Kitabı oxu: «Хрусталь и Сталь»

Глава 1 — Последняя капля.

Где та граница, за которой обрывается терпение?

Сколько можно выдержать, прежде чем чудовище внутри прорвется сквозь тонкую ткань кожи и ощерит клыки в оскале? Где она — та последняя капля, после которой чужая воля наконец пойдет у тебя носом кровью?

Раньше я искренне верила, что мое терпение не знает границ.

Ведь каждая иллириан — это статуэтка из драгоценных камней, бесконечно идеальная служительница веры. Та, что не перестанет улыбаться, если сделать ей больно. Та, чья сила — в мудрости и тихой сдержанности.

Говоря откровенно, я всегда была паршивой иллириан.

Только не подозревала, что окажусь худшей, пытаясь вывернуться на излом, дабы угодить своему господину.

— Больше! Больше света! Ярче, Драгхар тебя раздери! — орал на меня архонт Пустынь, поминая собственного бога в обители другого.

Рагмэйр развалился на горе шелковых подушек, точно ленивый золотой змей в гнезде, свитом из наложниц. Алый халат, едва наброшенный на полуобнаженный торс, открывал взгляду кожу цвета старого пергамента, густо покрытую вязью татуировок.

По обе стороны его ложа застыли двое молодых хищников — преемники правителя. Только им из всей знати, как цепным псам, допущенным к столу хозяина, было дозволено следить за священным ритуалом Жатвы Света.

Жаль, но в доминионе Пустынь его низвели до уровня грязного спектакля.

И я танцевала в руинах храма, от которого по прихоти архонта остался лишь голый скелет. Из-за отсутствия крыши над головой открывалось бездонное небо, а уцелевшие древние колонны и свет кроваво-алого зарева придавали этой ночи мрачный, роковой шарм.

Архонт думал, будто я превозносила его. Будто каждый изгиб моего тела, каждый поворот запястья служил для того, чтобы ему угодить. Самодовольный ублюдок.

Но в танце я всегда поклонялась только своему богу — Нэалиссу. В каждом моем движении заключалась молитва, и чем сильнее горели мышцы, чем туже натягивались связки, тем ярче внутри разгоралось знакомое сияние.

Я служила живой призмой, через которую сила бога проникала в этот мир. Свет поднимался из самой глубины, проходил сквозь тело и срывался с кончиков моих пальцев искрящимися каскадами. Серебристые ленты магии взмывали в воздух, почти опаляли кожу и неизменно вызывали мурашки у каждого зрителя.

В такие мгновения даже Рагмэйр ше Ранвар забывал о привычной презрительной гримасе. Он невольно подавался вперед, и его янтарные глаза — обычно холодные и пустые — начинали жадно блестеть, ловя каждую каплю света.

Меня за этим сиянием почти не было видно. Я растворялась в нем до прозрачности, исчезала между вспышками, ведь была собрана из кусков стекла, звонко позвякивающих от каждого движения в такт барабанам.

Каждый мой осколок — как отдельная искра. Чем больше осколков — тем больше света.

Вот я и разбивалась раз за разом, публике на радость, о собственные границы, о чужие ожидания. Прогибалась в спине, как дешевая циркачка, но в глубине души знала: надлом близко.

И я была права.

Вскоре тело предательски дрогнуло, окончательно дойдя до грани истощения. От резкого головокружения я споткнулась на ровном месте и лишь чудом удержалась на ногах. Магический свет погас в то же мгновение, будто кто-то одним дыханием задул свечу.

Мне тоже хотелось исчезнуть вслед за последней искрой. Но пришлось стоять посреди храма в сверкающем платье — красивой, безупречной и совершенно бесполезной статуэткой. Мое лицо скрывала маска из стеклянных осколков, с края которой ниспадал водопад тонких нитей, пряча губы за дрожащей пеленой.

