Kitabı oxu: «Медный всадник. Жизненный путь Этьена Фальконе»

Name: Медный всадник. Жизненный путь Этьена Фальконе
Author: Елизавета Топалова
ISBN: 978-5-906861-41-2

Şrift:

* * *

Встреча с Сократом

Будущий скульптор Этьен Морис Фальконе родился 1 декабря 1716 года. В 1715 году умер король-солнце Людовик XIV, и его малолетний внук Людовик XV вступил на французский престол. Историки назовут это время началом века Просвещения, а сыну парижского ремесленника, рожденному на рубеже веков, суждено будет создать символ своего времени – грандиозный монумент русскому монарху Петру I, уже при жизни названному Великим далеко за пределами своего отечества.

По странной случайности судьбы в это же самое время за тысячи верст от Парижа, в Санкт-Петербурге, стареющий итальянец Карло Растрелли, не нашедший счастья во Франции, сделает эскиз памятника Петру I, примеряясь к могучему образу. Но он увидит в русском самодержце лишь беспощадного воина, пугающего гневной исступленностью взгляда. Этот жестокий облик не объяснял и не оправдывал неистребимой любви русского народа, радостно и бесстрашно последовавшего за своим суровым повелителем.

Еще одно знамение судьбы отметило появление на свет младенца Фальконе: через полгода сам царь Петр Алексеевич прибыл в Париж. Говорили, что он приехал с мыслью сосватать свою дочь Елизавету за юного французского короля, обручение которого с испанской инфантой расстроилось незадолго до этого. Царь Петр был высок ростом и хорош собой. Несмотря на простоту и даже некоторую грубоватость в обращении, все в нем оставляло ощущение значительности и незаурядности. Французы, привыкшие к манерной роскоши своих капризных королей, с удивлением и симпатией отмечали его полное пренебрежение к придворному этикету. Русский монарх много общался с ремесленниками и рабочими. Блестящий и точный ум позволял ему по достоинству оценивать каждого. В Париже ходили легенды о фаворите Петра I Меншикове, бывшем мальчике-пирожнике, ставшем вторым человеком в государстве.

Это был второй приезд Петра I в Европу. Первый раз, оставив Россию, молодой царь под именем простого мастерового отправился на европейские верфи осваивать ремесла, так нужные тогда его нищей невежественной стране. Через десять лет после приезда в Париж, победоносно закончив Северную войну со Швецией и оставив могучее государство, он скончался. Но воспоминания о русском царе еще долго жили во Франции, хотя его дочери Елизавете так и не суждено было стать французской королевой. Зато она на двадцать лет воцарилась на русском престоле, смиренно переждав недолговечные царствования Екатерины I и Петра II, Анны Иоанновны и Иоанна Антоновича с Анной Леопольдовной. Так и оставшись безбрачной, она сохранила тайную привязанность к беззаботному французскому королю, а вместе с ним и к прекрасной Франции.

Однако смена династий русских царей мало заботила семью Фальконе. Мальчик рос, и его нужно было обучать какому-то делу. Ремесло его дяди по матери, который мастерил манекены под парики, казалась более или менее подходящим. Так случилось, что великая душа нашла выход в том, что лежало ближе всего. Он с детства ощущал в себе какое-то смутное призвание. Что-то внутри постоянно твердило ему об этом, настойчиво подталкивая, внушая беспокойство и уверенность.

И вот однажды застенчивый семнадцатилетний юноша решился на невиданную дерзость – он явился к прославленному королевскому скульптору Ле-Муаню с просьбой помочь ему стать художником. Он замирал от страха и надежды, ожидая решения своей судьбы.

Но Этьен понравился Ле-Муаню. Он долго разглядывал юношу.

– Ты похож на Сократа, – сказал он наконец, – и это хорошо. Скульптор должен быть философом, а Сократ – мудрейший из всех философов. Так признал дельфийский оракул в Древней Греции. – Ле-Муань назидательно поднял вверх палец. – Признал, несмотря на то, что сам Сократ всегда говорил: «Я знаю лишь то, что ничего не знаю».

– А может быть, именно поэтому, – немного подумав, добавил он. – Так по крайней мере считал сам Сократ: из всех людей всех мудрее тот, кто, подобно Сократу, знает, что поистине ничего не стоит его мудрость.

Ле-Муань замолчал, потом шутливо заметил:

– Но прежде чем стать философом, Сократ, как и его отец Софрониск, был каменотесом, скульптором. Бог, говорят, тоже лепил людей из глины, так что наша профессия сродни божественному промыслу.

Этьен зарделся.

– Ты не очень-то гордись, – расхохотался Ле-Муань, глядя на смущенного юношу. С виду Сократ был вовсе не мудрец, и один ученый-физиогном, увидев его, сказал, что он родился с дурными наклонностями и склонен ко всем возможным порокам. И самое главное – Сократ подтвердил, что это действительно так. Но ему удалось с помощью разума победить свои пороки и обуздать страсти.

Ле-Муань прошелся по мастерской и уже серьезно продолжил:

– Разум дан человеку для того, чтобы узнавать, что полезно и что вредно, и придумывать средства получать полезное и избегать вредного. Разумный человек всегда добродетелен, так как лишь добродетель полезна человеку. Зло творится по незнанию, неведению, и поэтому порочный человек подобен безумцу. Быть свободным – значит поступать разумно, то есть самым наилучшим образом. Но истине и добродетели нельзя научиться – они даются только собственным опытом. Древние греки считали, что лучшие и худшие части земли и вселенной предназначены для тех, кто заслуживает воздаяния за добродетели и наказания за свои пороки. С хорошим человеком не может случиться ничего плохого, ни при его жизни, ни после его смерти.

– Но возможно, что земные дела имеют земной исход, – загадочно произнес Ле-Муань и надолго замолчал. – Хотя, – вновь встрепенулся он, – Сократ считал, что душа человека бессмертна, но, поскольку она подвержена порче в зависимости от земного образа жизни, то когда человек умирает, она отправляется в Аид – царство мертвых. Пробыв там срок, какой должно, чтобы очиститься, она снова возвращается в земной мир. И так повторяется вновь и вновь через долгие промежутки времени. Поэтому кто знает – может быть, душа Сократа уже узнала высшую мудрость, чтобы принести ее в этот мир? – И Ле-Муань лукаво взглянул на Фальконе.

– Если ты умен и наблюдателен, – продолжал он, – то поймешь, что в жизни надо избегать двух вещей – лени и распутства. Будь добродетелен – это главное. Люди иногда считают дурного человека справедливым, но боги никогда не ошибаются. Они всегда на стороне справедливого. Но все дело в том, чтобы знать, что есть добродетель. В этом первая часть философии Сократа. Сократ не считал, что ему дано такое знание, и всю жизнь посвятил постижению этой истины. По Сократу, цель и смысл человеческого существования – в совершенствовании своей души. Истинный путь человеческого познания состоит в том, чтобы уразуметь божественную мудрость, управляющую всеми делами человека. Всякое другое познание – бесполезная и суетная трата сил. Сократ скептически относился к спорам о камнях, эфире, воде и земле, считая, что главное – это знание о человеке, его душе и теле, пороках и добродетелях. Умствующих о небесных явлениях он прежде всего спрашивал, приступают ли они к ним, уже достаточно познав человеческое. Не надо приписывать разуму могущество, которым он не обладает. Разум пригоден лишь на то, чтобы вызвать сомнение во всем, и наши познания могут привести человека лишь к признанию того, что он ничего не знает. Путь познания труден и тернист, однако боги указывают человеку дорогу своими знамениями. Не каждому дано заметить и понять их, но и тот, кому доступно знание, не всегда следует ему. Это вторая часть сократовой философии: почему человек, зная, что хорошо, поступает часто наоборот?

Ле-Муань надолго замолчал, затем продолжил:

– Но это по-видимому не относится к самому Сократу. Оракул, к которому отец Сократа обратился за советом о характере воспитания сына, сказал ему, что тот уже имеет внутри себя руководителя, который лучше тысячи наставников и учителей: пусть он поступает так, как ему заблагорассудится, в соответствии со своей внутренней потребностью. В молодости Сократ решил посетить храм Аполлона в Дельфах и увидел написанное на дверях храма изречение одного из семи греческих мудрецов – спартанца Хилона: «Познай самого себя». После этого он оставил ремесло каменотеса и занялся философией, которую сравнивал с повивальным искусством своей матери, повитухи Фенареты.

Фальконе удивленно взглянул на Ле-Муаня.

– Нет, – рассмеялся тот, – Сократ не рожал сам, он лишь помогал рождению истины. Правда, помогал он лишь тем, в ком видел хоть какие-то признаки душевной беременности. Сократ никогда никого не учил, ничего не писал. Он философствовал в своих беседах, которые были записаны его почитателем Платоном и благодаря этому дошли до наших дней. В беседах Сократа – вся его философия, проповедующая ироническое отношение к человеческой мудрости. Обычно свои беседы с философами, претендующими на знание истины, он начинал с общепринятых рассуждений, поддакивая собеседнику и охотно соглашаясь с ним. Но затем несколько его наивных вопросов заводили самонадеянного умника в тупик и заставляли его убедиться в полной абсурдности своего первоначального мнения. Многие беседы Сократа заканчивались тем, что раздосадованный собеседник начинал упрекать Сократа в том, что он, притворяясь незнающим, нарочно путается, чтобы запутать других, и специально ловко подсовывает для подвоха каверзные вопросы. Сократ на это лишь разводил руками и отвечал: «Ведь не то, что я, путая других, сам ясно во всем разбираюсь, просто я хочу вместе с тобой поразмыслить и поискать, что такое добродетель».

Ле-Муань прошелся по мастерской.

– Добро, добродетель… – задумчиво произнес он. – Идея добра для внутреннего мира то же, что солнце для внешнего. Кто знает – может быть, добро не есть сущность вещей, но гораздо выше этой сущности. Так говорил Сократ. И образ жизни его был достоин мудреца. Он проповедовал воздержание в удовольствиях, еде и питье, круглый год ходил босой в старом поношенном плаще. Однако личность его была настолько популярна, что даже золотая афинская молодежь, подражая Сократу, тоже стала щеголять в лохмотьях. Одному из таких своих поклонников Сократ сказал, что сквозь дыры его плаща просвечивает тщеславие. Сократ не считал, что имеет право кого-то учить, а тем более брать за это плату. Многие ему говорили: значит, твоя мудрость ничего не стоит, раз ты не берешь за нее деньги? Но и это не могло заставить его отступить от однажды принятого правила. Берущих плату за обучение своему знанию он сравнивал с теми, кто продает свою красоту за деньги. А ведь он прав – то, что не имеет цены, – бесценно!

