Kitabı oxu: «Герцогиня тьмы»

ГЛАВА 1

Бледно-зелёный свет заливал комнату, делая её похожей на прозекторскую или аквариум с давно издохшими рыбками. Из динамика старого телевизора доносился тихий, почти неразличимый лепет диктора, но я его не слушала. Я смотрела на свои полки. Там всё ещё стояли корешки старых учебников по физике и химии, которые теперь казались наивными сказками о плоском мире, и сидели в идеально ровном ряду куклы с фарфоровыми лицами. Их стеклянные глаза отражали мертвенный свет люминесцентной лампы.

В этот момент я с пугающей ясностью осознала, что детство закончилось не вчера и даже не год назад. Оно умерло давным-давно, просто мне забыли прислать уведомление о похоронах. Эти куклы, эти книги с весёлыми картинками на обложках были лишь призраками, фантомной болью ампутированной конечности. Как же отчаянно, до спазма в груди хотелось вернуться в то иллюзорное время! Во время, когда можно было позволить себе роскошь быть слабой. Когда пустячная обида становилась концом света, и достаточно было уткнуться носом в плечо брата, чтобы почувствовать себя под каменным щитом. Ещё каких-то двенадцать месяцев назад моя жизнь укладывалась в расписание уроков и дискотек…

Хотя кого я пытаюсь обмануть? Даже тогда, среди плюшевых медведей и липких леденцов, ничего простого не было. Тяжесть легла на плечи слишком рано, просто раньше она имела другие имена.

За мной пришли. Сглотнув вязкую слюну, я взяла со стола тонкую стопку документов — мой пропуск в преисподнюю — и захлопнула дверь. Замок лязгнул с похоронным звуком. Глубокий вздох вырвался из лёгких вместе с шипением сдавленного воздуха. «Помоги мне Бог», — беззвучно прошептали губы, прежде чем ноги сами понесли меня вниз, к тем, кто ждал моей помощи. К тем, кому я собиралась отказать.

Они сидели в гостиной неподвижно, словно манекены, забытые после закрытия магазина. Лица застывшие, восковые. Мои друзья детства, мои одноклассники, соседи по двору. Люди, чьи тайны мы хранили годами, чья дружба казалась бетоном. Но Дракерианцы растворили этот бетон в кислоте. С их появлением мы перестали понимать язык друг друга. Они вышвырнули меня из своего круга, заклеймили парией, марионеткой захватчиков. Моё вынужденное общение с офицерами оккупационной администрации и слащавые речи штабс-капитана Ко Адейро о великой военной карьере для моего «невероятного потенциала» оттолкнули их надёжнее любой стены.

Сначала нашему кварталу завидовали. Шёпотом, конечно, сплёвывая через левое плечо, но завидовали тому пайку, который приносила домой мать благодаря моему «особому статусу». Ровно два месяца. А потом маски упали. И вчерашние покровители превратились в конвоиров. Теперь они проклинали моё имя, рисуя на дверях нашей квартиры перевёрнутые кресты из гуталина.

Ситуация перевернулась с тошнотворным хрустом костей, когда выяснилось, что мясорубке бесконечных фронтов катастрофически не хватает мяса. И все те, кто вчера отворачивался на улице, сегодня приползли ко мне. За спасением.

В руках каждого белел лист бумаги с фиолетовой печатью оккупантов. Три строчки машинописного текста, решавшие, будет ли у них завтра лёгкие. Комната встретила меня такой звенящей тишиной, что зазвенело в ушах. Руки мгновенно стали ледяными, а между лопатками пробежал холодный, склизкий пот. Господи, как же невыносимо тяжело лишать людей последней надежды. Эта мысль грызла меня изнутри с того самого мига, как на пороге замаячили знакомые лица — вот улыбка Пашки с детской площадки, вот косая чёлка Ленки из спорткомплекса. Я пыталась украсть у самой себя хотя бы минуту. Спрятаться в комнате, сослаться на головную боль, только бы отсрочить тот момент, когда ненависть в их глазах сменится окончательным, глухим равнодушием.