И все же всякий, кто рискнул бы заглянуть в мои глаза, прочел бы там правду, которую не могла скрыть даже маска: в светло-сером мареве давно жил не свет, а холодная ярость.

Именно она вела мою руку, когда я вытащила стеклянный ритуальный кинжал и обернулась к сияющему ромбу, парившему за спиной. Внутри него пульсировал Концентрат — чистая сила бога, которую во время Жатвы я по крупицам вытягивала из себя.

— Во имя Нэалисса, — беззвучно выдохнула я.

Пальцы до белизны стиснули рукоять, а затем клинок безжалостно распорол сияющую оболочку. Ослепительная субстанция густо, точно расплавленное серебро, хлынула в подставленную чашу.

Янтарные глаза Рагмэйра тут же вспыхнули лихорадочным блеском. Он поднялся с шелковых подушек и неспешно взошел по полуразрушенным ступеням на помост.

В сотый раз попирая священный закон о неприкосновенности иллириан, архонт грубо вторгся за завесу стеклянной маски. Большой палец скользнул по губам, размазывая теплую кровь, хлынувшую из носа от перенапряжения. Он наклонился ближе, обдал меня ненавистным перегаром и выдохнул слова в лицо так, будто и правда плюнул в душу:

— Ты уже не сияешь, как прежде. Быстро же ты выдохлась.

Быстро.

Три года изматывающей борьбы, в которой мне удалось выжить лишь чудом. Три года, месяц за месяцем, я выворачивала себя наизнанку под алым светом Ржавого Ока. И все еще не могла свыкнуться с мыслью о том, чем мне за это платили.

Я стиснула зубы до скрипа, уже зная, что последует дальше.

Пощечина обожгла щеку. Голова резко дернулась, но я даже не пошатнулась — иллириан не имели права на слабость. И все же боль была не самым страшным. Куда страшнее оказалась покорность, с которой я приняла удар.

Архонт же, потеряв ко мне интерес, шагнул к алтарю, где в чаше пульсировал священный Концентрат. Вековой обычай велел мне лично поровну разделить его между всеми присутствующими на Жатве, но…

Рагмэйр привык никогда и ни с кем не делиться.

С холодным отрешением я смотрела, как он припал к чаше и принялся пить жидкий свет жадными, животными глотками. А затем, игнорируя молящие взгляды наложниц и сыновей, он демонстративно вылил остатки себе на голову, лишь бы никому другому не досталось ни капли.

Мое тело невольно дрогнуло, когда стеклянный сосуд с грохотом разбился о пол. Острые осколки веером разлетелись по помосту. Человек же с улыбкой монстра лишь развел руки в стороны, подражая полуразрушенной статуе бога за своей спиной.

— Узрите же мощь! — проревел он, и в янтарных глазах полыхнула украденная божественная сила.

В тот же миг россыпь молний вспорола небо, заливая руины храма яркими, жуткими вспышками, а раскатистый гром сотряс воздух. Небеса разверзлись, и хлещущий дождь стал тем эффектным штрихом, который заставил впечатлительных наложниц восторженно заверещать.

Опьяненный чужой силой и собственным безумием, Рагмэйр запрокинул голову и расхохотался во все горло, заглушая раскаты грома.

Но почему он при этом схватил за руку меня, а не кого-то из своих шлюх?

Я — Стекло, избранная иллириан. Та, что могла видеть души людей насквозь и даже заглядывать дальше, в их будущее и прошлое. Та, что изначально была призвана помогать править, лечить души и быть гласом Нэалисса среди народа.

Но вместо этого меня тащили по песчаным лестницам в замок, чтобы тешить эго и согревать постель архонта. И я уже давно не видела смысла кричать, драться и что-то доказывать. Время выбило из меня наивность грубой силой, оставив после себя, вероятно, ту тихую мудрость, которую мне обещали наставницы, когда вручали в руки южанина-варвара.

Я ничего не могла поделать со своей участью.

Ничего?..