– Но, может быть, аскетизм Сократа был вынужденным, – вздохнул Ле-Муань. – Философия – занятие неблагодарное, и тот, кто ищет истину, рискует умереть от голода. Ведь люди всегда могут прожить и по-старому, поэтому новорожденная истина никому не нужна. Сократу еще повезло – у него был товарищ, достаточно богатый для того, чтобы дать своему другу возможность совершенствоваться в философии. – Ле-Муань грустно вздохнул: – Мы, художники, сходны в этом с философами: все наши замыслы зависят от великих мира сего, которые дают нам возможность их осуществлять. Но они же и губят наши замыслы по капризу или невежеству.

– Значит, художник, чтобы стать свободным, должен быть богат? – полуутвердительно-полувопросительно произнес Фальконе.

Ле-Муань внимательно взглянул на юношу и, помолчав, ответил:

– Нет, деньги не всегда дают возможность творить. Но чтобы стать свободным, нужно, как Сократ, выпить чашу с ядом.

– Да, Сократа казнили, – продолжал он, отвечая на немой вопрос Фальконе. – Его обвинили в том, что он не почитает богов, в которых верят афиняне, и вводит какое-то новое божество, которое ставит выше всех прочих богов. Он часто упоминал в своих беседах о каком-то божестве внутри себя, голос которого удерживает его от дурного и побуждает к добру. Это есть голос совести, который вкладывается в нас уже при рождении и благодаря которому мы различаем доброе и злое, хорошее и плохое.

– На суде Сократа представили как главу философской школы софистов, хотя именно он и не признавал их теории относительности нравственных понятий, – пояснил Ле-Муань. – Его обвинили в упадке нравственности и в развращении афинской молодежи: он воспротивился запрету вести беседы с юношеством. Но дело было, конечно, не в этом. Сократ осуждал богатство и роскошь, почитаемые в Афинах, и приветствовал спартанский образ жизни, где строго ограничивалось количество имущества у граждан. В Афинах, где было демократическое правление, это было равносильно государственной измене и пособничеству аристократической Спарте – извечной противнице свободных Афин.

Ле-Муань опять надолго замолчал, о чем-то задумавшись, затем вновь заговорил:

– Сократ и не скрывал своих взглядов. Демократия, говорил он, – это самая соблазнительная с виду форма правления, но в сущности свобода, доведенная до крайности, ведет к рабству. Каприз всякого есть закон. Равенство царствует среди вещей неравных. Такое государство гибнет от излишка своего же принципа – свободы. Она превращается в рабство, так как обыкновенно один из демагогов захватывает власть и становится тираном. Власть, основанную на воле народа и на государственных законах, Сократ называл царством, а власть против воли народа и основывающуюся не на законах, а на произволе правителя называл тиранией. Там, где граждане разделены на богатых и бедняков, власть принадлежит богатым в ущерб бедным. В таком государстве полно нищих, воров и разбойников, сдерживаемых одним страхом. Однако такой порядок не может продолжаться долго, он вызовет революцию. Сократ предлагал, подобно Спарте, ввести в Афинах закон против роскоши и бедности. Естественно, что это заставляло афинских «патриотов» с тугими кошельками подозревать его в проспартанских настроениях и обвинять в предательстве интересов своей родины. Хотя в действительности именно Сократ был истинным патриотом Афин. Он хотел их возрождения хотя бы ценой подражания аристократической Спарте, законы которой, установленные Ликургом, он считал более разумными.

– Тем не менее Афины достигли такого же могущества, как и Спарта, – заметил Фальконе.

Ле-Муань покачал головой.

– Афины были уже не те, что раньше. Золотой век демократии Перикла ушел в прошлое. Да и был ли он демократией? По названию это была демократия, а на деле – правление лучшего из мужей. Да, Перикл не считал речей вредными для дела: больше вреда, по его мнению, происходит, если приступать к исполнению необходимого дела без предварительного уяснения его речами. Поэтому, считал он, бесполезен человек, не участвующий в государственных делах и в обсуждении действий правителей. Однако обсуждение не мешало Периклу так поступать, как он сам считал верным. Но он был достаточно умен, чтобы изображать дело так, чтобы демос считал, будто все решения принадлежат ему. Перикл мог подчинить своей воле народное собрание одним искусством оратора. Не столько масса руководила им, сколько он – массой. Он не льстил толпе, но, пользуясь уважением, мог и резко противоречить ей. Древнегреческий историк Фукидид писал, что Перикл был первый из афинян своего времени, сильный словом и делом. Всем известна была простота и умеренность жизни Перикла, почти все свое время посвящавшего государственным делам. Он принимал у себя и молодого Сократа, и поэта Софокла, и знаменитого ваятеля Фидия. Афины достигли при нем своего высшего могущества, но кто знает, что было тому причиной: демократия, Перикл или деньги греческих городов, сделавших Афины своим банкиром?

– А что же спартанская аристократия? – наивно спросил Фальконе.

– Сократ был выше и демократии, и аристократии. Он говорил только о том, что править должны знающие, а способность к постижению истины дана лишь немногим. Люди разделяются на невежд, которые ничего не знают, на тех, которые думают, будто они что-либо знают, принимая внешность за сущность, и имеют только мнения. Наконец, третьи суть истинные философы. Эти-то последние и призваны управлять государством. Философа можно узнать по страстной любви к знанию, правде, по легкости памяти, глубине мысли и равнодушию ко всему мирскому. Цари – это не те, кто носят скипетры или достигли власти насилием и обманом, но те, которые умеют править и через справедливые законы добиваться блага для всех. Неважно, какая форма правления будет в стране, главное – чтобы на троне были философы. Культ личности – вот что было главным для Сократа. Культ и власть личности в противовес власти безличности и бездарности. В этом гармония философии Сократа: в отдельном человеке – это господство разумной души над неразумным телом, в человеческом обществе – это господство разумных законов и правление людей знающих. Конечно, знание – вещь относительная, и человеческие законы лишь приближаются к естественному праву, установленному в мире. Но безумно спрашивать богов о том, кому лучше доверить управление лошадью – человеку, умеющему держать вожжи или не умеющему, лучше взять на корабль умеющего править судном или не умеющего. Проблемы не решаются ни большинством голосов, ни царской волей. Они решаются только знанием. Поэтому вовсе не обязательно всеобщее одобрение какого-либо решения или закона, принятого разумным правителем, на народном собрании, главное – чтобы оно соответствовало всеобщему благу, а понимание этого доступно немногим, – говорил Сократ и не боялся высказывать свое мнение, открыто издеваясь над невежеством должностных лиц, избранных большинством голосов или путем жребия, которому приписывали божественную волю. Чего стоило одно заявление Сократа на афинском народном собрании, решавшем вопрос о нехватке лошадей! Иронизируя над всевластием афинского демоса, он посоветовал и этот вопрос решить демократически и путем голосования превратить ослов в лошадей. Неудивительно, что те, кто знал о столь нелестном мнении Сократа о решениях «большинства афинян», единодушно проголосовали за предание его смертной казни.

– Неужели его нельзя было спасти? – спросил Этьен.

– Он мог бы спастись, – ответил Ле-Муань. – Его друг и покровитель Критон хотел подкупить стражу и устроить ему побег, но Сократ отказался. Ксантиппа, жена Сократа, упрекала его в бессердечии и говорила, что не надо было тогда заводить детей, если он выбрал себе такой путь. Но Сократ оставался непреклонным: ни дети, ни жизнь, ни все другое не может быть выше справедливости. Единственный судья наших поступков – истина. Не стоит заботиться о том, что скажет о нас толпа. Не ставь ничего выше справедливости и последуй без боязни туда, куда ведет нас бог. Тогда Ксантиппа, сокрушаясь, горестно сказала ему: «О какой справедливости ты говоришь, ведь ты осужден несправедливо!» «А разве ты хочешь, чтобы меня осудили справедливо? – ответил ей на это Сократ. – Справедливость вовсе не в том, чтобы избежать несправедливого наказания. Недопустимо воздавать злом за зло. Лучше самому претерпеть несправедливость, чем творить ее. А нарушать законы – несправедливо. Человек должен выполнять обязательства и соглашения, заключенные с обществом. Согласившись стать членом своего государства, он должен свято чтить его порядки и установления. Законы дали мне все блага, которые в их власти, поэтому надо принять и несправедливое». Почтение к закону эллины считали присущей им главной чертой, отличающей их от варваров-неэллинов. На вопрос «Как угождать богам?» – дельфийский оракул отвечал: «По городским уставам», то есть по сложившимся порядкам. Законы могут быть несовершенны, и они меняются, но все, что существует, разумно, и то, что разумно, всегда действительно. Государство сильно не законами, а повиновением законам. Если гражданин не может предотвратить несправедливость государственных решений, он должен подчиниться им. Отечество и законы выше и дороже и матери, и отца, и всех предков. Учинять насилие над матерью или отцом, а тем паче над отечеством – нечестиво, – утверждал Сократ.

– Истинный мудрец не может закончить свою жизнь иначе, – заключил Ле-Муань. – Новая истина всегда нарушает существующие установления и поэтому подлежит наказанию.

Она входит в мир как преступница, чтобы потом стать законодательницей. Но для этого тот, кто принес ее в мир, должен принести себя в жертву.

Ле-Муань стал другом и заботливым наставником юноши. В беседах о Сократе быстро прошло время. Когда через несколько лет Этьен решил жениться, учитель не стал его отговаривать и лишь ответил словами своего любимого философа:

– Как бы ты ни поступил, все равно будешь раскаиваться.

– Но ведь и сам Сократ был женат, – пытался возразить юноша.

– Да, Сократ действительно женился, но он сделал это, когда ему было далеко за сорок, – ответил Ле-Муань. – К тому же существует множество анекдотов о супружеской жизни Сократа. – И Ле-Муань вновь, в который раз, стал рассказывать ему историю о том, как сварливая жена Сократа Ксантиппа по дороге на рынок как обычно, громко осыпала его бранью. Встречные люди при виде этого зрелища в удивлении останавливались. «Это гром», – невозмутимо объяснял им Сократ. Ксантиппа, и вовсе взбесившись от этих слов, в ярости выплеснула на него кувшин с водой. «А вот и дождь!» – шутливо заключил Сократ.

«Как ты можешь терпеть у себя в доме такую жену?» – возмущались окружающие. – «Но вы же терпите каждый день гвалт своих гусей», – возразил Сократ. «Гуси приносят нам яйца и мясо», – сказали ему. «А моя жена приносит мне детей», – отвечал Сократ.

– Но это вовсе не значит, что Сократ считал женщин чем-то вроде животных, – добавил Ле-Муань. – Он первым из греков утверждал, что женщины тоже могут быть философами, если будут к тому способны.