Раньше слово «нет» казалось самым простым инструментом. Отрицание, отказ — всего три буквы. Но сейчас оно встало поперёк горла сухим комом колючей проволоки. Оказалось, совесть во мне всё-таки жила. Мерзкая, въедливая тварь, которая прямо сейчас мешала мне выполнить задуманное. Её нужно было заставить замолчать. Убить. Хотя бы на час.

— Я перебрала все варианты, — слова обжигали нёбо, приходилось проталкивать их силой. — Армии нам не избежать.

На меня обрушилась лавина. Человеческий рой загудел, задвигался, выплёвывая обвинения вперемешку с мольбами. Говорили все сразу, перебивая, захлёбываясь воздухом. Если бы не пронзительная трель телефонного звонка, разрезавшая эту истерику, мы бы перегрызли друг другу глотки до рассвета.

Я видела серые тени над головами некоторых из них. Ореолы смерти клубились сизым дымом, оседая на волосах пеплом. До боли, до побелевших костяшек сжав кулаки, я мысленным приказом заставила видение схлопнуться, исчезнуть. Но горький, металлический привкус предчувствия изгнать так и не удалось.

— Надо ложиться спать, — мой голос прозвучал пугающе ровно, будто принадлежал другому человеку. — Завтра у всех нас будет очень тяжёлый день. Дракерианцы появятся с первыми лучами солнца. Они патологически ненавидят терять время.

— Ничего себе, успокоила! — прохрипел Вадим. Его баритон внезапно сел, осыпавшись старческим дребезжанием. Он рванул с вешалки куртку и, уже стоя в дверях, бросил через плечо: — Ложитесь пораньше. Завтра проснёмся в аду.

Дверь хлопнула так, что дрогнули стёкла в серванте. Остальные засуетились, зашаркали ногами, пряча взгляды. Почему-то их опущенные глаза больше не ранили. Меня накрыла волна абсолютной, свинцовой апатии. Мне стало плевать на судьбы этих бывших друзей. Опустившись в кресло перед мерцающим экраном телевизора, где крутили старую комедию, я попыталась собрать рассыпающийся пазл мыслей. Стойкое, зудящее предчувствие скорых перемен висело в воздухе уже несколько дней. Я грешила на призыв, на мандраж перед неизбежным, но интуиция подсказывала иное. Предчувствие сгущалось, становилось физически ощутимым, однако привычной чёткой картинки будущего не было. Это пугало сильнее грядущего ада. Обычно за сутки до большой беды я вижу кино. Сейчас же экран внутри головы оставался тёмным.

В ту ночь наш квартал не спал. Никто не гасил свет, каждый сходил с ума по-своему. Кто-то пытался бежать, бросив барахло, но посты перехватывали беглецов ещё на окраинах. Два дня назад периметр закрыли наглухо, и неудачливые самоубийцы возвращались домой со сломанными рёбрами и выбитыми зубами, волоча за собой стыд.

Утро наступило неожиданно быстро. Звонкое, по-весеннему яркое, пропитанное запахом цветущей под окнами сирени и птичьими трелями. Такое утро должно принадлежать влюблённым идиотам и школьникам на каникулах. Утро, когда кажется, что мир стерильно чист и в нём нет места грязи.

Дракерианцы не дали нам насладиться иллюзией. Рев двигателей разорвал утреннюю благодать пополам. Солдаты высыпали из крытых брезентом грузовиков чёрным муравьиным потоком. Разделились на группы, методично распределяясь по дворам. У дверей подъездов, откуда вчера выдавали повестки, замерли по трое бойцов в тяжёлой броне — живые капканы, готовые сомкнуться. Медленно, с ленивой грацией хищника, из головной машины выбрались двое офицеров. Один из них, в форме штабс-ротмистра — высшая каста наземных войск — взял мегафон. Металл скрипнул в его пальцах.