Взгляд отчаянно скользнул за перила и мгновенно разбился о высоту в тысячу локтей. Внизу под нами лежал целый город-улей, утонувший в багровом свете Ока и вызванном магией дожде. Ливень в этой иссушенной пустыне был священным чудом, случавшимся не чаще раза в год. Вода щедрыми потоками заливала узкие улицы и барабанила по крышам, но я не могла увидеть дождь таким, каким он был на самом деле.

Моя стеклянная маска меняла само восприятие мира. Как и остальные иллириан, я смотрела на него сквозь магические линзы. Артефакт делал краски ярче настоящих, очертания — резче, но главное — помогал безошибочно отличать правду от лжи. Только за эту силу тоже приходилось платить.

Я ненавидела маску за то, что она лишала меня чего-то настоящего, человеческого.

Я любила ее за то, что она единственная защищала меня острыми гранями от лап чудовища.

Но сколько ни отворачивайся, сколько ни упирайся руками в стальную грудь — исход неизменен. Архонт каждый раз желал содрать с меня все до костей.

Вру. Не все. Только то, под чем не скрывалось ничего уродливого и неприглядного. Мои чувства ему точно были ни к чему.

И пока Рагмэйр плавился от подаренной силы, как от лучшего из дурманов, он не замечал моего кипящего омерзения. Не чувствовал, как я содрогаюсь от прикосновений его подрагивающих пальцев. Не слышал даже слов:

— Нет. Хватит. Я сказала — прекратите!

Для него мой голос давно превратился в фоновый шум. Архонт лишь мерзко ухмылялся, обнажая острый оскал. Он, как и большинство воинов Пустыни, специально подтачивал зубы под хищные клыки, чтобы в ближнем бою без помех рвать глотки врагам.

— Вновь вернемся к старой игре, малышка? Я не против, — с вкрадчивой хрипотцой промурлыкал тиран.

Его голос заполнил полумрак спальни, а сам он размеренно следовал за мной по пятам. Шаг в шаг. И каждый из них неумолимо приближал нас к неизбежному.

Я отступала к дверям покоев, до боли стиснув зубы. Взгляд то и дело соскальзывал к исполинским песочным часам: я слышала, как за стеклом утекало время, отсчитывая секунды до моего провала.

Или до победы?..

Рагмэйр медлил намеренно, упиваясь каждым мгновением моего бессилия. Его дыхание становилось все тяжелее, и кончик языка мазнул по пересохшим губам. Насладившись видом моих побелевших от ярости кулаков, он наконец подарил мне свою «милость»:

— Даю тебе последний шанс: беги, глупая.

Приказ архонта — закон, подчинение которому было вшито в меня клятвой. Потому тело послушно развернулось и сорвалось в стремительный бег, не спрашивая моего разрешения.

Я неслась сквозь бесконечные покои, таща за собой по полу шлейф тяжелых белых тканей, мешавших набрать нужную скорость. Но больше всего меня раздражал тонкий звон стеклянных нитей маски. Они выдавали каждый мой шаг и заставляли поминать всех проклятых богов.

Мой не мог помочь мне там, где в него не верили.

И, преодолевая один пост стражей за другим, я подмечала на их лицах лишь полное равнодушие к происходящему, хотя они прекрасно знали: такое издевательство против правила.

Для южан иллириан, как и храмы Нэалисса, никогда не были благословением. Мы были обязательством. Долгом, который последние сто лет императорский род силой навязывал каждому из восьми архонтов континента.

Так я на собственной шкуре познала горькую истину: вера по приказу, как и любовь по принуждению, никогда не вызывает ничего иного, кроме отторжения.

Поэтому я всегда была сама за себя. Все, что мне оставалось, — это красть у судьбы секунды. Выигрывать время. Еще чуть-чуть. Еще немного... Я чувствовала: развязка уже близко.

