Kitabı oxu: «Восьмая сестра»

Вместо предисловия

В Москве семь высотных зданий.

Их полагалось построить восемь. Постановление от тринадцатого января тысяча девятьсот сорок седьмого года перечисляло восемь адресов, и восьмым в этом перечислении стояло административное здание в Зарядье — самое высокое из всех, тридцать два этажа, на берегу реки, напротив Кремля.

Его начали. Вырыли котлован, вбили сваи, залили стилобат, подвели коммуникации, поставили часть стального каркаса. Потом работы остановили, каркас разобрали и вывезли, а котлован со стилобатом оставили как есть.

В тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году на этом стилобате открыли гостиницу «Россия». В две тысячи шестнадцатом гостиницу снесли. В две тысячи семнадцатом на том же месте открыли парк «Зарядье».

Фундамент дома, которого никогда не было, лежит там до сих пор.

Всё остальное в этой книге придумано.

Отдела «Г» не существует. Протокола «Медуза» не существует. Названных в книге людей, учреждений, веществ, адресов, дел и номеров не существует. Совпадения имён и должностей с реальными случайны.

Автор благодарит читателя за то, что тот до последней страницы будет считать, будто дело в чём-то потустороннем.

Дело не в этом.

Пролог. Восемь

Второго февраля тысяча девятьсот пятьдесят третьего года, в двадцать минут первого ночи, проходчик Степан Фомич Гуляев вышел из штольни на поверхность и сел на бетонную плиту, потому что идти дальше у него не получалось.

Штольня была вспомогательная. Её били не под метро — под восьмое здание, с южной стороны котлована, для отвода грунтовых вод. Длина двести двадцать метров, крепление деревянное, освещение гирляндой на сорок лампочек, из которых горело двадцать шесть.

Гуляеву было двадцать девять лет. Он работал в этой штольне с августа и знал в ней каждую стойку.

Наверху была зима и минус двадцать два, и над котлованом стояли четыре прожектора на столбах, и в их свете шёл редкий сухой снег.

К Гуляеву подошёл сменный мастер Коростылёв.

— Стёпа, — сказал он. — Ты чего сидишь.

Гуляев не ответил.

— Стёпа.

— Коростылёв, — сказал Гуляев. — Я её видел.

Коростылёв присел на корточки и посмотрел ему в лицо.

Лицо у Гуляева было такое, что Коростылёв потом тридцать лет не мог его забыть и один раз, в восемьдесят третьем году, в Казани, на свадьбе внучки, напился и стал про это рассказывать, и его увели.

— Где, — сказал Коростылёв.

— На сто восьмидесятом, — сказал Гуляев. — Где поворот.

— Как?

— Стоит, — сказал Гуляев. — В белом. Высокая. Выше меня. Спиной. — Пауза. — Коростылёв, у неё волосы шевелились. Там нет ветра. Там за поворотом тупик и глина. Там нет ветра, Коростылёв, я там восьмой месяц работаю.

Коростылёв молчал.

— Я ей сказал: «Эй», — сказал Гуляев. — Я ей сказал «эй», потому что я подумал, что это кто-то из второй смены шутит. Что это Витька натянул халат.

— И?

— Она повернулась, — сказал Гуляев.

Он поднял руки и посмотрел на них. Руки у него дрожали, и он их опустил.

— Я пошёл назад, — сказал он. — Я шёл сто восемьдесят метров и считал стойки, чтобы не побежать. Я досчитал до шестидесяти четырёх и побежал.

Коростылёв поднялся.

— Стёпа, — сказал он. — Иди в бытовку. Я Ванину скажу, он тебя домой отвезёт.

— Коростылёв.

— Что.

Гуляев посмотрел на него снизу.

— Ты же знал, — сказал он. — Нам же в сентябре на инструктаже говорили. Про восьмую сестру. Помнишь? Пришёл человек из управления, в пальто, и полтора часа рассказывал. Что тут семь домов строят, а восьмой — вот этот, и что он не восьмой, а она восьмая, и что она тут была до котлована. И что её видели в сорок девятом, когда сваи били. — Пауза. — Я тогда смеялся. Я тогда громче всех смеялся, Коростылёв. Я на обеде сказал — ну и напугали, тётка в простыне.

Коростылёв стоял, засунув руки в рукава.

— Я помню инструктаж, — сказал он.

— Он нам её описал, — сказал Гуляев. — Он сказал: высокая, в белом, волосы как в воде. Он нам это сказал в сентябре, Коростылёв. А я её увидел сегодня. И она такая.

Снег шёл над котлованом, и в свете прожекторов было видно, как он не падает прямо, а идёт боком, потому что из котлована поднимался тёплый воздух.

— Иди в бытовку, — сказал Коростылёв.

* * *

Гуляева отвезли домой в половине второго.

В три часа ночи его жена Антонина разбудила соседей, потому что у Степана Фомича выгнуло спину.

Он лежал на полу в коридоре, упираясь затылком и пятками, и кисти у него были прижаты к груди и не разжимались, и он не мог ни вдохнуть, ни сказать. Соседка побежала за телефоном на угол. Врач приехал в четыре двадцать.

В акте было записано: смерть наступила в четыре часа десять минут, причина — острая сердечная недостаточность.

В пятьдесят третьем году это писали часто и не глядя.

* * *

Четвёртого февраля в управление пришла бумага.

Она была на четверть листа, без номера, и состояла из одного абзаца:

«По факту происшествия на объекте 8 (штольня южная, пикет 180) в ночь на 02.02. Опрос лиц смены не производить до 05.02. Акт медицинский оформлен по месту обращения, изменений не требует. Ознакомление личного состава считать проведённым, повторного не требуется. Материал направить по подведомственности.»

Подписи не было.

Сменный мастер Коростылёв расписался в ознакомлении, вышел в коридор и закурил у окна.

За окном был котлован, и в котловане работали два экскаватора и триста человек, и над всем этим стоял кран, и всё это должно было стать самым высоким домом в городе.

Через два месяца стройку остановили.

Через четырнадцать лет на стилобате открыли гостиницу.

Через шестьдесят четыре года на том же месте разбили парк, и в первый выходной по нему прошло сорок две тысячи человек, и все они фотографировались на мосту, который висит над рекой и обрывается в воздухе.

А штольня на сто восьмидесятом пикете никуда не делась.

Её просто заложили кирпичом с двух концов, и в документах по сносу гостиницы она не значилась, потому что в документах по сносу гостиницы значилось только то, что относилось к гостинице.

Штольня относилась к дому, которого нет.

Часть первая. Дом, которого нет
Глава 1. Счёт за электричество

Лето в подвале на Котельнической не чувствовалось никак.

Там было плюс четырнадцать в июле и плюс двенадцать в январе, и единственное, по чему можно было понять время года, — это Марфа Семёновна. Зимой она ходила в двух кофтах, летом в одной, и это был весь климат Отдела «Г».

Двадцать третьего июля двадцать седьмого года Варвара Николаевна Волкова сидела в кабинете номер семь и четвёртый час читала документы энергосбытовой компании.

Их было триста двадцать листов. Их добывала Морозова через запрос, и запрос ушёл в апреле, а ответ пришёл в июле, и в ответе было ровно то, что Варвара просила, и ничего больше.

Договор энергоснабжения номер 4-11-0062.

Дата заключения: первое марта две тысячи второго года.

Абонент: жилищно-эксплуатационная организация номер одиннадцать Центрального района.

Объект энергоснабжения: «техническое помещение, Москва, без адреса, присоединение от трансформаторной подстанции № 1142, кабельная линия КЛ-0,4 кВ, протяжённость 310 м».

Максимальная мощность: сто восемьдесят киловатт.

Варвара дважды подчеркнула последнюю строчку.

Сто восемьдесят киловатт — это не техническое помещение. Это производство. Девятиэтажный жилой дом на восемь подъездов потребляет меньше.

Она взяла следующий лист.

Показания по годам. Две тысячи второй — сто двенадцать тысяч киловатт-часов. Две тысячи третий — сто девятнадцать. Дальше ровно, год за годом, с колебанием в три-четыре процента, двадцать четыре года подряд.

Сто двадцать тысяч киловатт-часов в год — это примерно четырнадцать киловатт в каждую секунду, круглосуточно, без выходных, с первого марта две тысячи второго по тридцатое июня двадцать седьмого.

Четырнадцать киловатт непрерывно — это компрессоры.

Варвара отложила лист и посмотрела в стену.

В стене напротив стола висела схема московского метро пятьдесят четвёртого года, которую повесил её отец и которую она не стала снимать. Левый нижний угол схемы отклеился и загибался.

— Холодильник, — сказала она вслух.

Она взяла лист с платежами.

Платежи шли без единой просрочки. Ни одного дня задолженности за двадцать пять лет. Плательщик — та же жилищно-эксплуатационная организация номер одиннадцать.

Варвара перевернула лист.

Жилищно-эксплуатационная организация номер одиннадцать Центрального района была ликвидирована двадцать восьмого сентября две тысячи шестого года.

Она прочитала это трижды.

Потом вернулась к платежам и посмотрела на две тысячи седьмой год.

Платежи шли. Февраль, март, апрель, май. Без просрочки. От имени организации, которой двадцать один год не существовало.

* * *

— Это бывает, — сказала Морозова.

Она сидела напротив, в кабинете номер семь, на том же стуле, на котором сидела в феврале и в марте, и за полгода стул под ней стал её стулом, и когда на него садился Костя, Марфа Семёновна говорила: «Встань, это Евин».

— Что бывает?

— Что платят за ликвидированное лицо, — сказала Морозова. — Сплошь и рядом. Расчётный счёт закрывают не сразу, иногда висит годами, кто-то кладёт туда деньги и платит. Это не криминал, это бардак.

— Двадцать один год, Ева.

— Двадцать один год — это много, — согласилась Морозова.

— И кто кладёт деньги?

Морозова достала из папки ещё лист.

— Я запросила, — сказала она. — Платежи с две тысячи седьмого идут не со счёта организации. Они идут через платёжного агента. Это такая конторка, которая принимает наличные и переводит куда скажут, за процент.

— Наличные.

— Наличные, — сказала Морозова. — Двенадцать раз в год. Приходит человек, платит за месяц, уходит. По закону агент обязан установить личность при сумме свыше пятнадцати тысяч рублей. Там всегда меньше пятнадцати.

Варвара медленно откинулась на спинку.

— Всегда меньше, — сказала она. — Двадцать лет.

— Двадцать лет.

— Это не бардак.

— Это не бардак, — сказала Морозова. — Это человек, который читал закон и платит так, чтобы его не спрашивали, как его зовут.

Варвара встала и прошла по кабинету от стола к стене и обратно. Четыре шага туда, четыре обратно. Она делала это, когда думала, и Лебедев однажды сказал, что у неё в кабинете скоро протрётся дорожка, и Варвара ответила, что дорожка уже есть и что её протёр не она.

— А на основании чего он платит? — сказала она. — Он же приходит и говорит: вот деньги за объект номер такой-то. Чтобы агент это принял, нужна бумага. Что он предъявляет?

Морозова открыла последнюю страницу.

— Доверенность, — сказала она.

— Чья?

— Это самое интересное, — сказала Морозова. — Доверенность от первого марта две тысячи второго года, удостоверена нотариусом города Москвы, реестровый номер есть. Выдана жилищно-эксплуатационной организацией номер одиннадцать на право совершения платежей по договору 4-11-0062.

— На имя?

— В копии, которая у агента, имя закрыто, — сказала Морозова. — Там наклейка. Буквально наклейка, Варвара Николаевна, белая полоска, приклеенная на копию в двухтысячном втором году и за двадцать пять лет уже пожелтевшая.

Варвара села.

— А срок?

— Срок есть, — сказала Морозова. — Двадцать пять лет. Это, кстати, незаконно — по нашему праву доверенность на такой срок не выдаётся. Но в двухтысячном втором действовала другая редакция, и тогда три года было максимумом, и этот срок тоже не лез. — Пауза. — Её бы отменил любой суд. Только никто никогда не обращался в суд, потому что никто про неё не знал.

— Когда истекает?

Морозова посмотрела на лист.

— Девятнадцатого декабря двадцать седьмого года, — сказала она.

Варвара очень долго молчала.

— Через пять месяцев, — сказала она наконец.

— Через четыре месяца и двадцать семь дней.

— И двадцатого декабря никто больше не придёт платить.

— И двадцатого декабря никто больше не придёт платить, — сказала Морозова. — А потом, по регламенту, через шестьдесят дней задолженности энергосбыт отключит объект без адреса от трансформаторной подстанции номер тысяча сто сорок два.

Варвара положила ладони на отцовский стол.

Стол был дубовый, сорок девятого года, с двумя тумбами и выжженным кругом от чайника в левом верхнем углу, и она знала каждую царапину на нём, потому что просидела за ним семь месяцев.

— Ева, — сказала она. — Что лежит при минус семидесяти и чего восемьдесят одна единица.

Морозова не ответила.

— Если компрессоры встанут в феврале, — сказала Варвара, — то к марту там будет минус пятнадцать, а к апрелю плюс четыре.

— Я знаю.

— Сосуды Дьюара держат без питания двое суток. Промышленная камера — неделю. — Пауза. — Через неделю оно начнёт оттаивать.

— Варвара Николаевна, — сказала Морозова, — я знаю. Я поэтому и не спала.

* * *

Она пошла к Лебедеву в семь вечера.

Он сидел в своём кабинете, в котором сидел с восемьдесят третьего года и в котором с февраля стояло кресло, привезённое Семёнычем из дома, потому что врачи запретили Лебедеву сидеть на жёстком.

Ему было восемьдесят шесть. Он похудел за год на одиннадцать килограммов, и воротник рубашки стал ему велик, и он поэтому носил галстук, чего не делал тридцать лет.

— Пётр Аркадьевич.

— Садитесь.

Варвара села и положила перед ним один лист — тот, с мощностью.

Лебедев читал его минуту.

Потом снял очки.

— Сто восемьдесят киловатт, — сказал он.

— Да.

— Варвара Николаевна, в пятьдесят четвёртом году вся наша подстанция давала девяносто.

— Я знаю.

Лебедев положил очки на стол, рядом с очками, которые уже там лежали, — у него их было три пары, и он всё время терял одну и находил две.

— Где это? — сказал он.

— Присоединение от подстанции тысяча сто сорок два, — сказала Варвара. — Кабельная линия триста десять метров. Подстанция стоит на Москворецкой набережной. Я посмотрела схему.

— И что в трёхсот десяти метрах от Москворецкой набережной?

— Зарядье, — сказала Варвара.

Лебедев сидел неподвижно.

Потом взял очки, надел и снова посмотрел на лист, как будто там могло быть написано что-то другое.

— Парк? — сказал он.

— Парк сверху, — сказала Варвара. — Под парком стилобат гостиницы «Россия». Под стилобатом гостиницы «Россия» — стилобат восьмого здания. Тридцать два этажа, Пётр Аркадьевич. Его начали в сорок девятом и остановили в пятьдесят третьем. Фундамент никуда не убирали — на нём стояла гостиница, а когда гостиницу снесли, на нём разбили парк.

Лебедев очень осторожно положил лист на стол и прижал его ладонью, как будто тот мог улететь.

— Восьмое здание, — сказал он.

— Да.

— Варвара Николаевна. — Он посмотрел на неё. — Отдел «Г» создан в мае пятьдесят третьего. Я пришёл сюда мальчиком в октябре пятьдесят третьего, с отцом. Мне было двенадцать лет. — Пауза. — Я сорок три года ищу приложение к пункту двенадцать.

— Я помню.

— Я искал бумагу, — сказал Лебедев. — Я всю жизнь искал лист с адресом. И мне ни разу, ни единого раза за сорок три года не пришло в голову, что адреса может не быть, потому что дома не построили.

Он снял очки и потёр глаза большим и указательным пальцем — очень старым жестом, который Варвара видела у него, наверное, тысячу раз.

— Семь домов, — сказал он. — Семь сестёр. Так их называют с шестидесятых, это пошло от студентов архитектурного. Семь сестёр. — Он опустил руку. — А восьмая?

Варвара достала из папки второй лист.

Это была фотокопия. Плохая, с полосами, снятая с микрофильма: справка управления строительства, февраль пятьдесят третьего, о ходе работ по объекту.

В правом верхнем углу машинкой было отбито:

«Объект № 8»

И ниже, от руки, чернилами, другим почерком, с нажимом, какой бывает, когда пишут быстро и без удовольствия:

«восьмая сестра»

— Так его называли на стройке, — сказала Варвара. — Я нашла это в фонде управления, в Царицыне, за три дня. Это не секрет и никогда не было секретом. Это просто никому не было нужно.

Лебедев смотрел на фотокопию.

— Восьмая сестра, — сказал он.

— Пётр Аркадьевич, — сказала Варвара. — Я хочу туда.

Лебедев не ответил.

— Я хочу туда, — повторила она. — И я пойду туда так или иначе, с вашей подписью или без, и я предпочла бы с вашей.

Лебедев очень долго молчал.

Потом сказал:

— Варвара Николаевна. Вы знаете, почему я в феврале разрешил вскрывать стены?

— Потому что я попросила.

— Нет, — сказал Лебедев. — Потому что я сорок три года этого не делал, и за сорок три года моего не-делания человек по фамилии Корнеев просидел в палате на шесть мест. — Пауза. — Я больше не буду не делать.

Он выдвинул левый ящик стола и достал бланк.

— Пишите рапорт, — сказал он. — И позовите Морозову. Если мы туда полезем, у нас должно быть основание, а не любопытство.

Глава 2. Дело № 1. Запись 1134

Расшифровка архива Перова шла пятый месяц.

К июлю было готово около шести тысяч часов из девятнадцати — тридцать один процент. Машина переводила звук в текст, текст вычитывали четыре человека, и к июлю из этих четырёх осталось двое, потому что двое не выдержали. Они не выдержали не содержания. Они не выдержали однообразия: Перов за тридцать лет записал огромное количество разговоров про ремонт, про машины, про детей, про цены на бензин, и среди этого раз в сто часов попадалось то, из-за чего и велась расшифровка.

Расшифровщики называли это «изюм».

Надя Трошина нашла изюм двадцать шестого июля, в половине шестого вечера, и пришла с ним в кабинет номер семь, не постучав.

Ей было двадцать девять. Она пришла в Отдел в марте, и за четыре месяца у неё изменилась походка: она стала ходить быстрее и прямее, и Варвара это видела и ничего не говорила.

— Варвара Николаевна.

— Да.

— Запись тысяча сто тридцать четыре, — сказала Надя. — Пятнадцатое апреля девяносто пятого года.

Варвара отложила ручку.

Четырнадцатое апреля девяносто пятого года — это был день, когда на складе на Шмитовском проезде погиб её отец.

— Садись, — сказала она.

Надя села и положила на стол три листа.

— Это телефонный разговор, — сказала она. — Перов записывал на диктофон с присоской на трубку, звук плохой, с наводкой. Машина половину не взяла, я вычитывала вручную четыре часа. — Пауза. — Варвара Николаевна, там сто процентов одно слово я не разобрала. Я его оставила в квадратных скобках.

— Читай, — сказала Варвара.

Надя не стала читать вслух. Она развернула листы к Варваре и подвинула их.

Варвара посмотрела на первый лист.

ЗАПИСЬ № 1134

Носитель: кассета «Сони» С-90, сторона Б, положение 14:20–17:58.

Дата (по пометке на вкладыше): 15.04.95.

Участники: ПЕРОВ А. И. (далее П.) и неустановленное лицо (далее Н.).

Качество: низкое. Фоновая наводка 50 Гц. Второй абонент говорит через значительное расстояние.