Семейная жизнь Фальконе не была ни счастливой, ни долговечной. Вскоре у него родился сын, которого назвали Пьером. Заботы о семье тяжким бременем легли на плечи молодого отца. Фальконе упорно работал. Ему, который до этого умел лишь читать и писать, ничего не стоило выучить латынь и греческий, чтобы читать в подлинниках сочинения великих философов древности. Он хотел осмыслить свой труд художника и поэтому взялся за Плиния.

Многотомные сочинения Плиния-старшего, древнего правителя Испании, неутомимого собирателя знаний, содержали в себе все, что было известно римскому миру. Плиний был человеком необыкновенного трудолюбия и любознательности. Всякий час, не посвященный умственным занятиям, он считал потерянным. Насколько это было возможно, отнималось время даже у сна. Читались всякие книги, даже плохие, так как, по мысли Плиния, нет столь дурной книги, из которой нельзя было бы извлечь хоть какой-либо пользы. Не было такого места и времени, которые бы он считал неудобными для пополнения своих знаний: в дороге, в бане, за обедом и после него, на прогулках – его всегда сопровождал секретарь, обязанный читать что-либо вслух или писать под его диктовку. Плиний писал о красноречии и слоге, о войнах с германцами и умении метать копье, изложил в десятках книг свою естественную историю и погиб на 56-м году жизни, заглянув в жерло извергающегося Везувия.

Фальконе извлек из Плиния все, что относилось к живописи и ваянию, почерпнув оттуда множество сведений об истории античного искусства. Но восторг вскоре сменился разочарованием. Как, например, разделить восхищение Плиния громадностью размеров статуи или поверить ему, что Лисипп сделал более 1500 статуй, а Силапион сделался хорошим скульптором потому, что ни у кого не учился?

Вскоре Ле-Муань повел его в Версальский замок, где находилась королевская резиденция.

– Не воображай, что я буду тебя чему-то учить, – наставлял он юношу, проводя его галереями дворца. – Тебя будут учить великие художники, а моя задача лишь указать тебе на них. Ты талантливей меня. Я всего лишь трудолюбив. Но не думай, что этого мало. У меня нет самонадеянности таланта, и в этом мое преимущество. Талант, помноженный на труд, создает гения. Но и гений не всегда получает признание. Сейчас я покажу тебе работы Пюже. Пюже был величайший скульптор своего века. Он сделал для Людовика XII группу Персея и Андромеды, а также Милона Кротонского – верх скульптурного совершенства. Однако нашлись «честные» люди, которые наговорили королю, что этот провинциальный скульптор – он был родом из Марселя – не умеет сопоставлять фигуры, и эти чудные творения были сложены в кладовке, откуда их вытащили лишь после смерти виновника этого заточения. Пюже был гордого и независимого нрава, ни дураки, ни негодяи его не жаловали. Увы, суд над художником часто вершат те, кто ничего не смыслит в прекрасном. Лучше держаться подальше от великих мира сего. Пюже не повезло. Такова, видно, была его судьба.

Ле-Муань оглянулся на притихшего Фальконе и приободрил его:

– Может быть, тебе повезет больше.

Он с благоговением остановился перед большой скульптурной группой.

– Милон Кротонский, терзаемый львом, – указал он и пояснил: – Милон Кротонский – это легендарный герой Древней Греции, многократный победитель Олимпийских игр, обладавший феноменальной силой и ловкостью. Однажды он взялся расщепить руками огромный пень, который несколько дровосеков не могли разрубить топорами. Но произошло ужасное, трагическое стечение обстоятельств: случайно он защемил руку, и в этот момент на него бросился хищник. Зверь опрокинул его на землю. Всей тяжестью своего тела Милон придавил другую руку и оказался безоружным. По преданию, боги наказали его за самонадеянность. Он считал себя неуязвимым настолько, что перестал признавать их власть. Но человек не может быть сильнее богов. Он должен подчиняться их воле, и от этого зависит его судьба. Как бы ни был силен человек, его поединок с судьбой предрешен: человек неминуемо потерпит поражение в этой схватке.

Фальконе как зачарованный смотрел на фигуру атлета. Боль, ужас, бессильная ярость и отчаяние, с удивительной силой выраженные великим художником, поразили его. Но он уже знал, что лучше Пюже сможет выразить загадочный образ умирающего героя античности.

Через несколько лет его «Милон Кротонский» принесет ему славу и признание современников, а Парижская королевская академия живописи и скульптуры причислит 27-летнего скульптора к назначенным, а еще через десять лет – за исполнение скульптуры в мраморе – к действительным своим членам.

В 1745 году гипсовая группа была показана в Квадратном салоне Лувра – периодически возобновляемых выставках Академии. Эти выставки открывались каждые два года 25 августа, в день Святого Людовика, и продолжались в течение месяца. Все замечали поразительное сходство фигуры с автором. Фальконе и не скрывал этого. В Милоне Кротонском он изобразил себя.

– Голова атлета простонародна, потому что я лепил ее по своей, – говорил он.

– Ты не суеверен? – спрашивали его друзья. – Ты не боишься повторить судьбу своего героя?

Фальконе лишь улыбался в ответ. Нет, он ничего не боялся. Он знал, что лучшие части человеческой вселенной принадлежат ему. Иначе и не могло быть, потому что он твердо следовал образу жизни своего кумира – Сократа, даже внешние черты которого с каждым годом все отчетливее проступали в лице молодого скульптора. Он с тайной радостью отмечал это, вглядываясь в свое отображение острыми глазами художника. Сам ли он себя создал, или случайная фраза Ле-Муаня, брошенная в первую их встречу, определила нравственный выбор Фальконе, но в окружении парижской богемы он всегда оставался аскетом, с суровой настойчивостью непоколебимо следующим пуританской чистоте жизни.

У гипсовой скульптуры остановилась молодая красивая дама с живыми внимательными глазами. Это была Жанна Антуанетта Пуассон, которая вскоре обосновалась в Версале под именем маркизы де Помпадур. Могущественная фаворитка короля Людовика XV почти на два десятилетия станет добрым ангелом и надежной покровительницей Фальконе.

А в это время русская императрица Елизавета Петровна, недавно возведенная на престол, пригласила в Россию пятнадцатилетнюю Ангальт-Цербстскую принцессу Софью, ставшую вскоре супругой ее голштинского племянника Петра, будущую императрицу Екатерину II.

Время Помпадур

Маркиза де Помпадур была дочерью лакея Пуассона, впоследствии ставшего поставщиком провиантского ведомства, по рассказам, весьма бестолкового и к тому же нечестного. Но считают, что настоящим ее отцом был синдик Ленорман де Турнэм, благодаря которому Жанна Антуанетта получила блестящее образование. Она прекрасно пела и музицировала, рисовала, играла на сцене. В 19 лет она вышла замуж за племянника своего покровителя, Ленормана д’Этиоля, но замужество не мешало ей весело проводить время в обществе золотой молодежи Парижа. Людовик XV случайно увидел ее и после смерти герцогини де Шатору сделал своей официальной фавориткой под именем маркизы де Помпадур. Маркиза оказалась не только красива и талантлива, но и честолюбива. Король с радостью передоверил ей скучные государственные дела, к которым она проявляла куда больший интерес, чем он сам. Видимо, на нем сказались долгие годы регентства Филиппа Орлеанского. Ведь еще задолго до появления Помпадур он с легкостью передал управление в руки кардинала Флери, который вовлек Францию в войну сначала за польское, а затем за австрийское наследство. Со временем и Помпадур обвинят в том, что она способствовала вовлечению Франции в Семилетнюю войну и ее поражению в этой войне, что она распоряжалась государственной казной как собственным кошельком и привела страну к финансовому разорению. Король же предавался праздности и развлечениям, а когда его предупреждали о грозящей катастрофе, отвечал: «После нас хоть потоп».

Госпожа Помпадур имела огромное влияние на короля, направляя внутреннюю и внешнюю политику, она фактически правила Францией. По желанию Помпадур смещались и назначались министры и главнокомандующие. Благодаря ей на пост министра иностранных дел был назначен герцог Шуазель, выдвинутый взамен кардинала Флери.

Она любила увеселения и сорила деньгами. Блестящие празднества, особняки и наряды поглощали массу денег. Машо, министр и главный контролер финансов, пытался навести порядок в казне, но по требованию Помпадур Людовик XV удалил его. Считают, что за 19 лет правления Помпадур на прихоти этой женщины ушло 37 миллионов ливров. Изысканный вкус Помпадур создал своеобразную моду в мебели и архитектуре, в «роскошно-небрежном» стиле одежды. Она не скупилась на щедрые подарки художникам, артистам и писателям. Поистине это был для них золотой век.

Маркиза Помпадур давала заказы Фальконе через своего брата, маркиза де Мариньи, которого она назначила управляющим всеми королевскими строениями. Благодаря ее покровительству Фальконе был назначен руководителем скульптурной мастерской Королевской фарфоровой мануфактуры, которую маркиза перевела из Венсена в Севр. Миниатюрные изображения маркизы де Помпадур, выполненные Фальконе по рисункам Буше – первого живописца короля, – были чрезвычайно популярны. Помпадур с удовольствием дарила собственные изображения из бисквита – теплого мягкого камня – своим друзьям и знакомым. Фальконе выполнил по королевским заказам статую «Садовница» для замка Кресси и статую «Музыка» для замка Бельвю. Самый большой успех выпал на долю «Музыки». Это было изображение молодой поющей женщины с лирой в руках. У ног ее был свиток с надписью: «Эглэ» – название балета, в котором маркиза в роли главной героини Эглэ покорила своей игрой и пением весь Париж. Статуя не была портретом Помпадур, она лишь напоминала об ее успехе.

Фальконе не осуждал свою покровительницу. Он знал, что ее жизнь вовсе не так легка и безоблачна, как виделось издалека. Легкомысленный король вскоре охладел к ней. Она не была ни любимой, ни единственной, но смогла остаться необходимой.

Через несколько лет тяжелая болезнь настигла Людовика XV. Жизнь его висела на волоске, но судьбе было угодно пощадить его. По случаю чудесного выздоровления короля Фальконе получил заказ на группу «Франция, обнимающая Людовика XV». Эта группа была создана по рисунку живописца Куапеля в виде бюста короля на постаменте-колонне с преклоненной перед ним женщиной, символизирующей Францию. Фальконе был недоволен своей работой: она казалась ему слишком манерной и фальшивой, но он не мог отступить от заданного изображения.