И мои ноги неслись вовсю. На поворотах я с такой силой цеплялась за песчаные камни, что с пальцев сдиралась кожа. Сердце колотилось от нарастающей паники и ясного осознания: я снова стала жертвой. Загнанным зверем, которому не оставалось ничего иного, кроме жалкой попытки забиться в угол на одном из балконов. Словно там можно было укрыться от хищника, владеющего целой пустыней.

Только поднимая глаза к багровому небу, я по-прежнему спрашивала себя:

— Ну и где та граница, за которой обрывается терпение?

Она была ближе, чем мне казалось. Я вцепилась руками в нее — в холодные перила балкона — и молча считала вдохи и выдохи, пока по стеклу маски катились бесконечные капли. Слезы это или дождь — не имело никакого значения. Ведь дверь, конечно же, вскоре беззвучно раскрылась, а бежать изначально было бессмысленно.

Я обернулась, стараясь сохранить последние крупицы достоинства перед тем, кто заслужил титул архонта благодаря своей исключительной жестокости. Рагмэйр обладал сильным, гибким телом воина и полным отсутствием морали — идеальное сочетание, позволявшее ему без тени сомнения ломать чужие жизни.

Мою он тоже почти стер в порошок.

Но сейчас от его прежнего пугающего величия не осталось и следа. Рагмэйр пьяно привалился к косяку. По его лбу стекала испарина, а сам он никак не мог сконцентрировать на мне взгляд. Его самоуверенная игра в кошки-мышки, та щедрая фора, которую он подарил мне ради собственного удовольствия, внезапно обернулась против него.

Тяжело, со свистом втягивая воздух, он выдавил лишь один сдавленный вопрос:

— Что со мной… иллириан?..

Моя улыбка под стеклянной завесой была тонкой, как лезвие. Каждый кристалл на маске дрожал от гнева и задушенного смеха.

— Теперь я даю вам последний шанс, господин, — почти ласково произнесла я. — Разрешите мне уехать в другой доминион, и я помогу. Объясню, что происходит. Быть может, даже спасу вас.

Его рывок был предсказуем — и все равно оказался слишком быстрым, как еще один удар молнии в небесах. Мир взорвался звуком грома, когда его руки сомкнулись на моей шее до хруста позвонков.

В глазах архонта, затуманенных болью и безумием, полыхало желание когтями вспороть тонкую кожу.

— А ты… осмелела, — хрипло выдавил он, впечатывая меня спиной в каменные перила и заставляя опасно перегнуться назад. — Забыла, что любой твой вдох принадлежит мне?

Воздуха катастрофически не хватало не только мне. В каждом рычащем слове Рагмэйра уже что-то трескалось, ломалось. И вряд ли это была одна лишь гордость.

— Я отпущу тебя… только когда сдохнешь, — прошипел он. На крик сил у него уже не осталось, лишь на последнюю угрозу: — И это случится сейчас… если не скажешь… что со мной.

Я вытянулась в дрожащую струнку под его хваткой, поднялась на носки, ловя каждую крошку кислорода, но даже так не смогла — и, если честно, не хотела — перестать нагло усмехаться ему в лицо. Мне нравилось, как таяла при этом вся напускная храбрость мужчины, остро чувствующего всю жуткую глубину моего отчаяния.

— Я отравила вас, архонт, — почти нежно призналась я, чувствуя, как горячее железо его пальцев на шее теряло силу. — Теперь сыграем вместе: кто первым дойдет до грани?

Лицо Рагмэйра исказилось судорогой. Он зашипел сквозь стиснутые зубы, а божественный свет в янтарных глазах начал стремительно меркнуть, уступая место чистой, животной боли. Архонт резко отшвырнул меня в сторону, потому что сам уже едва держался на ногах.

Я ударилась о стену, но устояла. Рагмэйр же пошатнулся и обеими руками вцепился в перила, лишь бы не рухнуть на внезапно ослабевших ногах. Паника проступила на его лице раньше, чем он успел ее скрыть. Архонт судорожно схватился за горло, из которого теперь вырывался лишь надсадный хрип.

