Kitabı oxu: «Капля крови на бусине дзи»

Name: Капля крови на бусине дзи
Author: Элла Чак
ISBN: 978-5-04-251824-9

Şrift:

Посвящается всем «половинкам»,
чья целостность сильнее любого целого,
а любовь – не поиск недостающей части,
а дар, которым можно осветить вселенную!
vv+e+m=wem

Серия «Багровая сакура. Ориентальный детектив»

Основные действующие лица

Чжоу Шэнь – полицейская, выросшая в деревне. Обладает сверхъестественной связью со шмелями.

Чжоу Юншэн – старший брат Шэнь.

Лян Фан – лучший друг Юншэна, позже капитан полиции и начальник Шэнь.

Отец Шэнь (Лао Чжоу) – фермер. Получил «небесные артефакты»: меч гуань дао, бусину дзи и чайный куст.

Хэй Лю – молодая банкирша из знатной семьи.

Госпожа Хэй – мать Хэй Лю. Холодная, высокомерная женщина.

Александр – учитель английского Хэй Лю.

Су Фу и Ма Линь – коллеги-криминалисты, скептически относящиеся к Шэнь и ее методам.

Хэ Чжэн – деревенский мальчик-пастух, потерявший козу.

Учитель (Шифу) – монах из храма Красного сверчка, знаток семидесяти стилей каменного боя.

Гуй – загадочный человек в черном, демон.

Мифологические и символические персонажи

Небесный шмель – символическое существо, олицетворяющее циклы времени и перерождения.

Маофэн – мистическое существо, объединяющее черты кота и шмеля.

Гуань Юй и Му Синь – бог и богиня войны, жившие в Поднебесной две тысячи лет назад.

Боевая фея Си – напарница бога войны, умеет превращаться в сверчка.

Алая мантия – чайный куст, обладающий душой.

Бусина дзи – черная половинка с иероглифами «Маофэн».

Гуань дао – древний меч Зеленый дракон, упавший с неба.

Красные сверчки – насекомые-проводники между мирами.

Пролог
Чуть позже

Они нашли ее на рассвете. Дети из деревни, гонявшиеся за сбежавшей козой, приняли тело за пугало – странную, надутую куклу, насаженную на ветки высокой сосны. Но это не было пугалом. Это была молодая женщина по имени Хэй Лю – банкирша из богатого района и знатной семьи, чья жизнь оборвалась внезапно, а смерть ее была страшной и загадочной.

Ее тело, лишенное одежды, стало частью дерева. Не повешенное на ветвях, а пронзенное ими снизу вверх, от самых корней до макушки, с ужасающей, невозможной скоростью и точностью. Дерево, стремящееся к небу, могло стать для души мостом к Небесам, но превратилось для Хэй Лю в копье, пригвоздившее ее к земле.

Дело Хэй Лю оказалось первым в моей практике на службе в полиции и не последним в череде дальнейших ужасных преступлений: на моих глазах теневые сколопендры вскрывали изнутри человеческие грудные клетки.

Я могла стрелять, могла использовать рукопашный бой, но каким оружием я должна сражаться с демоническими сущностями? Закапываясь в дело, я впустила в наш мир силы прошлого и призвала бога войны.

Изучая мифы и легенды Поднебесной, я преклонялась пред богами, но только до тех пор, пока не осталась в этом мире одна. Мое рождение и без того оказалось сражением за право оказаться на этом свете, и как бы тяжело мне ни было в детстве, в двадцать лет я осталась без семьи.

Из всех нажитых богатств – три небесных артефакта, посланных отцу в дни его отчаяния и неистовой мольбы о спасении рода. Возможно, потеря близких стала расплатой за дары, но важнее всего, что полученные отцом предметы оказались для меня уликами, не давая забыть – цена за дары всегда превысит пользу от полученных благ.

Становилось все очевиднее, что дело Хэй Лю, дары с неба, демоны и боги, необъяснимые смерти, монахи, красные сверчки и даже моя собственная жизнь – все это цикл круга небесного шмеля, внутри колец которого случаются перерождения тех, кто получает второй шанс для исправления своих ошибок.

Шмели появлялись в мифах и древних сказаниях, но у меня с ними была особенная связь, из-за которой кто-то считал меня «не от мира сего».

Что ж, возможно, так оно и было. На месте смерти Хэй Лю я еще не знала, кто она. Как связана со мной? Кто ее убил и за что?

Чуть позже мне предстоит перестать использовать рациональный ум полицейской и вспомнить о том, кем я была в раннем детстве: что умела видеть и во что верила, пока не получила «волшебный пендель» небожителя, которому неистово взмолилась в день наивысшего отчаяния.

Именно тогда начнется мое земное и небесное расследование. И я не остановлюсь, пока не найду способ разгадать секрет демона и бога, став не ответом к древней тайне, а кузнецом, который выковал замок и ключ к случившемуся две тысячи лет назад. Древние свитки и мудрые книги научили меня помнить о том, что демоны разбитых человеческих сердец страшнее демонов из преисподней.

Хэй Лю погибла, узнав тот секрет. Она была успешной, умной и отчаянно жаждущей знаний о прошлом своего рода, но всего лишь человеком. Когда сражаешься с демонами и небожителями, нужно быть кем угодно, но не живой.

Теперь проверим, насколько я готова пройти тот же путь, что прошла Хэй Лю, и не потерять единственного дорогого для меня друга и напарника – капитана полиции по имени Лян Фан, несмотря на протест бога войны, который знает про нас с капитаном больше, чем мы сами.

Что-то, что случилось две тысячи лет тому назад внутри колец небесного шмеля.

Глава первая
Чуть раньше. Половина странной девочки

Мы все половинки. Но когда одна половинка протягивает руку другой, рождается целое.

Я не была рождена наследницей богов или избранной воительницей – наоборот. Мое рождение принесло семье много горя.

В семье уже был сын – отцовская гордость и продолжение его рода, – мой брат по имени Чжоу Юншэн. Никто не ждал и не планировал второго ребенка, рождение которого запрещал в те годы закон, и чтобы я смогла увидеть свет, отец сделал невозможное, сумев собрать денег в уплату штрафа за право рождения второго дитя.

Без последствий не обошлось, ведь взять денег деревенскому фермеру было негде, и отцу пришлось обратиться в медучреждение, став добровольным донором органов.

Он продал почку. Денег хватило, чтобы матери позволили родить. К их второму разочарованию, на свет появилась девочка, а не мальчик. Девочек и за людей-то не считали, называя нас «половинками». «Половина девочки» – так отвечали родители в нашей стране на вопрос, когда их спрашивали – кто родился. К тому же, взрослея и демонстрируя… странное поведение, я не становилась популярней и любимей.

Девочка, за которую заплатили непосильную плату, да еще со странностями. Мой небесный шмель точно было золотисто-черным? Пока все, что я видела, казалось окрашенным в нефритовый туман с серыми бесцветными кляксами тех дней, когда я не получала отцовских розог или других наказаний.

В шмеля можно верить, как верила я, изучая древние свитки, мифы, легенды, сказания, притчи и былины Поднебесной и ее древней империи. А можно все отрицать, как делал мой брат Юншэн, выбрав веру в фундаментальную науку, а не в магию и силу богов.

В легенде, которую я прочитала на заплесневелом древнем свитке, погребенном в иле возле берегов реки Янцзы и найденном мной, говорилось, что совершенно все мироустройство времени подчиняется небесному шмелю, его золотисто-черным кольцам, и, переходя с одного на другое, мы проживаем счастливые времена или трагичные, пытаясь заслужить право нового перерождения.

Оберегая историю страны и крупицы знаний о прошлом, прочитав легенду, я сдала свиток в библиотеку. Ну как сдала, подкинула, чтобы никто не решил меня допрашивать: украла я его или нет, откуда он вообще взялся.

Наше с Юншэном детство прошло в деревне среди рапсовых полей, серых пасущихся коз, земляных дорог и тропинок совсем недалеко от бурлящих вод Янцзы с храмами-близнецами, выстроенными на скалах по обеим сторонам реки. Отправляясь к Янцзы за глиной, чтобы слепить из нее чайных божков и заработать пару монет, продавая изделия на рынке, я чувствовала связь с землей, по которой ступала босыми ногами.

И связь та была… нехорошей. Опасной. Острой. Ледяной и колючей, от чего я вздрагивала, будто шагаю не по теплому рапсу, а по ледяной глыбе с воткнутыми в нее иглами и битым стеклом, но и не ходить к Янцзы я не могла. Мне нужна была глина, а еще по необъяснимой причине меня тянуло в сторону реки, куда я бежала, не останавливаясь, через рапсовое поле, пугая серые стада пасущихся коз и золотистые стайки шмелей.

Эти места манили, но не волшебством пейзажей и гармонией умиротворения от стрекота тысяч сверчков перед закатом; меня тянуло в поле и к реке словно маньяка, решившего взглянуть на место совершенного им преступления.

Еще бы меня не считали странной. То с листьями чайных кустов болтаю, то глажу шубки шмелей, покрывших всю мою руку от кончиков пальцев до плеча, то как угорелая несусь сквозь поле, перепрыгивая через серых коз. В деревне меня считали слабой и больной (ведь знаки были), считая, что не зря отец постоянно лупит розгами и палкой «половину девочки», может, хоть выбьет половину всей ее дури!

День, когда моя трудная жизнь окончательно превратилась в одно сплошное несчастье, начался в библиотеке. Именно в той, куда я подбросила свиток и где меня знал каждый сотрудник.

Я уставилась на необычную фреску за стеклом – это был новый экспонат, пока сотрудница проверяла наличие нужных мне свитков и книг из перечня. Фреска походила на отпечаток человеческого тела, оставленный на золотой стене. Вместе с куском стены фреску поместили в раму, а на контурах изображения легко просматривался силуэт женщины с широкими рукавами платья на ее расставленных в стороны руках и торчащими во все стороны длинными локонами.

Будто неведомая сила впечатала женщину в стену, и тот отпечаток оставила душа несчастной, что покинула тело.

У меня похолодели руки, а по спине пробежался рой красных сверчков, от чего тело прошило судорогой, и служительница недовольно покосилась на «дерганую» и впечатлительную юную читательницу.

– Очень древняя реликвия, – продолжала она, перелистывая карточки вручную, – нашей библиотеке повезло, что госпожа Хэй даровала нам такой щедрый дар. Вон, читай! – ткнула она в табличку под фреской.

Надпись на табличке под экспонатом гласила: «Императорский дворец, 200 год нашей эры, неизвестное происхождение печати, возможно, выполненной в технике гунби¹. Патронаж музейного комплекса древних изысканий и археологии под руководством династии Хэй».

– Это не техника гунби, – пробубнила я, протянув руку к недавно появившейся фреске.

– Руки прочь от стекла! – буркнула сотрудница. – Ты что, знаток древней живописи? Дочь госпожи Хэй привезла экспонат нам лично. Ее заключение оспаривать не смей! – Сотрудница оценила меня рыскающим взглядом, делая вывод, что мне далеко и до упомянутой госпожи Хэй из-за очевидно невысокого социального статуса, и до искусствоведа в силу юного возраста.

– Нужных тебе книг нет, девочка!

– Ни одной?

– Желтоволосый иностранец их не вернул до сих пор. Приходи через месяц. А лучше через полгода.

Иностранцам всегда была интересна культура нашей древней страны. Юншэн и тот восхищался приезжим желтоволосым преподавателем из университета, который вел лекции по международной политике. Брат частенько цитировал в своих ко мне письмах лектора, удивляясь начитанности лаовая².

Расстроенная, что мне не достались книги, я вернулась в деревенский дом и побежала в поле. По дороге заметила что-то странное: рой шмелей поднялся с золотых соцветий рапса и выстроился двойной спиралью. Юншэн назвал бы ее ДНК, а я называла лестницей в небо.

Но… для кого были эти ступеньки?

Кто собрался покинуть мир и отправиться к богам?

Резко обернувшись, я пыталась рассмотреть отчий дом. Мама, отец? После операции по удалению почки он часто и много болел, возможно, что-то с ним случилось, пока я выбирала книги?

Ноги понесли меня не в сторону дома, а в сторону небесной лестницы. Шмели никогда не боялись меня и не улетали, если я прикасалась к ним, а мне их теплые мягкие шкурки давали чувство успокоения и нежности, какой-то только нам понятной нужности друг другу.

Для всех они были букашками, какой была и я для своей семьи.

Стоит мне оказаться в центре спирали, и я узнаю точно – чья душа уходит в небо и почему шмели решили мне об этом сообщить. Оставался всего шаг, но сделать его я не могла, чувствуя, как по щекам капают слезы.

– Шэнь! – услышала я голос лучшего друга моего брата по имени Лян Фан.

Фан был еще только точкой на горизонте поля, и пока он не распугал шмелей, я сделала шаг сквозь расступившийся жужжащий строй.

Внутри воронки самый толстый и пушистый шмель с круглой мордочкой, так похожей на мордочку кота, опустился в центр моего лба.

– Маофэн³… – Я прикоснулась к шмелю. – Это ты?

Котошмель опустил голову, прижимаясь мордочкой к моему лбу, но новый крик Фана распугал насекомых, оставив меня заплаканную с поднятыми к небу руками.

– Шэнь! – Запыхавшийся Фан приблизился ко мне. Лицо его было белее риса, губы распахнуты. Он не знал, как сказать мне то, что навсегда изменит мою судьбу, – случилась трагедия, Шэнь… Мне очень жаль, но…

– Знаю. – Я обернулась к Фану, избавив его от необходимости сообщить мне дурную весть. – Мой брат. Он ушел по лестнице в небо. Юншэна… больше нет.

– И еще, – Фан сделал глубокий выдох, – божественной бусины дзи – тоже нет. Она исчезла.

Половинка бусины, о которой говорил Фан, появилась в нашей семье вместе с другими небесными артефактами, когда отец был на грани отчаяния. Он только что заплатил взнос за право родить второго ребенка, испытывал хроническую боль, лишившись почки, но был вынужден тяжело работать на земле, страдающей от засухи, и ковать мечи, которые отказывался продавать, считая их недостойными творениями.

Молясь богам, отец падал ниц, царапая кожу у себя на лбу. Он молился о дожде, о знаке, о напутствии – что ему делать и как прокормить семью. Соленые слезы и горячая кровь фермера напитывали землю вокруг пересохшей в тот год Янцзы. Боги услышали молитву и отправили ему свои дары: древний меч, половинку бусины дзи и чайные листья с алыми прожилками.

Вместо капель влаги в центр отцовского лба, прямо в его выбитую усердной молитвой рану, упала нефритовая бусина. Хорошо, что не задело лезвием гуань дао, рухнувшим рядом, лишь припорошило охапкой чайных листьев с алыми прожилками.

Бусина была черной половинкой, которой не хватало второй части. Ее покрывали символы древних иероглифов с алыми крапинками. Отец знал, что красные точки в бусине дзи говорят о содержании в камне железа, но только не в этом.

Бусина в руках отца сохранила капли крови.

Не зная, что делать, отец сунул ее в рот, чтобы смыть грязь и сразу же ощутил, что бусин стало две. Достав их, он понял, что бусина была всего лишь тайником – оболочкой для хранившегося внутри нее семечка.

Отец понял, что так выглядит семя чайного куста, вот только сажать их нужно свежими в подготовленный грунт, а не в шедшую трещинами землю, как сейчас.

Он подобрал меч гуань дао⁴, собрал все до последнего листочка. Бусину и семечко чайного куста не выпускал изо рта, пока ковылял домой, держась за недавно прооперированный и еще не окончательно заживший бок.