25 августа 1748 года группа была выставлена в Салоне, а автор получил приглашение одной влиятельной особы, собиравшей у себя парижских знаменитостей. В 1748 году Мария Терезия Жоффрен, жена состоятельного владельца зеркальной мануфактуры, открыла в Париже салон, который очень скоро стал считаться самым модным в столице. Завсегдатаями салона стали барон Гольбах и Мельхиор Гримм – великосветский посредник между придворной аристократией и набирающей силу верхушкой третьего сословия. В то время во Франции было два привилегированных сословия: дворянство и духовенство; третье сословие, включавшее всех остальных, было податным. Но разбогатевшая его часть уже давно жаждала передела власти и начинала говорить о том, чтобы ее политическая роль соответствовала экономическому весу.

Мадам Жоффрен была не первой молодости, но довольно обаятельная и образованная дама. На вечерах у этой новой законодательницы литературных и художественных вкусов стало собираться так много гостей, что пришлось строго расписывать дни: понедельники предназначались для художников, среды – для литераторов. Но поначалу вся парижская богема собиралась у нее в одно и то же время. Иногда к мадам Жоффрен заезжала и госпожа Помпадур, бывал у нее и Станислав Понятовский, будущий польский король. Хозяйка дома состояла в переписке с некоторыми царствующими особами: сама Мария Терезия, эрцгерцогиня австрийская, советовалась с нею при выборе зятя.

Когда Мария Терезия, старшая дочь австрийского императора Карла VI, после смерти отца в 1740 году вступила на австрийский престол, она столкнулась со множеством претендентов, оспаривающих ее права на владение всеми землями австрийской империи. Прусский король Фридрих II не преминул воспользоваться женской слабостью и заявил о древних правах своего дома на Силезию. Были притязания и со стороны Испании. Франция просто хотела использовать благоприятный момент, чтобы ослабить свою давнюю соперницу – Австрию: к союзу, который она заключила с Баварией, подключились также Пруссия и Саксония. Но Мария Терезия получила настоящее мужское воспитание: с 14 лет отец уже брал ее на заседания государственного совета. Кроме того, ее супруг, герцог Лотарингский, в 1745 году был коронован австрийским императором под именем Франца I.

Война за наследство продолжалась до 1748 года. В этот год был наконец заключен Аахенский мирный договор, подтвердивший права Марии Терезии, но Силезию ей все же пришлось уступить Фридриху II. С приходом Помпадур политика Франции в отношении Австрии изменилась настолько резко, что спустя восемь лет, в 1756 году, Франция вступила на стороне Австрии в Семилетнюю войну, которая лишила Францию почти всех ее заморских колоний. Но это будет позднее. А пока мадам Жоффрен принимала у себя парижских знаменитостей.

Кумиром вечера был, конечно, Вольтер. Пятидесятидвухлетний Франсуа Мари Аруэт был в зените славы. Дважды он заключался в Бастилию за свои вольнодумные сочинения, после чего был выслан из Франции, жил в Англии, где пришел в восторг от английских буржуазных порядков. После нескольких лет изгнания он наконец с триумфом вернулся на родину, где получил должность королевского историографа. Совсем недавно он получил приглашение и ко двору прусского короля Фридриха II. Когда Фальконе появился в гостиной, Вольтер, потрясая какой-то книгой, восклицал: «Вот руководство для всех монархов, желающих быть просвещенными!» «Дух законов» – так было написано на обложке. Автор – Шарль Луи Монтескье – скромно сидел рядом. Эту книгу он писал двадцать лет.

Тихим голосом он объяснял: «Во все времена хотели знать, какой образ правления считать наилучшим. Когда правит один, но посредством установленных неизменных законов, – это монархия. Когда один правит по своему произволу, без закона и без правил, мы имеем деспотическое правление. Республика больше всего нуждается в разумности граждан. Когда является много граждан, равных по достоинствам и добродетели, правление должно превратиться в демократическое. Демократия покоится на имущественном равенстве, она годится для малых государств, единодержавие же – для больших. Но истинная свобода там, где есть разделение властей на законодательную, исполнительную и судебную, где эти власти противостоят друг другу. Эта тройственная схема неуклонно осуществлена в английской конституции. Законодательная власть должна быть вручена парламенту, избранному представителями народа. Королю должна принадлежать исполнительная власть, то есть наблюдение за исполнением изданных законов, а между ними должны стоять судьи, избранные тем же путем, что и парламент. Лишь равновесие этих властей позволяет избежать возможных злоупотреблений безграничной власти и обеспечить господство всеобщей воли, которая стремится к общественной пользе. Мы не можем изменить природные начала людей. Сосредоточение власти в одних руках или у одной из властей делает ее неконтролируемой и способствует злоупотреблениям, противопоставление же пороков и амбиций друг другу дает баланс интересов. Такой государственный механизм существует в Англии».

«Не надо выдавать Англию за образец политического устройства, – резко возразил Монтескье какой-то молодой человек с бледным лицом и ясными мечтательными глазами. – Лондонский парламент никогда не опирался на демократическую стихию, и министры чаще всего назначались королем из лидеров влиятельных партий.

Из того, что всеобщая воля всегда стремится к общественной пользе, вовсе не следует, что решения народа всегда справедливы. Всеобщая воля может и заблуждаться. Всегда желаешь своего блага, но не всегда его видишь. Никогда не подкупишь народ, но часто его обманывают.

Начиная с древнейших времен всегда много спорили о наилучшей форме правления, не принимая во внимание того, что каждая из них является лучшей в одних случаях и худшей в других. Демократию считают народной формой правления, но народ, который бы всегда хорошо управлял, не нуждается в том, чтобы им управляли. Если бы существовал народ богов, он имел бы демократический образ правления. Такой совершенный образ правления не подходит для людей. Если понимать это буквально, то демократия никогда не существовала и никогда не будет существовать. Нельзя себе представить, чтобы народ оставался постоянно собранным для занятий общественными делами. Если демократия и возможна, то лишь в маленьком государстве, где легко собрать народ и где каждый гражданин знает всех остальных, где существует равенство рангов и имущества, без чего не могло бы долго существовать равенство в правах и во власти. Прибавим к этому, что не существует формы правления, более подверженной гражданским войнам и внутренним волнениям, чем демократический, или народный, образ правления.

Наилучшим и самым естественным порядком является такой, когда самые мудрые управляют массой, если только существует уверенность в том, что они ею управляют для ее выгоды, а не для своей. Такая форма правления была в аристократической Спарте, где было строгое равенство и умеренность среди богатых. По мере того как первенство богатства и могущества перевесило естественное неравенство, аристократия стала наследственной, а это наихудшая из всех форм правления.

Законодательная власть принадлежит народу и может принадлежать только ему. Но общественная сила нуждается в своем собственном агенте, который бы ее собирал и приводил в действие сообразно распоряжениям общественной воли. Государь не может быть выше законов, так как они создаются общей волей, а государь – член государства. Поэтому я называю республикой всякое государство, управляемое законами.

Монархия в таком случае тоже является республикой, если она руководствуется волей, которая есть закон. Тот, кто повелевает людьми, не должен повелевать законами, и тот, кто повелевает законами, не должен повелевать людьми. В противном случае его законы, будучи орудием его страстей, служили бы только упрочению несправедливости. Когда Ликург давал своему отечеству законы, он начал с того, что отказался от престола.

Иногда сравнивают монарха с отцом семейства. При этом всегда предполагают, что государь – именно то, чем он должен был бы быть. При таком предположении монархической форме правления, несомненно, должно быть отдано предпочтение перед всеми другими. Но для того чтобы быть наилучшей, ей недостает только, чтобы воля монарха соответствовала всеобщей воле. Учреждение наследственной королевской власти и установление порядка престолонаследия устраняет после смерти короля всякие споры, то есть заменяет недостатки выборной власти недостатками наследственной. Вместо того чтобы спорить при выборе хорошего правителя, люди согласились лучше подвергнуться риску, что во главе правительства окажутся дети, изверги, идиоты. Говорят, что прилагается много труда, чтобы научить царствовать молодых принцев; незаметно, чтобы это воспитание приносило им пользу. Величайшими монархами, которых когда-либо представляла история, были те, кто вовсе не был воспитан для царствования. Это – наука, которую лучше усвоить повинуясь, чем повелевая.

Платон утверждал, что природный монарх есть очень редкая личность. Смешивать монархический образ правления с правлением хорошего монарха – значит сознательно обманывать себя. Бог в своем гневе посылает дурных королей, и их надо терпеть, как кару небес, повинуясь без ропота. Разумеется, что ничего не остается, как терпеть дурное правительство, если его имеешь, вопрос в том, как найти хорошее».

«Кто это? – спрашивали друг друга присутствующие. Никто не знал молодого человека с лицом античного оракула. Его звали Жан Жак Руссо. Молодой швейцарец, сын женевского часовщика, он недавно приехал в Париж из Италии, где был секретарем французского посольства в Венеции.

– Платон прав, – согласился с ним Вольтер. – Великие и просвещенные правители – это дар судьбы, причем достаточно редкий. Я восхищаюсь русским царем Петром I. Должен сказать, что не знаю другого современного монарха, более достойного называться именем просвещенного, нежели Петр Великий.

Совсем недавно Вольтер опубликовал «Анекдоты о Петре Великом», которые имели шумный успех.

– Я бы хотел написать более значительную вещь о русском царе, – сказал Вольтер. – Семнадцать лет назад я написал историю Карла XII. Карл XII был известен как герой в начале нашего столетия. Личная его храбрость, слава его побед и даже несчастий поражала тех, которые замечают лишь результат, но не видят трудов долговременных и полезных. И все же он оставил только развалины, тогда как Петр основал все. Россия всем обязана Петру. Именно он утвердил страну на твердом, незыблемом основании. От принятия христианства Россия не имела никакого влияния на дела Европы. И поворотом событий обязана единственно Петру Великому. Когда в начале восемнадцатого столетия Петр I полагал основание Петербургу или, лучше сказать, своей империи, никто не предвидел тех выгод, которые оно имело впоследствии. Всякий, кто только вообразил бы тогда, что будут посланы победоносные флоты к Дарданеллам, что он покорит Рим, выгонит турок из четырех провинций, овладеет Черным морем, сделает двор свой самым блистательным в Европе и среди войны приведет все искусства в цветущее состояние, всякий, кто так вообразил бы себе и сказал другим, тот, без сомнения, был бы назван мечтателем. А ведь Российская империя клонилась к упадку и падению, и, несомненно, татары, ее подданные, или соседи сделались бы ее господами: вся южная часть страны заселена бесчисленными татарскими ордами; древние турки и монгольцы вышли из сей Татарии. Известно, что в разгар Северной войны со Швецией крымские татары вторглись на Украину, дойдя почти до Киева, в результате чего Петр вынужден был держать там значительные силы и не мог бросить их против Швеции. Петр не был достаточно образован. Воспитание его не было достойно природного ума.