Не чувствуя ни капли жалости к нему, я рванула к дверям. Распахнув их настежь, я придала голосу нарочито испуганную дрожь, играя роль хрупкой святой, застигнутой кошмаром:

— Стража! Архонту плохо! С-скорее!

Вихрь гвардейцев едва не сбил меня с ног, когда они ринулись на зов. Но опоздали. Стоило первому из них показаться на пороге, как Рагмэйр зажмурился от очередной волны боли, качнулся вперед и безвольно перевалился через перила.

Пальцы сами метнулись к губам, пряча сорвавшийся всхлип. Роль перепуганной иллириан требовалось доиграть до конца, хотя в этот миг грань между притворством и настоящим потрясением внезапно стерлась.

Я действительно не могла поверить в увиденное. Мои цепи. Мой ночной кошмар. Человек, душивший меня годами, так легко сорвался — или все-таки прыгнул? — в объятия Бездны.

Никто так и не понял, что произошло.

Никто не узнал, что последняя капля моего терпения сорвалась с кончика ритуального кинжала вместе с ядом, отравившим священный Концентрат силы Нэалисса.

Ведь архонт Пустынь привык никогда и ни с кем не делиться.

Теперь он лежал распластанный внизу. А внутри меня что-то, годами стоявшее на коленях, наконец поднялось во весь рост. И уже не спешило опускать глаза.

Глава 2 — Суд трех жриц.

— Неслыханно.

— Скандально!

Хором возмущались две жрицы Нэалисса — Рубин и Сапфир. Их маски, выточенные из драгоценных камней, и изысканные платья тускло мерцали неуместным блеском в сырой мгле темницы. Они прибыли из доминиона Эфира, из величественной столицы Каэр-Сидри, и теперь брезгливо морщили носы от удушливого смрада.

Проведя в камере месяц, я уже не жаловалась ни на что.

Да что там, даже дышала через раз не из-за вони, а от парализующего ужаса. Моя голова была зажата в тисках третьей жрицы, которая стояла за спиной и хладнокровно потрошила мою память.

— Ожидаемо, — коротко произнесла Бриллиант.

Ее пальцы по самые фаланги были погружены в мои виски, выуживая деталь за деталью, секунду за секундой той ночи. Она перебирала воспоминания с таким безразличием, словно листала скучную книгу.

То, как глупый архонт испил до дна Концентрат Нэалисса. То, как он приставал ко мне и устроил эти глупые кошки-мышки. А я — кроткая, тихая, до смешного покорная — исполняла каждый его каприз. Отступала, когда велено. Бежала, когда приказано. Даже позволяла загнать себя на балкон, как последнюю дурочку.

А потом…

Потом Рагмейру внезапно стало плохо. Сила, которую мужчина так жадно пил на церемонии, оказалась ему не по зубам. Он почти сгорел из-за нее. Я же, напуганная до дрожи, позвала на помощь, но было поздно: новая волна боли согнула архонта пополам, и он на глазах у стражи перевалился через перила и сорвался вниз.

Не было никакого яда на лезвии стеклянного кинжала. Не было никакой ссоры. Не было.

Я была мастером в искусстве лгать самой себе.

У меня был целый месяц, чтобы перекроить эту ночь в памяти. Я столько раз прокручивала в голове одну и ту же версию правды — ту, которая могла оставить меня в живых, — что теперь была кристально твердо убеждена: я не сделала ничего дурного. Я не могла.

И все же кишки скручивало льдом от ужаса.

Я боялась, что Бриллиант раскусит меня. Чтение воспоминаний было ее особым даром — редким талантом, встречавшимся лишь у одной из тысячи. Неудивительно, что именно она возглавляла Тройку Жриц императора.