П. Да.

Н. Это я.

П. Я ждал в десять.

Н. Я не мог в десять.

П. (пауза 4 с) Ну.

Н. Принято.

П. Сколько.

Н. Четыре.

П. Должно быть четыре.

Н. Четыре и есть.

П. (пауза 6 с) А по складу что.

Н. По складу — баллон. Как договаривались. Акт будет к пятнице, там Калинин пишет, он напишет что скажут.

П. Люди.

Н. Один.

П. (пауза 9 с) Один?

Н. Один, Аркадий Ильич. Я вам сразу сказал, что может быть один. Вы сказали — работай.

П. Кто.

Н. Волков.

П. (пауза 14 с) ...

Н. Аркадий Ильич.

П. Я слышу.

Н. Вы будете мне что-нибудь говорить?

П. Нет.

Н. Тогда я закончу. Принято четыре. Сдано туда же. Расписались, как всегда.

П. Кто расписался.

Н. А как всегда. Одна буква.

П. (пауза 7 с) Я вам в пятницу позвоню.

Н. Не надо мне звонить в пятницу. Я в пятницу буду в [НЕРАЗБ., 1 слово, два слога, второй под ударением] .

П. Хорошо.

Н. Аркадий Ильич.

П. Да.

Н. Вы меня спросили «кто». Я вам ответил. Больше вы меня никогда не спрашивайте «кто». Вам этого не надо.

(конец записи)

Варвара прочитала это один раз.

Потом второй.

Потом положила листы на стол, встала и подошла к стене со схемой метро пятьдесят четвёртого года, и стояла там, глядя в отклеившийся левый нижний угол, секунд сорок.

Надя не двигалась.

— Надя, — сказала Варвара, не оборачиваясь. — Сколько тебе лет.

— Двадцать девять.

— Ты знаешь, кто такой Волков.

— Я знаю, Варвара Николаевна, — сказала Надя. — Поэтому я пришла сама, а не положила в лоток.

Варвара обернулась.

— Спасибо, — сказала она.

Она вернулась к столу и села. Взяла первый лист и провела пальцем по строчке.

— «Сдано туда же», — сказала она. — Не «увёз», не «спрятал», не «перевёз на базу». «Сдано». Туда же. Значит, место существовало до этого и было известно обоим, и это не склад Перова.

— Я тоже так поняла.

— «Расписались, как всегда», — сказала Варвара. — Значит, там есть приёмка. Значит, там есть журнал. Значит, там кто-то сидит и принимает. — Пауза. — Надя, туда в девяносто пятом году можно было приехать ночью и сдать четыре единицы под роспись. Это не тайник. Это склад с кладовщиком.

— Да.

— И кладовщик расписывается одной буквой, — сказала Варвара.

Она посмотрела на лист ещё раз.

— «Как всегда — одна буква», — повторила она. — Надя, скажи мне, какая первая мысль.

— «О», — сказала Надя. — Олег.

— Первая мысль у всех будет «О», — сказала Варвара. — Вот это меня и смущает.

* * *

Вечером она достала из сейфа дело номер один.

Оно лежало там с июня двадцать шестого года, и в нём было уже не один лист, а двадцать девять: постановление Морозовой, копия заключения девяносто пятого года, схема склада на Шмитовском, протокол осмотра тридцать первого года давности, показания Корнеева от февраля двадцать седьмого на сорока минутах видео, расшифровка этих сорока минут, справка о пожаре, справка о Калинине (умер в двухтысячном втором, Калуга, рак), два запроса, два отказа.

И первый лист, подшитый в июне, печатными буквами:

«Я ИДУ ИСКАТЬ»

Варвара подшила расшифровку записи тысяча сто тридцать четыре тридцатым листом.

Потом взяла чистый бланк справки и написала на нём то, что следовало из записи, пункт за пунктом, своим мелким ровным почерком, который Лебедев называл аптекарским.

1. 14.04.1995 вечером на складе на Шмитовском проезде человек, не установленный, изъял четыре единицы и устроил пожар. Перов знал заранее и санкционировал («Вы сказали — работай»).

2. Гибель Волкова Н. А. не входила в задание и не была для исполнителя неожиданной («я вам сразу сказал, что может быть один»).

3. 15.04.1995, не позднее 14:20, четыре единицы были сданы в известное обоим место под роспись.

4. Место существовало ранее 1995 г. и имело режим приёмки.

5. Принимающий расписывался одной буквой, и это была постоянная практика («как всегда»).

6. Перов не знал и не хотел знать имени исполнителя. Исполнитель прямо запретил ему спрашивать.

Она остановилась и посмотрела на шестой пункт.

Потом дописала седьмой:

7. Перов боялся исполнителя. В разговоре 15.04.95 исполнитель говорит с Перовым как старший с младшим, хотя формально работает на него.

Варвара положила ручку.

На столе горела отцовская лампа с зелёным стеклом. За дверью в коридоре шёл Гоша с чем-то железным, и это железное у него один раз упало и он сказал слово.

— Ты туда поехал, — сказала Варвара вслух, негромко. — Ты убил человека, которого не собирался убивать, и поехал туда на следующий день, и у тебя там взяли четыре железки, расписались и дали тебе квитанцию.

Она закрыла дело.

— И это было в Москве, — сказала она. — И это было место, у которого нет адреса.

Глава 3. Зарядье

Четвёртого августа Варвара пришла в парк в семь утра.

Парк в семь утра был пустой и очень красивый. Над рекой стоял туман, низкий, по воде, и сквозь него было видно противоположный берег; по холмам шли тропинки, и на тропинках лежала роса, и всё это выглядело как место, куда специально приезжают, чтобы почувствовать себя хорошим человеком.

Варвара была в кроссовках, спортивных штанах и ветровке, с небольшим рюкзаком, и выглядела как женщина, которая бегает по утрам. Она действительно бегала по утрам, и это было единственное в её легендах, что никогда не приходилось изображать.

Она прошла парк из конца в конец четыре раза.

Она шла медленно, иногда останавливалась, иногда присаживалась завязать шнурок, и за два с половиной часа отметила в телефоне девятнадцать точек.

Она искала не вход. Она искала воздух.

Любое подземное сооружение, в котором что-то работает, дышит. Оно берёт воздух и отдаёт воздух, и у него есть приточные и вытяжные устройства, и их нельзя спрятать: их можно замаскировать под что угодно — под скульптуру, под решётку в газоне, под часть фундамента, под урну, — но они должны выходить на поверхность, и воздух из них идёт не той температуры, что снаружи.

В августе, в семь утра, при плюс семнадцати, это видно.

Варвара нашла четыре.

Первая: решётка в бетонной обойме, два на полтора метра, в северной части, за амфитеатром, в густом кустарнике, закрытая сверху деревянным настилом, по которому ходят. Воздух шёл вверх, слабый, ровный, и был холоднее наружного градусов на шесть; над решёткой при таком воздухе должна была бы собираться влага, и она собиралась: доски настила над самой решёткой были темнее.

Вторая: за зданием филармонии, в облицованной камнем стенке, прямоугольное отверстие с жалюзи, замазанными той же краской, что и камень. Воздух шёл внутрь. Приток.

Третья: в самой южной части, ближе к набережной, под склоном холма — бетонная конструкция, которую парк честно использовал как основание скамейки. На ней сидели люди и фотографировались. Из щели под скамейкой шёл воздух, и Варвара просидела на этой скамейке двадцать минут, положив руку на бетон.

Бетон был холодный.

В августе, в десять утра, на солнце, бетон был холодный, как в погребе.

Четвёртая была самая интересная.

Она была в стороне от парка — не в парке, а на Москворецкой набережной, в тридцати метрах от воды, в гранитном парапете: чугунная решётка на уровне тротуара, круглая, диаметром около шестидесяти сантиметров, какие ставят над ливнёвкой. Над ней лежал обычный городской мусор: пара пробок, окурки, бумажка от мороженого.

Варвара присела и завязала уже завязанный шнурок.

Из решётки шёл воздух.

Он шёл вверх, он был холоднее наружного градусов на восемь, и он имел запах.

Варвара знала этот запах.

Это не был запах канализации, подвала, плесени или реки. Это был запах холодильного машинного зала: металл, масло, сухая пыль с нагретых обмоток и слабая кислая нота антифриза. Так пахнет в компрессорной любого большого холодильника, и так пахло в холодном блоке под Рузой в декабре двадцать шестого года, и Варвара в декабре двадцать шестого года этот запах запомнила навсегда, потому что тогда ей было очень страшно.

Она сидела на корточках у решётки на Москворецкой набережной, в тридцати метрах от воды, на расстоянии трёхсот десяти метров от трансформаторной подстанции номер тысяча сто сорок два, и дышала.

Потом достала телефон и сфотографировала решётку.

Потом вынула из рюкзака обычный медицинский термометр на спирту — не электронный, электронный тут был хуже, — положила его на решётку, прикрыла сверху ветровкой и подождала восемь минут.

Одиннадцать градусов.

Снаружи было девятнадцать.

Варвара убрала термометр, встала и пошла по набережной в сторону моста, и на ходу написала сообщение Гоше:

«Четыре точки. Одна с запахом. Нужен анемометр, логгер на три суток и твои умные руки. Сегодня в семь у Марфы Семёновны».

Гоша ответил через девять секунд:

«анемометр есть. логгеров 6. руки умные есть но одни»

Потом ещё:

«варвара николаевна а что вы нашли»

Варвара остановилась на набережной и посмотрела на парк.

Было двадцать минут одиннадцатого, и парк уже наполнялся: по холмам шли люди, кто-то вёл за руку ребёнка, кто-то фотографировал стеклянную кору, на амфитеатре сидели и завтракали из пакета. По мосту, который висел над рекой и обрывался в воздухе, шла, наверное, сотня человек.

Под ними, на глубине от восьми до двадцати метров, работало сто восемьдесят киловатт.

«Дом, — написала Варвара. — Который не построили».

* * *

Мост она всё-таки прошла.

Он был странный и очень хороший. Он выходил с парка над набережной, перелетал её, уходил над водой и там кончался — не упирался ни в что, просто кончался широкой площадкой с перилами, за которыми была река и вид на Кремль.

Варвара дошла до конца и встала у перил.

Справа и слева от неё стояли люди и фотографировались. Девушка в жёлтом просила парня снять её «вот отсюда, чтобы сзади был собор». Мужчина лет шестидесяти в панаме объяснял мальчику, что вот здесь была гостиница, самая большая в Европе, и что он в ней один раз был, в восемьдесят втором году, на этаже у них стоял телевизор в коридоре.

Варвара посмотрела вниз.

Под мостом была вода, серо-зелёная, с рябью, и в ней отражалось небо.

Она подумала про проходчика Гуляева, которого нашла в фонде управления строительства три дня назад: Степан Фомич, двадцать девять лет, умер второго февраля пятьдесят третьего года в четыре часа десять минут, острая сердечная недостаточность.

Он работал в штольне в двухстах двадцати метрах от этого места, и сорок лампочек из сорока горело двадцать шесть, и ему в сентябре пятьдесят второго на инструктаже рассказали, как она выглядит.

— Высокая, — сказала Варвара вслух. — В белом. Волосы как в воде.

— Простите? — сказала женщина рядом.

Варвара обернулась.

Женщина была лет сорока, в соломенной шляпе, с телефоном в руке.

— Извините, — сказала Варвара. — Я сама с собой.

— А, — сказала женщина. Она явно хотела спросить ещё что-то и не решалась, и потом решилась: — Вы не могли бы нас сфотографировать? Нас трое, а руки короткие.

— Могу, — сказала Варвара.

Она сфотографировала их — женщину, её мужа и их сына лет двенадцати — на фоне реки и Кремля, и сделала четыре кадра, потому что в первых двух мальчик моргнул, и отдала телефон, и женщина посмотрела и сказала: «Ой, хорошо как», и они пошли.

Варвара постояла ещё минуту.

Потом пошла назад по мосту, и на середине достала телефон и написала Морозовой:

«Ева. Сколько человек в день проходит по парку в августе».

Морозова ответила через четыре минуты:

«По открытым данным — до 40 тысяч в выходной, 15–20 в будни. Зачем?»

Варвара стояла на мосту и смотрела на деревянный настил северной части, под которым была первая решётка.

«Затем, — написала она, — что если шахта номер три когда-нибудь потечёт как следует, у нас будет не дело, а катастрофа».

Морозова ответила одним словом.

«Потечёт?»

Варвара убрала телефон в карман и пошла к выходу, и по дороге ей навстречу поднималась экскурсия — человек двадцать, в основном пожилые, с наушниками на шнурках, — и впереди шла девушка лет двадцати четырёх, маленькая, в зелёной жилетке с эмблемой парка, с микрофоном у щеки, и говорила, оборачиваясь на ходу:

— …а вот под этим холмом, уважаемые гости, лежит стилобат гостиницы «Россия», а под ним — ещё кое-что, и про это кое-что я вам расскажу на следующей точке, потому что здесь шумно и вы мне не поверите…

Варвара сделала два шага и остановилась.

Экскурсия прошла мимо, обтекая её с двух сторон.

Варвара развернулась и пошла за ней.

Глава 4. Соня

Экскурсоводшу звали Соня.

Варвара узнала это через сорок минут, потому что Соня сама сказала группе: «Меня зовут Соня, если вы меня потеряете, ищите зелёную жилетку, я маленькая, но громкая».

Она действительно была громкая. У неё был голос, который ставят не в институте, а на работе: она говорила сильно, с нажимом на нужном слове, и умела замолчать посередине фразы так, что двадцать человек замирали.

Варвара шла с группой, держась сзади, и слушала.

Соня рассказывала правильно. Она рассказывала про постановление сорок седьмого года, про восемь зданий, про то, что седьмое — на Воробьёвых горах, университет, а восьмое должно было стоять здесь. Про архитектора Чечулина. Про котлован. Про то, что стальной каркас разобрали и часть металла ушла на стадион в Лужниках — тут группа ахнула, и Соня дала паузу ровно на столько, на сколько надо.

Потом про гостиницу. Про три тысячи сто восемьдесят два номера. Про пожар семьдесят седьмого года. Про снос.

А потом остановилась на дорожке у склона, собрала группу кольцом и сказала:

— А теперь то, из-за чего я вас сюда привела. — Пауза. — Уважаемые гости, у этого места есть легенда. Я обязана сказать, что это легенда, и что администрация парка относится к ней юмористически, и что я с администрацией согласна. Сказала. — Вторая пауза, короче. — Теперь слушайте.

И рассказала.

Варвара стояла и слушала её изложение.

Оно было такое:

С сорок девятого года, когда забивали сваи, рабочие стройки видели женщину. Высокую, выше обычного человека, в чём-то длинном и белом. Её видели в котловане, потом в штольнях, потом, когда стройку бросили, её видели сторожа на пустыре. Когда строили гостиницу — видели строители. Когда гостиница работала — видели горничные, слесари, лифтёры. Когда гостиницу снесли — видели рабочие сноса. Когда открыли парк — видят охрана и садовники.

Её называют восьмая сестра, потому что высоток семь, а она — та, которой не дали подняться.

Увидеть её издалека — ничего. Увидеть близко — плохо.

— А что значит «плохо»? — спросила женщина из группы.

— А это я вам не скажу, — сказала Соня. — Потому что если я вам скажу, вы мне не поверите, и будете правы. Поэтому я вам скажу другое. — Она обвела группу глазами. — Я работаю в парке третий год. Я собираю эту легенду как коллекцию. У меня записано тридцать один рассказ от живых людей, которые говорят, что видели её сами.

Группа загудела.

— Тридцать один, — повторила Соня. — С пятьдесят третьего года по двадцать пятый. Самому старому рассказчику было девяносто четыре, самому молодому двадцать два. Они друг друга не знают и жили в разных местах. — Пауза. — И теперь я вам скажу то, из-за чего я вообще этим занялась. Уважаемые гости, у меня в этих тридцати одном рассказе совпадает семь деталей из девяти. Семь. Из девяти.

Она подняла палец.

— Люди так не врут, — сказала Соня. — Я три года слушаю городские легенды, у меня их двести. Когда люди врут или путают, у них совпадает две детали, максимум три. Семь не совпадает никогда. — Пауза. — Вот это и есть самое интересное в этой истории. Не женщина. А то, почему все рассказывают одинаково.

И пошла дальше, и группа пошла за ней, переговариваясь.

Варвара стояла на дорожке.

* * *

Она подошла к Соне через двадцать минут, когда группа разошлась, а Соня сидела на бортике у фонтанчика, сняв жилетку, и пила воду из бутылки.

— Соня.

— Да? — Соня подняла голову и прищурилась. — Вы из группы?

— Я шла с вашей группой, — сказала Варвара. — Я не из группы.

— Это как?

— Я к вам пришла, а не к парку, — сказала Варвара.

Соня опустила бутылку.

Она была совсем маленькая — метр пятьдесят пять, может, — с короткими тёмными волосами и крупным, слишком крупным для такого лица носом, который ей очень шёл. У неё были очень внимательные глаза.

— Вы журналистка? — сказала она.

— Нет.

— С телевидения?

— Нет.

— Тогда вы из этих, — сказала Соня, и в голосе у неё появилась усталость. — Из уфологов. Или из этих, которые «энергетика места». Знаете, я вам сразу скажу, чтобы не тратить время: я к вам не поеду, я с вами не запишусь и я вам свои тридцать один рассказ не отдам. Я их три года собирала, и вы из них сделаете передачу про портал.

— Соня, — сказала Варвара. — Меня зовут Варвара Николаевна. Я работаю в архиве.

Соня молчала.

— В каком архиве?

— В закрытом, — сказала Варвара. — И я вам сейчас скажу одну вещь, и вы либо встанете и уйдёте, либо мы поговорим. — Пауза. — Вы сказали группе: совпадает семь деталей из девяти, и люди так не врут. Вы правы. Люди так не врут.

— Ну да, — сказала Соня. — Поэтому я и говорю, что это интересно.

— Люди так не врут, — сказала Варвара. — Но людям так рассказывают.

Соня очень медленно поставила бутылку на бортик.

— В каком смысле, — сказала она.

— В сентябре пятьдесят второго года, — сказала Варвара, — на объекте, который копал котлован, провели инструктаж для личного состава. Пришёл человек из управления, в пальто, и полтора часа рассказывал про восьмую сестру. Он описал её внешность: высокая, в белом, волосы как в воде. Проходчик Гуляев в тот день громче всех смеялся и сказал на обеде: «ну и напугали, тётка в простыне». — Варвара сделала паузу. — Второго февраля пятьдесят третьего года он её увидел на сто восьмидесятом пикете. И описал её теми же словами, которыми ему её описали за пять месяцев до этого. И в ту же ночь умер.

Соня сидела на бортике фонтанчика и смотрела на Варвару сверху вниз, хотя сидела, а Варвара стояла.

— Вы это откуда? — сказала она.

— Из дела, — сказала Варвара. — Оно лежит в подвале, в котором я работаю, и ему семьдесят четыре года.

Соня взяла бутылку, отпила, поставила.

Потом сказала:

— Семь деталей из девяти.

— Да.

— Потому что всем девяти… то есть всем тридцати одному — рассказали заранее одно и то же.

— Это моя версия, — сказала Варвара.

— Это не версия, — сказала Соня. — Это ответ.

Она вдруг встала, подняла жилетку с бортика и не надела, а стала её сворачивать, очень аккуратно, рукав к рукаву, и Варвара поняла, что ей надо что-то делать руками.