— Всем гражданским лицам, получившим право на великую честь служить в Дракерианской императорской армии, предписано немедленно покинуть жилища! На сборы личных вещей и прощание отводится десять минут! В случае неповиновения мы будем вынуждены применить протокол принудительной эвакуации!

Где-то в конце улицы, за поворотом, взвизгнула женщина. Истошный, животный плач резанул по нервам, и каждому из нас в барабанные перепонки ударило невидимое тиканье секундомера. Тик-так. Последние минуты свободы. Я стояла у окна, разглядывая спокойное, скучающее лицо ротмистра, и тоже слышала этот метроном.

Задёрнув занавеску — жалкая попытка отгородиться от реальности тюлем — я обернулась к матери. Она сидела за столом, прямая как струна, и старательно делала вид, что пьёт чай. Пальцы, сжимающие чашку, мелко дрожали.

— Ну, вот и всё, — выдохнула я, всё ещё глупо ожидая от неё невозможного. Чудесного спасения. Запрета.

— Я знаю, что мне тебя не остановить, — наконец выговорила она, и голос, всегда бывший моим законом, предательски дрогнул. — Ты всегда была своенравной стервочкой. Сначала ушёл твой брат, теперь ты… Я остаюсь совсем одна. Что ж, того и следовало ожидать: вы — дети своего отца.

Воздух в кухне стал густым, как смола. Впервые за двадцать лет жизни я услышала, как мама добровольно, без принуждения, упомянула его. Но тут же поняла страшное: это был первый и последний раз. Больше он никогда не станет темой наших разговоров. — Мама, прекрати. Они всё равно заберут меня. Хочу я этого или нет! — я шагнула вперёд, пытаясь обнять её, прижаться, вдохнуть запах ванили и корицы, которым пахли её кардиганы.

Но она выставила руку ладонью вперёд. Жест регулировщика. Стоп-сигнал.

— Да-да, я знаю! Не унижай меня этим спектаклем. Но ты бы присоединилась к ним, даже если бы они понятия не имели о твоём существовании. Такова твоя суть! — в её интонации прорезалась глухая, старая досада. Моя мать умела держать лицо лучше любого политика. Не зря в нашем квартале её звали Снежной Королевой; местные базарные хабалки обходили её десятой дорогой, зная, что одним взглядом эта женщина может превратить человека в кусок льда.

— Иди. Но запомни: твой брат стоит по другую сторону линии фронта. Вы враги, Ирия. — Нет! — я оборвала её резко, грубо. — Врагами мы не станем. Никогда! Всегда можно вести двойную игру.

— Людские жизни — не игральные кости! — возмущённо выкрикнула она, вскакивая так резко, что стул с грохотом повалился на линолеум. И снова, всего на долю секунды, я увидела в её глазах панику. Она хотела сказать что-то важное, нечто, что изменило бы всё, но стальной хомут самоконтроля затянулся намертво.

— Всё возможно в подлунном мире, — со змеиным злорадством ответила я.

Её лицо пошло белыми пятнами. Губы сжались в бескровную нить. Похоже, она знала эту фразу. Знала контекст, в котором я её произнесла, и именно это напугало её до животного ужаса. Наши взгляды столкнулись. И в этот миг я осознала, что смотрю на абсолютно чужого человека. Столько концентрированной, ядовитой ненависти, смешанной с таким глубоким, зияющим отчаянием, я не видела никогда. И от понимания, что этот чужой человек — моя мать, стало физически больно.

— Мама, я…

— Время вышло. — Она развернулась и ушла в спальню, не оглянувшись. Даже не пожелала удачи.

Я медленно открыла входную дверь. Мой добровольный выход вызвал у солдат лёгкое недоумение, скользнувшее по их каменным лицам. Им явно нравилось ломать двери и вытаскивать сопротивляющихся за шкирку. Потеряв ко мне интерес, как только я влезла в кузов, они вернулись к своей работе — прикладами и шекерами выволакивали тех, кто решил поиграть в героев. Я ждала страха. Ждала тошноты, рвотного позыва, чего угодно. Когда один из солдат проломил череп соседскому мальчишке просто за то, что тот замешкался, а труп оставили валяться на крыльце. Когда убитый горем отец кинулся на офицера с кухонным ножом и получил лазерный разряд в грудь. Они остались лежать там, на пыльной дороге — отец и сын, слившиеся в последнем объятии. Списанный материал. Биологический мусор, не интересный военной машине Дракериана.