Верховная, наставница сотен прислужниц, аббатиса главного храма Каэр-Сидри — мой личный пример для подражания. И она, о Нэалисс, улыбнулась мне. Я готова была поспорить на собственную душу, что ее сухие губы едва заметно дрогнули за завесой нитей алмазной маски.

Мне оставалось лишь гадать: распознала она мою ложь или нет? И если да — позволит ей остаться незамеченной или тут же отдаст меня под суд? Понять это было невозможно. Уже в следующее мгновение Бриллиант резко, без тени жалости, выдернула из моей головы раскаленные добела щипцы-пальцы.

Стон боли так и не сорвался с губ, но тело меня предало: голова бессильно рухнула на грудь, а грязный пол темницы поплыл перед глазами. Какое-то время я собирала осколки сознания, пока голос верховной — тихий, но пробирающий до костей — доносился до меня словно сквозь толщу воды:

— Стекло невиновна. Этот пьяница высосал все из Концентрата, как последний осел, за что и поплатился.

— Следите за языком, жрица. Речь идет о моем покойном отце! — прорычал Кайсар ше Ранвар, стоя у входа в камеру.

Новый архонт Пустынь выгрыз себе трон зубами, пережив кровавую резню среди бастардов Рагмэйра. Весь последний месяц он держал меня на голодном пайке, грозил повесить за убийство отца и, вероятно, давно хотел привести приговор в исполнение. Только более разумные советники убедили его дождаться суда Тройки Жриц.

Но сейчас Сапфир, самая холодная и чопорная из жриц, смерила молодого архонта долгим препарирующим взглядом. А после сухо произнесла, точно щелкнув кнутом:

— Выйди, щенок.

И новый правитель Пустыни захлопнул пасть, как послушный песик. Желваки у него заходили на скулах от ярости, пальцы сжались в кулаки, но он все равно развернулся и вышел.

Не потому, что вдруг воспылал уважением к посланницам императора, — просто даром Сапфир было внушение. Одного ее приказа, подкрепленного холодным синим блеском глаз, хватало, чтобы воля на время перестала принадлежать своему хозяину.

Я боялась ее даже больше Бриллиант. И все же, несмотря на боль и головокружение, заставила себя поднять голову. Слишком уж хотелось увидеть, как человек, месяц измывавшийся надо мной, теперь сам вылетает за дверь по одному-единственному слову жрицы.

Кайсару еще повезло, что огненная Рубин не поджарила его за тот дерзкий взгляд через плечо. Она была карающей рукой императора — жестоким палачом, способным одним усилием воли превратить кровь в жилах преступника в клокочущую магму.

Не зря Тройку Жриц считали лучшими из лучших.

Теоретически такой же, как они, могла стать любая прислужница Нэалисса — если прежде не выгорала дотла на бесконечных ритуалах. А статистика была паршивой: большинство моих сестер не доживали даже до тридцати.

Зная это, я решила стать вопиющим исключением из правил. Прошла Испытание иллириан в двадцать один год, а не в сорок три, как было положено. Из-за собственной дурости я нагло переплюнула всех, доказав три года назад главное: во мне жил целый океан света Нэалисса. И мне совершенно не хотелось десятилетиями притворяться лужей лишь потому, что остальные не умели плавать.

Но морально я оказалась вовсе не готова стать иллириан архонта Пустынь. Опытный тиран сломал меня, как занятную игрушку с характером, а потом пересобрал — уже острыми гранями стекла наружу.

Пожалуй, именно эти перемены и вызвали ухмылку у той, что когда-то нарочно бросила меня в пасть монстру с одним-единственным вопросом: надолго ли хватит моего юношеского максимализма?

Теперь Бриллиант больше не видела перед собой той дерзкой зазнобы, что нарушала правила, держала нос гордо задранным и верила, что ей все по плечу. Та девчонка сдохла где-то под плитами жестокой реальности.