Сунув семечко в рот, отец напитал его влагой собственного тела, продержав его так сорок восемь часов, пока таскал с реки воду, соединял дерн, гравий, перегной и торф, и, когда все было готово, он опустил семечко в неглубокую ямку, прочитал молитву, прося о плодородности почвы, а на утро обнаружил шесть всходов.

Семечко одно, а кустов выросло ровно шесть и ни одного более.

В провинции Фуцзянь в горах Уи производят чай улун, что носит название «Большой красный халат»⁵. Тот чай за килограмм веса оценивается в сумму выше миллиона долларов, ведь за сезон срывают всего четыре зеленых листа с каждого куста.

Свой чай отец назвал Алой мантией⁶ и часто приговаривал, что только его кусты искрятся алым, хоть никто из тех, кто слушал байки отца и даже приходил к кустам, не застал подобного чуда. Как и отец, переставший звать гостей. Если и было в кустах что-то божественное, то открываться другим чай не торопился.

Отец боготворил дары, считая рухнувшие на него артефакты посланием небожителей: бусина, меч и чайный куст помогли нашей семье справиться в тяжелое время и выжить, но ради чего? Чтобы куст рисовал кровью брата на своих листочках, а половинка бусины пропала с зажатой в кулаке Юншэна бечевки?

Что это за проклятое спасение – и кто даровал такие испытания отцу?! Тоже мне! Помощь небожителей!

Я ненавидела артефакты, еще не зная, что имею к ним самое прямое отношение.

Долгие годы отец пытался выковать меч, похожий на рухнувший гуань дао, но у него получались жалкие реплики. Отличные, по мнению всех остальных, но никудышные, по мнению создателя. Не тот сплав, не тот нефрит, не та рукоять и даже шелк для алых лент тоже оказывался не тем! Спрятав артефакт в прозрачный саркофаг, отец никому не позволял доставать оружие или прикасаться к нему. Свои реплики гуань дао он ненавидел и потому переключился на создание глиняных кувшинов и склеивание зонтиков из бамбука и рисовой бумаги.

Мама рассказывала, что в роду Чжоу когда-то были лучшие кузнецы и гончары, прославившие фамилию на века. В нашем кольце времени дар древних не передался ни отцу, ни брату. Юншэн ничего не понимал в работе на земле или с металлом и вылепить из глины мог разве что «навозные» шарики для жуков – так обозвал Фан поделки брата, когда тот в первый и последний раз работал с глиной, добытой мной с берегов Янцзы.

А вот в моих руках глина будто бы оживала. Чайные божки, которых я лепила, не используя инструменты (они стоили денег, а на меня отец не тратился), а только бамбуковые палочки, камушки и осколки ракушек, приносили мне немного денег, которых хватало на проезд до библиотеки и обратно, если у меня заканчивались книги.

К сожалению, именно слепленный мной чайный божок в виде котошмеля стал причиной ссоры отца и брата и началом конца рода Чжоу. В тот день Юншэн высказал все, что думает, но после того больше не мог оставаться в отчем доме. Мне было десять, а Юншэну пятнадцать, когда брат ушел из семьи. Он сбежал, и мы не знали, куда, как его искать и где.

Изредка я получала от брата короткие письма, в которых он сообщал, что работает и учится, но просил не искать его.

Лян Фан помог Юншэну, устроив его временно на подработку к родственникам, торгующим лапшой в лавке. Фан был хорошим другом брату и не выдал его местонахождение. Все, что мне оставалось, – верить словам Фана, что с Юншэном все хорошо, и с нетерпением ждать следующего письма.

И я верила.

Я всегда была немного влюблена в друга брата, мечтая, что, когда мы вырастем, Фан и Юншэн поступят на работу в полицию, о которой мечтали, а я буду работать в библиотеке и брать любые книги, когда только захочу, быстрее любого желтоволосого иностранца.

Мечту брата пришлось исполнить мне.

Я стала полицейской, а Фан – моим начальником. К тому времени мы уже не понимали – кто мы друг другу? Друзья, коллеги, названые брат и сестра? Но кем мы так и не стали, так это парой. Сколько бы шагов к сближению ни предпринимала, я словно бы отпугивала Фана. Чувствуя его взгляды, его участие в моей судьбе, покровительство и заботу, я давала Фану тысячи шансов, но, приближаясь к нему, замечала, как взгляд его становится расфокусированным и он будто перестает меня видеть.

Улыбка с его губ спадала, на виске могла проступить капля пота. Фан начинал нести какой-то бред, шутить не в тему, и я поскорее отстранялась от него, опасаясь, что мы превратимся в совершенно чужих.

С Алой мантией – кустом, который вырос из семечка, найденного отцом внутри бусины дзи, у меня были куда более близкие отношения, чем с парнем, не выходящим из головы.

Алая мантия умела слушать и слышать. Я замечала неслучайные прикосновения листьев, а узоры красной стороны листа рассказывали мифы и легенды, складываясь картинками, о которых я никогда не читала и не слышала: о смелом воине и прекрасной девушке на берегу пруда, о шмелях и танцующем в бою монахе с головой, покрытой острыми длинными шипами, о красном сверчке, превращающемся в боевую фею.

В вечер, когда Юншэн поссорился с отцом, мы заваривали наш семейный чай.

За неделю до этого я слепила своего лучшего чайного божка – наполовину кота, наполовину шмеля. Шубка его была будто бы пушистой, хоть и глиняной, столь филигранно мне удалось передать структуру черно-золотых колец.

– Маофэн. – Я улыбнулась чайному божку.

Я назвала его так, соединив два иероглифа «кот» и «шмель». Я не придумала имя, мне удалось прочитать древние иероглифы на стертой стороне бусины дзи. Отец не старался расшифровать надпись, Юншэн быстро остыл в решении задачки, сколько ни вычислял математически нужные символы, а мне та надпись открылась сразу, еще и будто подсветилась алым светом.

Опасаясь гнева отца, я не прикасалась к бусине и никому не рассказала о расшифрованных иероглифах. К тому же ничего особенного они не значили. Всего два слова: кот и шмель – Маофэн.

Но стоило произнести это имя вслух, как половинка черной бусины на подставке для артефактов засветилась. Не смея прикоснуться к ней среди статуэток небожителей, я шла к свету, все ближе и ближе, пока луч не вспыхнул и не ударил мне по глазам, и вокруг тут же запрыгали черно-золотые мушки, а может быть, шмели.

Всего на секундочку я успела узреть огромное насекомое, размером с планету, сотканное из яркого дыма и золотого тумана, повисшее посреди галактических скоплений. Это было настолько волшебно, ужасно и прекрасно, что детская психика «замкнулась» и я до конца дня не произнесла ни слова, оставаясь первой в рейтинге тем для сплетен и подтвердив предположения соседей, что у меня не все в порядке с головой («А отец настрадался! Отдал почку, чтобы эта дурочка жила!» – вот что я слышала иной раз, прячась за овощным прилавком).

– Искрило семечко алым светом! – рассказывал отец историю посадки чайного куста в сотый раз, и в сотый раз обращался только к брату, не замечая меня. – Из семечка к небу искры поднялись. Все у нас есть теперь. Сын есть, дом есть, работа есть. И вера есть в помощь богов. И тебе, старший сын, – он посмотрел на Юншэна, – предстоит перенять мое наследие и чтить традиции.

Брату было пятнадцать. Он уставился под ноги, нахмурился и молчал, стараясь не пересекаться с отцом взглядом.

– Я тоже буду хранить традиции, – тихо напомнила я о своем существовании.

– Ты? – Я не удостоилась взгляда. – Твоя задача выйти замуж, и побыстрее. Женили ведь когда-то в тринадцать! Эх, вот и мы так могли!

– Сяо, дочери только десять, – напомнила ему мама.

– А лопает, как тринадцатилетняя!

Мы жили богато по меркам деревни и нашей провинции, но даже в условиях изобилия меня кормили взвешенными стандартными порциями риса и курицы или супа, если только брат не делился втайне чем-то вкусным, но даже съеденные мной крохи расстраивали отца лишними тратами. Он вздернул рубаху и продемонстрировал кривой шрам, оставшийся после извлечения почки, которым часто пугал меня, не давая забыть, что сделал, пока жизнь подчинялась правилу: «одна семья – один ребенок»⁷.

– Не надо. – Брат закрыл меня своей спиной. – Ей страшно. Она еще маленькая.

– А ты нет! Ты становишься взрослым, сын. Ты – моя гордость и мое счастливое будущее!

Я знала, какой секрет таит старший брат и почему он грустит. Он мечтал не о фермерском труде, а об учебе в университете вместе с Фаном, чтобы поступить на службу в полицию.

Отец обдавал посуду кипятком и окроплял глиняные фигурки чайных божеств.

Стараясь не привлекать внимания, я подсунула к другим божкам Маофэна, чтобы ему тоже досталось немного чая.

Я никогда не просила для себя: ни еды, ни воды. Но мне казалось очень важным напоить Маофэна. Пусть он и был из глины, но любил меня и позволял обнимать его, в отличие от матери, которая винила себя, что родила второго ребенка, да еще не сына.

Отец обдавал кипятком всех чайных божеств, но только не слепленного мной Маофэна.

Кипяток убегал в прорези доски-чабань, когда отец разливал напиток из гайваньки, придерживая ее разгоряченные бока алым полотенцем чабу. Он игнорировал Маофэна, как игнорировал меня… Коснувшись влаги в уголках своих глаз, я перенесла слезы на глиняную шерстку божка, чтобы среди других он не был обделен влагой, как я была обделена любовью среди других детей.

Если я была частью природы, как река, гора или небо, то мой брат родился городом, небоскребом, мостом. Он любил инженерное дело, математику, химию и физику.

– Я не такой, как ты, отец, – хмурился Юншэн, – не фермер, не гончар, не кузнец. Земля не любит меня, она любит младшую сестру.

Никогда я не любила брата сильнее, чем в тот момент, когда он хвалил меня перед отцом.

Расплываясь от счастья в улыбке, я перевела взгляд на кипяток из родниковой воды, который снова достиг температуры в девяносто пять градусов, и тут что-то красное взмыло над обожженной свежим проливом заваркой. Что-то крошечное, словно искра от костра.

– Искорка, вон там! Вон их сколько!

Мама обернулась через плечо и быстро окинула стол взглядом.

Отец попросту отмахнулся:

– Жена, уведи отсюда дочь!

– Идем, Ан-Ан, – позвала меня мама молочным именем.

– Нет! – сопротивлялась я, схватив божка. – Если бы ты окропил божество-Маофэна, тоже увидел бы!

– А что, если она видит? – вступился брат, пока я упиралась.

– Если уж я не вижу. – Он почти уткнулся носом в чайник. – Пусть не придумывает, пока палкой не огрел!

– Вон они! Вон! – Я тыкала пальцем в потолок, под которым собралась уже целая горсть красных бликов.

– Младшая дочь, – мать потянула меня за руку, – прекрати. Скажи, что ты все придумала!

– Я правду сказала!

– Она врет! – Отец швырнул со злости отработанным жмыхом, не совладав с эмоциями. Если не было палки, мне прилетало подручными предметами. В этот раз теплыми чайными листочками, и я даже не расстроилась, зная, что Алая мантия слышит и видит меня. Она общается со мной, рисуя на листочках то, чего никогда не было.

– Перестань издеваться над ней! – вступился за меня Юншэн, подскакивая на ноги весь красный от злости, – я не стану фермером! Я окончу школу и поступлю учиться на полицейского в Народный университет общественной безопасности. Вместе с Лян Фаном. Его дед служит…

– Его дед, – перебил отец, – не твой! Его! Ты должен продолжить дело семьи Чжоу, а не Лян.

– Наука, отец, вот божество, в которое я верю. Если кто видит послания богов, то это Шэнь, а не я. У меня будет свое дело.

– Свое? – Отец словно не понимал, на каком диалекте говорит с ним сын. – Все твое – здесь, где семья и корни рода. Я против твоего решения! Что бы ты там ни выбрал – я против и благословления не даю! Так и знай! Без отцовского благословения не видать тебе удачи! Останешься попрошайкой на улице с протянутой рукой, а ни монеты на тебя не потрачу! Ни одной!

Не выдав ни одной эмоции, Юншэн ответил:

– Значит, я проживу и так. Без твоего благословения, но это будет мой выбор, а не твой. И запомни, – он посмотрел на меня, – узнаю, что ты продолжаешь бить Шэнь, я… – а после покосился в сторону кузницы, – научусь биться с гуань дао.

– Сию, ну что с тобой! Он наш сын! – разнервничалась мать. – Не говори такое! Не тебе его благословлять. – Она разрывалась между сыном и мужем. – Пусть это сделают боги!

– Только мне, – отец ударил кулаком по столу, – он мой сын и сделает, как я велю! Его жизнь в моих руках, а не в руках богов!

Я не слушала отца, прижимая к себе глиняную поделку, прячась за ней, как за единственным другом.

Отец повернулся, выхватил Маофэна и швырнул им об стену. Пушистый котошмель разлетелся на несколько кусочков. Я кричала и рыдала, словно отец оторвал голову моему домашнему котенку только за то, что его приласкала именно я.

Отец возвышался надо мной, пиная ногами остатки Маофэна, увлажненного моими слезами, и кричал:

– «Одна семья – один ребенок»! У меня был сын! Уже был! А тут… ты! Я продал все, что мог. Пожертвовал почкой и своим здоровьем. Заплатил восемь годовых окладов за тебя, за твою жизнь. Ты должна быть благодарной! Слушайся и молчи! Ничего ты не видишь! Ничего. Ты сама – ничто. Ты – пустое место!

Он хотел кричать на Юншэна, но не мог. Для битья всегда была под рукой «половина девочки», только в тот раз брат выдернул прут из рук отца, которым он успел рассечь мне кожу в кровь, и переломил орудие.

В тот день семья разделилась надвое.

Где-то там родители, а по другую сторону мы с Юншэном. После смерти брата семья продолжит сокращаться, пока я не останусь одна.

Только я.

Маофэн.

И Лян Фан.

Юншэн как мог успокаивал меня в детстве и оберегал, заступался перед взрослыми, если слышал, что кто-то меня обижает, и даже взял клятву с Фана, что тот будет приглядывать за мной, если ему… нужно будет уехать.

Не знаю, чувствовал ли брат, что ему отведено на жизнь всего двадцать лет. Иногда я видела грусть в его взгляде. Сколько бы он ни изучал математику, физику и химию, я знала, он верит мне. Верит, что Алая мантия «общается» со мной, верил, что шмели и земля Янцзы каким-то магическим образом слышат меня и способны откликнуться на зов.

Он и Лян Фан были моими защитниками, моими доблестными воинами. Парни понимали друг друга с полуслова, и, когда стали старше, оба поступили в Народный университет, решив посвятить жизнь давней мечте – служению в полиции.

Лян Фан получил диплом. Мой брат «получил» свидетельство о смерти, ставшей такой же загадкой, как артефакты отца. Не было подозреваемого, не было улик, не было никаких свидетелей. Никто не знал ответа на вопрос – кто и за что убил двадцатилетнего парня.

Отец, Фан и я знали, что Юншэн украл из дома половинку бусины дзи. Спустя несколько часов брат был уже мертв, а бусина исчезла, осталась только бечевка. Но бусина оказалась слабой зацепкой. В ее божественное происхождение следователи не верили. Мало ли что там привиделось больному старику, молившемуся под испепеляющим солнцем дни напролет! Нашел в земле сувенирную безделушку, которые по тысяче продают в каждой лавке, и уверовал в магическое происхождение.