Грузовики заполнялись стонами, вонью немытых тел и кислым запахом ужаса.

— Добро пожаловать в новую жизнь, — хохотнул усатый сержант, захлопывая борт. И он был дьявольски прав. Жизнь закончилась пять минут назад.

— Они не имеют права! Это незаконно! — бился в истерике парень слева. Его лицо было разбито в кашу, а в глазах плескалось такое безумие, что становилось страшно. Он судорожно сжимал в окровавленном кулаке чей-то выдранный клок рыжих волос.

— Они могут всё! — вторила ему Виола, заходясь в фальшивых рыданиях. Моя одноклассница. Тихая мышка, зубрила. Вот уж кого я точно не ожидала увидеть здесь. — Мы сами отдали им ключи, почти не сопротивляясь! Вы смеялись над моим братом и отцом, когда те ушли к повстанцам! Говорили, что они смертники! Так ваши головы полетят не зря!

Её спектакль был безупречен. Оскар за лучшую женскую роль второго плана. Я заглянула ей в глаза поверх голов других новобранцев. В покрасневших, мокрых глазах Виолы плескалась холодная, расчётливая сталь. Вся эта истерика, слёзы, размазанная тушь — хорошо отрепетированная маскировка.

Значит, ты задумала то же, что и я? — мысленно фыркнула я. — Какая наивная, детская глупость. У тебя нет ни единого шанса пройти фильтры.

Дракерианцы вели сортировку жёстко и эффективно. Магический потенциал определял всё. Микроскопическая искра — и ты попадаешь в элиту, получаешь шанс прожить чуть дольше года. Нуль — и тебя отправляют на органические фермы передовой, удобрять почву кровью. Срок службы таких редко превышал пару недель. У Виолы магии не было. Ни капли. Никакого шанса. И всё же она рискнула всем ради идеи мученицы.

Я обвела остальных злым, презрительным взглядом. Страх выжег из них всё человеческое, оставив только блеющее стадо. Желающих погибнуть смертью храбрых не наблюдалось. — Да прекратите вы скулить! Лучше помогите! — толкнув плечом Гарану, я пробилась к самому борту. — Этому парню совсем плохо!

Вадим лежал на полу кузова. Бледный, как известь. Под ним натекала тёмная лужа. Позвоночник перебит — я видела характерный излом спины, который невозможно подделать. Губы тряслись, пытаясь вытолкнуть слова.

— Ирия… прошу… прекрати эту боль! Я знаю, ты можешь… Я не хочу стать одним из них! — Он смотрел на меня снизу вверх, и в этом взгляде было понимание. Пугающее, абсолютное знание всех моих тайн.

Почему он просит? — мысли метались испуганными птицами. — Неужели он не понимает, какую цену придётся заплатить за милосердие?!

Моё сердце пропустило удар. Внутри, в районе солнечного сплетения, что-то шевельнулось. Сквозь толщу льда начала пробиваться горячая, ядовитая вода.

Как и все вокруг, я понимала математику войны: Вадим будет умирать долго. Сепсис, болевой шок, агония. Сев рядом, я положила ладони ему на виски. Пальцы обожгло чужим жаром. В памяти, вопреки всему, всплыла полузабытая молитва. Та самая, которой учила мать, пока была жива та, прежняя мама.

— Я всегда хотел, чтоб моя смерть была такой красивой, как ты, — еле слышно прошелестел Вадим. Я резко, профессионально повернула его голову влево и вверх. Хруст шейных позвонков прозвучал сухо, как переломленная ветка.