На ее месте сидела другая. Та, что не замечала, как белое платье гниет от тюремной сырости, не морщилась от смрада отхожей ямы и плевала на пульсирующую боль в местах, где цепи вгрызались в мясо. Я просто молчала и слушала, глядя на происходящее осколками режущих глаз.

— Тебе нельзя здесь оставаться, — неспешно обходя мой стул по кругу, вынесла вердикт верховная.

Взгляд против воли зацепился за сверкающие складки ее юбки, а затем скользнул к поясу. Там покачивался алмазный кинжал. И даже в моем дрянном состоянии это вызвало вспышку тревоги: ритуальные лезвия не носили как украшение. Их вообще доставали только для проведения ритуалов.

Потому, несмотря на весть об освобождении, по спине пробежал холодок. Особенно когда Бриллиант встала в один ряд с другими и сложила пальцы в символ Нэалисса — идеальный ромб, заученный каждой из нас до судороги в мышцах.

— Ты отправишься в доминион Гор. Официально — как иллириан, фактически — как цепной пес для дочери покойного архонта.

Бриллиант выдержала паузу и обменялась со жрицами быстрыми взглядами. Этого мгновения мне хватило, чтобы заметить холодное недоумение Сапфир и вспышку гнева Рубин. Значит, решение не обсуждалось заранее. Верховная просто поставила их перед фактом — так же, как сейчас ставила меня.

— За последние два года новый архонт Гор отклонил двенадцать наших невест, всякий раз находя предлог для расторжения помолвки. Твоя задача — сделать тринадцатую попытку последней. Нам нужен союз Севера и Юга любой ценой. Вопросы?

Я поморщилась, стараясь собрать в голове все разрозненные сведения о доминионе Гор. А знала я непростительно мало.

Наш материк, по преданию разделенный самим Нэалиссом, имел почти идеальную форму ромба. В его сердце лежал доминион Эфира — золотой центр Империи.

От столицы Каэр-Сидри к краям материка расходились четыре широких сектора, и каждый делился еще надвое. Ближе к Эфиру располагался внутренний пояс — доминионы Ветров, Моря, Равнин и Саванн. За ними, почти у самого края известного мира, начинались земли отщепенцев: Пустыни, Леса, Острова и Горы. Из-за сурового климата эти края мало кого интересовали. Их терпели, использовали, вспоминали, когда от них что-нибудь требовалось, а потом снова благополучно забывали.

Так Горы формально подчинялись Ветрам. Низины у их подножия считались куда более цивилизованными: там умели торговаться, улыбаться и создавали лучшие магические артефакты, которыми они славились на всю Империю.

Но доминион Гор всегда смотрел на всех свысока — иногда буквально. Его жители предпочитали держаться особняком, как угрюмые соседи за высокой стеной. Они не учувствовали в политических играх, только исправно поставляли на рынок драгоценные камни и редкую руду из своих загадочных пещер. Их богатства хватало, чтобы годами откупаться от слишком пристального внимания императора.

И все же даже до меня дошли слухи о недавнем перевороте. Власть в Горах захватил никому толком не известный узурпатор, и теперь Империя отчаянно пыталась наладить с ним отношения. Судя по двенадцати расторгнутым помолвкам, взаимностью он не отвечал.

Теперь архонту Гор отправляли на растерзание новую пешку. Тринадцатую. Одну из десятка дочерей Рагмэйра, которую было попросту не жалко.

Так же, как и меня, не было жаль стоящей передо мной Тройке Жриц. Потому, сглотнув песчаную пыль, я шершавым языком спросила то, что действительно имело значение:

— Что произошло с Обсидиан?

Рубин горделиво приподняла подбородок. Она была самой молодой из тройки — ей было всего сорок пять. И ее мимолетного жеста мне хватило, чтобы уловить в нем тень уважения, тут же придушенную насмерть. Ведь я знала историю и следила за той, что писалась прямо сейчас, держа в поле зрения политически важные фигуры даже на другом конце материка.