— Я три года, — сказала Соня. — Я три года, Варвара Николаевна. Я ездила в Нижний к одной бабушке. Я три раза ездила в Сергиев Посад. Я одного дядьку в Балашихе полгода уговаривала. И я три года думала, что у меня в руках что-то настоящее, потому что оно же не бьётся: тридцать один человек, разные годы, одинаковые детали. — Она подняла глаза. — А вы мне говорите, что это просто инструктаж.

— Я вам говорю, что инструктаж был в пятьдесят втором, — сказала Варвара. — Я не говорю, что он объясняет всё.

— А что он не объясняет?

Варвара посмотрела на склон холма, за которым стоял амфитеатр и под которым лежало то, что лежало.

— Он не объясняет, почему тридцать один человек из тридцати одного рассказывает это шёпотом, — сказала она. — И он не объясняет, почему те, кто видел её вблизи, умирают.

Соня перестала сворачивать жилетку.

— Так они правда умирают? — сказала она тихо.

— Соня, — сказала Варвара. — У меня к вам четыре вопроса, и один из них неприятный. Можно?

— Можно.

— Первый. Ваши тридцать один рассказ записаны?

— На телефон. И расшифрованы. У меня таблица.

— Второй. В таблице есть даты и места?

— Есть. Числа иногда примерные, люди не помнят. Места точные, я специально добивалась.

— Третий. — Варвара сделала паузу. — Сколько из этих тридцати одного человека живы?

Соня открыла рот и закрыла.

— Я... — сказала она. — Я не знаю. Я не проверяла. Я с некоторыми не общалась года два.

— Четвёртый, — сказала Варвара. — Неприятный. — Пауза. — Соня, вы её сами видели?

Соня очень долго молчала.

Мимо прошла женщина с коляской. В фонтанчике шумела вода.

— Нет, — сказала Соня.

— Соня.

— Нет, — повторила Соня. — Я не видела. — Пауза. — Я два раза видела, как кто-то выходил из-под земли.

Варвара не шевельнулась.

— Где, — сказала она.

— У набережной, — сказала Соня. — Внизу, у парапета. Там круглая решётка в тротуаре, как ливнёвка. — Она посмотрела Варваре в лицо и вдруг быстро сказала: — Вы знаете, где это, да? Вы уже там были. У вас лицо изменилось.

— Я там была сегодня в девять двадцать, — сказала Варвара. — Соня, расскажите мне про оба раза подробно. Не спеша. С самого начала.

— Прямо здесь?

— Здесь шумно, — сказала Варвара. — Вы когда заканчиваете?

— В шесть.

— В шесть на Китайгородском проезде стоит серая «Волга» двадцать четвёртой модели, — сказала Варвара. — За рулём будет старик семидесяти пяти лет, его зовут Сергей Семёнович. Он вас привезёт туда, где мне работать удобнее.

Соня посмотрела на неё.

— Варвара Николаевна, — сказала она. — Я очень трусливая. Я хочу это сразу сказать, чтобы потом не выяснилось.

— Это хорошо, — сказала Варвара.

— Почему?

— Потому что храбрые у меня уже были, — сказала Варвара. — Они плохо кончили.

Глава 5. Дело № 118. Лифт

ОТДЕЛ «Г». ДЕЛО № 118

Начато: 19 ноября 1964 г. Окончено: не окончено.

Место: Москва, гостиница «Россия», корпус В, лифтовой холл 12-го этажа.

Основание: сообщение дирекции гостиницы от 18.11.1964.

Листов: 61.

Из рапорта инспектора Отдела В. С. Кожевникова от 24.11.1964:

«17 ноября 1964 г. в 23 ч. 40 мин. лифтёр корпуса В Прасковья Матвеевна Сундукова, 51 года, обнаружена в кабине грузопассажирского лифта № 7 на уровне 12-го этажа в бессознательном состоянии. Кабина стояла с открытыми дверями, свет в кабине горел, пульт исправен.

Доставлена в больницу им. Медсантруда. Диагноз при поступлении: истерический припадок. Диагноз при выписке (29.11): острая реакция на стресс. Сундукова выписана 29.11, к работе не вернулась, уволилась по собственному желанию 03.12.1964.

Замечу, что при первичном осмотре в 00 ч. 20 мин. у Сундуковой отмечены: выраженное напряжение мышц спины и шеи, кисти сведены к груди, пальцы не разжимаются при усилии. В 06 ч. 00 мин. состояние то же. В 14 ч. 30 мин. 18.11 — то же. Полностью мышечное напряжение сошло к утру 20.11, то есть спустя примерно 56 часов.

В записи осмотра от 18.11, сделанной ординатором Кацем Л. М., слова "кисти сведены, не разжимаются" зачёркнуты и поверх написано "беспокойна, зажата". Исправление внесено 19.11 лечащим врачом Сорокиной Т. П. Сорокина на вопрос о причине исправления ответила, что "так точнее".

Прошу обратить внимание: 19.11 в 10 ч. 30 мин. в больницу поступил материал по линии дирекции гостиницы, после чего исправление и было внесено.»

Из протокола опроса Сундуковой П. М. от 02.12.1964 (производил Кожевников В. С.):

«Вопрос: Расскажите своими словами, что произошло 17 ноября.

Ответ: Я не буду.

Вопрос: Почему?

Ответ: Потому что мне уже объяснили, что я этого не видела.

Вопрос: Кто объяснил?

Ответ: Человек приходил. В больницу. Двадцать первого.

Вопрос: Фамилию называл?

Ответ: Назвал. Олег. Без фамилии.

Вопрос: Что он вам сказал?

Ответ: Он мне сказал, что я видела тележку с бельём. Что в холле стояла тележка с белым бельём, высокая, и что над ней вентиляция, и бельё шевелилось. И что я устала, у меня смена четырнадцать часов, и мне показалось.

Вопрос: Это так?

Ответ: (пауза) Нет.

Вопрос: Прасковья Матвеевна, я не из гостиницы и не из больницы. Я из другого места, и мне нужно знать правду, потому что до вас было четыре человека, и после вас будут ещё.

Ответ: (пауза) Четыре?

Вопрос: Четыре.

Ответ: А они живы?

Вопрос: Двое.

Ответ: (пауза) Ладно. Пишите.»

Далее со слов Сундуковой П. М.:

«Лифт номер семь — грузопассажирский, он самый дальний в холле, им пользуются горничные с тележками, и пассажиров в нём мало. Я его знаю шестой год.

Я в двадцать три двадцать поехала с восьмого на двенадцатый, потому что с двенадцатого был вызов. Поднялась. Двери открылись. В холле свет горит, но половина лампочек, у нас там через одну, экономят.

В холле у окна стояла женщина.

Я сперва подумала — иностранка. У нас в корпусе В в тот месяц жили финны, делегация. Высокая, в белом длинном, вроде халат или пальто светлое. Спиной.

Я сказала: "Вы вниз?"

Она не ответила.

Я сказала: "Гражданка, лифт вниз идёт".

И у неё волосы пошли.

Вот тут я вам точно скажу: у неё волосы пошли вверх и в стороны, как в воде. Как водоросли. Медленно. И я стою в кабине, и мне в лицо тянет холодом. Я холод помню, я до него ещё не испугалась. Из холла в кабину тянуло холодом, как из ледника.

И она начала поворачиваться.

Дальше я не помню. Я помню, что у меня свело руки и я не могла нажать кнопку. Я очень хотела нажать кнопку, у меня руки к груди свело, и я не могла, и вот это было самое страшное за всю мою жизнь — что я стою и не могу нажать кнопку.

Потом я не помню.»

Из рапорта Кожевникова В. С. от 05.12.1964:

«Проверено:

1. Вентиляционная решётка в лифтовом холле 12-го этажа корпуса В имеется, расположена над окном, 60х40 см. Приточная. 17.11 работала.

2. Тележек с бельём на 12-м этаже 17.11 после 22 ч. 00 мин. не было: горничные сдают тележки в бельевую на 3-м этаже до 21 ч. 30 мин. Это установлено по журналу бельевой и подтверждено тремя лицами. Версия "тележка с бельём", предложенная Сундуковой человеком, назвавшим себя Олегом, не подтверждается.

3. Температура в холле 12-го этажа в ночь на 18.11 (замер 18.11 в 02 ч. 10 мин., прибор гостиничный): плюс 9 градусов при норме плюс 18. В прилегающем коридоре — плюс 17.

4. На полу лифтового холла у окна, на расстоянии 40 см от стены, обнаружено влажное пятно размером примерно 70х50 см, подсохшее по краям. Проба взята (конверт при деле, л. 44). Вода без примесей, по заключению — конденсат.

5. В шахте лифта № 7 и в прилегающем техническом помещении обнаружен люк в полу, не предусмотренный проектом гостиницы. Люк металлический, 80х80 см, запирается изнутри. При осмотре 20.11 был заперт.

6. По моему запросу в управление эксплуатации получен ответ, что люк "относится к ранее существовавшим сооружениям и находится в ведении другой организации". Наименование организации не сообщено. На повторный запрос ответа не последовало.

Полагаю необходимым поставить вопрос о проверке сооружений, находящихся ниже стилобата гостиницы и относящихся к объекту, строительство которого прекращено в 1953 году.»

Резолюция на рапорте, рукописно, синим карандашом:

«Отказать. Материал приобщить. В дальнейшую работу не брать. Кожевникову объявить, что вопрос не в нашей компетенции. 09.12.64.»

Подписи нет.

Из записки Кожевникова В. С., вложенной в дело (л. 59, без исходящего номера, почерк тот же):

«Для того, кто это прочитает.

Я двенадцать лет в Отделе. Я написал двадцать девять рапортов и получил двадцать девять отказов. Этот — тридцатый.

Я больше не буду писать рапорты. Я буду писать в дело.

Запомни три вещи.

Первое. Женщина у окна была. Я в неё не верю и всё равно пишу: она была, потому что холод был, и конденсат был, и пятно на полу было в сорока сантиметрах от стены, то есть там, где кто-то стоял.

Второе. Человек, который пришёл к Сундуковой в больницу и назвался Олегом, приходил и до этого, в деле № 97 в 1961 году, к свидетельнице Колосовой, и говорил то же самое другими словами. Я сверил. Это один и тот же текст с разной подстановкой. Ему дают готовое объяснение под обстоятельства, и он его произносит.

Третье, и это главное. Люк в полу технического помещения у шахты лифта № 7 запирается изнутри.

Я двенадцать лет думал, что мы расследуем то, что происходит.

Мы оформляем то, что уже решено.

В. Кожевников»

Из справки архива Отдела от 14.07.2027 (составила Гусева М. С.):

«Сундукова Прасковья Матвеевна, 1913 г. р., умерла 11.08.1979 в г. Москве, причина — пневмония. Детей не имела.

Кожевников Виктор Степанович, 1920 г. р., инспектор Отдела "Г" в 1952–1967 гг., уволен по собственному желанию 03.03.1967, умер 22.01.1988.

Корпус В гостиницы "Россия" снесён в 2007 г.

Сведений о передаче люка, указанного в п. 5 рапорта от 05.12.1964, в архиве Отдела не имеется.»

Глава 6. Тридцать один рассказ

Соня приехала в семь вечера и в подвале сразу стала маленькой.

Так бывало со всеми. Арка с надписью «ВСЁ ИМЕЕТ ОБЪЯСНЕНИЕ» и с процарапанным ниже «Почти», сорок две ступени, зал с четырьмястами двенадцатью стеллажами, лампы в проволочных колпаках, запах бумаги и пыли, которому семьдесят четыре года, — всё это действовало на людей одинаково: они переставали говорить громко.

Соня дошла до середины зала, остановилась и сказала:

— Ох.

— Да, — сказала Варвара.

— Это всё... — Соня повела рукой. — Это всё такое?

— Какое?

— Настоящее, — сказала Соня. — Варвара Николаевна, я три года работаю в месте, где всё сделано в двадцать шестнадцатом году и покрашено, чтобы было похоже. А это не похоже. Это просто есть.

Марфа Семёновна вышла из-за стеллажа с тремя папками в руках, посмотрела на Соню сверху вниз, что было нетрудно, и сказала:

— Худая какая. Ты ела?

— Я... не очень.

— Иди, — сказала Марфа Семёновна и показала подбородком в сторону закутка.

— Марфа Семёновна, у нас работа, — сказала Варвара.

— Работа от сырников не отваливается, — сказала Марфа Семёновна и ушла.

Соня посмотрела на Варвару.

— Идите, — сказала Варвара. — Это быстрее, чем спорить. Я проверяла.

* * *

В кабинете номер семь они сидели четыре часа.

Соня принесла ноутбук, и в ноутбуке была таблица, и таблица была сделана очень хорошо — лучше, чем делали в Отделе до марта, когда пришла Надя.

Тридцать одна строка. Двадцать два столбца.

Фамилия, имя, год рождения, где живёт, как нашла, дата записи, дата события (точная или примерная), место события, чем занимался в тот момент, сколько человек было рядом, — и дальше девять столбцов с деталями, которые Соня назвала «признаки».

Признаки были такие:

1. Рост выше обычного.

2. Белое длинное.

3. Волосы в движении без ветра.

4. Холод, который чувствуется до испуга.

5. Она стоит спиной.

6. Она начинает поворачиваться.

7. Тишина (пропадают обычные звуки места).

8. Запах (сырость, металл, «погреб»).

9. Невозможность пошевелить руками.

— Как вы их выделили? — спросила Варвара.

— Не выделяла, — сказала Соня. — Они сами. Я записала первые восемь рассказов, распечатала, разложила на полу и подчеркнула фломастером то, что повторялось. Потом добавляла.

Варвара считала по столбцам.

Признак 1 — тридцать один из тридцати одного.

Признак 2 — тридцать один.

Признак 3 — двадцать девять.

Признак 4 — тридцать один.

Признак 5 — двадцать восемь.

Признак 6 — девятнадцать.

Признак 7 — двадцать три.

Признак 8 — одиннадцать.

Признак 9 — девять.

— Соня, — сказала Варвара. — Вы сказали группе: семь из девяти.

— Семь — это среднее, — сказала Соня. — У конкретного человека обычно совпадает семь.

— Нет, — сказала Варвара. — Посмотрите внимательно. У вас не семь из девяти, у вас пять из девяти почти у всех и четыре, которые встречаются по-разному. — Она взяла карандаш. — Вот эти пять — рост, белое, волосы, холод, спиной — есть практически у каждого. А вот эти четыре — поворот, тишина, запах, руки — у кого есть, у кого нет.

Соня наклонилась к экрану.

— И что?

— А то, что это две разные группы, — сказала Варвара.

Она развернула ноутбук к себе и стала отмечать.

— Первые пять — это описание, — сказала она. — Это то, что человек может рассказать, не подходя близко. Рост, цвет, движение, холод, поза. Это видно с двадцати метров.

— Допустим.

— А вторые четыре — это то, что чувствует только человек, который был близко, — сказала Варвара. — Поворот — это значит, она в двух-трёх метрах, иначе ты не видишь, как она начинает поворачиваться. Тишина — это уже в голове. Запах — метр-два, дальше не чувствуется. Руки — это уже с тобой.

Соня сидела очень тихо.

— Соня, — сказала Варвара. — Отсортируйте таблицу по признаку девять.

Соня отсортировала.

Девять строк.

— Теперь скажите мне про этих девять человек, — сказала Варвара. — Всё, что помните.

Соня посмотрела на экран.

— Так, — сказала она. — Первая — Зинаида Егоровна Лисицына, девятнадцать двадцать шесть года, я её записала в двадцать третьем в Нижнем, ей было девяносто семь. Она была горничной в «России» с шестьдесят седьмого. — Пауза. — Она умерла в декабре двадцать третьего. Я узнала от дочери, она мне написала.

— Дальше.

— Второй — Пётр Иванович Куделин, пятьдесят первого года. Слесарь-лифтёр. Я его в двадцать четвёртом записала. Он живёт в Царицыне... — Соня замолчала. — Жил. Он умер в январе двадцать пятого. Мне его жена звонила, просила удалить запись. Я не удалила, я её просто закрыла.

— Дальше.

Соня медленно прокручивала строки.

— Третья — Галина Галина, это я так записала, у неё такое имя-фамилия... она сама смеялась. Шестьдесят восьмого года. Садовница парка. Я её записала в двадцать третьем. — Пауза. — Варвара Николаевна, я не знаю.

— Что не знаете?

— Я не знаю, жива ли она, — сказала Соня. — Она в двадцать четвёртом перестала выходить на работу, и мне в отделе кадров сказали «уволилась». Я звонила, телефон не отвечает.

Варвара взяла лист бумаги.

— Соня, — сказала она. — Я хочу, чтобы вы мне сейчас очень внимательно слушали, потому что это важная минута.

Соня подняла глаза.

— У вас в таблице тридцать один человек, — сказала Варвара. — Девять из них были к ней близко — настолько, что у них свело руки. Вы сейчас, навскидку, по памяти, назвали трёх из девяти, и двое из трёх мертвы, а третья исчезла. — Пауза. — Соня, мне нужны остальные шесть. Сегодня. Сейчас.

Соня очень побледнела. Это было видно даже при настольной лампе.

— Варвара Николаевна.

— Да.

— А я? — сказала Соня. — Я два раза видела, как кто-то выходит из решётки. Я была метрах в сорока. Я к ней не подходила.

— Сорок метров — это хорошо, — сказала Варвара. — Это очень хорошо, Соня.

— А если я подойду?

— А вы не подойдёте, — сказала Варвара. — Потому что к ней пойду я.

* * *

Они работали до половины первого.

Варвара выписывала в столбик: фамилия, год, место, дата события, дата записи. Соня диктовала и искала по ноутбуку. Надя сидела в кабинете номер девять и по каждой фамилии делала запросы — через Морозову, через те каналы, которые в июле двадцать седьмого года у Отдела уже были, потому что с мая у Отдела появились и каналы, и строка в бюджете, и девять штатных единиц вместо пяти, и всё то, о чём Морозова в апреле сказала: «как только мы станем нужны, за нас начнут драться».

В двадцать минут первого Надя вошла с девятью листами.

— Готово, — сказала она. — По всем девяти.

Варвара взяла листы.

Надя стояла.

— Садись, — сказала Варвара, не поднимая головы.

Надя села.

Варвара читала минут пять. Соня сидела, обхватив кружку, в которую Марфа Семёновна в девять вечера налила чай и которую Соня не выпила.

Потом Варвара положила листы на стол и сказала:

— Читаю.

Лисицына Зинаида Егоровна, 1926 г. р. Событие — 1971 г., гостиница «Россия», корпус Г, служебная лестница. Умерла 14.12.2023, Нижний Новгород, 97 лет. Старость.

Куделин Пётр Иванович, 1951 г. р. Событие — 1988 г., гостиница «Россия», машинное помещение лифтов. Умер 09.01.2025, Москва, 73 года. Диагноз: острая сердечная недостаточность.

Галина Галина Петровна, 1968 г. р. Событие — 11.08.2022, парк «Зарядье», северный склон. Умерла 02.06.2024, Москва, 55 лет. Диагноз: острая сердечная недостаточность.

Хромов Валентин Юрьевич, 1979 г. р. Событие — 2016 г., площадка сноса гостиницы. Умер 27.09.2024, Москва, 45 лет. Диагноз: острая сердечная недостаточность.

Беззубов Арсений Арсеньевич, 1990 г. р. Событие — сентябрь 2017 г., парк «Зарядье», парящий мост. Умер 04.10.2017, Москва, 27 лет. Диагноз: острая сердечная недостаточность.

Тер-Акопян Сурен Рубенович, 1962 г. р. Событие — 1993 г., гостиница «Россия», подвал корпуса А. Жив. Проживает в г. Балашиха. Инвалид II группы с 1994 г. Диагноз (по справке МСЭ): последствия перенесённого нарушения мозгового кровообращения; контрактуры кистей обеих рук.