Отец не стал спорить со следователем. Он боялся, что если покажет тому гуань дао в прозрачном саркофаге, то меч заберут на экспертизу и отдадут в музей, а его обвинят в воровстве и присвоении культурного достояния. Вот почему никто не смел заходить в кузницу.

Но мы с братом не единожды сумели нарушить тот запрет – столь притягательным был для нас меч и шесть его нефритовых колец. Рукоять из дерева, а на месте крепления лезвия – алые ленты.

Юншэн бережно прикасался к прозрачному стеклу саркофага, шепча чуть слышно:

– Чайные кусты растут. Оружие – здесь. Осталось понять секрет бусины дзи, – заявил он, рассматривая светящуюся лунным светом сталь. – Когда вырасту, найду нужные книги и прочитаю иероглифы. Вот увидишь!

Я уже их прочитала, но это была тайна.

Слово звучало так же, как имя моего чайного божка: «Маофэн», но произносить его я не решалась.

Мифы мифами, жизнь жизнью.

Артефакты отца вот-вот нарушат неустойчивое равновесие на границе между Инь и Ян, разделяющей богов и смертных, но пока мне десять, пока мой брат жив, я предостерегала Юншэна.

– Не боишься? – Я держалась на шаг позади от Юншэна и стеклянного ящика. Если отец нас застукает, брата лишат одного десерта, а меня… скорее всего, выпорют тремя ударами палки. – Эти предметы выбросили с неба.

– Не выбросили, а послали! Это дары!

– Это могут быть улики. Ты же хочешь стать полицейским. Зачем кому-то швырять на голову отца дары?

– В ответ на его молитвы.

– Ты не веришь в такое, брат.

– Не верил, – кивнул мне Юншэн, – но чай спас семью от нищеты. Внутри бусины было семечко, из которого выросли шесть кустов и ни одним больше. Алая мантия спасла нас от разорения, ты же сама чуть ли не спишь под этими кустами!

На самом деле такое было, и не раз.

– Интересно, чей это был гуань дао? – Выдыхаемый братом теплый воздух опустился на стекло капельками влаги.

– У него было красное лицо, – ответила я на вопрос брата.

– Гуань Юй? Ты шутишь?! Не придумывай, сестра! Не может это быть меч самого бога войны!

– А вот и может!

– Не может! – упрямился он.

– Может! – Мы перестали сохранять тишину, увлекшись детским спором – кто крикнет громче, тот и прав. – В роду Чжоу были кузнецы! Вдруг это наши предки выковали генералу меч?!

– Об этом нигде не написано, сестра!

– Алая мантия знает больше, чем пишут в книгах! Она показала мне! И Фан мне верит!

– Фан? Ты его приводила сюда? Ты же знаешь, что отец вас высечет!

– Фан умный и не стал заходить в кузницу. Он верит, что артефакт мог принадлежать богу войны.

Лян Фан говорил, что я привязана к ним с братом ниточкой, может быть, даже красной, что соединяет человеческие судьбы раз и навсегда. Я не спорила. Фан был старше меня, выше и умнее. И он мне очень сильно нравился.

– Завтра пойдем за глиной к Янцзы, и я докажу вам, что меч принадлежит не богу, а…

– Он принадлежит мне! – раздался отцовский рык за нашими с братом спинами. – Опять вы тут? Я запретил совать носы в саркофаг!

Размахнувшись прутом, что стояли у нас в каждом помещении дома, отец хлестнул меня дважды, пока брат пытался объяснить, что мы только смотрели на ящик и не трогали гуань дао, но голос ребенка не был услышан давно очерствевшим к младшей дочери сердцем (будто отец отдал на донорство его, а не почку).

Лупили всегда только меня одну. Даже когда Лян Фан пытался научить курицу летать, а ту схватил и унес ястреб, досталось за это мне. Лян Фан отбирал у отца хлыст, которым тот стегал меня, носясь по всему двору, пока я не укрылась под листьями Алой мантии.

Я слышала, как от боли вскрикивал Фан, когда получал хлыстом по рукам, но вопил в полный голос он только одно: «Не выходи, Шэнь! Прячься! Убегай!» В тот раз меня и Фана спас золотой шмель, залетевший отцу под рубашку, и пока он лупил самого себя, прогоняя насекомое, Фан протянул мне руку, и мы убежали в дом его матери, где мне позволили переночевать на гамаке в пристройке с инструментами и накормили ужином.

Юншэн, Фан и я много трудились в поле. Мы носились по золотым долинам рапса босыми ногами, гоняя пасущихся серых коз. Из-под наших ног взмывали к небу черно-золотые пухлые шмели, и такое это было счастье увидеть на горизонте очертания мальчишек, пригнавших за мной на велике, – верного защитника Юншэна и его лучшего друга Лян Фана, любить которого я не переставала, даже став взрослее.

Даже зная о его подружках.

И после того, как он стал моим невыносимым начальником.

Всегда.

Никто не видел красную нить, связавшую наши души, рухнувшие в кольцо времени небесного шмеля. И до какого-то времени я тоже не могла понять, почему меня так тянет к человеку, который отказывается быть со мной?

Он боится?

Он меня не любит?

Он испытывает чувство вины, что не уберег моего брата?

Ответы я получу чуть позже.

Взрослая жизнь не вспоминает детских сновидений, а если оборачивается к ним, то грезы превращаются в кошмар, а кошмары – в явь.

В черно-золотых кольцах времени на шубке небесного шмеля где-то далеко осталось детство: велосипед Лян Фана, стадо серых коз, догонялки со шмелями, чайные кусты Алой мантии, которые тянулись ко мне всеми листочками, стоило оказаться на грядке… и даже Маофэн.

Я возненавидела богов за то, что они отобрали у меня брата.

А еще больше я возненавидела правду, которой у меня не было: кто убийца? Кто и почему он отнял брата?!

Расследовать дело, в котором нет ни мотива, ни улик, ни свидетелей, ни подозреваемых, пришлось с чистого листа, или с листочка чайного куста.

Пусть у меня не было земных улик, но были небесные: гуань дао, бусина дзи и чай.

Все эти артефакты были связаны со смертью Юншэна.

Бусина с иероглифами «Маофэн» знает ответ. Именно она пропала. Она была нужна убийце брата. Если я расшифровала древнюю надпись, то рано или поздно заполню пустую строчку с именем убийцы.

В тот момент я не знала, что на поиск правды уйдет две тысячи лет, а расплата за знание окажется убийственной.

Глава вторая
Связанные красной нитью

Время может быть клеткой. Но ключ всегда рядом, на тонкой красной нити сердца.

Отец и брат не разговаривали пять лет с того дня, как Юншэн покинул дом без отцовского благословения.

Мать была покладистой женой и делала все, что говорит ей муж, но она перестала смотреть ему в глаза. Она подчинилась и не приближалась ко мне лишний раз. Не обнимала и не успокаивала. Не целовала и именем «Ан-Ан» не назвала больше никогда, а я больше не слепила из глины ни одного чайного божка, опасаясь, что отец снова отберет у меня даже кусок сухой глины, делающий меня чуточку счастливее.

Я не любила находиться дома с семьей, но идти мне было некуда, и чтобы есть горячую еду и спать на теплом кане – печной кровати, приходилось много работать и много молчать.

Отец никогда не говорил этого вслух, но я видела его взгляды, обращенные к земляной дороге, со стороны которой он ждал появления сына, а тот не приходил. Чтобы проводить больше времени под открытым небом, отец рубил бамбук и клеил зонты, покрывая их рисовой бумагой и маслом, – не намокающие ни под каким ливнем.

Этому знанию более трех тысяч лет – как и чем смазать бумагу, чтобы она не пропиталась влагой, чтобы отталкивала дождь. Порой мне казалось, отцу тоже три тысячи лет. Что он и я, как зонт и вода, – отталкиваем друг друга.

Возможно, боги сжалились над стариком и всеми нами. В последний день жизни Юншэна мы все увидели его, когда он явился внезапно и без предупреждения на пятидесятилетие отца. Я наблюдала за листочками Алой мантии, тянущимися к ступням брата, пока он шел по тропе и нес что-то огромное и вытянутое у себя на плече.

Чайный куст желал то ли остановить его, то ли к нему прикоснуться. Юншэн прошел мимо, как обычно, ничего не заметив, а я выбежала на тропу и провела рукой по листочкам.

– Он дома, все хорошо!

Листья чая сложились треугольником и быстро-быстро замотали веточками из стороны в сторону.

– Что не так? – я обернулась на желтые окна дома, слыша радостные возгласы отца, – они рады, что брат приехал. Мы все помиримся! Отец даст благословение Юншэну на учебу, не бойся, – успокаивала я разбушевавшийся чайный куст, который то и дело переворачивал листья алой стороной, демонстрируя мне кровавый орнамент (тогда я еще не знал, что он точь-в-точь совпадет с тем, что окажется под разбитой головой Юншэна).

Брат окрикнул меня из приоткрытого окна, и я побежала в дом. Я скучала без него и не хотела, чтобы он решил, что болтовня с растением важнее встречи с ним.

Оказалось, что тот вытянутый предмет – подарок отцу. И не что иное, как… гроб⁸. Дарить гроб – это высший знак уважения и почтения.

В том гробу отец действительно похоронил себя. Вместе с телом брата была погребена душа отца, давно забывшего про второго ребенка.

Отец винил себя в смерти Юншэна.

Это он не благословил его на обучение в университете и переезд в город. Это он не разговаривал с ним пять лет и только на пятидесятилетие, когда отец изо всех сил скрывал, как сильно он ждет приезда сына, и когда прятал слезы, стоило тому показаться на проге, только тогда отец обнял своего наследника. Как обнимал он его, закрывая крышку гроба, отдав четыреста тысяч юаней⁹ за организацию похорон и покупку кладбищенского участка, земли для которого в Китае почти нет.

В рот брата отец вложил настоящую золотую монету, решив не использовать имитацию: глину или бумагу ради экономии, что не было запрещено. Отец делал все, чтобы в загробном мире его сын ни в чем не нуждался. Он сжег столько ритуальных денег, домов, драгоценностей, мобильников, часов, машин и одежды из бумаги, что теперь у брата всего в сто раз больше, чем было здесь – в мире людей.

Через год в день памяти отец сжег целый бумажный дворец в три метра высотой, картонный поднос с такой же картонной едой (брат частенько перекусывал чем-то подобным в забегаловке «Горизонт»). В огонь летели бумажные слуги, оборудование для подводного плавания, горные лыжи, постельное белье, ботинки, разрисованные в стиле известного бренда… и только одну фигурку мать не позволила спалить.

– Остановись! – она преградила собой кострище, – это… это…

Лоб отца блестел каплями пота, а грудь тяжело вздымалась:

– Проститутка это! – выдавил он. – Скоро я найду ему мертвую жену. А пока довольно и девки!

– Мертвую жену?.. – повторила мама и попятилась, пока я пряталась за углом, подслушивая и подглядывая.

На сжигание ритуальных денег¹⁰ отец и маму брать не хотел, но она просто шла за ним следом, пока он и пятеро нанятых в помощь людей тащили, а потом собирали дворец из ста помещений для брата, при жизни делившего комнатку в подсобке с четырьмя сотрудниками продуктовой лавки.

– Это не законно… это запрещено почти сто лет – женить на мертвых… Очнись! Сына нет! – пыталась она отговорить мужа.

– Он есть! Он в ином мире, жена. Его грезы¹¹ закончились, и он пробудился! – Отец швырнул картонную проститутку в яркой короткой юбке розового цвета в пламя. Оголодавший всполох лишил ее «одежды», а заодно «кожи» и «костей» за пару мгновений. – Он живет… там. И ему понадобится жена. Я отправлю ему такую! Куплю и отправлю!

– Ты, – мама схватилась рукой за сердце, – скоро ты отправишь ему мать! Меня ты тоже сожжешь?

Такие похороны через кремацию оплачивались государством ради экономии земли, еще и выплачивали небольшое пособие семье.

– Ступай домой. Говорил остаться, нет же, увязалась!

– Так получилось, – кивнула она, – что я за тобой на привязи шла двадцать пять лет. Потерпи всего день и делай с поводком что хочешь.

Я вжалась в стену, когда по контуру моей тени юркнула тень матери. Она уходила прихрамывая, держась за плечо. На рассвете ее нашли на автобусной остановке. Без признаков жизни, без дыхания и сердцебиения.

Отец отправил ее к брату самым дешевым способом, как она и предполагала, путем сжигания, а прах развеял над морем. Правительство вернуло отцу половину зарплаты среднего по доходам ханьца¹².

Единственное, что хотелось сжечь мне, – криминальный отчет и заключение, в котором я дам брату ответ о том, кто его убил и за что.

Ни отец, ни мать, ни я… ни полтора миллиона служащих полиции этого не знали.

Брата нашли, лежащего лицом вниз. Его нос и рот были погружены в лужу крови. Правая рука вытянута над головой, кулак сжат, а в нем бечевка, на которой не оказалось отцовской бусины дзи.

Он выкрал бусину, когда приезжал на юбилей. Вероятно, кража (заимствование, по его мнению) артефакта была главной причиной приезда.

Я спрашивала про бусину Лян Фана, но он ничего не знал о причине любопытства брата и почему тот спустя пять лет вернулся за артефактом.

– Не бойся, Шэнь, – произнес Лян Фан то же самое, что всегда говорил мне в детстве, – я буду заботиться о тебе. Помнишь, как я говорил про нас?

Я кивнула:

– Что я ваша нить и вечно таскаюсь следом за тобой и братом как пришитая?

– Ты наша ниточка, на которой держится все. Дружба, воспоминания, давно ушедшее время, которое я никогда не забуду. Я обещаю, никто не обидит тебя. Я никуда не денусь, Шэнь-моя.

Этим именем с нежным окончанием «моя» называл меня только Лян Фан. Я никогда не спрашивала, почему он называл меня именно так, прибавляя еще два иероглифа: «мо» и «йа».

Мне нравилось быть его, хотя бы на словах.

– Ты найдешь убийцу брата, Фан? – Я уставилась на него, стараясь не моргать.

– Я начну свою службу с поиска убийцы. Сделаю все, что смогу, и никогда не перестану искать преступника.

Я посмотрела в небо, вслед исчезнувшему шмелю.

– Юншэн скрывал от нас что-то… Я не знала, как и чем он жил все эти пять лет, когда сбежал из дома.

– Он работал и учился.

– Он… изменился. Возмужал, погрустнел, но это не важно.

– А что тогда?

– Я знаю, когда врут, Лян Фан. Брат соврал мне. Он промолчал и не рассказал о чем-то важном. Кажется, он даже поверил в богов и начал читать те же книги, которые читала я, интересоваться историей Янцзы.

– Книги про пчелку?

– Про небесного шмеля, Лян Фан. Даже брал свиток по особому разрешению университета.

– Откуда ты это знаешь?

– Видела его фамилию и имя на библиотечной карточке. Он верил в науку, а не в магию. Но… в этом и была его тайна. Он что-то узнал. Поэтому пришел за бусиной.

– Иероглифы, – предположил Фан, – что, если он узнал, как их прочитать?

Фан не знал, что зашифрованное слово на бусине – «Маофэн», но я была не готова произносить таинственное слово, опасаясь, что на доли секунды меня снова швырнет в галактику пристанища небесного шмеля размером с Марс.

– А эти пчелы, то есть шмели, что они делают? Ну, по легенде? – поинтересовался Фан.