Кто-то вскрикнул. Кто-то грязно выругался сквозь зубы. Но никто не шелохнулся. Никто не схватил меня за руки. Здесь, в кузове едущего в ад грузовика, каждый был сам за себя.

Я вернулась на своё место, стараясь не смотреть на тело, которое солдаты небрежно сбросят на первом же блокпосту. Чтобы скрыть дрожь пальцев, я до побеления суставов зажала ладони между коленями. Нельзя думать об этом. Первый раз всегда самый сложный. Потом становится легче. Механической рутиной. Я заставила себя думать о брате. Сколько мы не виделись? Четырнадцать месяцев? Год и два месяца вечности. Только сейчас, убив Вадима, чтобы избавить от участи лабораторной крысы, я поняла, насколько мать оказалась права.

Волею судьбы нас разделила война, — твердила я про себя, как мантру, вбивая гвозди в сознание. — Но никто. Слышишь, никто и никогда не заставит меня поднять на тебя оружие. Пусть хоть вся вселенная рухнет.

И я пройду через этот ад. Я буду улыбаться штабс-капитану Ко Адейро. Я буду лучшей ученицей на их полигонах. Я проглочу их тактику, их магию, их технологии. Я сделаю всё, чтобы использовать Дракерианцев против них самих. Ради брата. Ради мести.

Колонна набрала скорость. Мирный пригородный пейзаж за бортом стремительно сменялся чёрными язвами пожарищ. Руины деревень, пытавшихся бунтовать месяц назад. Их уничтожили орбитальным ударом, не считаясь с потерями. Просто выровняли с землёй. Я почувствовала, как мою душу начинает подгрызать совесть. Маленький, но очень настойчивый зверь тихо шептал, что граница пройдена. Что скоро я сама стану одним из тех монстров, превращающих планеты в стекло.

Заткнись. Заткнись. Заткнись.

Резкий поворот швырнул меня на плечо Гараны. Той самой подруги, единственной, кто вёл себя так, будто мы ехали на загородный пикник. Её волновало только порванное на груди платье. Она прикрывала декольте руками, морщась от запаха крови. — Держи, простудишься, — я стянула с себя кожаную куртку и накинула ей на плечи.

Мы сели плотнее, соприкасаясь плечами, и молча смотрели, как наша колонна врастает в бесконечную железную змею, ползущую к Центру Переработки.

— Ты, как всегда, оказалась права, — Гарана тряхнула головой, пытаясь убрать со лба непокорную русую челку. Движение вышло резким, птичьим. — Они именно такие, какими ты их описывала. Фанатики войны, слепые орудия!

Она помолчала, резко выдохнула и прошептала:

— Знаешь, говорят, они хорошо относятся только к тем, кто обладает даром. Так что тебе повезло во всех отношениях. В твоих способностях сомневаться не приходится! — она попыталась подбодрить меня улыбкой, но губы лишь жалко искривились.

— В твоих тоже, поверь мне, — прошептала я, пряча лицо в коленях и делая вид, что проваливаюсь в спасительное забытьё, но резко выпрямевшись, прошептала. — Анализаторы тогда ничего не показали только потому, что после моего сканирования вся аппаратура пошла пятнами и сгорела. Старая модель, глючная бракованная партия.

Она смотрела на меня с недоверчивым прищуром, но я знала наверняка: у импульсивной, нетерпеливой Гараны дар есть. Огромный, спящий. Его намертво блокировал страх собственного подсознания.