Жмых Антонина Павловна, 1944 г. р. Событие — 1968 г., гостиница «Россия», бельевая 3-го этажа. Жива. 83 года. Проживает в г. Сергиев Посад.

Ванюшин Олег Тарасович, 2003 г. р. Событие — 19.07.2025, парк «Зарядье», смотровая площадка. Жив. 24 года. Проживает в г. Москве. С 09.2025 — в неврологическом отделении городской больницы, с 02.2026 — на домашнем уходе. Диагноз: последствия острого нарушения мозгового кровообращения неясного генеза.

Сундукова Прасковья Матвеевна, 1913 г. р. Событие — 17.11.1964, гостиница «Россия», корпус В, лифтовой холл 12-го этажа. Умерла 11.08.1979.

Варвара дочитала и положила последний лист.

В кабинете было очень тихо. Где-то за стеной капала вода, которая капала там с весны и которую Гоша третий месяц обещал найти.

— Девять человек, — сказала Варвара. — Шесть умерли. Один — «острая сердечная недостаточность» в двадцать семь лет. Трое живы, и у двоих из трёх сведены кисти рук.

Соня поставила кружку на стол, очень осторожно, двумя руками.

— Варвара Николаевна, — сказала она. — Я этого человека знаю.

— Которого?

— Ванюшина, — сказала Соня. — Олега. Он не Олег, его все звали Тёма, не знаю почему. Он работал у нас в парке на прокате самокатов. Ему было двадцать два, когда я его записала. — Пауза. — Варвара Николаевна, он был совершенно здоровый парень. Он на спор поднимался по перилам амфитеатра. Он в июле мне рассказал, а в сентябре его увезли, и я думала, что это у него что-то врождённое.

Варвара смотрела на последнюю строчку.

— Соня, — сказала она. — Он жив.

— Он жив, но он...

— Он жив, — повторила Варвара. — Соня, из девяти он единственный, кто видел её после двадцать второго года и остался в Москве. — Она подняла голову. — Я поеду к нему.

— Варвара Николаевна, он не говорит.

— Мне не нужно, чтобы он говорил, — сказала Варвара. — Мне нужно, чтобы кто-то показал, в какую сторону она шла.

Глава 7. Кабинет номер девять

Кабинет номер девять стоял запертым с двадцатого ноября двадцать шестого года, то есть с того дня, когда умер Гордей Ильич Савин.

Он не был запечатан. Его просто никто не открывал. Лебедев в декабре сказал Марфе Семёновне «пока не надо», и Марфа Семёновна положила ключ в свой ящик, и на этом вопрос решился на восемь месяцев.

Савин проработал в Отделе сорок один год. Он пришёл в восемьдесят пятом, тридцатидвухлетним, из военной прокуратуры, и ушёл на пенсию в двенадцатом, и с двенадцатого по двадцать шестой приходил два раза в неделю без оформления и без зарплаты, потому что, как он говорил, дома сидеть нечем.

Он был шестым из шести, подписавших акт девятого марта восемьдесят седьмого года.

Он умер в своей квартире на Чистых прудах, восьмидесяти трёх лет, от второго инсульта, за двадцать два дня до того, как Варвара впервые вошла в этот подвал. Ксения Зимина к нему не успела: она приехала в Валентиновку двадцать второго ноября и узнала из объявления в подъезде.

— Варвара Николаевна, — сказала Марфа Семёновна, отдавая ключ. — Вы там аккуратно.

— Там что-то такое?

— Там Гордей, — сказала Марфа Семёновна. — Я его сорок один год знала. Вы не трогайте ничего зря, вот и всё.

* * *

Кабинет номер девять был меньше седьмого и темнее.

В нём стоял стол шестидесятых годов, канцелярский, с крышкой, обтянутой зелёным дермантином; два шкафа; железный сейф, который не запирался с девяносто восьмого года, потому что в девяносто восьмом сломался замок и починить было некому; и на подоконнике — четырнадцать пустых банок из-под кофе, в которых Савин держал скрепки, кнопки, резинки, карандашные огрызки, и всё это было разобрано по размеру.

На стене висела одна фотография: двенадцать человек в два ряда, во дворе, зима, все в шапках. Отдел «Г», январь восемьдесят шестого года. Варвара знала эту фотографию — её копия висела у Лебедева.

Она села за стол Савина.

Стол был пустой. Сверху стояла только лампа и лежало стекло, а под стеклом — четыре бумажки: расписание пригородных электричек на Болшево (двенадцатого года), список телефонов внутренней связи Отдела (девяносто четвёртого года, одиннадцать номеров, девять зачёркнуто), рецепт на валокордин и открытка с видом Ялты без текста.

Варвара выдвинула верхний ящик.

Канцелярия. Три линейки, четыре ластика, штемпельная подушка, два календаря.

Второй ящик.

Папки с личными записями по делам, которые Савин вёл в двухтысячных: восемь штук, аккуратно подписанных, со вложенными описями. Варвара пролистала. Всё было оформлено как положено, со входящими и исходящими, и всё это уже значилось в архиве.

Третий ящик.

Он был глубокий, и в нём лежали подшивки «Бюллетеня Верховного суда» за восемьдесят девятый — девяносто второй годы, двенадцать номеров, тяжёлые, пыльные.

Варвара вынула их все и поставила на пол.

Ящик был пустой. Дно фанерное, крашеное, с пятном от чего-то разлитого в углу.

Она положила руку на дно и нажала.

Фанера не шевельнулась.

Варвара вынула ящик целиком — он шёл тяжело, с перекосом, — поставила на стол и измерила: глубина ящика двадцать два сантиметра, глубина проёма в столе — двадцать девять.

Семь сантиметров.

Она перевернула ящик.

Снизу, в заднем левом углу, фанера была подрезана и приклеена заново, и клей вылез и застыл жёлтой каплей, и этой капле было лет двадцать.

Варвара взяла со стола одну из линеек Савина, вставила ребро в щель и отжала.

Фанера отошла.

Между дном и настоящим дном лежало четыре вещи.

Первая — тетрадь в клеточку, двенадцать листов, в серой обложке, на которой было написано шариковой ручкой:

«421. Мост. Не для Л.»

Вторая — конверт, незаклеенный, с восемью фотографиями.

Третья — кассета. Обычная аудиокассета, «Свема», с наклейкой, на которой рукой Савина: «317-б».

Четвёртая — сложенный вчетверо лист миллиметровки.

Варвара очень долго сидела и смотрела на эти четыре вещи, не беря их в руки.

Потом надела перчатки и позвала Надю.

* * *

Тетрадь они прочли в девятнадцать сорок, в кабинете номер семь, при трёх свидетелях: Лебедев, Морозова, Надя.

Варвара читала вслух.

«Отдел "Г". Личные записи Савина Г. И. (к делу № 421 "Мост").

Период: сентябрь — октябрь 2017 г.

Место: Москва, парк "Зарядье".

9 сентября 2017. Открыли парк. На месте "России". На стилобате. Деревья, холмы, стекло, амфитеатр. Мост над рекой. Висит, ни на что не опирается, кончается в воздухе над водой. Красиво, не вру.

Л. сказал: "Гордей, посмотри. Тысячи людей каждый день. Над ней. Ходят, смеются, фотографируются". Я сказал: она их не тронет, они не смотрят. Л. сказал: "Они не знают, куда смотреть. Это хуже".

Смотрю.»

Лебедев сидел в своём кресле и не шевелился.

«23 сентября. Ночь. Парк закрыт с 22:00. Охрана частная, восемь человек. Я на лавке на Москворецкой набережной, напротив моста. С термосом.

03:00. На мосту человек. Один. По форме охранник. Молодой. Идёт по мосту к самому концу, где обрыв над водой.

Останавливается. Смотрит вниз, на реку. Стоит четыре минуты.

Потом оборачивается и идёт назад. Нормально идёт.

Ничего не произошло. Пишу, потому что он стоял на том самом месте.»

«28 сентября. То же время, тот же человек. Стоит шесть минут.

Я встал и пошёл по набережной, чтобы посмотреть снизу. Снизу видно: он стоит у перил и смотрит не на воду. Он смотрит на парапет набережной под мостом. На решётку.»

«1 октября. Он снова там. Я поднялся к ограде парка и его позвал через прутья. Спросил, всё ли в порядке. Он подошёл.

Фамилия Беззубов. Арсений. 27 лет. Работает в охране парка с открытия. Нормальный парень, вежливый.

Я спросил, что он там смотрит каждую ночь.

Он сказал: "Вы кто?"

Я сказал: я из архива.

Он сказал: "Ага. Значит, вы знаете".

Я сказал: допустим.

Он сказал: "Она выходит из решётки на набережной. Я видел три раза. Первый раз в июле, потом в августе, потом двенадцатого сентября. Она выходит и стоит, и потом уходит под мост, и там её не видно".

Я спросил, рассказывал ли он кому.

Он сказал: "Я написал в журнал в июле. Ко мне через два дня пришёл человек и объяснил, что это пар из вентиляции и что я видел пар. Он очень спокойно объяснял, минут сорок. Я с ним согласился".

Я спросил, как звали человека.

Он сказал: "Олег. Без фамилии. Он сказал, что он из организации, которая отвечает за подземные коммуникации, и что если я ещё раз напишу, он придёт опять. Он не угрожал. Он сказал — я приду опять и мы ещё поговорим. Это было хуже угрозы".

Я ему сказал: Арсений, с сегодняшнего дня вы на мост ночью не ходите.

Он сказал: "Я должен посмотреть ещё раз. Один раз, вблизи. Я три месяца не сплю".

Я записал его телефон. Я ему свой не дал, потому что у меня его нет. Я дал телефон Отдела.

Дурак я старый.»

«4 октября. Утром позвонили из парка. Беззубов А. А. найден в 06:20 на Москворецкой набережной у парапета, без признаков жизни. Скорая в 06:34. Констатирована смерть.

Я приехал в 09:10. Тело уже увезли. На тротуаре, в двух метрах от круглой решётки, мокрое место. Подсохшее по краям. Примерно 70 на 50.

Я тридцать два года читаю это в делах. Я первый раз вижу сам.

Л. я не скажу.»

Варвара остановилась.

— Почему, — сказал Лебедев.

Его голос был совершенно обычный.

Варвара перевернула страницу.

«6 октября. Я не скажу Л. по трём причинам.

Первая. Я подписал акт 9 марта 1987 года. Он тоже подписал. Он подписал, потому что ему велели и он тогда ещё верил, что велят по делу. Я подписал, потому что мне велели и я тогда уже не верил. Разница между нами в том, что я знал, что подписываю ложь, а он не знал. Я эту разницу тридцать лет ношу.

Вторая. Л. в 2017 году 76 лет. Если я ему скажу, что мальчик умер после нашего разговора, он пойдёт туда сам. Он пойдёт в парк, он найдёт эту решётку и он её откроет. Я его сорок лет знаю, он это сделает, и его там оставят.

Третья, и она настоящая. Если я ему скажу, он спросит: Гордей, а почему ты не написал рапорт. И мне придётся ответить: потому что я тридцать лет пишу рапорты, и мне тридцать лет отказывают, и я устал, и мне семьдесят четыре года, и я хочу дожить.

Я этого ответа боюсь больше, чем решётки.

Пишу в тетрадь. Тетрадь кладу под ящик. Кто найдёт — простите меня.

Савин»

Варвара закрыла тетрадь.

Никто ничего не сказал.

Лебедев сидел в кресле, положив руки на подлокотники, и смотрел в точку чуть левее лампы.

Потом он сказал:

— Гордей Ильич был самый храбрый человек из всех, кого я знал.

— Пётр Аркадьевич, — сказала Морозова.

— Нет, Ева Андреевна, — сказал Лебедев. — Вы сейчас хотите сказать что-то про то, что он от меня скрыл. Не говорите. — Пауза. — Он подписал тот акт, зная, что это ложь, и потом сорок лет приходил в этот подвал и работал. Я подписал, не зная, и сорок лет думал, что я жертва. — Он повернул голову. — Это очень разные сорок лет.

Он поднялся из кресла, медленно, с двух рук.

— Что в конверте? — сказал он.

* * *

В конверте было восемь фотографий.

Плёночные, десять на пятнадцать, напечатанные в минилабе — на обороте был штамп с датой: 02.10.2017.

Семь из них были никуда не годные: ночь, набережная, парапет, тёмное пятно, смазанный фонарь.

Восьмая была снята с выдержкой.

На ней был участок гранитного парапета, тротуар, круглая решётка и, в полутора метрах за решёткой, фигура.

Она была смазана, потому что двигалась, но она была различима.

Высокая. Очень высокая — выше парапета, который на набережной метр с небольшим, и если считать по парапету, то в ней было около двух метров.

В чём-то длинном и светлом, до земли.

С капюшоном.

И над капюшоном, размытое движением, светлое облако, которое при любой выдержке выглядело как волосы, идущие вверх и в стороны.

Варвара положила фотографию на стол и включила над ней лампу.

Четыре человека стояли вокруг стола и смотрели.

— Ну вот, — сказала Надя очень тихо. — Вот оно.

— Надя, — сказала Варвара.

— Да?

— Посмотри на её ноги.

Надя наклонилась.

У фигуры были ноги. Две. Они стояли на тротуаре, одна чуть впереди другой, и на них было что-то тёмное и короткое.

— Это сапоги, — сказала Надя.

— Это не сапоги, — сказала Варвара. — Это бахилы.

Она выпрямилась.

— Пётр Аркадьевич, — сказала она. — У меня к вам просьба. Я хочу, чтобы Гоша увеличил эту фотографию до метра и повесил её в кабинете номер семь на стену, напротив моего стола.

— Зачем? — сказала Морозова.

Варвара смотрела на фотографию.

— Чтобы я каждый день видела, что у неё на ногах бахилы, — сказала она. — Потому что через два месяца я начну сомневаться, и мне надо будет на что-то посмотреть.

Глава 8. Миллиметровка

Сложенный вчетверо лист оказался не чертежом Савина.

Это была калька — настоящая, старая, пожелтевшая и ломкая на сгибах, снятая с чертежа карандашом, со всеми надписями, перенесёнными от руки. Савин сложил её вчетверо, и на сгибах калька уже начала расходиться, и Гоша два часа укреплял её с обратной стороны реставрационной бумагой, прежде чем позволил кому-либо брать её в руки.

Размер — пятьдесят на семьдесят.

В левом нижнем углу было написано печатным карандашным шрифтом, какому учили в чертёжных:

ОБЪЕКТ 8

ПОДЗЕМНАЯ ЧАСТЬ. ГОРИЗОНТ -2

СТАДИЯ: ИСПОЛНИТЕЛЬНАЯ СЪЁМКА

МАРТ 1953

И ниже, другой рукой, чернилами, мелко:

«снято с черт. № 8-П-214/с. Савин, 11.10.2017. Подлинник не выдаётся, читальный зал, 40 минут.»

— Сорок минут, — сказал Гоша. — Варвара Николаевна, он это за сорок минут от руки перерисовал.

— Он был аккуратный человек, — сказал Лебедев.

Варвара стояла над кальками, опершись на стол обеими руками, и смотрела.

Горизонт минус два — это второй подземный уровень. Чертёж показывал его весь.

Он был большой.

Прямоугольник сто двадцать на восемьдесят метров, разбитый на отсеки. В центре — четыре опорных блока, каждый одиннадцать на одиннадцать: основания центральной башни, те самые, на которых должны были встать тридцать два этажа. Между ними — проходы, помещения, лестничные клетки.

По периметру — галерея.

С северной стороны — четыре прямоугольника, заштрихованных по диагонали, с подписью:

«камеры венткамеры 1-4»

Варвара положила на них палец и провела вверх.

— Четыре, — сказала она. — Гоша, у меня в парке четыре точки. Северная за амфитеатром, у филармонии, под скамейкой на южном склоне и решётка на набережной.

— Варвара Николаевна, тут четыре вентиляционные камеры с одной стороны, — сказал Гоша. — Это не значит, что выходов четыре. Камера — это помещение, а шахты от неё могут идти куда угодно. — Он наклонился над чертежом. — И вот это смотрите.

Он показал на тонкую двойную линию, которая выходила из северо-западного угла и уходила за край листа.

Рядом с ней было подписано:

«к штольне южной, см. черт. 8-П-231»

— Штольня, — сказала Варвара.

— Южная штольня, — сказал Лебедев. — Варвара Николаевна, это та, в которой второго февраля пятьдесят третьего года...

— Да, — сказала Варвара.

Она выпрямилась и посмотрела на чертёж целиком, отойдя на шаг.

— Пётр Аркадьевич, — сказала она. — Сколько это квадратных метров?

Гоша ответил раньше:

— Девять тысяч шестьсот по контуру. Минус опоры, минус стены, минус лестницы — полезных метров тысяч семь. — Пауза. — Это один горизонт из двух.

— Из двух?

— Написано «горизонт минус два», — сказал Гоша. — Значит, есть минус один.

Варвара смотрела на чертёж.

— Четырнадцать тысяч квадратных метров, — сказала она. — Под парком, по которому в выходной проходит сорок тысяч человек.

— По документам этого нет, — сказала Морозова от двери.

Все обернулись.

Морозова вошла в кабинет с папкой и положила её на край стола.

— Я третий день этим занимаюсь, — сказала она. — Варвара Николаевна, я вам сейчас расскажу, и вы мне не поверите.

— Рассказывайте.

Морозова открыла папку.

— Смотрите, — сказала она. — В тысяча девятьсот пятьдесят третьем строительство объекта восемь прекращено. Распоряжением предписано: «надземную часть разобрать, подземную часть законсервировать, территорию передать на баланс города».

— Передали?

— Передали, — сказала Морозова. — Территорию. Сто двадцать на восемьдесят метров поверхности. Про подземную часть в акте передачи сказано: «сооружения ниже отметки минус 4,5 м законсервированы, передаче не подлежат».

— Кому они тогда подлежат?

— Там не написано, — сказала Морозова. — Там написано, что не подлежат. — Она перевернула лист. — Дальше шестьдесят седьмой год, гостиница. При проектировании гостиницы делали обследование основания. Есть заключение института: «использовать стилобат и фундаменты до отметки минус 4,5 м, ниже — не вскрывать, сооружения законсервированы и к проекту не относятся».

— Опять «не относятся».

— Опять, — сказала Морозова. — Дальше две тысячи шестой год, снос. Проект сноса: «демонтаж надземной части и подземной части гостиницы до отметки минус 4,5 м». Ниже — ничего.

— Парк?

— Парк — то же самое. — Морозова закрыла папку. — Варвара Николаевна, за семьдесят четыре года каждый, кто сюда приходил строить, получал бумагу, в которой написано: до минус четырёх с половиной — твоё, ниже — не твоё и не трогай. И каждый честно не трогал. И никто ни разу не спросил, а чьё же оно.

В кабинете было тихо.

— Ева, — сказала Варвара. — А если спросить сейчас?

— Я спросила, — сказала Морозова. — Двадцать второго июля я отправила три запроса: в департамент городского имущества, в кадастровую палату и в архив технической инвентаризации. Я спросила очень просто: кому принадлежат сооружения ниже отметки минус четыре с половиной метра на этом участке.

— И?

— Пришло три ответа, — сказала Морозова. — Все вежливые. Все за семь дней, что для них быстро. — Пауза. — Департамент пишет: в реестре городской собственности такого объекта нет. Кадастровая палата пишет: объект на кадастровый учёт не поставлен, сведения отсутствуют. Инвентаризация пишет: технический учёт объекта не производился.