– По легенде… Черно-золотые кольца на их шубке – это кольца времени. Они меняются то благими событиями, то печальными. Шмели могут даровать перерождение души. Если убить шмеля, то весь мир вокруг исчезнет. Все наше прошлое, настоящее и будущее. Как будто нас никогда не было. И таких шмелей может быть миллиарды, столько же, сколько мы видим звезд.

– А шмелей можно убить?

– Никто не знает как, но если это случится, то, что видишь, что было или будет, никогда не наступит для тебя.

– В школе перед контрольной я иногда хотел, чтобы завтра не наступило! – Фан дернул уголком губ, и мне не удалось понять, поверил он мне или воспринял шмелей как миф.

Опустив глаза, я тихо прошептала:

– Я бы хотела, чтобы не наступило сегодня. Чтобы длилось вечное вчера, – я обернулась к плантации чая, – когда Юншэн был жив.

Лян Фан подошел ближе. Он был высоким, и я не поднимала голову, но судя по звуку его голоса, он опустил подбородок, чтобы видеть меня. Если я подниму глаза, наши взгляды встретятся. Что я и сделала, вспомнив, как Юншэн не боялся бороться за свое счастье. Подняв взгляд к Лян Фану, я подошла к нему вплотную, разве что крыло шмеля могло проскользнуть между нами. Солнце давно село, и ослепить меня могли только серебряные нити луны.

– Мне… нужно время, – прозвучали слова Лян Фана.

К чему они относились? К расследованию смерти Юншэна? Или ему нужно время, чтобы решиться на поцелуй? Может, все куда банальнее и он говорил о кольцах времени небесного шмеля, о минутах, которые он не хочет потерять?

Лян Фан не мог не чувствовать и не знать, что нравится мне, и то, что в детстве он всегда пытался быть рядом, давало надежду, что наше притяжение взаимно, но еще ни разу он не сделал первого шага в ответ на тысячи моих шагов.

Только «отдавливал» мне ноги фразочками, как сейчас, заставляя отпрыгнуть от него подальше:

– Я привез тебе пакет глины с Янцзы. Оставил под кустами Алой мантии. Понимаю, это самый неудачный момент для глины и для…

– Удачное кольцо времени, Лян Фан, может никогда не появиться. Рано или поздно тело шмеля закончится.

«И останутся только жало и попа», – но подобную фразу произнести, глядя в глаза парня, я не решилась. День, вечер, ночь и целый следующий год и без того были отравлены ядом.

Разгневанная, я заявилась в храм Красного сверчка. Мы приходили сюда вместе с Юншэном сразу после юбилея отца, оставляли подношения богам.

– Это бог войны. – Я ткнула в статуэтку сурового божества с красным лицом. – Его зовут Гуань Юй. Он совершил множество подвигов, был в плену, его предавали, но даже враги уважали его за честность, верность слову, силу, ум и любовь к простым людям. После смерти ему начали строить храмы и приносить подношения. Он защитит тебя, Юншэн. Он был генералом, а ты собираешься стать полицейским.

– Пусть лучше он защитит тебя, сестренка. Я справляюсь сам.

Мы стояли возле алтаря, слушая стрекот тысячи сверчков. Удивительно, что храм находился в городе. Откуда здесь столько насекомых, никто не знал, но все стены внутри постройки обжили красные жучки.

Мы смотрели прямо перед собой, но я не сдержалась и повернула голову к брату.

– Ты грустишь, – произнесла я без вопроса. – Хорошо, что ты навестил отца. Он был рад подарку… хоть это и гроб.

– Это… не из-за отца. – Он не стал признаваться, почему провел целый вечер без настроения.

– Ты здоров?

– Да, не переживай. Все хорошо. Фан напоминает мне, когда есть и спать. И как он все успевает? И учиться, и с девушками гулять.

– С девушками? Их что, много?.. – Для меня и одна особа в статусе подружки Лян Фана была перебором.

Или Фан считал меня слишком маленькой для свиданий, пока мне пятнадцать, или я стрекотала не на той звуковой волне, и какая-то другая жучиха вскружила ему голову (надеюсь, она не окажется богомолом и не сожрет моего Лян Фана).

Брат продолжал расхваливать друга:

– Лучше всех на курсе, но сам никогда не зубрит. Он станет гением сыска, вот увидишь. Он раскроет такие преступления, которые никто до него не смог.

– Лучше я буду смотреть на тебя и гордиться тобой, гэгэ¹³!

– Прости, что редко бываю дома, Шэнь, – улыбнулся он.

– Ты сделал для меня достаточно. Я все время работаю с чайными кустами, как-то раз даже уснула на земле… листья меня словно накрыли и убаюкали.

– Этот чай тебя любит. Тебя одну и больше никого.

Я улыбнулась:

– Хоть кто-то.

– Береги время, Шэнь! Не трать его зря.

– Юншэн… – меня удивил его тон, а если добавить символичность подарка отцу и его отрешенное меланхоличное состояние, можно было подумать, он… – ты, что? Уезжаешь?

– Уезжаю?

– Даешь напутствия старшего брата. Это все твой преподаватель? Как его? Милз? Он уговорил тебя на стажировку?

– А, нет… конечно, нет! Милз отличный преподаватель, но ты не волнуйся, сестра. Я останусь здесь. Мы с Лян Фаном поступим на службу в городской участок полиции, уже назначено собеседование на следующий день после вручения дипломов. Наверное, – Юншэн огляделся, – сверчки сегодня поют, как в деревне… целый день вспоминаю, как мы гоняли серых коз и шмелей.

Он вытащил кошелек из внутреннего кармана пиджака и заплатил за связку лотосов.

Кое-что увиденное внутри его портмоне впервые за вечер согрело меня.

– Мы трое, в поле… И козы! – Я тукнула пальцем в фотоснимок в пластиковом окошке портмоне.

На фотографии пятнадцатилетние Юншэн и Лян Фан стояли по обе стороны от меня десятилетней. Снимок светился неуловимым счастьем, тем секретным светом, который способно излучать одно лишь детство. Как бы тяжело в нем ни было, запомнилось только хорошее: сверчки, шмели и серые козы в бесконечном золоте цветущего рапса.

– Хороший был день, – согласился брат. – Я очень люблю эту фотографию.

– Нужно сделать такую же, когда вам с Фаном вручат дипломы. Я в центре, и вы справа и слева. Теперь вам уже по двадцать. Будет здорово сравнить тогда и сейчас.

Произнося «сейчас», разум заволокло мурашками, будто кусочками стертой ластиком надписи с бумаги, будто никогда никакого «сейчас» с нами уже не случится.

Я возложила лотосы к ногам статуи Гуань Юя, моля его в мыслях о помощи для брата, о защите и даровании ему спокойствия на душе.

– А это кто? Рядом с Гуань Юем? – спросил Юншэн.

– Ее имя Му Синь. По легенде, она была жрицей и дипломатом – объединяла храмы и священнослужителей. Ее произвели в генералы, как Гуань Юя. Но они между собой не ладили. Про Му Синь тяжело найти книги, чтобы пробраться сквозь вымысел к правде. Она вроде бы и генерал, но что-то там натворила, совершила какой-то промах, ошибку, и ее перестали почитать.

– Натворила? А что?

– Она стала причиной какого-то жуткого и напрасного сражения с Гуань Юем. Это было недалеко. – Я махнула рукой, показывая направление. – Возле реки Янцзы. Тогда погибло множество воинов с обеих сторон. И погибли они напрасно.

– Почему? В чем была причина сражения?

– Никто не знает, брат, – пожала я плечами. – В книгах почти не пишут про Му Синь. Ее словно бы стерли.

– Недалеко от Янцзы? Нашей золотой реки, где на скалах два одинаковых храма друг напротив друга?

– Ну да. Прямо там. Представляешь, две тысячи лет назад там сражались Гуань Юй и Му Синь.

– Неужели они не ладили настолько, что стали врагами?

– Говорю, непонятно, что произошло на самом деле. Что-то… что потомки боялись вспоминать и попытались сделать вид, что ничего не было.

– Боялись, а богиней ее сделали. Вот ведь статуя!

– Их всего несколько по всей стране, которые сохранились. В конце концов, Му Синь была искусной воительницей, это правда. Я обязательно разыщу нужные свитки и узнаю, что она натворила или сотворила возле Янцзы и почему они с Гуань Юем позволили умирать воинам из-за них двоих.

– Элементарно, – усмехнулся брат, – это была любовь.

– А?

– Ну да, забудь. Рано тебе про такое.

– Мне пятнадцать! А еще, нет и нет. Мне не рано, и любви между Гуань Юем и Му Синь не было!

– Сама сказала, что нет свитков про Му Синь и никто о ней ничего не знает!

– Ну я… – крыть мне было нечем, но и поверить в то, что забытая всеми богиня была избранной отважным генералом, не укладывалось у меня в голове.

– Гуань Юй не выбрал бы себе в пару такую, как Му Синь. К тому же она была женой императора. У них не было шанса. Слишком разные слои общества!

– Шанс есть всегда. И слой общества неважен, – отрезал Юншэн со знанием дела.

– Сам откуда знаешь?

– Потому что взрослый. А ты еще девочка-подросток.

– Ну да, половина девочки, помню.

– Нет, не половина. – Он развернул меня к себе. – Ты больше. В два раза. Помнишь, как ты читала по листьям чая?

Я и сейчас продолжала так делать.

– Детское воображение и больше ничего. – Я прикинулась рациональной и тоже чуточку взрослее, чем он помнил.

– Знаешь, я хотел сказать, что верю.

– Во что?

– В то, что ты видела искры над чаем, что листья тебе что-то говорят, и в то, что артефакты с неба… Отец не просто нашел их в земле. Кто-то послал их, кто-то хотел таким способом помочь.

– Ну… артефакты помогли отцу.

– Нет, – речь Юншэна стала быстрее, – не ему, а тебе.

– Мне?

– Да, Шэнь, тебе. Я все больше думаю о дарах. В последнее время они не выходят у меня из головы. Случайно попался свиток в университете. Он лежал на одной из парт. Я взял его и хотел отнести в библиотеку, а пока шел, прочитал первые строки. Ну и… не смог его вернуть. Забрал в общежитие и выучил от корки до корки.

– Свиток? Про что?

– Он был о демонах, и там было про гуань дао.

– Но… чайное семечко, меч и бусина… брат, для чего эти артефакты нужны именно мне? Я не знаю никаких демонов! – теперь отшутиться пробовала я.

– Сама сказала, что они – улики. Значит, ты поймешь, мэймэй¹⁴.

– Ты станешь полицейским, а не я! Вот сам и понимай, гэгэ!

– Я… пытаюсь… разгадать слова на бусине.

Сверчки храма запрыгали против часовой стрелки, из-за чего у меня закружилась голова. Странные вещи творились со мной в стенах этого храма. Так было всегда, но я всегда возвращалась, чтобы увидеть Гуань Юя и попросить у него защиты для Юншэна и Лян Фана.

Мы с Юншэном обернулись.

Иглы длиной по десять цуней¹⁵ торчали из головы монаха своеобразной короной или лучами. Длинные и плотные, острые на концах. Я читала о нанесении раскаленным металлом круглых шрамов. Когда монах достигает особого статуса очищения сердца, у него бывает пять или шесть шрамов. Десятью настоящими, а не поддельными шрамами обладает человек пять на всю страну. У монаха, который не шел, а словно плыл к нам по полу – бесшумно и не производя никаких заметных движений ногами, на голове остались не только шрамы, но и тот самый металл, которым они наносятся.

Монах был седым и старым. На поясе его терракотовой кашаи¹⁶ с длинными рукавами висел бурдюк, похожий на высушенный желудок быка или лошади. От напитка или от служителя храма повсюду распространялся аромат горького меда.

Пики на его голове походили на топорщащуюся шкуру дикобраза.

– «Слово», – произнес монах, глядя на Гуань Юя, а не на нас с братом – нарушителей тишины. – Вовремя разгаданное или сказанное слово призовет и тех, и других. И богов, и демонов. Но услышат они только истинный зов сердца. Вот тогда, – мы удостоились ледяного взгляда из-под испещренных морщинами кратеров-век монаха, – они явятся к вам.

На плечо монаха прыгнул крупный, увесистый красный сверчок, размером с кулак. Таких огромных я не видела даже на рынках, где торговали боевыми жуками. Насекомое водило длинными усами, уставившись на меня глазищами, и мне показалось, улыбнулось ртом… ну или чем там «улыбаются» сверчки.

– Боги и демоны давно среди нас. Они служат тем, кто призвал их, и не могут навредить своему хозяину. Ты, – ткнул монах пальцем в Юншэна, – должен быть сильным, а ты, – получила тычок и я, да такой, что пошатнулась, хотя прикосновения не было, только жест, – еще сильнее.

– П-простите, что мы шумели, – извинилась я с глубоким поклоном, – нам очень стыдно. Мы уходим.

Не поднимая глаз, я пятилась к выходу, но не Юншэн.

– Среди нас? Демоны и боги? – услышала я голос брата. – Вы точно знаете?

– Ты знаешь лучше меня. – Затем он произнес имя брата, словно разделил его на две половинки: – Юн. Шэн. Береги время, не трать его зря.

– Брат, нам пора! Пожалуйста, идем! – позвала я Юншэна. – Уже поздно!

Сверчок с плеча монаха опустился на передние лапки, враждебно застрекотал и прыгнул. В полете крылья сверчка достигли длины моих ладоней. Взвизгнув, я побежала по бесконечной тени статуй Гуань Юя и Му Синь, отбрасываемой светом луны, и Юншэн выбежал следом за мной.

Врата храма за нами захлопнулись, пока мы переваривали случившееся. Никогда прежде между мной и братом не случались подобные разговоры.

– Не слишком ли?! – Я старалась отдышаться, вспоминая монаха, сверчка, стрекот, тени, статуи и произнесенные вслух слова Юншэна о демонах.

– Согласен! Уже слишком! – Он озирался по сторонам, размышляя так же, как и я: почему храм с улицы такой крошечный, а внутри безмерно огромный и как внутри поместились статуи высотой два чжана¹⁷?

– Юншэн… – я заметила, как брат снова закрылся, снова стал грустным, и улыбка его сменилась тоской, – мы… увидимся на твоем выпускном? В день вручения дипломов?

– Да, – кивнул он. – Обязательно увидимся, Шэнь.

– Хорошо. Тогда делай то, что велел монах. Будь сильным, гэгэ.

– А ты будь еще сильнее, мэймэй.

Я поклонилась ему, и он ответил тем же.

Пускай у нас было не принято обниматься, держаться за руки и произносить слово «люблю», пусть это было неподобающе, но в тот момент чувства так разрывали мне душу, что я хотела обнять брата, предчувствуя, что больше не увижу его.

Живым.

Я не сказала ему, что горжусь, что люблю его. И в итоге диплом Чжан Юншэна вручили моему отцу. Тот принял документ подобающе стойко, а после похорон заказал такой же и сжег его, отправляя Юншэну в иной мир.

Много раз думая про монаха, велевшего нам с Юншэном быть сильными, я возвращалась в храм Красного сверчка, но ни разу не встретила там старика с шипастой головой, и даже красные сверчки пропали.

Я ненавидела храм, Гуань Юя, который не защитил моего брата, и монаха, о чем-то знавшего, но не сделавшего ничего.

Моя семья превратилась в прах в одно мгновение. Завистники распускали слухи про отца, который хорошо зарабатывал на Алой мантии, благодаря чему вырвался из нищеты, а все вокруг судачили, мол, сам бог удачи Хотей след в след ступает за родом Чжоу и осыпает благостями из своего мешка!

