Змиева погибель. Книга 1. Обреченный венец.

Просто шедеврально. С нетерпением жду выхода второй части. Очень хотела книгу с настоящим колдовством, оборотнями, живыми мертвецами

, как "Неладная сила". И я ее получила.

Прекрасное начало прекрасной истории. Истории волшебной и завораживающей, как старая былина, но при этом настолько объемной, яркой и живой, что кажется: руку протяни - и потрогаешь, сам шагнешь в этот красочный мир.

Эпоха перехода от языческих верований к христианству, где волхвы соседствуют с монахами, а навьи с ангелами, преподнесена просто и понятно, через мировоззрение простых людей. Через образ святого старца, приютившего и вырастившего волчонка-оборотня, через попа с попадьей, в крайней нужде обращающихся не к иерею, а к деревенскому знатку, через старую княгиню, выбирающую местом встречи с ворожейкой монастырь на избоище. Православные святые и Лес Праведный, дьяконы и мелкая нечисть легко уживаются в огромном русском мире, не вызывая отторжения и дисбаланса.

Как и во всех романах Елизаветы Алексеевны, герои живые и самобытные, каждый на своём месте, важен и необходим. Убери даже самого второстепенного или эпизодического персонажа - и будет уже не то. Как всегда, ни одной лишней детали, ни одной бессмысленной вставки. Всё значимо и ценно, имеет историческую основу. А какие сочные, вкусные описания! Один только месяц, который "засиял, будто только что вынырнул из ведра с молоком", чего стоит. Ну и, конечно, любовь, идущая лейтмотивом через всё повествование. Такая разная и близкая, такая понятная и родная, какой бы век на дворе ни был. Любовь, которая "долготерпит, милосердствует". Любовь, которая "всё переносит" и ведет за собою души людские.

Интрига закручивается, нити судьбы путаются и переплетаются, свиваясь в такой хитрый узел, который, кажется, и не распутать вовсе... Смогут ли герои преодолеть злую долю и найти свой путь к счастью? Узнаем во второй книге. Это только присказка - сказка впереди!

Прекрасный роман! И Роман тоже ничего :)

Как же я люблю Елизавету Алексеевну! Так писать может только тот, кто там побывал и всё сам видел и испытал. Вот как Толкин пришёл к нам из самого Средиземья (иначе то и не расскажешь историю так правдоподобно), так и Дворецкая — прямиком из славянской были. Иметь такой дар — живой, льющийся язык, что веришь писателю безоговорочно — это чудо. За эту правдивость, за эту сказочную (и в то же время совершенно реальную) Русь Васнецова и Билибина и обожаешь писателя.

С самой первой главы — автор только вводит читателя в историю, знакомит с героями (будто к тебе вплотную подводит — ощущение близкозти явное!), очень наглядно и правдоподобно прорисовывает даже мелкие ситуации, пусть и явно сказочные, но ты даже и подумать не дерзишь, что это не может быть. Очень нравится, что автор всегда очень подробно воссоздает одежду, оружие, обычаи и психологию людей того времени — Е.А. большой специалист и знаток древней Руси и Скандинавии, глубоко погружена в историческую реконструкцию, поэтому её истории изобилуют подробнейшими и реально историческими (если так можно сказать про то время) деталями.

Читаю, а в голове мелодия Говарда Шора на тему Шира из ВК — спокой, одухотворенность и тихое сказочное счастье.

Я примерно представляю историю (из аннотации конечно, и из блога автора, где она рассказывала о книге, практически параллельно с написанием) — как всегда у Е.А. — это будет яркое славянское «историко-мифологическое» фэнтези, конечно с любовной линией (без любви куда же), с противостоянием добра и зла. Здесь христианство будет близко уживаться со славянским язычеством, здесь святые рядом с знахарями и ведунами (13 век, как по другому то..., и именно этой линии в романе уделено много места).

Как же я люблю всю эту историческо-сказочную древность, эти тёплые разговоры, выражения, быт славянский, красивых (не только внешне конечно) и таких прям вживую видимых героев. Интрига и загадка автором закинута, дальше следить за историей хочется всё больше.