Она посмотрела на Варвару.

— Варвара Николаевна, — сказала она. — Его нет.

— Он есть, — сказала Варвара.

— Он есть физически, — сказала Морозова. — Юридически его не существует. У него нет собственника, нет кадастрового номера, нет адреса, нет категории, нет никого, кто за него отвечает. Это четырнадцать тысяч квадратных метров в центре Москвы, которых нет в природе.

Лебедев сел в кресло.

— Я сорок три года, — сказал он.

Все повернулись к нему.

— Я сорок три года искал приложение, — сказал Лебедев. — Лист бумаги с названием подразделения, куда передают дела по пункту двенадцать. — Он поднял голову. — Ева Андреевна, скажите мне, пожалуйста, как юрист. Если нужно место, которое невозможно проверить, — какое место лучше всего?

Морозова помолчала.

— Место, которого нет в документах, — сказала она.

— А если это место ещё и надо построить?

— Тогда его строят, — сказала Морозова. — Как часть чего-то большого, законного и заметного. Под дом.

— Под самый высокий дом в городе, — сказал Лебедев. — На который все будут смотреть снизу вверх и которого поэтому никто не будет рассматривать.

Он взял со стола очки и не надел.

— А потом дом не построили, — сказал он. — И осталась только та часть, которая была нужна.

* * *

Вечером Варвара осталась в кабинете одна.

Калька лежала на столе под стеклом, которое Гоша принёс из кабинета номер одиннадцать. Над ней горела лампа.

Варвара сидела и смотрела на северо-западный угол, на двойную линию, уходящую за край листа, и на подпись рядом с ней: «к штольне южной».

Потом взяла телефон и позвонила Марфе Семёновне домой, хотя было двадцать три часа.

— Марфа Семёновна. Извините.

— Чего извиняетесь, — сказала Марфа Семёновна. — Я кино смотрю. Говорите.

— Марфа Семёновна, у нас в архиве есть дела по стройкам пятьдесят первого — пятьдесят третьего года?

— Есть, — сказала Марфа Семёновна. — Четвёртый ярус, стеллажи с триста десятого по триста двадцать второй. Их никто не брал с шестьдесят восьмого.

— А по ознакомлению личного состава?

— Это как?

— Инструктажи, — сказала Варвара. — Беседы. Когда приходил человек из управления и полтора часа рассказывал людям сказку.

На другом конце провода стало тихо.

— Варвара Николаевна, — сказала Марфа Семёновна. — Вы про пункт одиннадцать.

— Я про пункт одиннадцать.

Марфа Семёновна помолчала.

— Есть такая папка, — сказала она. — Одна. Я её видела один раз, в семьдесят девятом году, когда переставляла четвёртый ярус. Она не в делах, она в хозяйственных. Серая, тесёмочная, тонкая. — Пауза. — На ней написано «Методические».

— Где она?

— Я вам утром найду, — сказала Марфа Семёновна. — Варвара Николаевна.

— Да.

— Вы ложитесь спать, — сказала Марфа Семёновна. — Вы третью неделю в двенадцать звоните.

Глава 9. Методические

Папка нашлась в половине одиннадцатого утра, и Марфа Семёновна принесла её в кабинет номер семь сама, не послав Костю, потому что Костя в тот день был на четвёртом ярусе и уронил там стеллаж.

Она была серая, тесёмочная, тонкая — девятнадцать листов — и на обложке стояло, химическим карандашом:

МЕТОДИЧЕСКИЕ

(к п. 11)

Внутри было три документа.

Первый — на четырёх листах, машинопись, без номера и подписи:

О ПОРЯДКЕ ОЗНАКОМЛЕНИЯ

1. Ознакомление личного состава объектов проводится до начала работ, но не ранее чем за восемь месяцев.

2. Ознакомление проводится сотрудником, не связанным с объектом по службе. Сотрудник представляется работником управления. Форма одежды — гражданская, неброская.

3. Длительность беседы — не менее часа. Короткая беседа не запоминается. Беседа длительностью свыше двух часов вызывает недоверие.

4. Содержание беседы строится вокруг местного предания. При отсутствии местного предания оно составляется.

5. Предание должно содержать:

а) привязку к месту, проверяемую слушателем (название, старое строение, случай, о котором слышали);

б) не менее трёх и не более пяти признаков внешнего описания;

в) запрет (чего нельзя делать);

г) цену нарушения запрета, названную неопределённо.

6. Признаки внешнего описания должны быть простыми, зрительными и не требующими объяснения. Пригодны: рост, цвет одежды, движение волос, холод, положение спиной. Непригодны: лицо, голос, слова, подробности одежды.

7. Запрет формулируется положительно: «смотреть можно, подходить не надо».

8. Цена нарушения не называется прямо. Допускаются формулировки: «нехорошо», «плохо кончали», «после того болел».

9. Беседа проводится при составе не менее двадцати человек. Малый состав даёт расхождения в пересказе.

10. Слушатели не должны поверить. Слушатели должны запомнить. Признаком успешного ознакомления является смех в ходе беседы и пересказ в тот же день в шутливой форме.

11. Повторное ознакомление не проводится. Предание далее распространяется самостоятельно.

12. Отметка о проведении ознакомления вносится в журнал инструктажей объекта как инструктаж по технике безопасности, без указания содержания.

Варвара дочитала и положила лист.

— Десятый пункт, — сказала она.

— Я видел, — сказал Лебедев.

— «Слушатели не должны поверить. Слушатели должны запомнить».

— Я видел, Варвара Николаевна.

Варвара взяла лист снова.

— Пётр Аркадьевич, — сказала она. — Вы понимаете, что это документ о том, как делается фольклор?

— Я понимаю.

— Это не запугивание, — сказала Варвара. — Запугивание не работает, запуганный человек бежит и кричит. А это другое. Человеку дают смешную историю, он её пересказывает в курилке, он над ней смеётся и он её помнит двадцать лет. И если с ним потом что-нибудь случится, у него в голове уже лежит готовое объяснение.

— Да, — сказал Лебедев.

— И самое главное, — сказала Варвара, — объяснение, которому никто не поверит. — Она положила лист. — Этот документ не для того, чтобы люди молчали. Этот документ для того, чтобы люди рассказывали. Чтобы рассказывали именно это и чтобы их за это считали дураками.

Лебедев молчал.

— Пункт одиннадцать, — сказала Варвара. — Я семь месяцев считала, что это про сокрытие. Это не сокрытие. Это дискредитация показаний на семьдесят пять лет вперёд, подготовленная заранее, один раз, за полтора часа.

* * *

Второй документ в папке был на двенадцати листах, тоже машинопись, и это был перечень.

ПРЕДАНИЯ, ПРИГОДНЫЕ К ИСПОЛЬЗОВАНИЮ

(по состоянию на 1952 г.)

Сорок одна позиция.

По каждой: место, краткое содержание, откуда взято, признаки, оценка пригодности.

Варвара читала их медленно, одну за другой.

Женщина в белом на дороге у Можайска — предание подлинное, записано в 1898 году, признаков четыре, пригодно.

Белый монах в подвале дома на Солянке — подлинное, признаков два, непригодно (мало признаков).

Чёрный пёс у Рогожской заставы — подлинное, признаков три, непригодно (животное, не вызывает оцепенения).

Утопленница у Дорогомиловского моста — подлинное, признаков пять, пригодно.

И так сорок один раз.

На восьмом листе стояла позиция двадцать девять.

29. Объект 8 (Зарядье).

Местное предание отсутствует. Имеется неоформленное: рабочие называют строящееся здание «восьмая сестра» (по числу зданий, из которых седьмое — университет). Выражение возникло самостоятельно, в употреблении с 1949 г., носит шутливый характер.

Признано целесообразным использовать готовое выражение. Содержание составить.

Составлено: женщина высокого роста в белом одеянии, волосы в движении; присутствует в месте с дореволюционного времени (привязка — снесённый квартал Зарядья, Китайгородская стена); появляется в выработках и подвалах; смотреть можно, подходить не надо; «после того болели».

Признаков: пять (рост, белое, волосы, холод, положение спиной).

Ознакомление провести в сентябре 1952 г. Состав — проходческие бригады южной штольни, бригады котлована, охрана объекта. Ориентировочно 240 человек.

Исполнитель: см. приложение.

Варвара остановилась на последней строчке.

— «Исполнитель: см. приложение», — сказала она вслух.

Она перевернула лист.

Приложения не было.

Она пролистала папку до конца, посмотрела корешок, просмотрела оборот каждого листа, проверила, не склеились ли два.

Приложения не было.

Варвара положила папку на стол и сидела над ней, не двигаясь, секунд двадцать.

Потом очень тихо сказала:

— Ну конечно.

* * *

Третий документ был один лист, и он был не машинопись.

Он был от руки, чернилами, и почерк был крупный, с наклоном, с характерным «д», у которого хвост уходил влево.

Варвара видела этот почерк второй раз в жизни. Первый раз — в феврале, в записке, которую нашли в сейфе Лебедева: признание Кожевникова от пятьдесят третьего года.

«Я, Кожевников В. С., инспектор Отдела, 12.09.1952 провёл беседу с личным составом объекта 8 в соответствии с методическими указаниями.

Состав: 247 человек (четыре беседы по 60–65 человек).

Продолжительность каждой беседы: 1 час 25 мин. — 1 час 40 мин.

Признаки изложены все пять.

Запрет изложен в положительной форме.

Цена нарушения изложена неопределённо.

Смех отмечен во всех четырёх беседах. Пересказ в шутливой форме отмечен в трёх из четырёх (в бригаде Матюшина пересказ не отмечен, бригада в тот день работала в две смены).

Отметка в журнале инструктажей объекта внесена как инструктаж по ТБ, тема "поведение в выработках".

Ознакомление считаю проведённым.

Кожевников, 12.09.1952.»

И ниже, отступив три строки, тем же почерком, но мельче и с другим нажимом — так пишут, когда пишут не для отчёта:

«Для себя.

Мне 32 года. Я в Отделе семь месяцев.

Я сегодня четыре раза подряд соврал двумстам сорока семи людям. Я врал хорошо. Я видел по лицам, что они запомнили. Один молодой, в кожаной кепке, на третьей беседе громче всех смеялся и на выходе сказал товарищу: "ну и напугали, тётка в простыне". Я это слышал. Я записал себе, что ознакомление прошло успешно, потому что по десятому пункту смех и шутливый пересказ — это и есть успех.

Я не знаю, зачем это нужно. Мне не объяснили. Мне дали методические указания и список и сказали: позиция двадцать девять.

Я думаю так: значит, на объекте 8 будет что-то, из-за чего люди станут видеть. И заранее сделано так, чтобы то, что они увидят, уже имело название.

Если это так, то я сегодня не соврал.

Я сегодня описал двумстам сорока семи людям то, что они увидят через несколько месяцев.

Я не хочу это дописывать.

В. К.»

В кабинете номер семь было очень тихо.

Варвара отложила лист, встала и подошла к стене, на которой с вечера висела увеличенная до метра фотография Савина: набережная, парапет, круглая решётка и в полутора метрах за ней — высокая фигура в светлом, с капюшоном, со светлым размытым облаком над головой и с бахилами на ногах.

Она стояла перед ней минуту.

— Молодой, в кожаной кепке, — сказала она. — Это Гуляев.

— Что? — сказала Надя.

— Проходчик Гуляев, который умер второго февраля пятьдесят третьего года, — сказала Варвара. — Он на третьей беседе громче всех смеялся и сказал: «ну и напугали, тётка в простыне». Это записано в деле с его слов, Коростылёву, в ночь, когда он её увидел. — Пауза. — И это записано у Кожевникова в сентябре пятьдесят второго, за пять месяцев.

Она повернулась к столу.

— Надя, — сказала она. — Найди мне всё, что есть по Кожевникову Виктору Степановичу. Всё. Он работал здесь с пятьдесят второго по шестьдесят седьмой, уволился по собственному желанию, умер в восемьдесят восьмом. Мне нужны его дела, его рапорты, его записки, его вложения в дела — он любил вкладывать в дела записки «для того, кто это прочитает».

— А что искать?

Варвара посмотрела на фотографию на стене.

— Он провёл ознакомление в пятьдесят втором, — сказала она. — Через двенадцать лет он расследовал дело номер сто восемнадцать и написал тридцатый рапорт, в котором просил проверить сооружения ниже стилобата. И через два года после этого уволился. — Пауза. — Надя, это человек, который сам поставил легенду, а потом пятнадцать лет пытался до неё докопаться. Он прошёл этот путь целиком раньше меня.

Она села за стол.

— И он прошёл его до конца, — сказала Варвара. — Иначе он бы не ушёл.

Глава 10. Кассета 317-б

Кассету слушали в кабинете номер одиннадцать, у Гоши, потому что в кабинете номер одиннадцать был единственный в Отделе работающий магнитофон — «Электроника-302», которую Гоша привёл в порядок в январе и которой очень гордился.

Наклейка на кассете была написана рукой Савина: «317-б».

— Варвара Николаевна, — сказал Гоша. — Я сперва скажу, чего ждать. Это «Свема», плёнка девяностых, на ней писали поверх чего-то. Я её прогнал один раз на холостом, чтобы посмотреть сохранность. Там две записи. Первая короткая, минуты три, в начале стороны А. Вторая — почти вся сторона Б.

— Что на первой?

— Музыка, — сказал Гоша. — Радио. Он, по-моему, проверял, пишет ли вообще.

— Включай вторую.

Гоша перевернул кассету и нажал.

Сначала был шум — пустой, ровный, с лёгким стуком лентопротяжки.

Потом голос Савина, близко, громко, прямо в микрофон:

«Пишу. Четвёртое октября две тысячи семнадцатого года, двадцать один час десять минут. Кабинет номер девять. Телефон городской, двести двадцать семь. Жду.»

Шум.

Шум шёл восемь минут.

Гоша протянул руку к перемотке, и Варвара сказала:

— Не надо. Пусть.

Шум шёл дальше. Было слышно, как Савин один раз кашлянул, один раз чем-то стукнул, один раз, далеко, прошёл по коридору человек.

На девятой минуте зазвонил телефон.

Он звонил старым советским звонком — не электронным писком, а молоточком по чашке, — и Варвара, услышав этот звук, поняла, что у неё по спине пошли мурашки, и отметила это как факт.

Два звонка. Савин снял.

САВИН. Да.

(пауза)

САВИН. Да, это я.

ГОЛОС. Гордей Ильич?

САВИН. Да.

ГОЛОС. Вы сегодня были на Москворецкой набережной в девять десять утра.

САВИН. Был.

ГОЛОС. Зачем?

Голос был мужской, негромкий, без выражения. Это был голос человека лет пятидесяти — пятидесяти пяти, может быть шестидесяти. Он говорил очень ясно, с паузами между словами, как говорят люди, которые по профессии много объясняют. У него не было акцента и не было никаких особенностей, по которым запоминают голос.

Это и была его особенность. Такой голос невозможно было опознать.

САВИН. Там умер человек.

ГОЛОС. Там умер человек, да. Гордей Ильич, вы с ним разговаривали первого октября через ограду парка.

САВИН. (пауза) Разговаривал.

ГОЛОС. О чём?

САВИН. А вы кто?

ГОЛОС. Меня зовут Олег.

САВИН. (пауза 5 с) А фамилия?

ГОЛОС. Меня зовут Олег, и меня нет.

САВИН. (пауза 7 с) Хорошо. Я вас слушаю.

Варвара стояла у стены кабинета номер одиннадцать, сложив руки на груди, и не двигалась.

ГОЛОС. Гордей Ильич, я вас ни о чём не прошу и ничем вам не угрожаю. Я хочу, чтобы вы правильно поняли, что произошло, потому что вы человек, который работает с документами, и неправильно понятое вами попадёт в документ.

САВИН. Излагайте.

ГОЛОС. Беззубов Арсений Арсеньевич три месяца не спал. Это установлено: он обращался в поликлинику двадцать восьмого августа, ему выписали снотворное, он его не принимал. Он работал в ночные смены, по двенадцать часов, четырнадцать смен в месяц. У него была аритмия, которую он скрывал при приёме на работу, потому что иначе его не взяли бы в охрану. Это тоже установлено, в карте есть кардиограмма за пятнадцатый год.

САВИН. Дальше.

ГОЛОС. Он умер от аритмии в шесть часов утра, на пустой набережной, после двенадцатичасовой ночной смены, на третьем месяце без сна. Это не загадка, Гордей Ильич. Это очень частая и очень обыкновенная смерть, и она случается с молодыми людьми каждый день.

САВИН. На тротуаре было мокрое место.

ГОЛОС. (пауза 3 с) Мокрое место.

САВИН. Семьдесят на пятьдесят, подсохшее по краям, в двух метрах от решётки.

ГОЛОС. Гордей Ильич, четвёртого октября в Москве была температура плюс четыре утром и плюс одиннадцать днём, точка росы семь градусов. Над любой вентиляционной решёткой в такую ночь будет конденсат.

САВИН. Я знаю. Я поэтому и спрашиваю не про воду.

ГОЛОС. А про что?

САВИН. Про то, почему вы знаете, что оно подсохло по краям.

Запись шла.

Шум. Стук лентопротяжки.

Пауза длилась одиннадцать секунд.

ГОЛОС. Гордей Ильич, я сорок минут ехал, чтобы с вами поговорить по телефону, а не прийти. Вы понимаете, почему?

САВИН. Нет.

ГОЛОС. Потому что к вам приходить не надо. Вы не из тех, с кем это работает. Вам шестьдесят четыре года, вы тридцать два года в Отделе, вы написали, насколько я знаю, девятнадцать рапортов, и вам по всем отказали. Вы не тот человек, который напишет двадцатый.

САВИН. (пауза) Это вы меня сейчас уговариваете?

ГОЛОС. Нет. Я вам сообщаю, что вас никто не будет уговаривать. Это разные вещи и вы это слышите.

САВИН. Слышу.

ГОЛОС. У меня к вам одна просьба, и она не про бумаги. Бумаги пишите какие хотите.

САВИН. Какая просьба?

ГОЛОС. Не разговаривайте больше ни с кем через ограду парка.

(пауза 6 с)

САВИН. Это из-за меня?

ГОЛОС. Я этого не сказал.

САВИН. Вы это сказали.

ГОЛОС. Гордей Ильич, я сказал ровно то, что сказал. Мальчик три месяца не спал и ходил ночью на мост, потому что ему надо было посмотреть ещё раз. Первого октября вы ему сказали: с сегодняшнего дня на мост ночью не ходите. Он пошёл четвёртого в пять утра, после смены. — (пауза) — Люди в двадцать семь лет устроены так, что когда им говорят «не надо», у них появляется срок.

САВИН. (пауза 14 с)

ГОЛОС. Я вам не в укор. Вы сделали то, что должен был сделать любой нормальный человек.

САВИН. Не говорите мне, что я нормальный человек.

ГОЛОС. Хорошо.

САВИН. Олег.

ГОЛОС. Да.

САВИН. Сколько их?

ГОЛОС. (пауза 4 с) Кого?

САВИН. Тех, с кем вы говорили. За всё время. Сколько человек вы отговорили.

ГОЛОС. (пауза 8 с) Я не считал.

САВИН. Врёте.

ГОЛОС. (пауза) Триста одиннадцать.

САВИН. (пауза 6 с) А сколько не отговорили?

ГОЛОС. Девять.

САВИН. И что с этими девятью?

ГОЛОС. Гордей Ильич, вы уже знаете, что с этими девятью, иначе вы не спросили бы.

(пауза 11 с)

САВИН. Я вас найду.