Но где же был Хотей, где была удача, когда за год от семьи Чжоу осталась только я? Я похоронила брата, развеяла по ветру мать (отец разрешил поехать на церемонию, потому что проезд для тех, кто отказался от традиционных могил, был бесплатным), потеряла отца.

Со дня смерти брата он не склеил ни одного бамбукового зонтика, не вырезал из камня ни одного зеркального иероглифа, не собрал из тонких колец ни одного фонарика и не выковал из металла ни одного гуань дао, пытаясь повторить в своей кузнице изысканность и величие божественного оружия.

Первая его драгоценность покоилась в стеклянном саркофаге, а вторая – единственный сын – в деревянном лакированном гробу.

Чайную плантацию отец тоже забросил, а вскоре и вовсе возненавидел.

Я ухаживала за растениями, пока одним днем отец не вышел на свою «грядку» с божественным гуань дао и не принялся рубить под корень кусты Алой мантии. Из отрубленных ветвей, словно кровь, стекал алый сок.

– Они виноваты! Они! Проклятые листья! – Он срубил парой ударов самый старый куст. – Из-за них нет моего сына!

– Отец, стой! – Я босиком бросилась к кустам, чувствуя их боль и мольбу о помощи.

Я схватилась за древко орудия и закрывала собой растения.

– Уйди! Оставь меня! Я проклят! Проклят богами за то, что подобрал то чайное семя! Спас его! Спас и вырастил чай, из-за которого лишился сына!

– Не чай убил Юншэна!

– Знаю!!! Я знаю!

– Знаешь? – Я выскочила перед лезвием гуань дао. – Что ты знаешь?! Что?!

– Уйди!

– Нет!

– Уйди, проклятье моего рода!

– Нет, я не уйду!

– Да что б это ты отправилась в мир духов, а не сын! Все из-за тебя! Из-за тебя умер Юншэн! Ты виновата во всех горестях рода Чжоу!

Замах, удар и лезвие пронеслось вдоль лица, чиркнув мой лоб над бровями, и тонкая полоса разверзлась алым водопадом.

– Шэнь! – раздался голос. – Лао Чжоу! Стойте! Перестаньте!

Бросив велосипед, к плантации бежал Лян Фан. Он стянул свою белую футболку и приложил к моей ране.

– Что вы наделали?! Ей нужно в больницу, Лао Чжоу! Бросьте оружие! Сейчас же бросьте его!

Рухнув на колени, отец разрыдался, уткнувшись лицом в сырую землю. Соль земли. Вот что имеется ввиду. Говоря так, старожилы имеют в виду слезы, пропитавшие горем и болью почву для всходов. Но не всем поколениям суждено пробиться и расцвести. Кто-то обязан быть кормом и стать перегноем, питая землю в кольце времени, названном жизнью.

Отец взвыл, продолжая отмахиваться от Лян Фана окровавленным гуань дао. Лян Фану пришлось отскочить, когда лезвие с шестью нефритовыми кольцами дважды едва не разрубило квадраты его пресса, оставив парня в кольце времени прошлого.

Видя, как Лян Фан отступает и, даже применяя все навыки ушу, уворачиваясь от ударов и уже несколько раз перекувыркнувшись через голову, не может совладать со стариком, вооруженным божественным мечом, я ринулась под лезвие, загораживая своего друга.

– Не трогай его!

Взмах моей руки – и лезвие отлетело к забору участка семьи Лян Фана, перерезав три фонарных столба, словно палочки благовоний толщиной в фэнь¹⁸. Оборванные провода электросети искрились золотыми брызгами, пока к небу из столбов возносился дым с горелым ароматом очередной семейной драмы.

Слегка эпично, но все скандалы в нашей семье происходили примерно так.

Тяжело дыша, отец возвышался надо мной и Лян Фаном, не понимая, что за сила выбила у него из рук оружие и что за сила в нем чуть было не сорвала скальп с головы дочери и не порубила на куски соседа.

Я ничего не чувствовала. Только жар и что-то горячее выше бровей.

– Нет. – Я жестом остановила Лян Фана, когда тот собирался удерживать отца до приезда полиции.

– Ты уверена? Он только что чуть не убил нас!

– Себя он убил давным-давно.

Моя кровь и слезы отца напитали грядки Алой мантии, и пока Лян Фан на багажнике велосипеда вез меня в больницу, я смотрела на алые искры, ринувшиеся к небу из мертвого куста. В больнице мне наложили швы и предупредили, что останется шрам, как бы ни старался хирург зашить рану тонко.

Лян Фан предлагал переночевать в доме его родителей, но я отказалась. Я не хотела, чтобы он вообще меня видел и запоминал такой: в крови и с черными нитками, торчащими изо лба. Я соврала, что не боюсь отца, что он мне ничего не сделает и я должна вернуться к себе.

Лян Фан привез меня обратно глубокой ночью. Он подобрал гуань дао, удивляясь мощности его лезвия.

– Как оно только срубило все эти столбы? – Он покосился на бригаду монтеров, решивших, что бетон рухнул из-за удара горизонтальной молнии.

– Скорее всего, отец отшвырнул…

– На десять иней¹⁹? – не поверил он, потому что видел, как видела я, что орудие выскочило из рук отца, реагируя на мой взмах.

– Шэнь…

– Уже поздно, Лян Фан. Спасибо, что помог.

Я говорила с ним, отвернувшись. Пусть не видит повязку и мой жалкий вид – девушку, которую чуть не зарубил собственный отец.

Мы стояли возле грядок с чаем. Они были моей защитой. Я точно знала, что ночевать в доме отца не смогу, и единственное, чего мне хотелось – уснуть, укутанной Алой мантией.

– Я купил это в «Горизонте». Поешь, ладно?

Пакет с едой Лян Фан оставил рядом со мной, пока я села на рухнувшее бревно столба к нему спиной.

– Гуань дао я пока оставлю у себя.

– У отца таких сотни еще в запасе.

– Не таких, – напомнил Лян Фан. Ножи, топоры и вилки не вылетают обычно из рук убийцы. – Этот меч… особенный.

– Юншэн в детстве бегал в кузницу, – вспомнила я, – он хотел разгадать секрет артефактов. Зачем они здесь и для кого? Он забрал бусину. Его убили из-за нее. Оставили только веревку в его кулаке.

– Не думаю, что кто-то поверил в ее ценность, но завтра я напишу об этом следователю, который ведет дело. Может, найдут в скупке или в антикварном.

На Лян Фане была футболка, которую я прикладывала к ране на голове. Он вытер все еще алую кровь с острия лезвия гуань дао и положил оружие к моим ногам.

– Хотел же у себя оставить.

– Не могу, – ответил он, и я точно знала, что это не отказ из вежливости.

Гуань дао, рухнувший с неба, не мог убить меня, и расстаться со мной он не мог тоже.

– И Юншэн не смог, – произнес Лян Фан.

– Что?

– Разгадать секрет…

– Артефактов?

– Нет. Твой.

– Нет у меня никаких секретов, – вздохнула я. – Посмотри, как я живу! – Пришлось умолчать, что ночевать я собралась на улице, на земле, в окружении чайных кустов, не решаясь переступить порог. – Это называется не «секрет», а «скверна»! Бесконечная черная полоса!

– Значит, после наступит белая.

«Не белая, а золотая, – подумалось мне, – как черные и золотые полосы на мягкой шмелиной шубке».

Ночь я провела в спокойном, безмятежном сне, убаюканная теплым ароматом чая и нежной песней, что насвистывал ветер, раздувая красные листья. Умывшись отваром Алой мантии, я сразу ощутила прилив сил. Головная боль прошла, а шрам, аккуратно обработанный чайной настойкой, перестал ныть и чесаться.

Поломанные и погнутые ветви куста я аккуратно перевязала бинтами, пока листочки придерживали узел, затягивала бант покрепче. К счастью, куст пострадал не сильно, но волноваться за него меньше я не стала, решив, что пока буду стеречь его каждую ночь от отцовских выходок.

Отца нигде не было (кажется, он не ночевал в доме, пока я ночевала под кустом), и я начала передвигаться по комнатам смелее. Переоделась, ответила на звонок Лян Фана по городской сети, успокоив, что со мной все в порядке. Пока мы говорили, взгляд упал на сверток пухлых документов на краю кухонного стола.

– Тут что-то есть… – произнесла я.

– Сейчас буду!

– Нет! – вырвалось у меня, пока я рассматривала не кучу бумаг, а отражение своего лица в стеклянной дверце серванта. – Увидимся позже. Я… не готова.

– Сразу звони, если что-то будет нужно. Рабочий номер есть?

– Да.

– А мобильный?

– Да, есть, – только вот мобильного телефона у меня не было. Кто бы мне купил, когда всеми финансами ведал отец…

До этого момента.

– Лян Фан, – я пробежала взглядом по документам, – отец подписал на мое имя дарственную. И… кажется, ушел.

– Ушел? Куда?

– Не знаю, записки нет. Тут куча документов. На землю, на дом, на товарный знак Алой мантии. Что мне делать?

Волоча за собой телефонный провод, я вбежала в кузницу. Гуань дао лежал на месте в саркофаге, но остальные пропали.

– Я помогу с документами. Матушка работала бухгалтером, она посмотрит бумаги.

– Хорошо, да… спасибо… Кажется, отец унес все гуань дао, которые ковал двадцать лет.

– Унес? И сколько их было?

– Около сотни… но он так и не смог приблизиться к совершенству меча, рухнувшего с неба.

– Сто штук он вынес не один, а с кем-то. Теперь можно подать заявление о краже и о нанесении увечий, – ему явно не терпелось хоть кого-то арестовать.

– Он не украл. Он забрал свое.

– Но твоя жизнь не принадлежит ему.

– Наверное, он думал иначе.

В телефонной трубке раздался вздох Лян Фана.

– Слушай, я попрошу в отделении, если ты хочешь… поискать его без заявления.

– Нет, Лян Фан. Не нужно никого просить. Всю свою жизнь я мечтала освободиться… но я не думала, что это произойдет вот так. Что я освобожу себя от семьи… Что с нашим родом Чжоу? Чем мы прогневали богов, что вынуждены жить, как сейчас… Точнее, умирать.

– Ты не умрешь, Шэнь. Перестань так думать.

– Лучше бы я вовсе не рождалась, Лян Фан.

В следующий раз с Лян Фаном я увиделась спустя год, когда наступила вторая годовщина смерти брата.

– Шэнь? Это ты? Не бойся.

Я не собиралась бояться. Чего может испугаться семнадцатилетняя девушка одна в самом дальнем городском проулке, когда на часах второй час ночи, а вокруг ни одной живой души? Я надеялась, что и мертвых здесь тоже нет.

– Лян Фан, – я обернулась на его голос, – не думала, что встречу тебя.

– Не думал, что встречу тебя спустя год! Ты отлично избегала меня все это время.

– Я… приспосабливалась. Ждала, пока заживет мой шрам.

– Этот? – он вытянул руку, и я кивнула, позволив ему прикоснуться в моей челке, – Шэнь, ну зачем?

– Этот тоже, но еще вот тот. – Я прикоснулась к груди, где под ладонью билось сердце.

Глаза Лян Фана подрагивали, пока он переводил взгляд с осязаемого шрама на шрам, оставленный в душе.

– Они оба никогда не исчезнут, – выдохнул он. – А вот у тебя исчезнуть получилось.

За год, что мы не виделись, Фан возмужал. Добавились морщинка и деловая самоуверенность, он был уже не парень, а молодой мужчина.

– Не преувеличивай. Я знаю, что твоя матушка присматривала за мной. Она помогла с бумагами и взяла работу по финансовой и юридической части продаж Алой мантии на себя.

Я знала, что и Лян Фан за мной приглядывал, но каждый раз слыша скрип колес его деревенского велосипеда, я сбегала на крышу, где меня прикрывали листья Алой мантии, разросшейся за этот год так, словно это были генно-модифицированные растения-мутанты.

Пряталась я не только из-за шрама, но еще из-за Юншэна. Мы с Лян Фаном могли говорить только о нем. Такие беседы разрывали невидимую нить, которой день за днем я латала разорванное сердце. Шрам на лбу затягивался, но тот, что не был видим, заживал куда медленней.

Ожидая, что старая рана вновь начнет кровоточить после встречи с Лян Фаном, я удивилась ощущению приятного холодка где-то под ребрами.

– Что? Невралгия? – Он заметил, как я растираю ребра, желая избавиться от мурашек внутри. – Помню, как ты цеплялась за меня, когда я подвозил на велике до школы. На каждой кочке впивалась, а мне было щекотно!

– Ты это помнишь?

Наверное, я была единственной среди одноклассниц девочкой, которая любила учебу больше, чем каникулы. Ведь тогда я снова запрыгну на багажник Лян Фана, и целых тридцать три минуты, или две тысячи секунд, мы будем мчаться по холмам через чайные плантации.

– Ты была сильной, – повторил Лян Фан. – И эта сила никуда не денется.

За минувший год я стала сильнее. Не духом, а телом.

Я рубила кукурузу и выкорчевывала сорняки с поля, таскала на спине связки бамбука, стирала в реке, вырезала из камня, приносила проточную воду в ведрах. Жизнь в деревне меня закалила, но я не была сильной настолько, чтобы не начать плакать при встрече с лучшим другом Юншэна.

Лучший друг брата есть, а лучшего брата – нет. И ничего «лучшего» для меня тоже больше не будет.

– Прости, что расстроил тебя. Или это ребра?

– Нет… и нет. Ты не расстроил, и это не ребра, и вообще я не плачу!

– Хорошо. – Он вытянулся по струнке, готовый к сцене женской истерики. – Как скажешь. Я рад, то есть не рад, но это хорошо, что мы встретились. А знаешь, меня повысили.

– Серьезно?

– Да, я теперь заместитель капитана уголовного розыска. Через пять лет стану капитаном, если смогу себя проявить.

– Поздравляю, Лян Фан. Ты заслужил. У тебя к службе в полиции призвание.

– Юншэн тоже так говорил! Прости… – осекся он.

– Ничего. Нельзя бояться говорить о нем. Я год боялась. Воспоминаний, шрамов и… встречи с тобой.

– Шэнь, – улыбнулся Лян Фан. – Я всегда рад тебе. Я обещал Юншэну, что буду о тебе заботиться, как о сестре!

– Как… о ком?

– Как о младшей сестренке, ты мне не чужая. Ты нам не просто соседка, Шэнь, мы считаем тебя своей. Так и знай!

– «Своей»… то есть ты считаешь меня «твоей»?

Лян Фан опешил, стараясь срочно решить, как ему реагировать: хорошо это или плохо назвать девушку «своей»? Но я ведь не была его девушкой.

– Э-э-э… – Лян Фан сделал пару шагов назад, – Шэнь, послушай… ты совсем юная. А я старый!

– Тебе двадцать два.

– Я старый для тебя, понимаешь? Ты еще школьница.

– Я окончила экстерном.

– Но экстерном взрослой не стать.

– Юншэн сказал мне, что время нужно беречь. Может, мне нужно было послушаться совета, Лян Фан? Я не обняла той ночью брата, не сказала ему, как он мне дорог. Целый год молчала и пряталась. Но я хочу сказать тебе, Лян Фан…

– Шэнь, постой. – Он положил руки мне на плечи.

Я была не против.

Мы были новым поколением молодых людей, и если наши деды не одобряли публичных прикосновений, то мы… я точно желала и жаждала их. Кто знает, сколько мне осталось? Кто знает, когда последний из рода Чжоу сгинет? Что, если я пожалею, оказавшись в ином мире, что не открылась Лян Фану и не рассказал ему о своих чувствах? Хоть бы просто намекнуть… Он ведь детектив! И так догадается!