Люди, окружавшие его, находили свои выгоды в том, чтобы оставить его в невежестве, но он упражнениями в военном искусстве и науке управлять государством сумел добиться гораздо большего, чем те, кто имел к этому более благоприятные обстоятельства. Петр Великий стыдился своего невежества, в котором был воспитан. Он сам решил на несколько лет оставить свое государство, чтобы научиться лучше царствовать. Под видом простого странника он предпринял намерение обозреть многие государства и дворы. Пример неслыханный в истории света, чтобы 25-летний государь оставил свое отечество единственно из желания приобрести знания и опытность в царствовании над своим народом. Он не мог воспротивиться сильному своему желанию научиться мореходству и всем тем искусствам, которые ему хотелось восстановить в своем отечестве, видеть все своими глазами и даже собственными руками испытать различные мастерства, нужные для государства. Он путешествовал под чужим именем по Дании, Голландии, Венеции и Риму. Во Франции он тогда не был, так как надменность Людовика XIV, оскорблявшая столь многие державы, во всем несообразна была с той простотой, с какой Петр вознамерился совершить свое царствование. Петр записался на верфи в число плотников под именем Петра Михайловича. Ремесленники, не зная, что их товарищ самодержец, обращались с ним попросту. Собственными своими руками он строил корабли и совершенствовался в инженерной науке. Образ жизни его был такой же, как у рабочих, он жил возле верфи и проводил все время в нужных для него занятиях, так что сам сделался в силах давать другим уроки. Начиная от литья пушек и до витья канатов не оставалось ни одного мастерства, которого бы он не исследовал со всей точностью и которого бы не испытывал своими собственными руками. Царь много призвал в свое государство ремесленников и художников, переселял искусства из Англии и Голландии в свою страну. Каждый месяц выходили новые учреждения или новые перемены. Ничто не могло укрыться от его деятельности. Он приучил своих подданных ценить и дарования, а не одно только высокое происхождение. Он уничтожил родословность и построил свое законодательство на принципе выслуги. В табели о рангах написал, что людям знатной породы не дается никакого рангу, пока они не докажут услуг государству. Из дворянских пород в офицеры брали тех, кто знал с фундамента солдатское дело, и запретил венчать дворян, не имеющих образования. А всякий рядовой, дослужившись до офицерского чина, вместе с ним получал и дворянство.

– Но Россия пока не торопится увековечить славу своего героя в назидание потомкам. – В голосе Вольтера послышалась горечь. – Я получил оттуда отказ на свое предложение написать историю Российской империи при Петре Великом. Русский академик Ломоносов считает, что панегирик шведского короля Карла XII, который к тому же не был очевидцем русской жизни, не может быть другом русскому царю. Но историк в своих трудах не может быть чьим-то другом. Умаляя достоинства своих врагов, русские умаляют себя. Шведский король не был ничтожным правителем, тем значительнее фигура его победителя.

– Возможно, что русские сами хотят описать свою историю, ведь сам Ломоносов работает над написанием древней российской истории, – сказал кто-то.

– Очевидцем которой он тоже не был, – ревниво отозвался Вольтер. Я хочу писать публичную, а не частную историю Петра Великого, о которой известно много анекдотов, – продолжал он. – Истории многих основателей наполнены нелепыми баснями. Многое из того, что сделано Петром, приняли бы за басни, если бы неопровержимые доказательства не подтверждали сделанного. Тайна его кабинета, спальни и его стола не может быть известна. Если и были люди, которым были известны подробности его жизни, князь Меншиков или генерал Шереметев, то они не написали записок об этом, и, следовательно, все, что теперь основано на одних только слухах, не заслуживает какой бы то ни было веры. В этом случае надо писать по его деяниям, а все прочее предоставить перу тех, которые находились при нем долгое время. Светоний, описывающий жизнь первых императоров римских, рассказывает о делах их более тайных, но был ли он в близкой связи с двенадцатью цезарями? Как можно полагаться на слова историка, который вздумал обнаружить в себе страсть к открытию всех сокровеннейших тайн государя, отделенного от него расстоянием в два века?

Многие пишут историю новейшую и с такой отважностью выдают оценки всех сражений, в которых не вдруг дали бы отчет и сами генералы. Забавно видеть, с какой уверенностью тот и другой публикуют то, о чем даже военные не могут с достаточной уверенностью сказать. Они непрестанно твердят, что нужно смело говорить истину, между тем, как им надо бы вперед разобрать и увериться в этом самим.

Другой вид ораторской лжи, который употребляют историки, – это когда они заставляют государей говорить то, чего они не говорили и даже не должны были говорить. Эти вольности и вымыслы не могут быть терпимы. Когда доказываешь истину, не надо бояться обличить ложь даже людей известных, их укоризны и ругательства должны так же мало препятствовать истине говорить, сколь мало подлость преступника препятствует правосудию наказать его. Сколько угодно примеров, которые учат нас быть осторожными в рассуждении бесчисленного множества анекдотов такого рода.

Бывают ошибки исторические, бывает и ложь. Романисты, выдающие бредни свои за истину, достойны презрения. Они во зло употребили свои сомнения и предположения свои обратили в истину.

Известны мнимые истории о Петре Великом, где ему приписывается то, чего не было, и много другого такого же разбора. Это кропатели пасквилей, торгующие клеветой. Очень жаль, что изящное искусство книгопечатания имеет один весьма значительный порок – предавать тиснению клевету и ругательства. Из этого прекрасного искусства сделали самое гнусное ремесло. Книгопродавец заказывает книгу точно так же, как купец заказывает на фабрике какую-нибудь материю; и, по несчастью, выискиваются такие писатели, которых нужда заставляет продавать труд свой этим торгашам, как работу по подряду. Отсюда-то и произошли эти грубые панегирики и постыдные пасквили, которыми завалена публика; и это гнуснейший порок нашего века. Никогда история не имела такой нужды в достоверных свидетельствах, как в наше время, когда бесстыднейшим образом торгуют ложью и обманом.

И даже если бы это была правда. Может быть, и великие мира сего, как и частные люди, предавались слабостям человеческим, известным одному или двум поверенным, но кто дал тебе право открывать публике то, что каждый человек имеет право в своем доме скрывать, с какими намерениями выдаешь их? Конечно, для того, чтобы позабавить любопытных, угодить их испорченному вкусу и увеличить расход книги, которую без этого, может быть, никто бы и читать не стал. Если бы эта слабость государственной особы, если этот тайный проступок, который ты стараешься сделать известным, имел влияние на дела общественные, если он был причиной проигрыша сражения, расстройства финансов и несчастья граждан, то ты должен говорить о нем, твой долг показать всем эту пружину, от которой произошли важные события. Если же нет, ты должен молчать. Впрочем, для людей образованных и умных приятнее видеть великого человека, трудящимся 25 лет для счастья обширной империи, нежели узнавать самым неверным способом о том, что этот великий человек мог иметь общего с подлыми людьми. Тот, кто любит истину, сомневается в истинности этого портрета, сверяя с ним жизнь императора, и люди, встревоженные ядовитостью и презрением, с которыми историки распространяются в рассуждениях о государе, осыпавшем их милостями, приведены в гнев зрелищем, в котором эти писатели производят гражданскую войну ни для чего другого, как только для удовольствия. То, что создано Петром, известно всему свету, и надо только описать то, чему все были свидетели. Сам Петр Великий – первый поручитель истинности сказанного.

За историю человечества произошло столько сражений и осад, которые свидетельствуют лишь о ничтожности дел человеческих, но одни только разительные перевороты в состоянии обратить на себя внимание людей, – перевороты, имевшие следствием перемену нравов и законов в больших государствах, и с этой стороны история Петра Великого заслуживает быть известною. Петр показал, каких успехов может достичь страна благодаря власти просвещенного правителя, достаточно сильного для того, чтобы уничтожить отжившие политические порядки. Эпоха государственных преобразований Петра Великого по своим последствиям может быть сравнима с временем, когда в конце десятого века князь Владимир крестил Русь. Владимир преследовал цель стать вровень с развитыми государствами того времени, в том числе с Византией. Для этого нужно было решиться на проведение смелых реформ и глубоких преобразований государственной жизни. Так и во времена Петра был совершен рывок в развитии страны и усвоении самых передовых достижений европейских государств. Петр дал могучий толчок развитию России. Ни одна европейская страна того времени не переживала таких бурных темпов преобразования. Он взял в Европе все лучшее, что могло способствовать укреплению и просвещению России, не поступаясь национальным достоинством и престижем государства.

Однако многое из того полезного, что он делал для своего народа, служило поводом к возмущению некоторых их невежествующих его подданных: закоснелым боярам, приверженным к древним своим обычаям, духовенству, которому нововведения казались беззаконием и ниспровержением обычаев. До царя Петра I московиты были еще почти варварами. Народ, рожденный в рабстве, был груб, неотесан, жесток, труслив и безнравственен, но варварство уже начинало исчезать, и их властитель не так уж много положил труда для его окультуривания. И все же царю стоило труда даже введение обыкновения одеваться по-европейски и брить бороду. Он вынужден был наложить как бы некоторого рода пошлину на длинное платье и бороду. Кто же не хотел платить пошлину, тем отрезали кафтан и брили бороду, и все это обращалось в шутку, которая предохраняла от возмущения.

В течение нескольких десятилетий он достиг того, на что у других народов ушли столетия, хотя достигнуто это было самыми варварскими методами. Петр укреплял свою собственную власть, жестоко расправляясь с теми, кто ему мешал. Что ж, он думал о потомках, о тех, кто будет после него и оценит по достоинству созданное им.

– Не стоит переоценивать деяния Петра, – возразил Вольтеру Руссо. – Мудрый законодатель не может издавать законов, которые хороши сами по себе, не обсудив предварительно, в состоянии ли тот народ, которому он их предназначает, исполнять их, подобно тому как архитектор, прежде чем возвести большое здание, исследует и зондирует почву, чтобы убедиться, выдержит ли она его тяжесть. Есть народы, которым необходим повелитель, а не освободитель. Для народов, как и для людей, существует время детства, когда надо ждать, прежде чем подчинить их законам. Но не всегда легко распознать зрелость народа, если не дождаться ее, труд будет бесполезен. У русских никогда не будет настоящего гражданского порядка, потому что они получили его слишком рано. Петр обладал подражательным гением; он не обладал настоящим гением, таким, который творит и создает все из ничего. Некоторые из сделанных им нововведений хороши, большинство было неуместно. Он сознавал, что его народ – варварский народ, но не сознавал, что он не созрел для гражданского порядка. Он хотел его цивилизовать, когда его надо было только приучать. Он желал сначала создать немцев и англичан, когда прежде всего необходимо было создать русских. Он помешал своим подданным стать когда-либо тем, чем они могли бы быть, уверяя их, что они – то, чем они на самом деле не являются. Именно такое образование дает французский воспитатель своему воспитаннику, чтобы он блистал во время своего детства, а потом не был бы никогда ничем. Россия пожелает покорить Европу, и сама будет покорена. Татары, ее подданные, или соседи станут ее повелителями: это кажется мне неизбежным.