ГОЛОС. Нет.

САВИН. Я вас найду.

ГОЛОС. Гордей Ильич, вам шестьдесят четыре года, и вы хороший человек, и я вам скажу то, чего говорить не должен. — (пауза) — Меня не надо искать. Меня надо дождаться.

САВИН. Это как?

ГОЛОС. Это так, что я тоже не вечный, а должность вечная. Когда я уйду, придёт следующий, и он будет хуже меня, потому что он будет моложе и будет считать, что это интересная работа.

(пауза 9 с)

САВИН. Сколько вас было?

ГОЛОС. До свидания, Гордей Ильич.

(щелчок, короткие сигналы, 4 с)

САВИН. (далеко от микрофона, негромко) Сукин ты сын.

(конец записи)

Плёнка пошла пустая.

Гоша протянул руку и остановил магнитофон.

В кабинете номер одиннадцать было четыре человека: Варвара, Гоша, Морозова и Лебедев, который стоял у двери, потому что отказался садиться.

Никто не говорил секунд пятнадцать.

Потом Лебедев сказал:

— Поставьте ещё раз с того места, где он говорит про девять человек.

Гоша отмотал.

Прослушали второй раз.

Прослушали третий.

На четвёртый раз Варвара сказала:

— Стоп. Вот здесь.

Гоша остановил.

— «Триста одиннадцать», — сказала Варвара. — Он сказал это после восьми секунд молчания, и до этого сказал «я не считал». Он считал. Он помнит точное число.

— Триста одиннадцать и девять, — сказала Морозова. — Триста двадцать человек.

— Триста двадцать человек, которые видели, — сказала Варвара. — С какого года?

— Он не сказал.

— Он сказал другое, — сказала Варвара. — Он сказал: «я тоже не вечный, а должность вечная». И на вопрос «сколько вас было» не ответил и положил трубку. — Она посмотрела на магнитофон. — Ева, он один раз в разговоре сбился. Один раз. Найдите.

Морозова подумала.

— «Я сорок минут ехал, чтобы с вами поговорить по телефону, а не прийти», — сказала она.

— Это не сбой, это он нарочно, — сказала Варвара. — Это «я знаю, где ты сидишь, и я в сорока минутах». — Пауза. — Он сбился в другом месте.

Гоша вдруг поднял голову.

— «Подсохло по краям», — сказал он.

— Да, — сказала Варвара.

— Он знал про края, — сказал Гоша. — Савин его на этом поймал, и он одиннадцать секунд молчал.

— Он знал про края, — сказала Варвара, — потому что он был там раньше Савина. — Она отошла от стены. — Савин приехал в девять десять. Скорая была в шесть тридцать четыре. Между половиной седьмого и девятью на этой набережной стоял человек, который видел пятно свежим и видел, как оно начинает подсыхать.

Лебедев очень медленно опустился на стул у двери — тот, на котором Гоша держал инструмент, и Гоша успел смахнуть с него плоскогубцы.

— Варвара Николаевна, — сказал Лебедев. — Гордей умер двадцатого ноября двадцать шестого года.

— Я знаю.

— От второго инсульта. Первый у него был в двадцать первом.

— Я знаю, Пётр Аркадьевич.

— Девять лет, — сказал Лебедев. — От этого разговора до его смерти прошло девять лет. — Он поднял глаза. — И он мне за девять лет ни слова.

Варвара села на корточки перед ним, чтобы быть на одном уровне, — она делала так всю жизнь с людьми, которым было плохо, и ни разу не подумала, откуда это у неё.

— Пётр Аркадьевич, — сказала она. — Он положил кассету под ящик и подписал «не для Л.». Он знал, что когда-нибудь кто-нибудь откроет этот ящик. — Пауза. — Он сделал всё, что мог сделать человек, которому шестьдесят четыре года и которому девятнадцать раз отказали.

Лебедев смотрел на неё.

— Он мог сказать мне, — сказал он.

— Он боялся, что вы пойдёте туда сами, — сказала Варвара. — Он так и написал.

— Я бы пошёл, — сказал Лебедев.

— Я знаю, — сказала Варвара. — Поэтому он и не сказал.

* * *

Гоша работал с записью три дня.

Он оцифровал её в двух качествах, вычистил сетевую наводку, разложил голос по частотам и нарисовал на экране картинки, которые Варвара не понимала и в которые смотрела из вежливости.

Двадцатого августа он пришёл в кабинет номер семь с ноутбуком и очень странным лицом.

— Варвара Николаевна, — сказал он. — Я сделал, что мог. Голос я по базам не найду, у нас нет таких баз, и даже если бы были, запись семнадцатого года с присоской на трубку — это не материал.

— А что тогда?

— А тогда вот что, — сказал Гоша. — Я слушал фон.

Он поставил ноутбук на стол и развернул.

— Там на фоне три вещи, — сказал он. — Первая — улица. Он звонил с улицы или из машины с открытым окном: проезжают автомобили, шесть раз, и один раз далеко сирена. Это нам ничего не даёт.

— Вторая?

— Вторая — вот, — сказал Гоша и нажал.

В динамике пошёл отфильтрованный фон: шорох, глухой гул, и в этом гуле — очень слабый, очень ровный, низкий стук. Тук. Тук. Тук.

— Что это?

— Это дизель-генератор, — сказал Гоша. — Или компрессор. Низкооборотная машина, частота около двадцати пяти герц, то есть полторы тысячи оборотов. Он работает всё время, с первой секунды записи до последней, и он не меняет оборотов.

Варвара смотрела на экран.

— То есть он звонил не с улицы, — сказала она.

— Он звонил с улицы, — сказал Гоша. — Но рядом с ним, метрах в двадцати — тридцати, под землёй или за стеной, работала машина. — Пауза. — Варвара Николаевна, такие машины в городе стоят в трёх местах: в больницах, на подстанциях и в холодильниках.

— А третья вещь?

Гоша почему-то помедлил.

— Третья вещь — вода, — сказал он. — На тридцать второй секунде и потом ещё дважды. Очень слабо. Шум воды по камню.

Он поднял глаза.

— Он звонил с Москворецкой набережной, — сказал Гоша. — Он стоял в сорока минутах от нас, да. Только он их проехал в другую сторону.

Глава 11. Тёма

Олег Тарасович Ванюшин жил в Гольянове, на шестом этаже панельного дома семьдесят девятого года, в двухкомнатной квартире, где из мебели было ровно то, что нужно, и ничего лишнего.

Варваре открыла его мать.

Ирина Павловна Ванюшина, пятьдесят два года, продавец в магазине стройматериалов на Уссурийской. Невысокая, плотная, с короткой стрижкой и с руками, которые всё время что-то держали: когда Варвара позвонила, она держала полотенце, и держала его весь разговор, и ни разу не положила.

— Вы из собеса? — сказала она.

— Нет, — сказала Варвара. — Ирина Павловна, я вам звонила вчера. Волкова. Из архива.

— А, — сказала Ирина Павловна. Она не отошла от двери. — Вы знаете, я подумала и я не хочу.

— Понимаю.

— Вы не понимаете, — сказала Ирина Павловна. — К нам в сентябре двадцать пятого приходили, и в октябре приходили, и в декабре приходила какая-то женщина с телевидения, и в двадцать шестом был блогер, молодой такой, с камерой. Он мне сказал, что сделает так, что нам соберут деньги. — Она крепче взяла полотенце. — Он снял Тёмку. Он его снял так, как я бы его никогда не разрешила снимать, если бы соображала. Это полтора миллиона просмотров, девушка.

Варвара стояла на площадке.

— Ирина Павловна, — сказала она. — Я не буду его снимать. Я вообще не возьму телефон в руки, я его отдам вам в прихожей, если хотите.

— А что вам тогда надо?

— Мне надо знать, в какую сторону она шла, — сказала Варвара.

Ирина Павловна очень медленно опустила полотенце.

— Что вы сказали? — сказала она.

— Девятнадцатого июля двадцать пятого года ваш сын на смотровой площадке в Зарядье увидел человека, — сказала Варвара. — Я хочу знать, с какой стороны этот человек появился и в какую сторону ушёл. Это всё, что мне нужно. Это один вопрос, и на него можно ответить рукой.

Ирина Павловна смотрела на неё.

— Вы сказали «человек», — сказала она.

— Я сказала «человек».

— Все говорят «она», — сказала Ирина Павловна. — Все, кто приходил, говорили «она». И блогер говорил «она», и женщина с телевидения говорила «сущность». — Пауза. — Вы первая сказали «человек».

Она отступила от двери.

— Руки вытирайте вот этим, — сказала она. — У нас в прихожей тесно, вы сумку на пол не ставьте, ставьте на табурет.

* * *

Тёме Ванюшину было двадцать четыре года.

Он сидел в кресле у окна, в спортивных штанах и чистой футболке, и в комнате было очень чисто и чем-то сильно пахло — лавандой, кажется, или тем, чем мыли пол.

Он был худой. Не истощённый — худой так, как бывает худ человек, который два года не ходит.

Кисти у него были сведены к груди.

Варвара увидела это и секунду не могла отвести глаз, и потом отвела и села на стул, который Ирина Павловна поставила так, чтобы Варвара была перед Тёмой, а не сбоку.

— Тёма, — сказала Ирина Павловна громко и обыкновенно, как говорят с тем, с кем говорят каждый день. — Это Варвара Николаевна. Она из архива. Она тебя не снимает, у неё телефон в прихожей.

Тёма повернул голову.

Он повернул её сам — медленно, но сам, — и посмотрел на Варвару.

У него были живые глаза. Варвара поняла это сразу, в первую секунду, и это оказалось хуже всего.

— Здравствуйте, — сказала она.

Тёма смотрел на неё.

— Он говорит, — сказала Ирина Павловна. — Он говорит плохо, медленно и не всегда то, что хочет. Но он говорит, и он всё понимает, и вы с ним говорите нормально, а не как с глухим. Этого он не любит.

— Хорошо, — сказала Варвара.

Она посмотрела на Тёму.

— Тёма, — сказала она. — Я задам вопрос, но сначала я вам скажу три вещи, чтобы вы знали, с кем разговариваете. Можно?

Тёма чуть опустил подбородок.

— Первое, — сказала Варвара. — Я вам верю. Я не «отношусь с пониманием» и не «не исключаю». Я вам верю, потому что у меня в кабинете на стене висит её фотография, снятая в двадцать семнадцатом году, и на этой фотографии у неё на ногах бахилы.

Тёма не мигал.

— Второе, — сказала Варвара. — Вы не единственный. Вас девять. Я знаю все девять фамилий, шестеро умерли, вы третий из живых. — Пауза. — И восьмым был человек по фамилии Беззубов, который работал в охране парка и которому было двадцать семь лет.

— Девушка, — сказала Ирина Павловна от двери.

— Ирина Павловна, — сказала Варвара, не оборачиваясь, — ваш сын два года слушает, как при нём говорят «не волнуйся» и «всё будет хорошо». Я не буду так говорить. Если он захочет, чтобы я ушла, он это покажет, и я уйду.

Тёма перевёл глаза на мать.

Потом обратно на Варвару.

И сказал.

Он сказал это очень медленно, с длинными промежутками, и первый слог у него не вышел, и он начал заново:

— ...тре... ...тье.

— Третье, — сказала Варвара. — Третье вот что. Я ищу не её, Тёма. Я ищу дверь.

Тёма закрыл глаза.

Он держал их закрытыми секунды четыре. Потом открыл, и Варвара увидела, что у него текут слёзы — не от чувств, а так, как текут у людей с его бедой, когда напрягаешься.

Ирина Павловна шагнула к нему с салфеткой.

— Погоди, мам, — сказал Тёма.

Он сказал это почти чисто.

* * *

Разговор занял час сорок.

Варвара потом, восстанавливая его в кабинете, уложила в полторы страницы, и эти полторы страницы стали в деле самыми важными листами за весь июль и август.

Тёма отвечал по одному-два слова. Там, где слов не хватало, он показывал глазами и подбородком, и Ирина Павловна переводила, и переводила точно, без домысливания, и один раз сказала: «нет, Варвара Николаевна, он не это имеет в виду, подождите, Тёма, скажи ещё раз».

Вот что из этого вышло.

Девятнадцатого июля двадцать пятого года Тёма работал на прокате самокатов. Смена кончалась в двадцать два, парк закрывался, и он с напарником убирал самокаты в контейнер у северного входа. Напарник ушёл в двадцать два двадцать. Тёма остался, потому что у двух самокатов не защёлкивались замки, и он их чинил.

В двадцать два пятьдесят он пошёл через парк к выходу на Варварку.

Он пошёл не по дорожке. Он пошёл напрямую, по склону, мимо амфитеатра — так короче и так все ходили.

На склоне, выше его метров на десять, у деревянного настила, стоял человек.

— Какой настил? — спросила Варвара.

Тёма сказал:

— ...ре... ...шётка.

— Там под настилом решётка, — сказала Варвара. — Большая, два на полтора, в бетоне.

Тёма опустил подбородок.

Человек стоял спиной. Высокий — Тёма сказал «выше ба...тьки», и Ирина Павловна сказала: «Батя его был метр девяносто два». В белом или очень светлом, длинном, до земли. С капюшоном. Волосы — Тёма долго не мог сказать это слово и наконец сказал «ды...мом».

— Дымом, — повторила Варвара. — Над капюшоном как дым?

— Да.

Было тихо. Тёма сказал, что он сразу подумал, что это с филармонии кто-то, артист, в костюме.

И он пошёл к нему.

Варвара не спросила «почему». Она знала почему. Ему было двадцать два года.

Он подошёл метров на пять.

— Тёма, — сказала Варвара. — Теперь самое важное. Что было на земле?

Тёма смотрел на неё.

— Он стоял на решётке, — сказала Варвара. — Или около?

Тёма медленно сказал:

— ...на.

— На решётке.

— На.

— И из решётки шёл воздух.

— Хо... ...лод, — сказал Тёма.

— Холод. Снизу. Из решётки.

— Да.

— И его одежда?

Тёма неожиданно внятно сказал:

— Вверх.

Варвара сидела очень тихо.

— Тёма, — сказала она. — Его одежда поднималась. Потому что из решётки шёл холодный воздух вверх, он стоял на решётке, и у него поднимался подол и то, что на голове.

— Да, — сказал Тёма.

Варвара посмотрела на свои руки.

Вот и всё, подумала она. Вот и вся восьмая сестра. Семьдесят пять лет, тридцать один рассказ, четыре признака из пяти — рост, белое, волосы в движении, холод — и все четыре объясняются тем, что человек в светлом плаще с капюшоном стоял на вытяжной решётке.

Он стоял на ней, потому что из неё шёл воздух снизу. А воздух снизу шёл потому, что внизу работало сто восемьдесят киловатт.

А стоял он там потому, что... вот это и был следующий вопрос.

— Тёма, — сказала она. — Он что-то делал?

Тёма подумал.

— Слу... ...шал, — сказал он.

— Слушал?

— Он... сто... ...ял. И... слу... ...шал.

Тёма попытался поднять руку, и рука не пошла, и он показал глазами вниз.

— Он слушал землю, — сказала Варвара. — Он стоял на решётке и слушал, что внизу.

— Да.

Варвара достала из кармана блокнот и ручку — телефон был в прихожей, и она об этом не пожалела ни разу.

— Дальше, — сказала она.

Дальше было так.

Тёма сказал: «Эй».

Человек не повернулся.

Тёма подошёл ещё — метра на два, может, на два с половиной. И сказал громче: «Мужчина!»

И человек начал поворачиваться.

— Тёма, — сказала Варвара. — Вы видели лицо?

Тёма очень долго молчал.

Потом сказал:

— Нет.

— Почему?

— Мар... ...ля.

Варвара не поняла.

— Что? — сказала она.

Ирина Павловна сказала от двери:

— Марля. Он говорит «марля». Он это и в двадцать пятом говорил, в больнице, я записывала.

— Как марля? — сказала Варвара.

Тёма напрягся весь и сказал — трудно, по слогам, с усилием, от которого у него опять пошли слёзы:

— Как... у... свар... ...щика. Только... бе... ...лое.

Варвара отложила ручку.

— Щиток, — сказала она. — У него на лице был щиток. Белый. Как у сварщика — то есть на всё лицо, от лба до подбородка.

— Да, — сказал Тёма.

— И за щитком лица не видно.

— Не... вид... но.

Варвара сидела на стуле в чисто вымытой комнате в Гольянове, и за окном был двор с четырьмя тополями, и на детской площадке кто-то бил мячом о стену, равномерно, как метроном.

— Тёма, — сказала она. — Последний вопрос, и я уйду, и я приеду ещё, если вы позволите.

Тёма смотрел на неё.

— В какую сторону он ушёл? — сказала Варвара.

Тёма закрыл глаза.

Потом открыл и сказал — ровно, почти без запинки, как говорят то, что повторяли в уме две тысячи раз:

— Он не ушёл. Он... ...сел.

— Сел?

— Вниз, — сказал Тёма. — В... ре... ...шётку.

* * *

Варвара вышла из подъезда в семь вечера.

Семёныч ждал за углом, на Уссурийской, у продуктового, и читал газету, которую покупал каждый день в одном и том же киоске и которую, по словам Марфы Семёновны, не читал, а держал.

Варвара села на переднее сиденье и не сказала «поехали».

Она сидела минуты три.

— Сергей Семёнович, — сказала она потом.

— Ну.

— Вы в Отделе с какого года?

— С семьдесят первого, — сказал Семёныч. — Я сперва на «газике» был, потом на «Волге».

— Вы когда-нибудь возили кого-нибудь в Зарядье?

Семёныч сложил газету вдвое и положил на торпеду.

— В «Россию»? — сказал он.

— В «Россию» или около.

— Возил, — сказал Семёныч. — Кожевникова возил. Виктора Степановича.

Варвара повернула голову.

— Кожевникова, — сказала она. — Семёныч, Кожевников уволился в шестьдесят седьмом. Вы пришли в семьдесят первом.

— Ну да, — сказал Семёныч. — Он уже не работал. Он приходил.

— Куда приходил?

— К нам, — сказал Семёныч. — Раза три в год, я его помню. Придёт, с Марфиным мужем посидит, потом подойдёт ко мне и скажет: Серёжа, свези на Москворецкую. И я его свезу, он там постоит у парапета, покурит и назад. Минут двадцать.

Варвара смотрела на него.

— Сколько лет это было? — сказала она.

Семёныч подумал, шевеля губами.

— Так до восемьдесят восьмого, — сказал он. — Он в восемьдесят восьмом умер, в январе. — Пауза. — Выходит, семнадцать лет я его туда возил. Три раза в год. — Он почесал щёку. — Я, Варвара Николаевна, и не считал никогда.

— Пятьдесят раз, — сказала Варвара.

— Чего?

— Вы его возили туда пятьдесят раз, — сказала Варвара. — За семнадцать лет.

Семёныч помолчал.

— Выходит, пятьдесят, — сказал он. — А что?

— А он что-нибудь говорил?

— Нет, — сказал Семёныч. — Он мужик неразговорчивый был. — Пауза. — Один раз только.

— Когда?

— Последний раз, — сказал Семёныч. — В декабре восемьдесят седьмого. Ему тогда шестьдесят семь было, и он уже плохой был, с палкой. Я его довёз, он вылез, постоял, вернулся, сел и говорит: Серёжа, поехали. Я поехал. И он с заднего сиденья говорит... — Семёныч нахмурился, вспоминая. — Говорит: «Я его сорок лет жду. А он не выходит, когда я смотрю».

Варвара не двигалась.

— Я спросил, кого, — сказал Семёныч. — Он не ответил.