Догадался он раньше, чем все эти мысли пронзили мой разум. Потому положил руки на мои плечи, не зная, где педаль тормоза, а где находится газ у молодой влюбленной девушки, готовой признаться в любви со скоростью гоночного автомобиля.

– Постой, Шэнь… не говори сейчас ничего. Я прошу тебя.

– Выходит, – я покосилась по очереди на его руки, приковавшие меня к земле, не дав подняться в небо, – я правильно делала, что избегала тебя.

Не придумав ничего лучшего, я действительно побежала по закоулкам. Пусть Лян Фан исчезнет! Пусть останется в прошлом! Как чувства, от которых я не могла избавиться. Никакой чай не вылечит меня от мыслей о Лян Фане и от моих снов, в которых…

– Ш-э-э-э-э-нь! – раздался за спиной его голос.

Впереди показался уснувший, опустевший рынок. Слыша за спиной звуки погони, я понимала: вот Лян Фан перепрыгнул через прилавок, прокатившись по нему боком, а сейчас врезался в гору коробок, проломил полозья деревянного ящика, поскользнулся на рыбе и рухнул вперед руками, сбивая опустевшие корзины.

Мне удавалось оторваться, и для Лян Фана стало делом принципа догнать меня – преступницу, решившую пробраться в его сердце, вскрыв сотню замков.

– Постой, Шэнь! Не убегай!

С одной стороны, мне нравилось, что выигрываю в этом забеге я. Деревня закалила меня не хуже, чем его – Народный университет общественной безопасности. Только Лян Фан бегал по кольцу стадиона, пока я пересекала вплавь реку Янцзы, преодолевая дистанцию бегом туда и обратно.

Погоня закончится, когда «преступница» пожелает сдаться.

Что же мне выбрать? Я могу одержать победу в забеге, но проиграю, снова сбежав от Лян Фана. Или я могу проиграть: пусть он меня поймает и выслушает, если уж сам решил преследовать.

Обернувшись, я резко замерла на месте, когда Лян Фан перескочил очередной прилавок и налетел на меня в прыжке. Сгруппировавшись, он обхватил меня за плечи, раздирая ткань пиджака о брусчатку рынка, пока мы не затормозили и полностью не остановились.

Я оказалась на его груди, прижатая к бешено бьющемуся сердцу. Содранные в кровь руки Лян Фана не дали мне поднятья, когда я попыталась встать. Капитулировав, я осталась лежать на его груди в его объятиях.

– Шэнь, прости меня… Шэнь-моя, ты только пойми и выслушай…

Я молчала и не шевелилась, решив, что он заслужил свое право быть услышанным.

– Юншэн был моим лучшим другом. Моим братом, которого я не смог спасти. Он просил позаботиться о тебе. Для него не было ничего важнее. Я позабочусь, обещаю. Но я… не могу быть с тобой… в этом смысле. Тебе со мной будет плохо. Я… все время отдаю работе. Мои девушки сами меня бросают.

Впервые в моей груди сменился ритм сердцебиения, когда я услышала о его девушках, и не одной.

– Есть еще кое-что… я не поступлю так с тобой, Шэнь-моя, моя Шэнь, я не могу быть рядом. Даже если хочу всем сердцем. – Его руки оказались у меня под скулами, приподняв лицо, и я увидела блеск решительных глаз и приоткрытые мягкие губы, так близко от меня, ощутив тепло его дыхания, легкий аромат ментола, перенимая дрожь всего его тела, а может быть, это дрожала я. – Если я хочу тебя всем сердцем, всей своей душой, я не поступлю с тобой подобным образом. Я не предам память о Юншэне. Чтобы защищать, я буду рядом, но мы не станем близки как мужчина и женщина. Я не могу. Не могу сделать этого. Что-то мешает… что-то физическое…

– Не… можешь… быть мужчиной? Со мной? Физически?

– Шэнь, нет… – Он рухнул затылком о брусчатку, но все-таки ответил улыбкой на мою улыбку, догадавшись, что я не говорю серьезно. – Я буду любить тебя так, как никого в своей жизни. Ты можешь думать, что я трус и боюсь ответственности, но больше всего на свете я боюсь тебя потерять.

– Ты не сможешь. Ты сам знаешь это. Просто чувствуешь, сколько ни ври себе самому.

– Да, я чувствую что-то. Каждый раз, когда вижу или думаю о тебе, когда произношу твое имя, я чувствую…

– Что?

– Словно меня не существует. Словно тело Лян Фана – не мое. Хочу подойти, но бегу прочь. Хочу сказать комплимент, но вырываются подкол и нравоучение. Хочу поцеловать. – Его пальцы прошлись под подбородком, и теперь мои губы оказались в одном цуне от его губ. Он сглотнул, – но в глазах темнеет.

– Невралгия? – предположила я тем же тоном, каким недавно говорил со мной он.

– Нет, – он остался серьезным, – черные лотосы…

– Лотосы?

– То, что я вижу, когда нахожусь так близко, как сейчас.

– Лян Фан, – забеспокоилась я, – нужно к врачу. Это может быть серьезно.

– К монаху разве что… ты не веришь, я знаю.

Я – и не верю?!

Я болтаю с чайными кустами и силой мысли отбрасываю железяки, которые разрубают столбы!

– Я тебе верю, Лян Фан! Я верю… даже в большее… но я не понимаю… что за черные лотосы? Посмотри на меня, ты видишь? Ты меня видишь?!

Его взгляд оставался расфокусированным, направленным сквозь.

– Нет, я вижу только черные цветы. Чем ближе твое лицо, тем сильнее занавес тьмы.

Я тут же отпрянула от него, вскакивая с груди, промассажировав торопливыми ладонями все его ребра до последнего.

– Лотосы? Черные лотосы, – повторяла я, вспоминая все, что могла читать о подобном. Когда и почему появляются черные лотосы, не давая разглядеть того, кого любишь.

– Ничего не приходит в голову. Я никогда о таком не читала!

– Значит, невралгия, – подбодрил он меня, – чувство вины за смерть Юншэна.

– Значит, этот диагноз общий для нас? Не приближаться, не подходить, не быть друг другу… кем-то.

– Ты для меня все на свете, Шэнь. Все и всегда – ты одна.

– Но я не хочу, чтобы вместо моего лица ты видел болотные цветы!

– Я разберусь с этим, Шэнь.

– Я тоже, Лян Фан! Я обещаю, и ты пообещай мне кое-что.

– Все, что попросишь. Говори, что нужно сделать?

– Это, – ответила я. – Ты сделаешь это.

– Э-это? Это… это что-то не то… не то, чтобы это было или не было… возможно…

– Лян Фан! Если у нас невралгия, еще не значит, что авансом дислексию накидывают! Ты сделаешь карьеру. Попадешь в отдел уголовного розыска.

– Есть. Буду стараться!

– Или ты, или я!

Он нахмурился:

– Или ты, или я… что?

– Найдешь убийцу, что же еще?! Ты станешь капитаном и снова откроешь дело Чжоу Юншэна.

– Шэнь, прошло два года. Ничего не выяснено. Свидетелей нет, улик нет, подозреваемых нет, орудия убийства тоже нет.

– Но есть украденная бусина, Лян Фан! В храме он вел себя странно, говорил мне…

– О чем?

– О демонах. Мой брат, который уважал математику, физику и химию, как своих закадычных друзей, говорил о демонах. В храме! Возле статуй Гуань Юя и Му Синь!

– О демонах?

– Зачем он присвоил бусину? И что знал тот монах?

– Нет в храме монаха с шипами на голове. Десять раз туда сам приезжал. Шэнь, поедем, я отвезу тебя домой. Полиция работает. Им виднее, как расследовать это дело.

– Сомневаюсь. – Я скрестила руки и не дала ему ухватиться за предплечье, отступая.

– Шэнь, прошу! Почему ты всегда такая упертая? – Он опустил ладонь на мои локти, требуя перестать стоять вот так. – Ты никогда не сдала бы экзамен в Народном университете общественной безопасности. На службе без субординации никак.

– Ты мне не начальник!

– Я верю… То есть, я уверен, что наша государственная структура безопасности делает все возможное по делу Юншэна, смерть которого на данный момент считается несчастным случаем и смертью по неосторожности. Споткнулся, ударился головой и утонул в луже.

Мои щеки вспыхнули, пусть румянец и скрывала ночь.

– Ты называл его в шутку Сяо Чжоу, а он тебя Лао Лян²⁰. Ты был старше на минуту. Вы были братьями. Я не… не забыла про велик. И про детство. И про то, кем мы были.

– Мы были друзьями.

– Нет, Лян Фан! Мы – что-то другое. Ты сам чувствуешь. Видишь лотосы, приближаясь ко мне, ощущаешь себя как будто в чужом теле. Я… вижу странное и делаю странное, ты видел, как силой мысли я отбросила оружие из рук отца!

– Это была молния… редкая… горизонтальная…

– Не ври себе! А то за своими черными лотосами совсем истину не видишь.

– Истина… убила Юншэна!

– Что тебе известно?! Лян Фан, расскажи!

– Ничего. Ему было двадцать, он не был ребенком и сам отвечал за свои поступки! Я поклялся защищать тебя и клятву не предам. Идем.

– Нет!

Не оставалось ничего, кроме как снова бежать от него, но на этот раз я была не целью, а прицелом. Он должен видеть меня и не потерять среди сумрака ночи и черных лотосов. Из кармана я вытянула белые ленты – они развевались за моей спиной, переплетаясь с растрепавшимися локонами.

Лян Фан не отставал, но и не приближался. Увидев ленты и то, куда я на самом деле бегу, он просто держался рядом. А стоило мне достичь огромного дерева, расположенного недалеко от кладбища, где был захоронен Юншэн, как сильные руки Лян Фана подняли меня сначала на уровень его лица, а затем выше, и я взмыла на его плечо.

Он придержал меня за колени, соблюдая равновесие, и встал на мыски. Теперь я могла дотянуться до ветвей, на которые привязала две белые ленты, спрятав их поглубже в листве.

Как только мои руки отпустили ленты, ветер зашевелил ветвями и листья дерева ласково провели по моим щекам, будто руки мамы погладили. Другая ветка опустилась на плечо, и я ощутила поддержку брата – тяжесть его ладони, пока две другие «живые» ладони не переместились с колен на талию и не вернули меня на землю.

Поставили – да, но не вернули в истинном смысле.

– Я сделаю это. – Я посмотрела на Лян Фана. – Сделаю то, что хотел Юншэн.

– Вырастешь счастливой, несмотря ни на что?

– Не испытывай на мне уловки с психологического курса. – Я дернула губой. – Я поступлю в Народный университет и пойду на службу в полицию. Если к тому времени ты не докопаешься до правды, это сделаю я, и сама найду убийцу.

– Ну что ж, – Лян Фан взлохматил жесткие волосы, – отличный план. В полиции ты уже не посидишь на моей шее, как сегодня. Запомни этот исторический момент! И… – он сунул в карман руку, – вот еще что. Оставь у себя вот это.

Я вытянула ладонь, и он опустил в нее еще одну ленту, нагретую своим теплом.

– Я приехал, чтобы повязать ее здесь, но пусть лучше останется у тебя.

Лента была похожа на подарочную, только странного цвета – красная в зеленый горох с желтыми звездами.

– Она была у Юншэна.

– Когда?

– Тем днем, когда он уехал поздравлять вашего отца. Он из нее бант сделал на… подарок. Я еще подумал, какое странное сочетание цветов. Зеленый горох и желтые звезды.

Прижав ленту к лицу, я вдохнула ее запах, пробуя ощутить присутствие Юншэна рядом с нами.

– Спасибо, Лян Фан. Спасибо, что ты такой хороший… друг.

От ленты в нос мне ударил не аромат туалетной воды или мыла, а стойкий запах козлятника.

Глава третья
Казнь деревом и одна коза

Время лечит? Нет. Оно лишь учит нас носить шрамы как украшения.

После нашего разговора с Лян Фаном возле дерева с белыми лентами прошло несколько лет.

Я снова стояла в том же проулке. Вокруг снова ночь. Очередная годовщина смерти Юншэна. И если в семнадцать я ничего не боялась (не от большого ума), то в двадцать три точно знала: находиться здесь одной опасно.

Каждый год в одно и то же время ночью я приходила к дереву, где завязала белые ленты в память о матери и брате, но с Лян Фаном мы не пересеклись ни разу. Он приходил то утром, то днем, то вечером, но всегда раньше меня. На памятнике Лян Фан оставлял цветочные гирлянды, газировку, фрукты, очищенные от кожуры, и букет лотосов.

Черных лотосов, перевязанных лентой в зеленый горох с желтыми звездами. Этот букет был посланием для меня.

Лян Фан пропал из поля зрения (чтобы самому зрения не лишиться) на целых шесть лет, но ни на мгновение не пропадал из моих мыслей или из моих снов. В доме отца я перестала спать на подогреваемой платформе кан, умудряясь падать с нее каждую ночь и просыпаться на полу – и все из-за сновидений обо мне и Лян Фане.

В небольшой блокнот я записывала все, что вижу в последние секунды грез перед пробуждением, или делала рисунки. Чаще всего на страницах блокнота оказывалась картинка пушистого шмеля с овальными крылышками.

Шмель… золотые кольца, черные кольца… словно из тумана, похожего на газовые планетарные скопления, – такими были кольца шмеля, которые пронзали срывающиеся с небес люди.

Я точно видела себя, свои руки – такие же прозрачные, как туман, развевающуюся ткань платья, видела двух мужчин, одетых в традиционные наряды из ноговиц и халатов, в которые облачались высшие военные чины.

Был еще кто-то… я слышала голос девушки, который произносил слова: «Прости, душа моя… прощай!», и видела черное пятно с двумя горящими овалами глаз, с которым, рассекая вселенную, боролись оба генерала.

Пронзая кольца туманного шмеля размером с галактику, я просыпалась от удара об пол: взъерошенная, напуганная, с разбушевавшимся сердцебиением.

– Невралгия… – Я подходила к зеркалу, рассматривая тонкую полоску шрама на лбу.

Панические атаки или стресс от необходимости балансировать между учебой и чайной плантацией, а потом работой в отделении полиции – все это сказывалось на качестве сна. Хорошо, что родители Лян Фана взяли на себя большую часть забот по работе на землях отца, и я, конечно, делила прибыль на всех, благодаря их за помощь. В одиночку мне было не справиться, но я не могла выбрать службу и пожертвовать чайными кустами, как не могла выбрать чай и перестать копаться в деле Юншэна.

Коллеги сочувствовали мне, но воспринимали сданную в архив папку с материалами гибели Чжоу Юншэна давно закрытым делом, пересматривать которое нет надобности.

Шутка вселенной или нет, но Лян Фан (которого я теперь называла капитан Лян) стал моим начальником, возглавил уголовный розыск, а я входила в число его сотрудников и должна была подчиняться приказам, что у меня и в детстве-то не особо получалось.

Благодаря статусу в отделе он покровительствовал в том числе и мне, потому коллеги произносили дежурные фразы утешения или отводили глаза, в лучшем случае успокаивали бодрым цитированием Будды: «Отпусти то, что не принадлежит тебе; отпустив, ты надолго обретешь счастье и благо» или «смирение – это высшее благословение».

Но ни отпустить, ни смириться я не могла.

Что это за полицейский, который мирится с преступлением?

Еще эта смешная ленточка в горошек и звездочку… Почему кусок такой странной ленты оказался у него в кармане?