– Но культура наднациональна, – парировал Вольтер. – Все нации и народы есть часть одной, общечеловеческой цивилизации, и не пристало упрекать русского царя в том, что он привил своему народу лучшее из человеческого опыта. Сила нации не только в приверженности традициям, но и в способности усваивать все лучшее, что создано другими.

– Однако общечеловеческое создается отдельными народами. Лишь нищие всю жизнь живут чужими достижениями, не создавая ничего своего, – запальчиво возразил ему Руссо.

Вольтер лишь снисходительно улыбнулся:

– Когда-то все мы восприняли то лучшее, что было создано древними греками, и я не уверен, что с тех пор мы много добавили к этому. Народы имеют общие корни. Считают, что парижане происходят от греков. Тому свидетельство – Елисейские поля и гора Олимп. Это такие свидетельства, против которых не может устоять и самое закоренелое суеверие. Сверх того, в Париже сохранены все афинские обычаи и греческие изобретения, даже все болезни парижан греческие. Хотя существует и мнение, что французы происходят от троянцев, и их основателем был Гектор. Возможно, поэтому галлы так легко подчинились римскому владычеству и не боролись за свою независимость. По крайней мере они никогда не стремились к обособлению от Рима и быстро ассимилировались, как и греки, слившиеся с римлянами – потомками древних троянцев, спасшимися после Троянской войны. Впрочем, о происхождении народов можно сказать то же, что и о происхождении фамилий. Созвучие Аруэт и Сократ вовсе не значит, что мы ведем родословную от Сократа.

– Культура и цивилизация принесли бедствия человечеству, – мрачно произнес Жан Жак Руссо. – Они только ухудшили моральный облик человека и не дали ему никакого счастья. Они дали человечеству ложные цели и ведут его к гибели.

Через год Академия города Дижона предложит конкурс. Предлагалось ответить на вопрос: «Прогресс наук и искусств способствовал ли порче или очищению нравов?» Сочинение написанное на эту тему Руссо, получило первую премию и сразу сделало имя автора известным. Парадоксальный вывод Руссо вызвал массу возражений и оживленную полемику в печати. Тогда это казалось абсурдным…

В гостиной появился высокий, крепко сбитый черноволосый человек лет пятидесяти. Фальконе знал его. Это был Бюффон, директор Королевского ботанического сада. В свое время он был непревзойденным кутилой и тонким ценителем женского пола. После убийства офицера на дуэли он бежал из Парижа в Нант, где познакомился с английским аристократом герцогом Кингстоном и его воспитателем Хикманом, любителем естественной истории. Эта встреча решила его судьбу. Десять лет назад при покровительстве молодого министра Морепы он был назначен директором Королевского ботанического сада. Морепа поручил Бюффону произвести описание коллекции кабинета короля. Бюффон же предложил вместо этого сделать описание всей природы.

– Этот человек намерен конкурировать с Плинием, – отрекомендовала его госпожа Жоффрен, представляя гостям.

– Видимо, не только с Плинием, но и с Аристотелем? – уточнил Вольтер.

Бюффон учтиво поклонился Вольтеру и шутливо заметил:

– Я хочу не просто написать естественную историю, например, петуха или быка, изучая анатомию по потрохам животных. Для подлинной естественной истории польза от таких трудов невелика. Величайшие ученые древности – Аристотель и Плиний – систематикой не занимались. «История животных» Аристотеля – это лучшее из всего сделанного в этом роде, там нет ни одного ненужного слова, и ее невозможно свести к меньшим размерам всего, что он имел сказать на эту тему. Когда натуралист собрал большое количество фактов, его интересуют причины их, он стремится частные явления вывести из более общих.

Любезно кивнув Бюффону, Вольтер обратился к Фальконе:

– Я слыхал, что вы изучаете Плиния. Сочинения Плиния – подлинная энциклопедия древнего мира – не так ли?

– Я не совсем разделяю это мнение, – ответил Фальконе. – Плиний был собиратель сведений и понятий своего времени, скорее неутомимый, чем разборчивый. Сообщая бездну любопытных и драгоценных сведений, он не всегда строго разбирал их и сам был далеко не знаток в художестве. Поэтому я не могу считать мнение Плиния непогрешимым. Я читал у Плиния то, что относится к скульптуре, потому что хотел знать все о своем ремесле, но я и сейчас не могу объяснить, как рождаются мои скульптуры, это остается тайной для меня. Но я понял первенство ваяния перед другими видами искусства, в том числе и перед живописью, особенно ввиду трудностей, выпадающих на долю скульптора и не встречаемых живописцем.

– Париж ныне поклоняется античности. Все считают, что древние греки уже достигли совершенной красоты в искусстве, – сказал Вольтер.

– Толпа бессмысленно поклоняется старине, поклоняется во что бы то ни стало, – пожал плечами Фальконе. – Но древность статуи еще не свидетельство ее совершенства. К античности надо относиться трезво, в ней тоже есть несовершенства, изъяны и ошибки. Я не считаю античную классику пределом, который невозможно превзойти. Считать античное искусство пределом совершенства и единственным образцом, достойным подражания, неразумно. Таким образцом может быть только подлинная природа. Природу живую, одушевленную, страстную должен изобразить скульптор в мраморе. Самое великое, самое возвышенное, единственное, что может создать гений скульптора, должно быть лишь выражением возможных соответствий природы, ее эффектов, ее игры, ее случайностей, – это означает, что прекрасное, даже идеально прекрасное в скульптуре, как и в живописи, должно быть сгустком подлинно прекрасной природы. Прекрасное существует разбросанно, разъединенно в различных частях вселенной; почувствовать, собрать, сблизить, избрать – значит изобразить в искусстве то прекрасное, что называется идеалом, но что имеет основу свою в природе. Искусство кристаллизует жизнь. Весь вопрос в том, как из всего, что нас окружает, выделить главное, ценное, непреходящее.

– Но какова, по-вашему, цель искусства – удовольствие или польза? – спросил Вольтер. – Я видел вашу статую «Музыка». Надо ли понимать ее как аллегорию искусства? Если это так, то я бы представил ее в образе прекрасной, знатной, роскошно одетой женщины, с презрением попирающей толпу и в то же время зависящей от нее и жаждущей ее признания.

– Какая может быть польза от этого искусства будуаров, порожденного извращенными вкусами пресыщенных аристократов? – вмешался в разговор Руссо. – Ваши сахарные пастухи и пастушки, которых вы изображаете по рисункам Буше – придворного живописца короля, – это всего лишь прекрасная форма, лишенная содержания. Они восхищают мастерством исполнения, но в них нет правды. Буше – наибольший лицемер, которого я когда-либо знал. Этот человек имеет все, кроме правды. У него нет ни одной фигуры, про которую нельзя было бы сказать: ты хочешь быть правдивой, но ты не такова. Манерность в изящном искусстве – то же самое, что лицемерие в нравах. Но это не значит, что им не достает одной искренности. Искренним может быть и глупец, убежденный в своем заблуждении и обучившийся мастерству. Что может быть страшнее, если он к тому же талантлив и способен заражать других своим заблуждением? Наши сады украшены статуями, а галереи полны картин. Как вы думаете, что изображают выставленные на всеобщее обозрение эти лучшие произведения искусства? Защитников отечества или, может быть, еще более великих людей – тех, кто обогатил его своими добродетелями? О нет! Это образцы всех заблуждений сердца и ума, старательно извлеченные из древней мифологии и слишком рано предложенные вниманию наших детей, без сомнения, чтобы перед глазами у них были собраны образцы дурных поступков еще прежде, чем они выучатся читать. Скажите нам, прославленный Аруэт, – обернулся он к Вольтеру, – сколько мужественных и сильных красот принесли вы в жертву нашей ложной утонченности и сколько значительных истин – духу галантности, пригодной лишь для ничтожных предметов! Если это считается искусством, то такое искусство не имеет права на существование!

– Но кто может взять на себя смелость судить о том, что есть искусство, – спросил Вольтер. – Нет, только полная свобода художника позволяет приблизиться к истине. Я не разделяю ваших взглядов, но я готов умереть за то, чтобы вы имели возможность высказать их.

Руссо вспыхнул:

– Чем больше распространяются науки и искусства, тем больше нищает духом человечества. Следствие налицо – наши души развращались по мере того, как совершенствовались науки и искусства. Посмотрите на Грецию, когда-то населенную героями, – пока нарождающаяся письменность еще не внесла порчи в сердца обитателей этой страны. Но вскоре за нею последовали успехи искусств, разложение нравов, и Греция отныне стала только менять своих повелителей. Рим, некогда бывший храмом добродетели, после Овидия и множества авторов, одни имена которых уже пугают стыдливость, становится ареной преступлений, бесчестьем народов и в конце концов впадает в порабощение к варварам. Могу ли я забыть, что в самой Греции возникло государство, столь же известное счастливым невежеством своих граждан, как и мудростью своих законов, республика, населенная скорее полубогами, чем людьми, – настолько превосходили они добродетелями все человечество! О Спарта! В то время как пороки проникали вместе с искусствами в Афины, ты изгоняла из своих стен искусства и художников, науки и ученых! Из Афин вышли эти изумительные произведения, служившие образцами для подражания во все развращенные эпохи. Спарта являла не столь блестящую картину. Там, говорили другие народы, люди рождаются добродетельными, и, кажется, сам воздух этой страны внушает добродетель. От ее жителей до нас дошли лишь предания о героических поступках. Но разве такие памятники менее ценны, чем мраморные статуи, оставленные нам в наследие Афинами? Древние греки считали, что поэты и художники не нужны государству, они сами мало знают и неспособны ничему научить. Их бесполезность не подлежит никакому сомнению. Мало того, они прямо вредны. Под обманчивой красотой они действуют на страсти. Красивые слова, выражая ложную суть, вводят в заблуждение, и воздействие их тем губительнее, чем талантливее художник. Государство заболевает, когда в нем появляются науки и искусства. Аристотель предлагал уничтожить все написанное, кроме Гомера. Существует предание, что науки изобрел один из богов – Прометей, враг человеческого покоя, прикованный за это к скале на Кавказе. Сколько подводных камней, сколько ложных путей в научных исследованиях! Природа хотела оберечь нас от наук, подобно тому, как мать вырывает из рук своего ребенка опасное оружие. Все скрываемые ею от нас тайны являются злом, от которого она нас охраняет, и трудность изучения составляет одно из немалых ее благодеяний. Добродетель – вот высшая наука! Неужели нужно столько труда и усилий, чтобы познать ее, разве ее правила не начертаны во всех сердцах, и разве для того, чтобы изучить ее законы, не достаточно углубиться в себя и, заставив умолкнуть страсти, прислушаться к голосу своей совести? Всемогущий Боже! Ты, в чьих руках наши души! Избавь нас от наук и пагубных искусств и возврати нам неведение, невинность и бедность – единственные блага, которые могут сделать нас счастливыми и которые в твоих глазах всего драгоценнее! Фальконе упрямо склонил голову:

– Искусство способно в равной мере и облагораживать, и возбуждать дурные страсти. Назначение искусства – воспитание и просвещение. Главная задача художника – найти великие идеи, увековечить великие и прекрасные деяния. В конечном счете ничего не остается от веков, кроме произведений искусства. Кто бы вспомнил самых великих мира сего, если бы их не обессмертил гений художника?