Я ненавидела свой проклятый дар вселенной с самого детства. Каждое пророчество приходило не тихим шепотом интуиции, а раскаленным прутом, вбиваемым прямо в височные кости. Слепящая агония заставляла выгибаться дугой, раздирать ногтями кожу, молить о передышке. Господи, сколько раз я просила его избавить меня от этой чумы! Зачастую заранее зная, что думают обо мне люди, вскрывая их лицемерие и фальшь, как консервным ножом, я лишилась иллюзий относительно людских добродетелей ещё до первого поцелуя. Испытывая физическую боль от чужого присутствия, не имея возможности контролировать вспышки неконтролируемой агрессии, я вынуждена была прятаться. Строить стены. И только брат умел пробивать эту броню. Он обещал, что с возрастом придет контроль, что плотина окрепнет, и мне станет легче дышать. Брат оказался прав. Я повзрослела, научилась латать бреши. Пророчества больше не валили меня с ног кровавой пеленой, но они мучили своей внезапностью, своим абсолютным правом вторгаться в мой разум. Я истязала себя самоконтролем, училась быть холодной статуей, а брат требовал большего. Только благодаря его садистской настойчивости я научилась чувствовать приближение приступа за несколько секунд до начала. Успевать сделать вдох. Перехватить волну. Боль стала приходить реже, сменившись глухим, изматывающим гулом в костях.

А захватчики были в неописуемом восторге от моих «талантов». Чудовище наконец-то нашло своего хозяина. Они ни на день не оставляли меня без внимания, превратив мою жизнь в бесконечный марафон медицинских комиссий Центра учета магических способностей. С седьмого класса мне обещали золотые горы, офицерские пайки и личную охрану в обмен на верность Дракерианской империи. Той самой империи, к которой мой мир был «добровольно» присоединен через полгода после сенсационного открытия одного захудалого частного института. Какая злая ирония: они открыли портал в другой мир ради науки, а получили в ответ метастазы оккупации с «дружескими» намерениями.

Меня вырвал из полузабытья вибрирующий, нарастающий вой. Звук летящей над колонной смерти. Машины резко, до визга тормозных колодок, прибавили скорость. Не тратя время на объяснения, я рывком дернула Гарану вниз, прижала лицом к грязному полу кузова, сама распласталась вдоль борта и выглянула в щель под тентом. Боевой флаер повстанцев — угловатая хищная птица с намалеванными на крыльях алыми звездами — заходил на второй круг. Он методично, словно в тире, расстреливал машины охраны, сопровождавшей колонну. Ближайший к нам грузовик вспыхнул мгновенно, жирным маслянистым пламенем. Водитель успел выкрутить руль, бросая многотонную махину на обочину, прежде чем топливные баки превратили кабину в погребальный костер. Вспышка множественной, одновременной гибели накрыла меня оглушающей волной. На секунду мир ослеп и оглох, скрыв падающий вертолет, но затем зрение сфокусировалось. Он падал. Прямо на замыкающий колонну транспорт…

В нашем кузове стояла мертвая тишина. Сгустившаяся внутри тьма была благом — она скрыла лица, спрятала глаза. Каждый был благодарен этому мраку. Мы все, сбившиеся в кучу предатели, выжившие и конвоиры, тайно радовались одному: мы не ехали в тех взорвавшихся машинах. Впервые за много часов мы наслаждались собственным голодом, вонью собственных тел и свинцовой тяжестью усталости. Многие были рады по-прежнему испытывать тупую боль в затекших мышцах — это доказывало, что они всё ещё живы. Хотя еще утром некоторые из них призывали смерть, умоляли о быстрой пуле. Насколько быстро вчерашние мученики меняют свои убеждения, стоит жареному петуху клюнуть в затылок! Столько эмоциональных амплитуд пережить за один короткий день… Я вдруг поняла с пугающей ясностью, как мало знаю о людях. О той мерзости и том величии, что скрыты в их душах. И главное — как ничтожно мало я знаю даже о себе.

К базе колонна доползла далеко за полночь. Нас вышвырнули из кузовов у длинных складских ангаров, сунули в руки по пластиковому лотку с синтетической бурдой, напоминающей остывший клейстер, швырнули тонкие поролоновые матрасы и загнали внутрь. Пахло хлоркой, потом и безнадежностью. Всю ночь сквозь гофрированные стены слышался рев моторов — прибывали новые партии пушечного мяса. Но меня беспокоил не шум извне. Меня сводила с ума теснота. Спертый воздух, густой, как кисель. Мы лежали плечом к плечу, как сардины в банке, не имея возможности пошевелиться без того, чтобы не отдавить соседу руку. Кто-то непрерывно рыдал в темноте, кто-то пытался пробиться к биотуалету в углу, получая удары дубинками от патрульных. И всё же эта кошмарная ночь прошла удивительно быстро. На рассвете двери с лязгом распахнулись. Серые тени сержантов, щедро раздавая пинки тяжелыми берцами, выгнали нас на утренний холод высокогорья. Воздух обжигал легкие, пах озоном и талой ледниковой водой.