Ленточку я изучила лично, чуть ли не на волокна ее разобрав. Такие продавались по всей стране во всех магазинчиках с журналами и маньхуа²¹, где можно было упаковать подарки. Вот все, что удалось найти в лаборатории, экспертизу в которой я оплатила как частное лицо.

– Волокно серой шерсти, – озвучил лаборант краткий вывод из канцелярита в бланке на двух страницах, – вероятно, шерсть животного из семейства полорогих.

«Полорогих! Демона!.. Неужели это шерсть демона, которыми Юншэн начал неожиданно интересоваться?!»

– Полорогих? – переспросила я.

– Уверен, что это коза, – буркнул лаборант и сунул мне бланки.

– Коза?

– Или козел. Половую принадлежность не установить.

Ну что за «козлиная лаборатория»?! А как же демон?..

– Младший лейтенант Чжоу, – обратился ко мне начальник лаборатории Су Фу, который уже проводил подобный тест образцов с брюк, рубашки, майки, носков Юншэна, что не дало никаких результатов, – вы говорили, Чжоу Юншэн ушел от вас в сторону рынка Цао-ан? Там ведь животных продают. Мало ли какие полорогие ему встретились, отсюда и шерсть.

– Ему встретился самый настоящий козел, который убил его, – ответила я, понимая, что Су Фу может быть прав.

– Ну, у вас хоть тело было для прощания и похорон, – успокоил меня эксперт типичным полицейским замечанием, – а сколько людей и этим похвастаться не могут. Так что вам еще повезло, Чжоу Шэнь.

– Чжоу Шэнь? – Со стороны комнат для допроса показался Лян Фан. – Су Фу, что тут у вас? Почему не на рабочем месте?

Лян Фан был строгим начальником, и половина коллег его побаивалась, а вторая была уверена, что между мной и Лян Фаном роман – уж слишком нарочито мы игнорировали друг друга, а так обычно поступали на службе любовники. Знали бы наши коллеги, что мы с Лян Фаном даже за руки никогда не держались после того разговора возле дерева шесть лет назад…

– Я выполнял поручение младшего инспектора Чжоу! – рапортовал Су Фу.

– Вы в подчинении у меня, Су Фу, а не у Чжоу. Выполните мое распоряжение и сдайте квартальный отчет по нераскрытым делам до трех часов дня.

– Но… остался час… мой обед и послеобеденный…

Но слово «отдых» Су Фу произнести не решился, боясь, что отдых станет не послеобеденным, а с отстранением.

Краснея и пыхтя, Су Фу удалился, а я была рада, что он успел проверить весь гардероб Юншэна, ведь теперь эксперт вряд ли рискнет оказать мне услугу и сделать тесты быстрее.

– Лян Фан, Су Фу помогает. Он проверил ленту из кармана Юншэна.

– Кого?

Я вытаращила глаза:

– Моего брата…

– Кого? – еще раз в два раза строже повторил Лян Фан. – Здесь нет твоих друзей и братьев, Чжоу. И у тебя нет привилегий проводить анализы в лаборатории в обход очереди.

– Но… Су Фу хотел помочь…

– Он боится, что, если не поможет, попадет ко мне в немилость. Не подставляй его. Мне пришлось дать невыполнимое задание, чтобы перестал думать, будто ты…

– Кто? – Я скрестила руки. – Твоя любовница?

– Чжоу…

– Меня зовут Шэнь, капитан Лян. Не беспокойтесь, – перешла я на официальный тон, – я запомню, что здесь у меня нет друзей и братьев. Этот урок я усвою с первого раза.

Я пошла по коридору, услышав быстрые приближающиеся из-за спины шаги:

– Чжоу Шэнь. – Лян Фан поравнялся со мной, но я только ускорила шаг, надеясь, что нам на пути встретится не слишком много коллег (смешно… где в этой стране недостаток в людях?). Лучше бы во время убийства брата их было столько, как сейчас. – Шэнь. – Мы с Лян Фаном свернули к камерам предварительного заключения.

Сотрудница из администрации на автомате выдала нам с Лян Фаном бланки, заполняемые перед допросом арестованных.

– Шэнь, пожалуйста, не убегай. Почему ты все время куда-то бежишь?

– Нервы ни к черту. Или не к дьяволу. Вам предоставить справку от невролога о профпригодности, капитан Лян? Как бы коллеги не подумали, что она от психиатра.

– Я делаю то, что должен.

– Ты должен брату! Так ты называл Юншэна, а сейчас говоришь, что у тебя нет братьев. На моем месте на этой службе должен быть он, Лян Фан!

– Капитан Лян, – поправил он.

– Ты невыносим! Как я могу столько лет!.. Как я могла…

– Что столько лет? Что ты хотела сказать?

– То… что в таких местах не произносят. – Я прислонилась лбом к ледяным прутьям решетки. – То, что мы никогда не скажем друг другу.

Служба не сблизила нас с Лян Фаном, как и полунамеки на чувства, о которых мы не могли говорить. Кажется, кроме снов о падении сквозь туманные кольца с очертаниями шмеля, нас с Лян Фаном уже ничего не связывало.

Я часто уговаривала себя забыть все, что произошло на рынке шесть лет назад, а когда мы пересекались в кругу семьи Лян Фана, я вела себя уважительно и скромно, как дальняя родственница, чье имя в дни крупных праздников добавляют в массовую рассылку электронных открыток.

Лян Фан со всем старанием пытался скрыть от меня наличие в его жизни подружки. Только от хорошего следователя ничего не скроется… особенно когда одна из подруг его матери не без удовольствия пересказывала мне все сплетни Лянов, а мама Лян Фана звонила раз в неделю справиться о моем здоровье, но все чаще переспрашивала, кушает ли ее сынок на службе и никто ли его там не обижает.

С Лян Лау, матерью Лян Фана, я как раз разговаривала по телефону. На столике лежал распахнутый блокнот с последним рисунком шмеля, приснившегося мне. Нарисовав его мордочку, как у котика, я подписала имя: Маофэн.

Поговорив про работу Лян Фана, про то, какой он мудрый, смелый, добрый и надежный, женщина начала жаловаться на его последнюю пассию:

– Ли Ша²² бросила его, представляешь? Уехала в свою Канаду! Пару лет прожили, а она уехала. Нет, сбежала! Сбежала от него со всех ног!

«Видимо, судьба у Лян Фана… бегать за своими девушками…»

Я знала только одно. Почти любая нормальная девушка не сможет долго терпеть мужчину, которого видит лишь по ночам. Спящим. Не с ней. А храпящим от усталости. И то не каждую ночь и не каждый выходной.

9/9/6 – было тем, как мы жили: работали с девяти до девяти шесть дней в неделю.

Работы у нас было много, как и нераскрытых дел. Лиза еще долго продержалась в графике 9/9/6. До нее у Лян Фана не заладились отношения еще с тремя претендентками на право быть подругой капитана уголовного розыска.

– Да, да… – бормотала я, измеряя температуру кипятка.

Лян Лау говорила без остановки:

– Ай, бросила такого перспективного мужа! Я всегда, всегда знала, что лаовайки²³ не подойдут моему сыну. Ему нужна девушка из таких, кто хорошо его знает, кто давно с ним дружит, та, что росла с ним бок о бок сызмальства.

– Все так, все так… – Я вытирала разлитый по столу кипяток, отодвигая блокнот и кидая прихватку в раковину. Пятка вдруг поехала по луже на полу, рука ударила чайник прямо по крышке, и тот раскололся надвое.

– Какое счастье, что ты меня понимаешь! Так я устрою встречу?

Стоя на четвереньках, я «подметала» осколки, обмотав ладони кухонным полотенцем, ведь ни одного веника у меня не нашлось.

– Я встречу Лян Фана завтра! – крикнула я в динамик телефона, работающего на громкой связи, пока носилась по квартире, не расслышав и половины сказанного Лян Лау. – Что-то ему передать? Спросить, пельмени он ел или спаржу?

Динамик кричал мне в ответ:

– Приезжай на ужин, Шэнь! В день солнца²⁴ приедешь?

– Спасибо за приглашение. – Я выкинула глиняные черепки, жалея о разбитом заварном чайнике. – Постараюсь, если на работе начальник отпустит.

– С твоим начальником я договорюсь!

Если бы не разлитый кипяток, я бы услышала четче – какую именно встречу затеяла Лян Лау. Не просто ужин, а сватовство. Смотрины! Для нас с Лян Фаном, которые давно не могли смотреть друг на друга, не растворившись в черных лотосах.

И мне, и Лян Фану было не до свиданий. Как и всем сотрудникам в отделе.

Лиза не просто так ушла от Лян Фана. Я не просто так разучилась заваривать чай. И не без причины наш отдел уже работал не по схеме 9/9/6. Мы перешли на график 7/12/7. Как его расшифровать? С семи утра до двенадцати ночи семь дней в неделю.

Я стала замечать мятые рубашки на Лян Фане, синие круги под глазами и несвойственные ему взъерошенные волосы с тех пор, когда у нас появился новый и очень странный труп. И ладно еще бытовуха или бандитская разборка, но нет. Тело, которое мы обнаружили, умерло… страшной смертью.

Жертвой неизвестного стала двадцатипятилетняя сотрудница банка по имени Хэй Лю. Она была из уважаемой семьи, из очень древнего рода и не нуждалась в деньгах, обладала недвижимостью, машинами, прислугой. Работала в банке ради карьеры, занималась патронажем археологических музеев и галерей традиционной культуры и истории, считая себя «эмансипированной и прогрессивной», как о ней говорили коллеги.

Она носила дорогие строгие костюмы и брендовые украшения, а ее сумки стоили столько, сколько заплатили отцу за отданную на донорство почку, что позволила мне появиться на свет.

В тот день я ночевала в родительском доме. На часах около четырех. Я долго не могла уснуть, наблюдая за бегающими по потолку бликами фар. Кажется, чья-то машина буксовала недалеко от кромки поля. Туристы часто терялись здесь в поисках маршрута к храмам-близнецам, ведь навигаторы у нас в деревне барахлили и указывали путь напрямик через рапсовое поле.

– В три часа ночи ехать в храм?.. – Я не сводила взгляда с теперь замершего на моих окнах блика.

Нащупав оружие в кобуре, я вышла на крыльцо проверить в чем дело и подсказать дорогу заблудившимся. Ничего дурного и в мыслях не было, но людей возле машины тоже не оказалось. Я обошла джип дважды, пытаясь докричаться (вдруг водитель в кустики убежал), но мне никто не ответил.

Все, что я обнаружила, – следы на влажной почве, оставленные двумя разными парами ног, и топор без защитного колпачка на лезвии. Он валялся на тропе, ведущей к моему дому в кучке то ли пепла, то ли черного пластика. Процедив сквозь пальцы раскрошившийся в моих руках «пепел», я поняла, что это черные крылья жуков.

Топор, брошенный джип, кучка жуков, следы.

Топор я завернула в тряпку и заперла в сарае. Надеясь, что всему есть объяснение, почти не спала, вздрагивая каждые деять минут. Когда мне позвонил Лян Фан и сообщил про срочный выезд к месту обнаружения трупа, машины возле поля уже не было.

Первыми тело погибшей обнаружила деревенская детвора. Хэй Лю умерла в сотне ли²⁵ от привычных для нее районов Сити. Дети решили, что это пугало на поле, которое насадили на ветки сосны. Кто-то из местных предположил, что пугало сделано из надувной женщины, которых продают в интим-шопах.

– Кто из свидетелей назвал труп резиновой женщиной? – спросила я у Су Фу, все еще державшего на меня обиду. Он занимался первичным осмотром тела, имя жертвы на тот момент установлено не было.

Жертву успели оградить белой ширмой, чтобы прикрыть от толп зевак и избежать лишних фотографий. Насекомые уже начали интересоваться трупом, но я не заметила ни одной мухи на руках жертвы. Только пара сколопендр копошилась на коре сосны возле ступней несчастной.

– Да мало ли кто. – Су Фу ковырял пинцетом у трупа под ногтями. – Тут ведь под сто человек собралось, когда мы приехали. Вся деревня сбежалась поглазеть.

– Дорогой маникюр. – Я указала на ногти – блестящие и гладкие, со свежим маникюром, педикюром и лаком ярко-красного цвета, заметив черные пятна на подушечках пальцев. Мне удалось уловить аромат женьшеня и камфоры. – Делала у русской девушки.

– У русской?

– Лучшие мастера в бьюти-сфере. Стоит в два раза дороже, чем у местного мастера, но посмотри только, какая обработка кутикулы, и лак впритык к ней лежит. Так делают только русские.

– Еще бы, ты – женщина и понимаешь в краске для ногтей, а я – эксперт-криминалист, и будь добра, отойди! Свет загораживаешь! Иди-иди, покрась себе ногти, если это все, что ты можешь сказать про труп.

Решив промолчать, я освободила ему путь к свету, что погас для этой молодой женщины. Интересно, она была единственной дочерью? Как воспримут горе ее родители? Судя по всему, ни детей, ни мужа у погибшей не было.

Подняв голову на светлую ткань ограждающего труп тента, мне показалось, что начинается дождь, но то были алые капли, все еще бежавшие по ветвям сорокаметровой сосны, пока пики ветвей «украшали» непонятные темные сгустки размером с кулак.

Каждый день я убеждала себя, что моя жизнь не просто выкуплена у правителей мира, которые разрешили мне увидеть свет всего лишь за скромную плату, равную цене четырех внедорожников Geely. Моя семья не могла купить велосипед, не то что четыре машины.

Но именно столько стоила жизнь нерожденного ребенка.

Политика «одна семья – один ребенок» была отменена в 2015 году, и теперь у нас новый курс: «одна семья – три ребенка». Отцу вырезали почку, чтобы он сумел заплатить штраф, а спустя время правительство решило сменить курс, осознав, куда катится общество. Даже на марках фрагмент из сказки «Три поросенка» рисовался с одним хрюшкой, потом с двумя, а теперь их было трое.

В стране слишком много стариков и слишком много мужчин. Веками ценились только мальчики, и еще тысячу лет назад отец рано или поздно начинал преклоняться перед сыном. Девочек сватали замуж или до рождения, или в возрасте пяти лет. И в десять-тринадцать дочери уходили жить и работать (в то время служанками) во благо семьи будущего мужа.

Совсем не важно, беден ты или богат, что именно ты купил и кто твои покровители, каков твой статус – умереть может каждый в любую минуту, работая в полиции, я уже сталкивалась с таким, но настолько странную смерть видела впервые.

Лян Фан постоянно внушал коллегам, что половая принадлежность не важна. Он не только помогал мне, но и справедливо оценивал работу других, и, если лучше справлялась она, а не он, повышение получал тот, кто лучше трудился. Лян Фан никогда не посылал младший состав «красить ногти», наоборот, он давал стажерам и новичкам сложные поручения, помогая расти профессионально.

Лян Фан говорил, что мужчины в отделе поступают как Су Фу от зависти, ревности, обиды и чувства неполноценности, когда женщина оказывается умнее, сильнее, богаче, чего традиционный взгляд в стране на слабый пол принять и одобрить не мог.

Лян Фан задержался возле второй патрульной машины, чтобы сменить одежду и не оказаться под камерами мятым и небритым.

Он был лицом нашего департамента. Умел держать себя в руках, четко выражать мысли и отлично выглядел перед репортерами. Носил челку на пробор: волосы были уложены налево и направо. Когда он наклонял голову, пряди падали на лоб, а поднимая лицо, Лян Фан смахивал их, как я смахивала шапки снега в Харбине на зимнем фестивале снеговиков.