Вольтер с проницательной насмешливостью взглянул на Фальконе.

– Значит ли это, что в изображении Франции, обнимающей бюст короля, вы хотели выразить великую идею просвещенного абсолютизма? – спросил он.

Фальконе смутился и покраснел от досады.

– О нет, – ответил он почти грубо, – я сделал очень плохую модель, изображающую Францию, которая обнимает бюст короля, под диктовку господина Шарля Куапеля. Я был здесь лишь исполнителем чужих идей. Эта работа была вынуждена бедностью. Поэтому она может быть разбита в каком-то углу, по крайней мере я умолял, чтобы ее разбили, и предлагал вернуть королю деньги, которые я получил в счет оплаты.

Вольтер понимающе улыбнулся.

– Разрешите представить вам Дени Дидро, – сказал он, обращаясь к Фальконе и указывая на молодого светловолосого мужчину, который стоял рядом с Руссо. – Это открытие нашего барона Гольбаха. Пока это скромный учитель, который переводит с английского историю Греции и сочинения моралистов. Его первый литературный опыт оказался на редкость удачным – его книга «Философские мысли» недавно была осуждена на сожжение. – Он усмехнулся: – Трудно было бы придумать лучшую рекламу, чем та, которую ему сделали отцы-иезуиты. Он сразу стал известным, несмотря на то, что издание было анонимным. Теперь вместе с бароном Гольбахом они затеяли грандиозное издание – «Энциклопедию, или Толковый словарь наук, искусств и ремесел». Поверьте, это предприятие обречено на успех – французы любят словари. У Дидро есть опыт – недавно он закончил перевод с английского и издание Медицинского словаря. Они с Гольбахом заключили союз: Дени предоставляет ему ум, талант и опыт, а барон – свое поместье, где есть все условия для работы, а самое главное – финансовую поддержку. Я уверен, что вы напишете для этой энциклопедии прекрасную статью о скульптуре.

Фальконе с интересом посмотрел на молодого ученого.

– Господин Фальконе – первый ваятель короля, – добавила госпожа Жоффрен, улыбнувшись Дени. – Он добился своего высокого положения исключительно благодаря своему таланту и трудолюбию: он сын плотника, но был причислен к Академии и получил дворянское звание за свои великолепные произведения, которые вы видели в Салоне Лувра. – И мадам Жоффрен, взяв под руки Вольтера и Руссо, удалилась с ними, оставив Фальконе и Дидро вдвоем.

– Так вы сын плотника! – воскликнул Дидро. – Ну что ж, а мой отец был ножовщиком. И вообще все мои предки уже двести лет ножовщики. А меня хотели сделать священником. Моя мать с детства внушала мне, что я должен стать преемником ее брата-священника. Но священником я, как видите, не стал. Я не стал и врачом, потому что не желаю убивать людей, и не стал адвокатом, потому что мне не нравится всю жизнь заниматься не своими, а чужими делами. Но кем же вы хотели стать? – спросите вы. Право никем, совершенно никем. Мне нравятся науки; я вполне счастлив, вполне доволен, больше мне ничего не нужно. Вы согласны со мной? А вот мой папаша, услышав это, обошелся со мной очень круто. «Или ты возвращаешься домой, или не получишь от меня ни гроша денег», – заявил он. Я выбрал последнее. – Дидро вздохнул. – Что делать – я был беден, но не стремился к богатству. Я был свободен и независим, хотя ходил в заштопанных чулках и обедал далеко не каждый день. Жил на чердаке. Часто ко мне приходили друзья, оказавшиеся вовсе бездомными: и тогда тюфяк стаскивался с кровати, и вместо одной постели легко получалось две. Чем я жил? Давал уроки. И представьте себе, я мог позволить себе не тратить время на бездарных и ленивых учеников, какой бы гонорар мне ни предлагали. Зато если ученик оказывался способным, я занимался с ним столько, сколько нужно, даже если ему нечем было платить… Теперь я решил издать сочинение, в котором будут изложены все новые достижения науки в области познания природы и общества. В нем я дам ответы на все вопросы современности с точки зрения новых воззрений. Цель Энциклопедии – собрать знания, рассеянные по всей земле, представить их в систематизированном виде своим современникам и сохранить для людей, которые придут после нас, дабы труды минувших столетий не оказались напрасны для столетий грядущих; дабы наши более образованные потомки оказались также добродетельнее и счастливее нас и чтобы не умерли мы, не заслужив благодарности человеческого рода, – увлеченно говорил Дидро.

– Не стоит придавать большое значение суду потомков и заботиться о том, что скажут они о нас, – заметил Фальконе.

– Вы хотите сказать, что нужно думать прежде всего о современниках? – недоуменно спросил Дидро. – Но разве, создавая свои скульптуры, вы не думаете о том, как они будут выглядеть в глазах будущих поколений?

– Современники часто бывают неправы, – ответил Фальконе, – то же можно сказать и о потомках. Философу, уводящему людей с путей бессмыслия, приходится терпеть палочные удары. Он работает для потомства, но потомки не всегда будут благодарить его. Не думаю, что наши потомки будут умнее современников. Я не желаю одобрения ни современников, ни потомков, а желаю только делать хорошо. Моя совесть и истина – вот мое потомство!

Церковь Святого Рока

В 1753 году церковный совет Парижа объявил конкурс на реконструкцию и украшение церкви Святого Рока. Предпочтение было отдано Этьену Морису Фальконе, признанному королевскому скульптору. Предстояло оформить капеллу Распятия и капеллу Святой Девы Марии. Настоятель церкви Святого Рока, кюре Жан Батист Мардюэль прежде всего повел Фальконе в капеллу Святой Девы. «Начинать надо со Святой Девы», – твердо сказал он. Фальконе вопросительно посмотрел на священника. «Я верующий человек, – сказал он, и все же мне хотелось бы услышать из ваших уст, как вы сами понимаете то, что мне предстоит делать как художнику. Любая скульптура должна выражать мысль, понятную каждому без всякого комментаторства».

Аббат вздохнул: «Вряд ли я смогу добавить больше того, что вам уже известно из Святого Писания. В Евангелии от Луки так сказано о Деве Марии. «Во времена иудейского царя Ирода жили священник Захария и его жена по имени Елизавета. Оба они были праведниками, беспорочно следуя во всем заповедям и церковным уставам. Однако у них не было детей, и уже не надеялись их иметь, поскольку оба они были уже в преклонном возрасте. Однажды во время служения Захарии явился Ангел Господень, который предсказал ему, что Елизавета вскоре родит ему сына, которого велел назвать Иоанном, и станет он пророком Всевышнего, чтобы приготовить его пришествие, дать уразуметь народу путь его спасения.

В шестой месяц послан был Ангел от Бога в город Галилеи Иудейской Назарет к Деве Марии, обрученной с праведным человеком по имени Иосиф. И сказал Ей Ангел: «Радуйся, Благодатная! Благословенна Ты между женами: зачнешь во чреве и родишь Сына, которого назовешь Иисусом. Он будет велик и наречется Сыном Всевышнего». Мария спросила: «Как же будет это, когда я мужа не знаю?» Ангел сказал Ей в ответ: «Дух Святой найдет на Тебя, и сила Всевышнего осенит Тебя; посему и рождаемое Святое наречется Сыном Божиим. Вот и Елизавета, родственница твоя, называемая неплодною, и она зачала сына в старости своей, и ей уже шестой месяц; ибо у Бога не остается бессильным никакое слово». И отошел от Нее Ангел. Мария же, встав, с поспешностью пошла в нагорную страну, и вошла в дом Захарии, и приветствовала Елизавету. Когда Елизавета услышала приветствие Марии, взыграл младенец во чреве ее; и воскликнула она громким голосом: «Благословенна Ты между женами, и благословен плод чрева Твоего!»

Пробыла с ней Мария около трех месяцев и возвратилась в дом свой. Иосиф, будучи праведным и не желая огласить Ее, хотел тайно отпустить Ее, но когда он помыслил это, Ангел Господень явился ему во сне и сказал: «Не бойся принять Марию, жену твою, ибо родившееся в Ней есть от Духа Святого. Когда родит Она Сына, наречешь Ему имя: Иисус; ибо Он спасет людей Своих от грехов их». Встав от сна, Иосиф поступил, как повелел ему Ангел Господень, и принял Марию, и не знал Ее, как наконец Она родила Сына Своего первенца, и он нарек Ему имя: Иисус».

– Значит, это должна быть идея материнства? – спросил Фальконе. – Все великие художники именно так изображали Богородицу.

– Но идея материнства вовсе не так свята, как это принято считать, – раздался голос позади них.

Фальконе оглянулся. Какой-то человек неслышно появился рядом с ними, как будто он возник из церковной стены.

– В самой материнской любви заложено страшное противоречие, – продолжал он. – Беззаветно любить свое дитя можно, лишь будучи несправедливой к чужим детям, и если бы мать была справедлива, не было бы и всепрощающей материнской любви. Плохие люди тоже имеют матерей. Нет ничего святого в том, чтобы любить свое дитя, ведь это все равно, что любить себя самого, каждому это под силу. Поэтому образ материнства – это земной образ. Но Деве Марии поклоняются, как и Ее Сыну, потому что Слово Божие пришло к нам через непорочную Деву.

Человек помолчал, потом, глядя на Фальконе, спросил:

– Значит, вы и есть тот человек, который будет украшать церковь Святого Рока? Поверьте, эта церковь особенная, единственная в своем роде, и если ваша судьба привела вас сюда, то вы – ее избранник. Нет ничего значительнее, чем выразить, воплотить в камне идею Бога – высшего разума, высшего смысла человеческого существования!

– Следовательно, то, что я здесь, и есть Святой Рок? – нашелся Фальконе, попытавшись за шуткой скрыть свое смущение, вызванное неожиданным появлением незнакомца.