— Женщины — налево! Мужчины — направо! — проорал офицер с мегафоном, перекрикивая ветер. Сержанты начали грубо, за шиворот, распихивать самых непонятливых.

— Встать в две шеренги! Равняйсь! Смирно! Отвечать на вопросы четко и коротко! — огромный прапорщик двигался вдоль строя, подкрепляя каждую команду ударом кулака в бронированной перчатке по щитам, которые держали новобранцы. Дрожа от холода, скрестив руки на груди в тщетной попытке удержать остатки тепла, я наблюдала за двумя офицерами в черной форме внутренней разведки. Они шли вдоль замершего строя. В руках каждого пульсировал знакомый синеватый свет — портативный энергетический детектор. Я вспомнила тот день в школе. Вспомнила глупую, детскую радость, когда этот прибор выделил меня из толпы одноклассников яркой вспышкой. Вспомнила гордость, распиравшую грудь, когда иномиряне записали мои данные, пообещав великое будущее. Как же горько и солено теперь, четыре года спустя, ощущать вкус этой «заботы»! Капитан и штабс-капитан медленно продвигались вдоль многометровой живой очереди. Тех немногих, кого одаривала своим вниманием техника, оставляли стоять в строю. Остальных — пустышек — равнодушно отгоняли обратно к грузовикам. На утилизацию. Чтобы избавиться от липкого, парализующего страха, сжимающего горло удавкой, Гарана стиснула мою ладонь. Это инстинктивное движение стоило ей дорого. Сержант, стоявший за нашими спинами, среагировал мгновенно: свист резиновой дубинки, влажный хруст. Гарана вскрикнула, прижимая к животу сломанные пальцы, и тут же получила хлесткий удар по спине, между лопаток. На этот раз она смогла сдержаться, прикусив губу до крови. Если бы подошедшие офицеры не отвлекли внимание конвоя, избиение продолжалось бы до потери сознания. Но штабс-капитан остановил сержанта лишь для того, чтобы лично проверить Гарану. Прибор прошелестел над ней тусклым зеленым светом — слабая искра, едва заметная — и офицер кивком велел ей остаться. Когда настала моя очередь, и детектор направили на меня, аппарат издал отчаянный писк и погас. Экран пошел серой рябью. Офицер удивленно посмотрел на меня, встряхнул прибор, постучал по корпусу костяшками пальцев. Бесполезно. Аппарат выдавал критическое перенапряжение цепи и отключался, стоило направить линзу в мою сторону. Второй офицер заглянул коллеге через плечо, чертыхнулся и направил свой собственный детектор. Результат идентичен.

— Вы хоть представляете уровень своих способностей? — откашлявшись, нарушил звенящую тишину капитан. Голос у него сел.

— Да. Иногда я могу видеть то, что произойдет в ближайшие сутки. — Что же произойдет сегодня? — влез сержант, хватая меня за волосы на затылке, запрокидывая голову назад.

— У вас будет очень тяжелый день. Начнется гроза, изоляция энергаторов даст трещину, — спокойно ответила я, глядя ему прямо в расширенные зрачки. Мой ответ ему категорически не понравился. Замах получился коротким и мощным.

— Сержант! Займитесь списанным материалом, пока я не списал вас вместе с ним! — раздался холодный, режущий голос откуда-то из-за моей спины. Пальцы на моих волосах разжались немедленно. Конвоир отступил на шаг, испуганно моргая.