Прилично отводится место в романе православию, а именно темам любви к ближнему, темам сострадания. Автор приводит много цитат из Евангелия, чего раньше у неё не встречалось. Как я уже говорил, в истории очень тесно соседствуют и язычество ещё не отошедшее от народа, и христианство, пришедшее в народ со всем своим величием, с любовью к ближнему, с жертвенностью, со святыми мучениками и божественными текстами. Интересно наблюдать за переплетением «родного» язычества и новой для того времени веры в Христа (как например новые христианские святые отождествляются с языческими богами, праздники христианские подстраиваются под языческие). Как люди, особенно в деревнях, ещё не забывшие в душе и где-то в подсознании своих языческих божеств, робко и неловко прикасаются к новому. Для крестьянина это был единый, хоть и усложнившийся мир, где нужно и урожай сберечь (тут помогут старые обряды), и душу спасти (тут нужен Христос).

Елизавета Алексеевна очень ярко и доходчиво показывает эти тонкие и щепетильные моменты. Но и не идеализирует ни язычество, ни христианство. Она показывает людей, которые ищут свет и там, и там. Автор мастерски показывает этот психологический слом: как люди, привыкшие договариваться с богами через жертвы («дай, чтобы я тебе дал»), вдруг открывают для себя совершенно иное измерение — сострадание.

Нельзя не отметить ещё такой яркий момент, в котором автор совершенный знаток. Славянские аутентичные обряды, обычаи. С красотой и точностью писатель передаёт один из них — обряд сватовства, наречения невесты, драма «отрезанного ломтя», «плач» будущей невесты (с положенными к этому моменту причитаниями, наговорами). Любое дело (большое или маленькое, важное или не очень) на Руси, любой праздник или ещё какое более или менее значимое событие всегда сопровождалось особыми ритуальными действами, обрядами. Для человека XIII века не существовало понятия «просто быт». Любое действие — от выпечки хлеба до свадьбы или похорон — было священнодействием. Ритуал служил щитом и мостиком между миром людей и миром духов. И Дворецкая, как мастер и постоянный участник всевозможных реконструкций, очень чётко и досконально их описывает. И не только точно, но и поэтично, красиво, а иногда и драматично (говорю вообще, а не только об отрывке сватовства).

Лабиринт событий, героев — пропустишь хоть одну деталь, порвешь связь повествования, потом уже тяжелее будет понять, что к чему, уловить почему герои именно так поступают и как они вообще причастны к тем или иным событиям. В начале книги автор подводит к этой вроде бы «путанице» читателя, всё подробно разъясняет, а уж дальше сам не хлопай ушами, будь внимателен к истории. Второстепенные на первый взгляд герои вначале книги, к середине могут сыграть какой-то значительный эпизод, от которого история повернёт ход.

Вот ещё что нужно обязательно сказать по книге. Это сказочные эпизоды. Заимка Ермолая в глухой чаще и перекидывание в волка, вызывание и беседа с лесным дедом лешим, испытание ночью в бане с Обдерихой, страшной банницей, поход Агнеи и Елесы на древний «поганский» жальник за костями из могилы (вообще хоррор) — так и прописаны духом былинной древности, что мураши бегают по всему телу! И совершенно не похоже на детскую сказку — читаешь совершенно взрослую историю с загадками и приключениями. Деревенская хтонь (как сейчас модно говорить) во всей красе

Читаю, и всё больше останавливаюсь на мысли, что автор всё больше уходит от славянского фэнтези в христианскую притчу, сказку. Я бы даже назвал этот роман по мотивам христианской притчи с элементами славянского фэнтези. Христианская притча, которая разворачивается на фоне языческой Руси. Всё больше и больше видно православное учение, которое Елизавета Алексеевна очень умело, ниточка к ниточке вплела в свой роман, в роман, где много от старого славянского духа, от язычества, от тех сказок.

В XIII веке Русь была на переломе. Язычество ещё живо, но христианство уже пришло и пустило корни. И самое интересное — это не борьба между ними, а их причудливое переплетение.

Русь XIII века училась жить по-новому. Старая сказка, деревенская хтонь, обряды сватовства — это плоть романа, его колорит и дух. А православное учение о милосердии — это его скелет и духовный стержень.