Лян Фан поздоровался, выслушивая отчет от Ма Линя, который был приятелем Су Фу и недолюбливал меня, подражая старшему коллеге.

– Капитан Лян, докладываю! – Ма Линь тут же подбежал к нам, лишая меня всякого шанса опередить его. – Найдено тело женщины! Приблизительно двадцать лет. Обнаженная! На дереве!

Я вздохнула, но Ма Линь не понял, что мой вздох «комментировал» не прискорбную смерть женщины, а ничтожную скудность его отчета. И это все выводы, которые он смог сделать?

– Чжоу Шэнь, иди воды попей, – пробовал отослать меня подальше Ма Линь, – и не смей упасть в обморок, как девчонка! Опозоришь нас на всю провинцию!

Его глаза задергались, стоило мне посмотреть на него. Ма Линь только пытался выглядеть сильным, но мои результаты как на физических тестах, так и на интеллектуальных опережали его на каждой аттестации.

Умная, независимая одиночка, женщина, которой достался товарный знак Алой мантии. Я окончила университет и поступила на службу, и даже Лян Фан не знал, что я прохожу первые собеседования в его отделение. Никаких поблажек или блата, а когда мы начали работать как напарники, Фан стал ко мне только строже.

Но другие коллеги не знали меня и не поверили бы ни одному моему слову. Для них женщина на мужской работе – это карьера по «горизонтальной» лестнице, то есть в лежачем состоянии через постель. Так они думали, понимая, что девушки в отделении в основном работают телефонистками, секретарями или ассистентами, отвечают за пропуска и первичные бланки обращения граждан, а не рассматривают обнаженные трупы в команде спецов.

– К делу, Ма Линь, – вернул его к сути разговора Лян Фан. – Что значит на дереве? – уточнил капитан, – жертва повешена? Предварительная причина смерти удушение через подвешивание?

Ма Линь прикрыл голову от солнца своей зеленой папкой, в которую записывал каждое слово капитана и заносил пометки.

– Жертва как бы… вокруг. Вокруг… дерева.

– Она не гирлянда фонариков, – недовольно произнес Лян Фан и перевел взгляд на меня, – что ты скажешь, Чжоу Шэнь? Я слушаю твой визуальный анализ.

– Но она же… – попытался воспрепятствовать Ма Линь, но капитан ему не позволил.

– Такой же сотрудник, как ты, Ма Линь, – твердо прозвучал голос Лян Фана.

И я приступила к докладу, точно зная, что картину увиденного не смогу забыть никогда.

– Женщине не двадцать. Больше. Примерно двадцать пять или двадцать восемь. Она выглядит моложе, так использует дорогой уход. Есть следы пластики, избавлялась от лопоухости с правой стороны. Из богатой семьи.

– Или муж у нее богатый! – вставил негромко Ма Линь, но Лян Фан услышал и покосился на него, скрестив руки.

– Или она сама сделала карьеру, – произнесла я, продолжив. – У нее дорогое окрашивание и ламинирование, ухоженные руки, кожа без следов тяжелой работы, – скрестила я свои намного более грубые пальцы за спиной, – дорогой недавний маникюр. Кольцо отсутствует, вероятно, не замужем. Кольцо не украли, так как на шее осталась бриллиантовая подвеска в форме… лотоса, – сделала я паузу, и Лян Фан слегка вздрогнул. – Детей, скорее всего, нет. Ареолы сосков не потемнели, на пупке или вертикальной линии живота отсутствуют растяжки, шрамы, признаки пигментации или рубцы. Заметные признаки истощения и обезвоживания. В последние полгода она мало ела: или диета, или депрессия, но это просто предположение. Женщины, испытывая проблемы в личной жизни, семье, с родственниками или на службе, могут впадать в эмоциональный регресс и терять вес, а так как жертву… убили, вероятно, предпосылки к такому женщина могла заметить. Возле пальцев правой руки я заметила черные пятна, похожие на тушь.

Ма Линь и тут не удержался:

– Тушь, чтобы ресницы мазать! Еще бы, заметила она брюлики и косметос!

Он не стал дожидаться, пока Лян Фан его прогонит, поклонился начальнику, хмыкнул в мою сторону и ушел первым, зная, что капитан не устроит сцену под прицелом камер фоторепортеров.

– Тушь? – уточнил Лян Фан. – Какая?

– Я почувствовала запах камфоры и женьшеня. Это ингредиенты дорогой традиционной туши для написания иероглифов. Мой отец, – голос немного дрогнул, но я вытянулась по струнке, хотя Лян Фан заметил изменения в голосе и посмотрел на меня чуть мягче, – мне знаком рецепт изготовления традиционной туши. Нужен животный клей из оленьих рогов, сажа из сосновой древесины, ароматизаторы и добавки, которые отпугивают насекомых. На руках жертвы не было мух. Недавно она работала с такой тушью.

– Отличная работа, Чжоу Шэнь, – удивленное удовольствие капитана после моего доклада не скрылось, – ты смогла сделать подробные и полезные первые выводы. Экспертиза, возможно, подтвердит их. Я сделаю пометки, чтобы тщательно проверили пятна на пальцах и восстановили состав. Теперь я пойду осмотрю тело сам и место повешения.

– Капитан, она… не повешена.

– Но Ма Линь дал понять…

– …что он полный идиот? – вырвалось у меня, и Лян Фан начал озираться, надеясь, что нас никто не услышал.

– Субординация, я прошу не забывать, что ты на службе.

– Прошу прощения, – согласилась я, что перегнула палку.

Мне было физически больно за молодую жертву. Умереть так рано… Она была не сильно старше брата, наверняка была в кого-то влюблена, отвела я глаза от Лян Фана, и, может быть, была удачливей в любви, чем я, но менее удачна в решении, повлекшим такую страшную смерть.

– Жертва не повешена. Ствол сосны проходит сквозь тело. Через половые отверстия. Крона вышла через рот. Причина смерти не удушение и не повешение. Причина смерти – мгновенная травматизация. Уверена, внутри у нее будет месиво, а куски органов будут найдены на самых высоких пиках ветвей.

– Что? – позеленел Лян Фан, – крона вышла через рот, разорвав органы через… – теперь отвел глаза он, посмотрев на белый шатер, скрывающий тело.

Лян Фан пытался найти хоть один способ убить подобным образом.

– Но… не существует таких быстрорастущих сосен.

– Только в мифологии.

– Чжоу Шэнь, не порти идеальный отчет небылицами. Есть тело, значит, есть убийца. Не забывай простую истину.

– И в деле Чжоу Юншэна тоже, – сдвинула я брови. – Ты сам, кажется, забыл.

Теперь и я поклонилась ему, позволив осмотреть труп и место смерти самостоятельно, а пока я размышляла над увиденным, больше похожим на казнь. Да, не убийстве, а казни. Женщину могли бы обезглавить, застрелить, задушить, оглушить, расчленить. Что угодно, но зачем вся эта театральщина? Не насадить тело на ствол так точно, филигранно, и как к тому же в таком случае верхние ветви, увешанные органами, окропились кровью?

В толпе зевак я заметила рыжую стайку монахов с обритыми головами. Даже им было любопытно, что произошло в рапсовом поле недалеко от храмов-близнецов.

Молодой бамбук растет со скоростью от десяти сантиметров до одного метра за сутки. В древние времена приговоренного к казне привязывали горизонтально над молодыми заточенными ростками бамбука и оставляли на ночь. К утру преступник умирал в жутких муках, пронзенный растением.

Вот только жертва с дорогим маникюром располагалась вертикально по отношению к земле.

– Юньнаньская сосна²⁶… – промямлила я, не сводя взгляд с монахов.

Юньнаньские сосны растут на высоте три тысячи метров в горах. Вымирающий вид, и в ее пучках по три хвоинки. Всегда по две или пять у других видов, и только у этой – три.

– Это послание, – приближалась я к монахам, бормоча себе под нос, – древний рецепт туши, божественная сосна, что еще… Сколопендра!

Вечнозеленые деревья – символы бессмертия души. Их ветки тянутся к небу. Я читала в книгах, что деревья – это мостики между землей и небом. Сосна не растет, как бамбук. Ей нужен год, чтобы вырасти на десять цуней²⁷, а судя по состоянию тела, женщина была убита этой ночью и умерла мгновенно. Кровь почти свернулась. Лужи нигде не набрались. Если бы она умирала долгие часы, здесь всюду была бы кровь. Поэтому дети и приняли ее за резиновую куклу. Она выглядела худой, словно сдувшейся.

Юньнаньская сосна прикрывала наготу трупа своими необычными сорокасантиметровыми иглами. Они были мягкими и считались самыми длинными иглами среди сосновых. Голова жертвы, чье имя мы еще не знали, была запрокинута и, словно из вазы, из ее рта, глазниц и ушей к небу устремились длинные ветки. Ноги погибшей не соприкасались с землей. Кожа ее не была поцарапана, а на губах остался ровный след помады точь-в-точь в тон цвета лака на ногтях.

– Сюда, капитан! – позвал Лян Фана медэксперт Су Фу, пока тот вышел из палатки, пробуя отдышаться, – я кое-что нашел под иглами!

Я увидела, как Лян Фан снова скрылся за пологом, и поторопилась к монахам.

Может, я все еще искала в каждом круглом лице и бритой голове моего отца (если не умер, то наверняка сбежал в храм). Взволнованными воробьями они не сводили взглядов с ширмы, за которой от содержания желудков уже избавилось трое людей Лян Фана.

Ма Линь ожидал и от меня нечто подобное – они с Су Фу делали ставки, как долго я продержусь без обморока.

Из-под моих ботинок на примятой полусотней полицейских, криминалистов и экспертов траве прыгали красные сверчки.

Первый вопрос обескуражил не только монахов, но и обычных зевак:

– Кто из свидетелей сообщил по телефону, что на дереве резиновая кукла? Из интим-шопа, – добавила я, – кто этот человек?

– Ну я, – отозвался из толпы мальчишка лет восьми.

– Почему ты так решил?

– Она была словно ненастоящая…

– Ясно. И где ты успел увидеть такие игрушки?

– Вы, тетушка, без телефона, что ли, живете?!

– Я не тетушка, а инспектор полиции. Как твое имя?

– Хэ Чжэн.

– Кто-то был рядом с деревом? Ты видел человека, Хэ Чжэн? Может, была машина или кто-то бежал?

Мальчишка шаркал ногой и крутил между ладонями хлыстик для скота.

– Никого не видел. Туман был! Черный!

– Черный туман? Уверен?

– Ну конечно, уверен, тетушка! То есть госпожа полицейская. – Он явно перестарался с обращением.

– Инспектор Чжоу Шэнь, – добавила я. – Который был час, когда ты увидел черный туман?

– Рассвет. У меня коза убежала, и я искал ее, но не нашел. До сих пор не нашел! А вы найдете?

Я разговаривала с пареньком, боковым зрением заметив странное. Лян Фан выскочил из-за ширмы и пустился в бег. От палатки до толпы очевидцев была половина ли²⁸, и капитан со всех ног бежал в мою сторону, утопая во влажной траве и иногда поскальзываясь. Его взгляд был расфокусирован (как тогда на рынке, когда вместо моего лица ему привиделись черные лотосы), перекошенные губы свело от страха. Он оглянулся и тут же рухнул в траву руками вперед, сделал кувырок, прыжок и, не сбавляя скорости, продолжил свой непонятный бесцельный забег.

Он приближался и к толпе зевак, не собираясь останавливаться. Еще немного, и капитан врежется в нас. Снесет с ног меня с пареньком, потерявшим козу.

– Лян Фан! – я выставила вперед руку, крикнув, – капитан Лян Фан!!!

Он был то ли в трансе, то ли под гипнозом. Он видел что-то, чего не существовало для остальных. Что-то невероятно страшное, что вынудило его бежать.

– Тетенька! Вы ее найдете? – требовал ответа паренек, дергая меня за край пиджака. – Вы из полиции! Вы найдете мою козу?!

– Фа-а-а-а-н! – рухнула я на корточки, прижимая мальчишку к земле и закрывая его голову между своих локтей, когда капитан перепрыгнул через меня и свидетеля, нашедшего труп вместо животного.

Лян Фан сгруппировался, сорвал желто-черную ленту и продолжил нестись вниз по холму в сторону вод реки Янцзы.

Репортеры оживились, защелкали фотоаппаратами, набрасываясь на меня с вопросами:

– Что это было? Куда бежит капитан Лян?! Ваши комментарии!

– Коза! Где моя коза? Найдите мне козу! – топал ногами мальчик, вероятно, единственный очевидец.

– Вы ответите на наши вопросы?! – пытались привлечь мое внимание репортеры.

Я перестала таращиться вслед капитану, взяла себя в руки и дала ответ, собираясь отправиться на поиски Лян Фана и выяснить, что с ним произошло:

– Суперинтендант Лян Фан работает над делом изо всех сил, ему некогда прохаживаться, поэтому он бегает! Он торопится изучить найденные улики, и, скорее всего, им было обнаружена очень важная… зацепка по делу!

Когда я его разыскала, он уже был возле ширмы, пытаясь отдышаться, сидел на корточках, опустив голову вниз, пока не посмотрел прямо на меня.

Лоб его блестел, взгляд бегал то по мне, то по ширме с телом. Он не был похож на себя и никогда раньше не устраивал забеги на месте преступления с прыжками в высоту.

Мы были одни, и я спросила:

– Что ты увидел? Куда так рванул?

1.Техника Гунби (кит. 工筆) – стиль традиционной китайской живописи, в переводе означающий «тщательная кисть», 206–220 гг. н. э. Отличается четкой прорисовкой границ рисунка.

2.Лаовай (кит. 老外) – слово, которое буквально означает «иностранец» и используется для обозначения людей из других стран, особенно европейской внешности.

3.Маофэн (кит. 猫蜂) – «кот-пчела».

4.Гуань дао (關刀) – традиционное холодное оружие в Китае, похожее на алебарду. Состоит из длинной рукояти (деревянной или металлической) и изогнутого клинка. Масса 2–5 кг, длина 2 метра. Названо в честь легендарного генерала Гуань Юя.

5.Да Хун Пао (大红袍) – улун средней ферментации.

6.Черный сорт чая в Китае называют красным чаем.

7.Закон, действовавший в Китае с 1979 по 2015 г.

8.Дарить в Китае гроб – знак уважения и почтения к возрасту. Так как цены на ритуальные услуги невероятно высокие, гроб в подарок принимают с удовольствием.

9.Более 5 млн рублей.

10.Китайцы сжигают ритуальные деньги, похожие на реальные банкноты, и поделки из бумаги в виде разных предметов, чтобы отправить их умершим родственникам в потусторонний загробный мир.

11.Буддизм воспринимает мирскую жизнь как сон или грезы.

12.Так себя называют сами китайцы.

13.Обращение к старшему брату в Китае, аналог нашего «братец».

14.Обращение к младшей сестре в Китае, аналог нашего «сестренка».

15.Чуть больше тридцати сантиметров; 1 цунь = 3,3 см.

16.Традиционное одеяние буддийских монахов, так же называемое цзяша.

17.Около 7 метров, 1 чжан – 3,3 метра.

18.1 фэнь – 3,3 мм.

19.1 инь – 33, 3 метра. 10 иней – примерно 330 метров.

20.Сяо – приставка для тех, кто младше, а Лао – для тех, кто старше. Примерно, как «юнец» и «старина».

21.Маньхуа – китайский аналог манги или комикса.

22.Китайский вариант имени Лиза.