Он взял с торпеды газету, положил обратно, зачем-то поправил зеркало.

— Варвара Николаевна, — сказал он. — Куда едем-то?

— На Москворецкую, — сказала Варвара.

Глава 12. Доверенность

Нотариальную контору, в которой первого марта две тысячи второго года была удостоверена доверенность, Морозова искала девятнадцать дней.

Это оказалось труднее, чем всё остальное.

Реестровый номер был. Он стоял на копии, которую хранил платёжный агент: «реестр. № 1-1174». Номер не говорил ничего — такие номера за двадцать пять лет повторились в Москве тысячи раз. Нужна была контора.

Контору Морозова нашла по оттиску печати.

На копии печать пропечаталась плохо, но по кругу читалось «…ТАРИУС ГОРОДА МОСКВЫ» и в середине, обрывками, фамилия: первая буква «Р», потом провал, потом «…ЕВА». Морозова взяла список всех нотариусов Москвы, действовавших в две тысячи втором году — их было около шестисот, — отобрала женские фамилии на «Р», получила двадцать две, и дальше смотрела по возрасту и по округу.

Остались четыре.

Из этих четырёх две умерли, одна передала архив в двадцатом году и уехала, и одна работала до сих пор.

Её звали Раиса Фёдоровна Руднева. Ей было семьдесят четыре года. Контора находилась на Малой Дмитровке, в полуподвале, и на двери висела латунная табличка, которой было больше лет, чем Наде.

Морозова и Варвара приехали двадцать второго августа, по записи, как обычные посетители, и просидели в приёмной сорок минут, потому что перед ними был раздел наследства и раздел наследства затянулся.

Руднева приняла их в кабинете, где все четыре стены были в шкафах, а в шкафах — в реестрах.

Она была маленькая, прямая, с седым пучком, в костюме, с выражением лица человека, который за полвека видел всё и потому больше ничему не удивляется.

Морозова положила перед ней постановление и копию доверенности.

Руднева надела очки, прочитала постановление целиком, не пропустив ни строчки, и только потом взяла копию.

Она смотрела на неё секунд десять.

Потом сняла очки.

— Я помню этот документ, — сказала она.

Морозова не шевельнулась.

— Раиса Фёдоровна, — сказала она. — Двадцать пять лет.

— Я помню этот документ, — повторила Руднева. — Ева Андреевна, я удостоверила за свою жизнь, думаю, около шестидесяти тысяч действий. Я не помню из них ничего. Я помню четыре. — Пауза. — Это одно из четырёх.

Она положила копию на стол и выровняла её пальцами.

— Первое марта две тысячи второго года, — сказала она. — Пятница. Меня в тот день не должно было быть на месте, у меня был отпуск с двадцать восьмого февраля, я собиралась в санаторий в Кисловодск. Двадцать седьмого вечером мне позвонили домой.

— Кто?

— Из управления юстиции, — сказала Руднева. — И попросили первого марта быть на месте с девяти утра, потому что будет действие, которое надо совершить именно у меня. — Пауза. — Ева Андреевна, в две тысячи втором году так не звонили. Это было уже неприлично. Я поэтому и помню.

— Вы вышли?

— Я вышла, — сказала Руднева. — Я человек своего времени.

Она встала, подошла к третьему шкафу, нашла нужный корешок не глядя — её руки знали эти шкафы, — и вытащила толстый том.

РЕЕСТР № 1

2002 г.

Январь — апрель

Она положила его на стол, открыла, нашла первое марта и повернула книгу к ним.

Строка 1174.

Варвара наклонилась над ней.

Реестр нотариуса — вещь очень простая. Там шесть графок: номер, дата, кто обратился, какое действие, что взыскано, подпись обратившегося.

В графе «кто обратился» стояло:

«Ясенев Константин Фёдорович, 1948 г. р., паспорт XLIII-МЮ № 627184, выдан 1974 г., действует как представитель ЖЭО № 11 Центрального района по доверенности от 14.02.2002»

В графе «действие»:

«Удостоверена доверенность на совершение платежей по договору энергоснабжения № 4-11-0062»

В графе «что взыскано» — сумма, советски небольшая даже по тем временам.

А в графе «подпись обратившегося» стояла подпись: длинная, сложная, с размахом, с двумя петлями и росчерком.

Варвара смотрела на неё.

— Раиса Фёдоровна, — сказала она. — А кому выдана доверенность? Здесь написано, кто обратился. А на кого она?

— В реестре этого не пишут, — сказала Руднева. — В реестре пишут обратившегося. Представляемого и представителя пишут в самом документе.

— А у вас остаётся экземпляр?

— У меня остаётся копия, — сказала Руднева. — В архиве.

Она закрыла реестр.

— Копия должна быть в деле за две тысячи второй год, — сказала она. — Дело стоит в четвёртом шкафу, вторая полка. — Пауза. — Ева Андреевна, я вам его сейчас достану, и мы его откроем, и я вам заранее скажу, что мы там увидим.

— Что? — сказала Морозова.

— Я не знаю, — сказала Руднева. — Я знаю, что это будет неприятно.

Она достала папку, развязала тесёмки, пролистала и вынула лист.

Положила на стол.

Все трое наклонились.

Это была копия доверенности — машинописная, на бланке, с печатью и подписью Рудневой.

ДОВЕРЕННОСТЬ

Город Москва. Первое марта две тысячи второго года.

Жилищно-эксплуатационная организация № 11 Центрального района города Москвы, в лице Ясенева Константина Фёдоровича, действующего на основании доверенности от 14.02.2002, настоящей доверенностью уполномочивает

________________________________________

совершать от имени доверителя платежи по договору энергоснабжения № 4-11-0062 от 01.03.2002, получать и предъявлять платёжные документы, подписывать акты снятия показаний приборов учёта.

Доверенность выдана сроком на двадцать пять лет, без права передоверия.

Строка была пустая.

Не заклеенная. Не вымаранная. Не закрашенная.

Пустая — машинка её пробила подчёркиванием и не напечатала на ней ничего.

Морозова медленно подняла голову.

— Раиса Фёдоровна, — сказала она. — Вы удостоверили доверенность, в которой не указан представитель.

— Я удостоверила доверенность, в которой не указан представитель, — сказала Руднева.

— Это недействительный документ.

— Это недействительный документ, — согласилась Руднева. — Любой суд это установит за три минуты.

— Как вы могли?

Руднева села в своё кресло, положила руки на подлокотники и посмотрела Морозовой в лицо.

— Ева Андреевна, — сказала она. — Мне семьдесят четыре года. Я нотариус с восьмидесятого. Я вам могу сейчас объяснить, почему я могла, и это будет правда, и это будет плохая правда. Вы хотите?

— Хочу.

— Первое марта две тысячи второго года, — сказала Руднева. — В кабинет вошло двое. Первый — Ясенев, с доверенностью от ЖЭО, в порядке, я проверила, доверенность была нормальная, подписанная начальником организации. Второй не представился и ничего не предъявил, и он не садился. Он стоял у двери все девять минут. — Пауза. — Ясенев положил передо мной этот текст и сказал: «Раиса Фёдоровна, здесь строка не заполнена, потому что доверитель ещё не определился. Заполнят потом от руки».

— И вы?

— И я сказала: «Константин Фёдорович, я такое не удостоверю». — Руднева не меняла выражения лица. — И тогда человек от двери сказал одну фразу.

Варвара не дышала.

— Какую? — сказала Морозова.

— Он сказал: «Раиса Фёдоровна, вы удостоверяете подпись Ясенева, а не содержание», — сказала Руднева.

Морозова закрыла глаза.

— И это, — сказала Руднева, — формально верно. Я удостоверяю, что документ подписан тем, кто в нём указан, что он дееспособен и что подпись его. Я не удостоверяю, что в документе написана правда. Это не моя функция.

— Раиса Фёдоровна, вы прекрасно понимаете…

— Я прекрасно понимаю, Ева Андреевна, — сказала Руднева. — Я прекрасно понимала и в две тысячи втором году. И я это удостоверила. — Пауза. — Знаете, почему я это помню двадцать пять лет? Не из-за пустой строки. Из-за того, что было дальше.

— Что было дальше?

— Я расписалась и поставила печать, — сказала Руднева. — И человек от двери подошёл, посмотрел на документ и сказал мне «спасибо». — Она помолчала. — Ева Андреевна, он сказал мне «спасибо» так, как говорят врачу. С благодарностью и с жалостью. Я двадцать пять лет не могу это забыть.

* * *

Они сидели в машине на Малой Дмитровке и не ехали.

Морозова держала на коленях папку с копиями, которые Руднева сняла и заверила, и смотрела в окно.

— Варвара Николаевна, — сказала она. — Я должна сказать вслух одну вещь, иначе я буду думать её весь вечер.

— Говорите.

— Этот документ ничего не нарушает, — сказала Морозова.

Варвара повернула голову.

— Он недействителен, — сказала Морозова. — Любой суд его отменит. Только его никто никогда не оспаривал, потому что для того, чтобы оспорить, нужен тот, у кого есть интерес. А интереса нет ни у кого: ЖЭО ликвидировано, объекта не существует, электричество оплачено. — Пауза. — Варвара Николаевна, за двадцать пять лет ни один человек в стране не потерпел от этой доверенности ни копейки вреда.

— Ева.

— Я договорю, — сказала Морозова. — Я семь месяцев в вашем Отделе, и за семь месяцев я поняла про них одну вещь. Они никогда ничего не нарушают. Протокол «Медуза» — там нет ни одного состава. Пункт одиннадцать — это инструктаж по технике безопасности, записанный в журнал. Пункт десятый — это врач, который сам вносит исправление. Эта доверенность — это пустая строка, которую нотариус не обязана проверять. — Она повернулась. — Они нашли все дырки. Все. За семьдесят четыре года. И они живут в этих дырках, и их нельзя схватить, потому что не за что.

Варвара смотрела прямо перед собой.

— Ева, — сказала она. — Ясенев Константин Фёдорович, сорок восьмого года.

— Я уже запросила, — сказала Морозова. — Ответ будет завтра.

— Он умер, — сказала Варвара.

— Почему вы так думаете?

— Потому что в двадцать шестом году бумаги на мурманские контейнеры подписал Тушин, который умер в девятнадцатом, — сказала Варвара. — Они всегда берут мёртвых или тех, кто скоро умрёт. — Пауза. — Ева, они двадцать пять лет назад взяли человека пятидесяти четырёх лет, который работал в ЖЭО и который должен был помереть раньше, чем кто-нибудь спросит. И он помер.

Морозова помолчала.

— Ответ придёт завтра, — сказала она.

* * *

Ответ пришёл на следующий день, в одиннадцать двадцать.

Ясенев Константин Фёдорович, восемнадцатого января тысяча девятьсот сорок восьмого года рождения, инженер по эксплуатации жилого фонда, умер двадцать шестого апреля две тысячи второго года в городе Москве. Возраст — пятьдесят четыре года. Причина смерти: острая сердечная недостаточность.

Варвара прочитала справку, положила её на стол и долго не брала в руки ничего.

Двадцать шестое апреля.

Пятьдесят шесть дней после первого марта.

— Ева, — сказала она. — Запросите медицинские документы.

— Уже, — сказала Морозова. — Их нет. Архив поликлиники по тому адресу залило в двенадцатом году, что сохранилось — передано, что передано — частично уничтожено по срокам хранения. Это, кстати, правда, я проверила: там действительно была авария, об этом есть акт.

— А вскрытие?

— Вскрытия не было, — сказала Морозова. — Умер дома, при наличии наблюдавшего терапевта, терапевт выдал заключение. Это было законно и в две тысячи втором году делалось постоянно.

Варвара встала и прошла к стене с фотографией.

Высокая фигура в светлом, с капюшоном, с размытым облаком над головой и с бахилами на ногах.

— Пятьдесят шесть дней, — сказала она. — Ева, я вам сейчас скажу то, что нельзя написать в документ.

— Говорите.

— Он был не нужен, — сказала Варвара. — Он был нужен ровно на девять минут в кабинете на Малой Дмитровке. Он подписал — и всё. И через пятьдесят шесть дней его не стало, и это, скорее всего, действительно была сердечная недостаточность, потому что пятьдесят четыре года и жилой фонд — это очень плохое сочетание. — Пауза. — И вот это самое страшное, Ева. Его, может быть, никто и не убивал. Его просто выбрали потому, что он подходил по здоровью.

Глава 13. Четыре шахты

Гоша поставил логгеры в ночь на двадцать седьмое августа, и это была самая смешная операция в истории Отдела «Г».

Смешной её сделал Костя.

Костю взяли в прикрытие, потому что четыре точки в парке — это четыре подхода, и каждый подход надо было чем-то объяснить, если подойдёт охрана. Варвара предложила самое простое: двое молодых людей, которые гуляют по городу ночью и разговаривают.

— Варвара Николаевна, — сказал Костя. — Я не могу.

— Что не можешь?

— Я не могу изображать, что я с Надей гуляю, — сказал Костя. — У меня девушка.

— Костя, — сказала Варвара. — У тебя не девушка, у тебя Марина Евгеньевна из девятого отдела, с которой ты переписываешься четыре месяца и ни разу не позвал в кино. Я знаю, потому что я всё знаю. — Пауза. — И ты будешь изображать не что ты с Надей гуляешь. Ты будешь изображать, что ты с Надей поссорился.

— А это зачем?

— Потому что от ссорящейся пары охрана уходит сама, — сказала Варвара. — Это проверено. Никто не хочет в это влезать.

Надя сказала:

— Я согласна. Я умею.

Костя посмотрел на неё.

— Что ты умеешь?

— Ссориться, — сказала Надя. — У меня брат.

* * *

Варвара работала на набережной.

Это была её точка — круглая решётка в тротуаре в тридцати метрах от воды, та самая, и Варвара пошла туда сама и никому не предложила.

Она была в тёмной куртке и кепке и сидела на парапете с бутылкой пива, которую не открывала, и со стороны была одинокая женщина лет сорока, сидящая ночью на набережной, — то есть явление настолько обыкновенное для города, что на неё никто не посмотрел ни разу за два часа.

Логгер был размером со спичечный коробок. Гоша велел прилепить его к внутренней стороне решётки — снизу, на магнит — и запустить, нажав кнопку четыре раза.

Варвара сделала это в час двадцать, присев завязать шнурок.

Рука прошла в прорезь решётки по кисть.

Воздух снизу шёл так, что у неё онемели пальцы за те двенадцать секунд, которые понадобились, чтобы приладить магнит и нажать кнопку.

Она выпрямилась и постояла, растирая кисть.

Потом вернулась на парапет и села.

И просидела там ещё три часа.

Она сидела до полпятого утра, пока не стало сереть, и за это время мимо прошло двадцать два человека, проехало четыре такси, один раз остановилась и уехала патрульная машина и один раз, в три десять, по той стороне набережной очень медленно проехал тёмный микроавтобус.

Он проехал, не останавливаясь, но Варвара запомнила, что он проехал медленнее, чем нужно, чтобы проехать.

Из решётки всё это время шёл воздух.

* * *

Логгеры стояли трое суток.

Гоша снял их тридцатого августа и двое суток считал, и первого сентября пришёл в кабинет номер семь с ноутбуком, бумажными распечатками и очень сосредоточенным лицом.

— Варвара Николаевна, — сказал он. — Сядьте, потому что это надолго.

— Я сижу.

— Тогда я тоже сяду.

Он сел, развернул ноутбук и разложил четыре распечатки.

— Четыре точки, — сказал он. — Я мерил три параметра: температуру, влажность и скорость воздуха. Скорость — вертушкой, вручную, по двадцать замеров на точку, потому что логгеры у меня без анемометра. — Пауза. — Давайте по порядку.

— Давайте.

— Точка два, у филармонии, — сказал Гоша. — Жалюзи, замазанные под камень. Воздух идёт внутрь, скорость — метр двадцать в секунду, устойчиво, сутками, без изменений. Температура та же, что снаружи, плюс-минус градус. — Он посмотрел на Варвару. — Это приток. Он берёт наружный воздух и гонит вниз.

— Сколько он берёт?

— Площадь живого сечения — ноль восемьдесят пять квадратных метра, — сказал Гоша. — При метре двадцать это примерно три тысячи семьсот кубометров в час.

Варвара записала.

— Точка один, за амфитеатром, под настилом, — сказал Гоша. — Воздух идёт наружу. Скорость — девяносто сантиметров в секунду. Температура — плюс одиннадцать ровно, все трое суток, с отклонением в две десятых градуса. Снаружи за эти сутки было от плюс двенадцати до плюс двадцати шести.

— Плюс одиннадцать ровно, — сказала Варвара.

— Плюс одиннадцать ровно, — сказал Гоша. — Варвара Николаевна, это очень важная цифра, я к ней вернусь. Сечение — один двадцать, выброс — примерно три тысячи девятьсот кубов в час.

— То есть приток и выброс почти совпадают.

— Почти, — сказал Гоша. — Запомните это слово.

Он взял третью распечатку.

— Точка три, скамейка на южном склоне, — сказал он. — Воздух наружу, скорость двадцать сантиметров в секунду, то есть еле-еле. Температура плюс одиннадцать два. Сечение маленькое, щель. Выброс — кубов четыреста в час. — Пауза. — Это не вентиляция. Это неплотность. Там что-то просто неплотно закрыто.

— А четвёртая?

Гоша положил четвёртую распечатку поверх остальных.

— А четвёртая — вот, — сказал он.

Варвара посмотрела.

На распечатке был график. Три линии: температура, влажность, и третья, которую Гоша подписал от руки «вода».

Температура держалась между плюс восемью и плюс девятью.

— Восемь с половиной, — сказал Гоша. — Не одиннадцать. На два с половиной градуса холоднее, чем остальные три.

— Почему?

— Вот поэтому, — сказал Гоша и показал на линию влажности.

Влажность стояла на девяноста восьми процентах всё время, трое суток, без колебаний.

— Девяносто восемь, — сказал Гоша. — Варвара Николаевна, это не воздух из помещения. Это воздух, который прошёл над водой.

Он откинулся на спинку.

— Там течёт, — сказал он.

* * *

Гоша объяснял двадцать минут, и Варвара заставила его объяснить дважды, потому что хотела понять до конца, а не поверить.

Устройство было такое.

Под парком — четырнадцать тысяч квадратных метров на двух горизонтах. Чтобы там что-то работало, нужна вентиляция: приток и вытяжка. Приток — у филармонии, три тысячи семьсот кубов в час наружного воздуха. Вытяжка — за амфитеатром, три тысячи девятьсот.

Разница — двести кубов в час — уходит через щели: через скамейку на южном склоне и через круглую решётку на набережной.

Температура плюс одиннадцать на основной вытяжке — это температура грунта на глубине двенадцати — пятнадцати метров в Москве. Она такая круглый год.

— То есть основной объём не отапливается и не холодится? — сказала Варвара.

— Основной объём просто лежит в земле и имеет температуру земли, — сказал Гоша. — Там плюс одиннадцать, как в погребе, зимой и летом. — Пауза. — А вот теперь главное.

— Да.

— Сто восемьдесят киловатт, — сказал Гоша. — Варвара Николаевна, если бы там было отопление или общий холод на четырнадцать тысяч метров, то плюс одиннадцати не было бы: было бы или тепло, или холодно. Значит, сто восемьдесят киловатт идут не на объём.

— А на что?

— На шкафы, — сказал Гоша. — Варвара Николаевна, я считал. Промышленная низкотемпературная камера на минус семьдесят, объёмом кубометров пять — это каскадная машина, два контура, потребление порядка восьми-девяти киловатт в рабочем режиме. — Он взял карандаш. — Сто восемьдесят на девять — это двадцать. Двадцать камер.