– Вы действительно хотите узнать, что такое Святой Рок? – спросил тот и продолжил: – Эта идея не так проста. Ее нужно почувствовать сердцем, принять на веру, ибо она пока не доступна человеческому разуму. Вы светский человек и живете разумом. Я не спрашиваю вас, верите ли вы в Бога. Тот, кто говорит «верую», не искренен. Каждый человек сомневается. Люди сейчас больше надеются на науку. Наука не более доказательна, чем религия, но люди легковерны и более склонны верить ученому, с апломбом утверждающему то, чего он, в сущности, не знает, чем скромного священнику, который говорит, что он не знает, но верит. Вера выше разума, она дает духовную убежденность, а веру укрепляет молитва. Если вы все же хотите знать, что есть Святой Рок, приходите сюда завтра, чтобы услышать Слово Божие. – И, не сказав больше ни слова, человек исчез в дверях так же незаметно, как и появился.

– Кто это? – спросил Фальконе, зачарованно глядя ему вслед.

– Это Луи, – коротко бросил кюре.

– Кто он? – настойчиво переспросил скульптор.

– Бывший теолог, ученый-богослов из университета Сорбонны, – пояснил Мардюэль и повел скульптора дальше, знакомя его с убранством церкви. Но мысль о странном человеке, внезапно появившемся в капелле Святой Девы, не покидала Фальконе.

На следующее утро, в воскресенье, он появился в церкви Святого Рока. Остановившись у входа, он прислушался.

«Вначале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог, – звучало под сводами церкви. – В нем была жизнь, и жизнь была свет. Был человек, посланный от Бога, имя ему Иоанн. Он пришел для свидетельства, чтобы свидетельствовать о Свете. Был Свет истинный, который просвещает всякого человека, приходящего в мир. В мире был, и мир чрез него начал быть, и мир его не познал. Пришел к своим, и свои Его не приняли. А тем, которые приняли Его, верующим во имя Его, дал власть быть чадами Божиими, которые ни от крови, ни от хотения плоти, ни от хотения мужа, но от Бога родились. И Слово стало плотию и обитало с нами, полное благодати и истины; и мы видели славу Его, славу как единородного от Отца. Ибо закон дан через Моисея, благодать же и истина произошли через Иисуса Христа. Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего единородного, чтобы всякий, верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную. Ибо не послал Бог Сына Своего, чтобы судить мир, но чтобы мир спасен был через Него. Верующий в Него не судится, а не верующий уже осужден. Суд же состоит в том, что Свет пришел в мир, но люди более возлюбили тьму, нежели свет, потому что дела их были злы. Ибо всякий, делающий злое, ненавидит свет и не идет к свету, чтобы не обличились дела его, потому что они злы; а поступающий по правде идет к свету, дабы явны были дела его, потому что они в Боге соделаны.

И сказал Иисус народу: «Я Свет миру, пришел, чтобы всякий верующий в Меня не оставался во тьме; кто последует за мною, тот не будет ходить во тьме, но будет иметь свет жизни. Я есмь хлеб жизни; приходящий ко Мне не будет алкать, и верующий в Меня не будет жаждать никогда. Всякий, пьющий воду, возжаждет опять; а кто будет пить воду, которую Я дам ему, тот не будет жаждать вовек; но вода, которую Я дам ему, сделается в нем источником воды, текущей в жизнь вечную.

И познаете истину, и истина сделает вас свободными, ибо всякий, делающий грех, есть раб греха. Но раб не пребывает в доме вечно: сын пребывает вечно. Итак, если Сын освободит вас, то истинно свободны будете. Верующий в Сына имеет жизнь вечную, а не верующий в сына не увидит жизни, но гнев Божий пребывает на нем. Отвергающий Меня и не принимающий слов Моих имеет судью в себе: слово, которое Я говорил, оно будет судить его в последний день. Ибо Я говорил не от Себя, но пославший Меня Отец. Он дал мне заповедь, что сказать и что говорить. И Я знаю, что заповедь Его есть жизнь вечная.

Я есмь путь и истина, и жизнь; никто не приходит к Отцу, как только через Меня. Кто знает Меня, тот знает и Отца Моего; и отныне знаете Его и видели Его. Видевший Меня видел Отца. Кто имеет заповеди Мои и соблюдает их, тот любит Меня, а кто любит Меня, тот возлюблен будет Отцом Моим, и Я возлюблю его и явлюсь ему Сам. Кто любит Меня, тот соблюдет слово Мое, слово же не есть Мое, но пославшего Меня Отца.

Не думайте, что Я пришел нарушить закон или пророки; не нарушить пришел Я, но исполнить.

Вы слышали, что сказано древним: «Не убивай; кто же убьет, тот подлежит суду». А Я говорю вам, что всякий, гневающийся на брата своего напрасно, подлежит суду. Вы слышали, что сказано древним: «Не прелюбодействуй»; а Я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем. Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя; ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну. И если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки ее и брось от себя; ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну. Сказано также, что если кто разводится с женою своею, пусть даст ей разводную. А я говорю вам: «Кто разводится с женою своею, кроме вины любодеяния, тот подает ей повод прелюбодействовать, и кто женится на разведенной, тот прелюбодействует».

Вы слышали, что сказано: «Око за око, и зуб за зуб». А Я говорю вам: «Не противься злому». Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую. И кто захочет судиться с тобою и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду. И кто принудит тебя идти с ним одно поприще, иди с ним два. Просящему у тебя дай и от хотящего занять у тебя не отвращайся.

Вы слышали, что сказано: «Люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего». А Я говорю вам: «Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящих вас и молитесь за обижающих и гонящих вас». Да будете сынами Отца вашего Небесного; ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных. Ибо, если вы будете любить любящих вас, какая вам награда? Не то же ли делают и мытари? И если вы приветствуете только братьев ваших, что особенного делаете? Не так же ли поступают и язычники?

Не судите, да не судимы будете; ибо каким судом судите, таким будете судимы, и какою мерою мерите, такою и вам будут мерить; и что ты смотришь на сучек в глазе брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь? Или как скажешь брату твоему: «Дай, я выну сучек из глаза твоего», а вот, в твоем глазе бревно? Лицемер! Вынь прежде бревно из твоего глаза, и тогда увидишь, как вынуть сучек из глаза брата твоего.

Если согрешит против тебя брат твой, выговори ему, и если покается, прости ему. Если семь раз в день согрешит против тебя и семь раз обратится, и скажет: «Каюсь», прости ему. И когда стоите на молитве, прощайте, если что имеете на кого, дабы и Отец ваш Небесный простил вам согрешения ваши. Если же не прощаете, то и Отец ваш Небесный не простит вам согрешений ваших. Итак, будьте совершенны, как совершенен Отец ваш Небесный, и как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними; ибо в этом закон и пророки. Заповедь новую вам даю: да любите друг друга.

Я есмь истинная виноградная Лоза, а Отец Мой – Виноградарь. Всякую у Меня ветвь, не приносящую плода, Он отсекает; и всякую, приносящую плод, очищает, чтобы более принесла плода. Вы уже очищены через слово, которое Я проповедал вам. Пребудьте во Мне, и Я в вас. Как ветвь не может приносить плода сама собою, если не будет на лозе, так и вы, если не будете во Мне. Я есмь Лоза, а вы ветви; кто пребывает во Мне и Я в нем, тот приносит много плода, ибо без Меня не может делать ничего. Если пребудете во Мне и слова Мои в вас пребудут, то, чего ни пожелаете, просите, и дано будет вам. Имейте веру Божию. Ибо истинно говорю вам: «Если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей: перейди отсюда туда, и она перейдет, и ничего не будет невозможного для вас». Если не усомнится человек в сердце своем, но поверит, что сбудется по словам его, – будет ему, что ни скажет. Потому говорю вам: «Все, чего ни будете просить в молитве, верьте, что получите, и будет вам».

Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам; ибо всякий просящий получает и ищущий находит, и стучащему отворят. Есть ли между вами такой человек, который, когда сын его просит у него хлеба, подал бы ему камень? И когда попросит рыбы, дал бы ему змею? Если же и вы, будучи злы, умеете даяния благие давать детям вашим, тем более Отец ваш Небесный даст блага просящим у Него. Кто же не пребудет во Мне, извергнется вон, как ветвь, и засохнет, а такие ветви собирают и бросают в огонь, и они сгорают.

Если мир вас возненавидит, знайте, что Меня он прежде вас возненавидел; ненавидящий Меня ненавидит и Отца Моего. Если Меня гнали, будут гнать и вас. Но все то сделают вам за имя Мое, потому что не знают Пославшего Меня. Если бы Я не пришел и не говорил им, то не имели бы греха; а теперь не имеют извинения в грехе своем.

Я уже не называю вас рабами, ибо раб не знает, что делает господин его; но Я называю вас друзьями, потому что сказал вам все, что слышал от Отца Моего.

Кто не со мною, тот против Меня; и кто не собирает со Мною, тот расточает. Никто не может служить двум господам: ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить; или одному станет усердствовать, а о другом не радеть. Нельзя служить одновременно Богу и маммоне.

Кто любит отца или мать более, нежели Меня, не достоин Меня; и кто любит сына или дочь более Меня, не достоин Меня. И всякий, кто оставит дома, или братьев, или сестер, или отца, или мать, или жену, или детей, или земли ради имени Моего, получит во сто крат и наследует жизнь вечную. Если кто хочет идти за мною, отвергнись и возьми крест свой и следуй за Мною. Ибо кто хочет душу (жизнь) свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня, тот обретет ее. Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит? или какой выкуп даст человек за душу свою?

Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут; но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляют и где воры не подкапывают и не крадут; ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше. Потому говорю вам: не заботьтесь для души вашей, что вам есть и что пить, ни для тела вашего, во что одеться. Душа не больше ли пищи, и тело – одежды? Взгляните на птиц небесных: они не сеют, не жнут, не собирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их. Вы не гораздо ли лучше их? Да и кто из вас, заботясь, может прибавить себе росту хотя бы на один локоть? И об одежде что заботитесь? Посмотрите на полевые лилии, как они растут: не трудятся, не прядут. Но говорю вам, что и Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них. Если же траву полевую, которая сегодня есть, а завтра будет брошена в печь, Бог так одевает, кольми паче вас, маловеры! Итак, не заботьтесь и не говорите: «что нам есть?» или «что пить?» или «во что одеться?» Потому что всего этого ищут язычники и потому что Отец ваш Небесный знает, что вы имеете нужду во всем этом. Не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний сам будет заботиться о себе; довольно для каждого дня своей заботы. Ищите же прежде царства Божия и правды Его, и это все приложится вам.

Pulsuz fraqment bitdi.