Обсидиан была легендой.

Незыблемый столп доминиона Гор, одна из величайших провидиц континента. Я следила за ней именно потому, что наши дары были похожи. Она бесстрастно служила пятерым наследникам правящей династии, а затем, словно так и должно быть, принесла клятвы узурпатору, который одним взмахом меча перечеркнул столь чтимую многими историю.

— Официальный рапорт гласит: сердечный приступ, — протянула Рубин, хищно взмахнув алым веером волос. — Но гроб на похоронах был закрытым. Так что тебе предстоит выяснить правду, Стекло.

Сапфир кивнула, деликатно оправив подол кричаще-дорогого платья. Глухой вырез под горлом и тяжелый шелк цвета индиго подчеркивали ее статус, а любовь к сверкающим побрякушкам, свойственная многим иллириан, граничила с одержимостью. Но я снова напряглась, заметив и на ее поясе тонкую цепь с сапфировым клинком.

Зачем им было ритуальное оружие здесь? Они же не могли бояться меня настолько. Уж точно не после месячного заточения.

Но я разумно молчала об увиденном, пока Сапфир чеканила слова с той тошнотворной, показной праведностью, которая была их общим грехом:

— Если ты узнаешь, что архонт Гор виновен в смерти Обсидиан, то немедленно доложи нам. Каждая иллириан неприкосновенна. А мы обязаны карать тех, кто попирает законы Нэалисса.

Мне понадобились титанические усилия, чтобы не оскалиться им в лицо.

Как удивительно. Меня почему-то никто и не думал защищать, когда отправлял в Пустыни к чудовищу. Хотя я по глазам читала: каждая из жриц догадывалась, что творилось со мной в этих стенах. Каждая знала, что Рагмэйр безжалостно растоптал мою личную неприкосновенность.

Просто когда закон мешал им, они закрывали на него глаза. Но стоило ему превратиться в удобное оружие, как о справедливости принимались орать настолько громко, что любого, посмевшего коснуться иллириан, ждала неминуемая плаха.

Лицемерие в чистом виде.

Бриллиант после внедрения в мой разум и вовсе знала все в грязных подробностях. Однако на лице верховной не дрогнул ни один мускул, когда она холодно отчеканила:

— Империи нужна новая гемера1¹ Гор, Стекло. Нам необходимо взять Север под контроль и точно знать, что они затевают.

В каждой их фразе жирно светилась одна и та же кричащая мысль, хотя и завуалированная под благочестивые обороты: ты будешь не иллириан, а удобной, гнусной шпионкой. Ты поедешь не укреплять доминион Гор, а поставишь его на колени перед Империей.

Все, разумеется, ради света Нэалисса. Ради высшего блага, которое всегда почему-то требовало чьей-то крови.

Но я встретила сверкающий взгляд Бриллиант и послушно кивнула, произнеся именно то, что от меня и ждали:

— Я не подведу вас, жрицы.

Верховная не отвела глаз и глухо процедила:

— Докажи.

Я тяжело сглотнула. Во рту было так же сухо, как в сердце проклятой пустыни. И собственное горло показалось мясорубкой, через которую я с кровью и хрипом проталкивала слова обета, сковывающего любую иллириан по рукам и ногам:

— Клянусь светом Нэалисса: я сделаю все, что в моих силах.

Бриллиант медленно кивнула, едва заметно смягчившись. Тонкая благосклонность проскользнула в ее последней фразе, ставшей решающей точкой:

—Хорошо. Тогда тебе понадобится новая маска. Ты уже не Стекло, но еще, увы, не Сталь…

Она ненадолго умолкла, подбирая мне новую форму, новое имя. Ее взгляд медленно вспорол меня от глотки до брюха, словно вскрывая саму мою душу.

Наконец она призрачно улыбнулась и произнесла с тем величественным тоном, от которого вставали на колени целые города:

— Отныне ты — Хрусталь.