Варвара смотрела на него.

— Из них часть — резерв, — сказал Гоша. — Так всегда делают: если одна встала, вторая держит. Значит, рабочих, допустим, двенадцать-четырнадцать, остальные в горячем резерве. Плюс освещение, плюс насосы, плюс вентиляция, плюс приборы. — Он положил карандаш. — Это ровно то потребление, которое у вас в договоре.

— Гоша, — сказала Варвара. — В Рузе, в холодном блоке, было двенадцать шкафов по четыре единицы.

— Я помню.

— Двадцать камер.

— Варвара Николаевна, — сказал Гоша, — восемьдесят одна единица — это при четырёх на шкаф двадцать один шкаф. При шести на шкаф — четырнадцать.

Варвара положила обе руки на стол.

— Значит, они все там, — сказала она. — Все восемьдесят одна. И мурманские тридцать два тоже там.

— Я этого не говорил, — сказал Гоша. — Я сказал, что мощность соответствует. Это не доказательство.

— Я знаю, — сказала Варвара. — Гоша, а вода?

Гоша помрачнел.

Он перебрал распечатки и вытащил ту, четвёртую.

— Вот с водой, — сказал он, — мне не нравится всё.

— Говорите.

— Шахта номер три, — сказал Гоша. — Я её так назвал, она у нас на набережной. Из неё идёт воздух влажностью девяносто восемь процентов и температурой восемь с половиной. Это значит, что в самой шахте или рядом с ней стоит или течёт вода.

— Река в тридцати метрах.

— Да, — сказал Гоша. — Варвара Николаевна, вы знаете, что в Москве уровень грунтовых вод в Зарядье — это практически уровень реки? Это низкое место, его в девятнадцатом веке заливало каждую весну. Там всегда была вода, и под объект восемь поэтому и била южная штольня — водоотводная. — Пауза. — Вопрос в том, что эту воду семьдесят четыре года кто-то откачивал.

— Насосы.

— Насосы, — сказал Гоша. — Варвара Николаевна, вот теперь считайте вместе со мной. Четырнадцать тысяч квадратных метров подземных помещений ниже уровня реки. Они стоят с пятьдесят третьего года. Они не затоплены — мы это знаем, потому что из них идёт воздух с влажностью девяносто восемь, а не стоит вода.

— Значит, их откачивают.

— Их откачивают семьдесят четыре года без перерыва, — сказал Гоша. — Непрерывно. Все семьдесят четыре года. Днём, ночью, в шестьдесят седьмом, в девяносто первом, в девяносто восьмом, в двухтысячном втором, в двадцать втором. Если насосы встанут хотя бы на месяц, нижний горизонт зальёт.

Варвара очень медленно откинулась на спинку стула.

— Гоша, — сказала она.

— Да.

— А что будет с материалом, если нижний горизонт зальёт?

Гоша посмотрел в стол.

— Варвара Николаевна, — сказал он, — я не химик и я вам про вещество ничего сказать не могу и не хочу. Я вам скажу про технику. — Пауза. — Если низкотемпературную камеру залить водой, она встанет. Если её залить и оставить, то через несколько суток внутри будет температура воды. А вода в Зарядье — это плюс восемь.

— А дальше?

— А дальше, — сказал Гоша, — вода в подземном сооружении, которое ниже уровня реки, никогда не стоит на месте. Она фильтруется. Она идёт туда, где ниже. — Он поднял глаза. — Варвара Николаевна, ниже там только одно место. Река.

* * *

Варвара ходила по кабинету двадцать минут.

Четыре шага туда, четыре обратно.

Потом села, взяла лист и написала сверху:

СПРАВКА

о последствиях прекращения энергоснабжения объекта

И стала писать по пунктам, своим аптекарским почерком, и писала двадцать пять минут, и за это время не остановилась ни разу.

1. Доверенность, на основании которой с 2002 г. производятся платежи по договору энергоснабжения № 4-11-0062, истекает 19.12.2027.

2. С 20.12.2027 платежи прекратятся. По регламенту энергосбытовой организации при задолженности свыше 60 суток производится отключение. Расчётный срок отключения — вторая половина февраля 2028 г.

3. По расчётам Тарасова Г. В. (прилагаются) на объекте одновременно работают: 12–14 низкотемпературных камер, вентиляционная установка, водоотливные насосы.

4. При отключении электроснабжения прекращают работу все три системы одновременно.

5. Последствия по камерам: температура внутри камеры при полной загрузке и закрытых дверях поднимается до уровня окружающей среды (плюс 11) в срок от 5 до 9 суток.

6. Последствия по водоотливу: нижний горизонт объекта расположен ниже уровня реки. Непрерывная откачка ведётся с 1953 г. Расчётный срок затопления нижнего горизонта при остановке насосов — от 3 до 8 недель (точный расчёт невозможен без данных о притоке).

7. Последствия по вентиляции: прекращается организованный воздухообмен. Вытяжка через шахты 1 и 3 прекращается не полностью, т. к. при разности температур сохраняется естественная тяга. Шахта 3 (круглая решётка, Москворецкая набережная, тротуар) и шахта 1 (под деревянным настилом, северный склон парка, зона прохода посетителей) остаются сообщающимися с поверхностью.

8. Таким образом, при неизбежном отключении в феврале 2028 г. на объекте, расположенном под территорией, которую в летний период посещает до 40 тыс. человек в сутки, последовательно произойдёт: размораживание камер, затопление нижнего горизонта и фильтрация воды в сторону реки — при сохранении сообщения с поверхностью через две шахты.

9. Отдельно отмечаю: шахта 3 по данным измерений 27–30.08.2027 уже имеет признаки обводнения (влажность 98 %, температура на 2,5 градуса ниже остальных шахт). Это означает, что водоотлив на участке шахты 3 либо работает на пределе, либо частично не работает уже сейчас.

10. Полагаю необходимым поставить вопрос о проникновении на объект в срок до 19.12.2027.

Заместитель начальника Отдела В. Н. Волкова

01.09.2027

Она перечитала и в десятом пункте зачеркнула «полагаю необходимым поставить вопрос о проникновении».

Написала вместо этого:

10. Прошу разрешения войти.

Потом подписала, встала и пошла к Лебедеву.

Глава 14. Приложение

Телефон в кабинете номер семь зазвонил третьего сентября в двадцать три двенадцать.

Варвара сняла трубку на втором звонке.

— Добрый вечер, Варвара Николаевна.

— Добрый вечер.

— Вы написали справку, — сказал Абонент.

Варвара посмотрела на стол. Справка лежала перед ней, уже с резолюцией Лебедева — «Разрешаю. Порядок согласовать с Морозовой Е. А. Л.» — и этой резолюции было двое суток.

— Я написала справку, — сказала она.

— Десятый пункт вы переписали.

— Переписала.

— Как было?

— «Полагаю необходимым поставить вопрос о проникновении на объект», — сказала Варвара.

— А как стало?

— «Прошу разрешения войти».

В трубке помолчали.

— Правильно, — сказал Абонент. — Это другой документ.

Варвара откинулась на спинку.

— Вы её видели, — сказала она. — Справку.

— Я её не видел.

— Тогда откуда…

— Варвара Николаевна, — сказал Абонент. — Я больше не хожу в коридор. Я вам это сказал в июне. Я вам в июне не соврал.

— Тогда откуда вы знаете про десятый пункт?

— Потому что я семьдесят три года знаю, что когда-нибудь кто-нибудь напишет эту справку, — сказал Абонент. — И я знаю, что в ней будет и как будет сформулирован последний пункт, потому что я видел четыре таких справки. — Пауза. — Ваша пятая.

Варвара взяла ручку и положила.

— Четыре, — сказала она.

— Первая — Кожевникова, пятое декабря шестьдесят четвёртого года, — сказал Абонент. — Десятый пункт: «полагаю необходимым поставить вопрос о проверке сооружений, находящихся ниже стилобата». Резолюция: «отказать». Вторая — его же, шестьдесят шестой год, по другому делу, и там он уже написал «прошу разрешить осмотр». Отказали. Третья — Савина, двухтысячный первый год. Четвёртая — Савина, две тысячи семнадцатый, по делу четыреста двадцать один. — Пауза. — Четвёртую он не подал.

— Почему?

— Потому что он знал, что ему откажут, — сказал Абонент. — И потому что он не хотел видеть под своей четвёртой справкой резолюцию «отказать», написанную Лебедевым.

Варвара сидела неподвижно.

— Лебедев бы не отказал, — сказала она.

— Варвара Николаевна, Лебедев в двадцать семнадцатом году отказал бы, — сказал Абонент. — Потому что в двадцать семнадцатом году Лебедеву было семьдесят шесть лет, и он сорок три года подряд получал отказы, и человек, который сорок три года получает отказы, в конце концов начинает их писать. Это самое обыкновенное, что бывает с людьми.

— А в двадцать седьмом он написал «разрешаю».

— А в двадцать седьмом он написал «разрешаю», — сказал Абонент. — И я, Варвара Николаевна, хочу, чтобы вы поняли, что это значит.

— Что это значит?

— Это значит, что за семьдесят четыре года существования Отдела «Г» вы первый человек, который получил разрешение войти, — сказал Абонент. — Пятая справка. Первое «разрешаю».

Варвара очень долго молчала.

За дверью в коридоре капала вода — та самая, которую Гоша третий месяц искал и которую он в августе нашёл и не смог починить, потому что она шла из трубы, проложенной в пятьдесят четвёртом году и не значащейся на схемах.

— Я хочу вас спросить, — сказала Варвара.

— Спрашивайте.

— Приложение к пункту двенадцать, — сказала она. — Вы в июне сказали, что приложение — это вы. Что это не должность и не звание, что это один человек, который знает адрес, и что вас было четверо, и вы четвёртый.

— Сказал.

— Какой адрес, — сказала Варвара.

Абонент молчал.

— Я вас не спрашиваю, как туда войти, — сказала Варвара. — Я вас спрашиваю одно: тот адрес, который вы знаете, — это объект восемь?

В трубке было слышно дыхание.

— Да, — сказал Абонент.

Варвара закрыла глаза.

— Говорите, — сказала она.

* * *

Он говорил двадцать две минуты.

Варвара записывала. Она записала всё — рукой, в блокнот, по словам, и потом переписала в справку, и в деле это стало листами с сороковой по сорок четвёртую.

Вот что он сказал.

Приложение к Протоколу «Медуза» было одним листом.

На нём было написано — с его слов, дословно, потому что он видел этот лист один раз в жизни, в тысяча девятьсот восемьдесят шестом году, двадцать семь секунд:

«Приложение.

Подразделение: объект 8 (помещения горизонта -1, -2).

Порядок доступа: по списку. Список ведётся на объекте.

Приёмка: круглосуточно.

Вывоз: не производится.»

— «Вывоз: не производится», — повторила Варвара.

— «Вывоз: не производится», — сказал Абонент.

— Что это значит?

— Это значит то, что написано, — сказал Абонент. — Варвара Николаевна, вы всё время думаете про этот объект как про склад. Это не склад. Склад — это место, откуда берут. — Пауза. — Туда не берут. Туда только сдают.

Варвара смотрела в стену.

— Это могила, — сказала она.

— Это могила, — сказал Абонент. — Варвара Николаевна, в пятьдесят третьем году люди, которые это придумывали, были не глупее нас с вами. Они понимали, что всё, что можно взять, когда-нибудь возьмут. Поэтому они сделали место, откуда нельзя взять: без адреса, без собственника, без документов, с приёмкой круглосуточно и с прямым запретом на вывоз. — Пауза. — Положить можно. Достать нельзя. Это единственная конструкция, которая работает семьдесят четыре года.

— Но дела же передавали в Отдел «Г», — сказала Варвара. — Не на объект восемь. В подвал на Котельнической.

— Вот, — сказал Абонент. — Вот. Варвара Николаевна, вы задали правильный вопрос, и я семьдесят три года ждал, чтобы кто-нибудь его задал.

Он замолчал на несколько секунд.

— Объект восемь не достроили, — сказал он. — Надземную часть разобрали в пятьдесят третьем. И тот, кто в пятьдесят третьем смотрел на эту историю, понял одну вещь: в здание, которого нет, нельзя направлять бумаги. Нельзя написать в сопроводительном документе «направляется в объект 8», потому что любой делопроизводитель спросит: а это где? А ответить нечего.

— И тогда?

— И тогда приложение изъяли, — сказал Абонент. — И бумаги стали направлять в Отдел «Г», на Котельническую, в подвал, у которого есть адрес, есть штат, есть печать и есть номер. — Пауза. — Варвара Николаевна, вы всё время думали, что Отдел — это и есть то подразделение из приложения. Нет. Отдел — это адрес для бумаг. А объект восемь — адрес для вещей.

Варвара положила ручку.

— Два хранилища, — сказала она.

— Два хранилища, — сказал Абонент. — Бумаги — к вам. Материал — туда. И связь между ними — четыре человека за семьдесят четыре года, которые знали оба адреса. Больше никто.

— Поэтому Лебедев сорок три года не мог найти приложение.

— Поэтому Лебедев сорок три года не мог найти приложение, — сказал Абонент. — Он искал бумагу, в которой написано «подразделение такое-то». А в приложении было написано «объект 8», и объект 8 — это дом, которого нет, и, значит, бумага, в которой это написано, сама себя уничтожает. Её нельзя никому показать. Любой, кто её прочтёт, скажет: это ошибка, такого объекта не существует.

Варвара сидела в кабинете номер семь при зелёной лампе.

— Вы знали это сорок лет, — сказала она.

— Сорок один год.

— И вы сорок один год принимали дела и складывали их на третий ярус.

— Да.

— И вы ни разу не поехали туда сами, — сказала Варвара. — За сорок один год.

Абонент не ответил.

— Вы ездили, — сказала Варвара.

— Я ездил, — сказал Абонент.

— Сколько раз?

— Один, — сказал он.

— Когда?

— Пятнадцатого апреля тысяча девятьсот девяносто пятого года, — сказал Абонент.

Варвара медленно встала.

Она встала и осталась стоять с трубкой у лица, и провод, который шёл от аппарата к стене — провод, который в девяносто восьмом году был объявлен отрезанным, — натянулся.

— Говорите, — сказала она.

— Варвара Николаевна, сядьте.

— Говорите.

— Сядьте, — сказал Абонент. — Я вам сейчас расскажу, и вы потом будете это помнить всю жизнь, и я хочу, чтобы вы в этот момент сидели.

Варвара села.

— Я принял материал, — сказал Абонент.

— Какой материал?

— Четыре единицы, — сказал он. — Пятнадцатого апреля девяносто пятого года, в тринадцать сорок, на горизонте минус один объекта восемь. Я их принял, оформил и расписался.

— Вы, — сказала Варвара.

— Я.

— Одной буквой.

— Одной буквой, — сказал Абонент. — Варвара Николаевна, это не «О». Это не Олег. Я вам говорил, что я не Олег, и я вам не врал ни единого раза. — Пауза. — Приёмщик расписывался первой буквой своего настоящего имени. Это было правило: буква, без фамилии, без должности. Четыре человека за семьдесят четыре года, четыре буквы.

Варвара сидела, держа трубку обеими руками.

— Какая у вас буква, — сказала она.

— Варвара Николаевна.

— Какая у вас буква.

Абонент молчал восемь секунд.

— Я вам её не скажу, — сказал он. — Потому что по букве вы меня найдёте, у вас есть Морозова, и вы меня найдёте за месяц. А я вам нужен не найденный, а говорящий.

— Вы приняли четыре единицы, — сказала Варвара, — которые человек вынес со склада на Шмитовском проезде в ночь, когда убили моего отца.

— Да.

— Вы знали, откуда они.

— Я узнал через девять дней, — сказал Абонент. — Двадцать четвёртого апреля, когда ко мне пришло дело о пожаре на Шмитовском и я прочитал в нём фамилию погибшего. — Пауза. — Варвара Николаевна, в тринадцать сорок пятнадцатого апреля я не знал ничего. Мне позвонили в десять утра и сказали: будет приёмка, четыре единицы, по пункту двенадцать. Я приехал, открыл, принял, расписался и уехал. Это заняло сорок минут.

— Вы его видели, — сказала Варвара.

Абонент молчал.

— Вы его видели, — повторила Варвара. — Пятнадцатого апреля девяносто пятого года, на горизонте минус один, вы расписались в приёмке четырёх единиц, а он их сдал. Вы стояли напротив него.

— Да, — сказал Абонент.

— Какой он был?

— Варвара Николаевна…

— Какой он был.

Абонент заговорил, и голос у него стал другой — не тот ровный, которым он говорил тридцать один год, а неровный, с заминками, голос человека восьмидесяти с чем-то лет, которому трудно.

— Ему было лет сорок, — сказал он. — Он был среднего роста и совершенно обыкновенный. Он был в сером плаще и в кепке. У него в руках был металлический ящик с ручкой, покрашенный серой краской, и он поставил его на стол и открыл сам, не дожидаясь. — Пауза. — Он сказал: «Четыре». Я посчитал. Я сказал: «Четыре». Он сказал: «Пишите». Я написал и расписался. Я спросил: «Основание?» Он сказал: «Пункт двенадцать». Я спросил — это было моей ошибкой, Варвара Николаевна, и это единственное, о чём я жалею тридцать два года, — я спросил: «Фамилия?»

— И?

— И он посмотрел на меня, — сказал Абонент. — Варвара Николаевна, я видел много людей. Я ничего особенного в его лице не увидел. Он посмотрел на меня совершенно спокойно, как смотрят на стену, и сказал: «Меня зовут Олег, и меня нет».

Варвара закрыла глаза.

— И ушёл, — сказал Абонент. — И я закрыл отсек, запер, поднялся наверх и поехал домой, и по дороге купил жене мимозы, потому что был выходной.

Он замолчал.

— Варвара Николаевна, — сказал он через некоторое время. — Вы меня слышите?

— Слышу, — сказала Варвара.

— Я с девяносто пятого года ношу в себе, что я у него принял, — сказал Абонент. — Я его не задержал, я его не записал, я его не запомнил как следует, потому что мне не велели запоминать, и я исполнял. — Пауза. — Я был приложением. Приложение складывает.

— Я знаю, — сказала Варвара.

— Я тридцать два года не говорил этого никому.

— Я знаю.

— Я вам это сказал сегодня, — сказал Абонент, — потому что у вас на справке стоит «разрешаю», и потому что в декабре эта штука кончится, и потому что я в декабре буду жив не наверняка. — Пауза. — Варвара Николаевна, последнее.

— Да.

— Когда вы туда войдёте, — сказал Абонент, — на горизонте минус один, у лестницы, слева от двери в первый отсек, на стене висит ящик. Деревянный, крашеный, с откидной крышкой, размером с почтовый. В нём лежит журнал приёмки. Он лежит там с пятьдесят третьего года, и его оттуда не выносят, потому что вынос не производится.

— Журнал.

— Журнал, — сказал Абонент. — Варвара Николаевна, в нём за семьдесят четыре года около двухсот записей. И напротив каждой — буква.

Варвара открыла глаза.

— И одна запись, — сказала она, — от пятнадцатого апреля девяносто пятого года, в тринадцать сорок, на четыре единицы, с вашей буквой.

— Да.

— И вы мне сейчас сказали, где лежит бумага, по которой я вас опознаю, — сказала Варвара.

— Да, — сказал Абонент.

— Почему?

Он ответил не сразу.

— Потому что в этом журнале есть не только моя буква, — сказал он. — Там есть все четыре. — Пауза. — И там есть записи, которых я не делал.

И положил трубку.