Перепись закончилась. Грузовики, тяжело вздохнув гидравликой, увезли прочь тех, кому не повезло родиться обычными. Их судьба маячила впереди туманным, бесформенным кошмаром, и я запретила себе смотреть им вслед. Запретила тратить энергию на жалость. Сидя на промерзшей гравийной крошке, я смотрела на вершины гор, укушенные вечными снегами. Смотрела, как бледное солнце постепенно прогревает листву далеких деревьев. Взгляд скользнул по серым бетонным кубам казарм, по серой униформе, по сизым, беременным ливнем тучам на горизонте. От вида этих туч я вздрогнула всем телом. Предвидение беды отозвалось раскаленным гвоздем в основании черепа. Хотелось сорваться с места, бежать куда глаза глядят от этого кошмара, который пришел ко мне раньше, чем к остальным, но ноги примерзли к земле. Стоило нечеловеческих усилий вернуть лицу невозмутимое выражение. Стараясь отвлечься, я изучала людей вокруг, придумывая им биографии. Мой взгляд скользил от одного серого силуэта к другому, пока не зацепился за контраст. Среди младших офицеров стоял мужчина в черной форме генерального штаба. Нашивки генерал-майора блестели на его груди дешевым пластиком.

Странно, — подумала я. — Слишком высокое мясо для обычного распределительного пункта.

Любопытство, голодный зверь, почуявший добычу, заставило меня заглянуть глубже, за радужку его глаз. Там плескалась чистая, дистиллированная ненависть. Не уставшая злоба тюремщика, а личная, ядовитая вражда к кому-то конкретно из стоящих здесь. Густые черные волосы нависали над лицом, испещренным старыми белыми шрамами, похожими на карту трещин на пересохшей глине. Но вопреки уродству отметин, он был дьявольски красив породистой, хищной красотой. Во всей его позе сквозило высокомерное благородство древней династии. Я позволила любопытству зайти дальше, попыталась коснуться края его мыслей. Ментальное пространство генерала оказалось вымороженным дотла. Ледяная пустыня. Он почувствовал вторжение мгновенно — стена ощетинилась иглами, обожгла мой разум ответной ненавистью такой силы, что я физически отшатнулась, теряя равновесие. Генерал начал крутить головой, ища источник ментального давления, но его отвлек медик, доложивший о готовности операционных блоков. Я выдохнула, чувствуя, как по шее течет холодный пот.

Нас погнали через всю базу к приземистому зданию без окон. Единственное, что отличало его от остальных бараков — автономный энергатор на крыше. Черный металлический гриб, опутанный проводами, казавшийся на теле здания злокачественной опухолью. Внутренний голос кричал, срываясь на ультразвук: «Беги! Развернись! Умри здесь, но не входи!»

Но я покорно переставляла ноги. Я уговаривала себя, что предстоящая медицинская мясорубка будет скоротечной, а польза от нее окупит любую цену. Первую группу увели сразу. За второй пришли через пятьдесят минут ровно. Следующих выводили через равные отрезки времени.

— Прям конвейер какой-то, — еле слышно прошептала Гарана, переминаясь с ноги на ногу. Она вздохнула, отвернулась к ветру и, слегка задев меня локтем, добавила почти беззвучно:

— Тот генерал-майор. Из распределения. Он не сводит с тебя глаз. Вы знакомы?

— Нет. И знакомиться не советую. В нем столько концентрированной кислоты, что мне жаль любого, кто попадет ему под горячую руку.

— Молчать в строю! — взревел ближайший сержант, но удара не последовало. После прохода детекторов отношение охраны к нам неуловимо изменилось. Теперь мы были ресурсом. Дорогим, хрупким оборудованием. Сержантам оставалось только надрывать глотку.

Войдя в здание, я едва устояла на ногах. Страх ударил под дых сильнее любого кулака. То, что открылось в огромном помещении, разделенном на три стерильных зала, отняло последние силы. Лишь въевшаяся годами привычка держать спину прямо заставила высоко поднять подбородок. В первом зале хозяйничали медики. Холодные, равнодушные мясники. Они мазали наши тела антисептиком, светили фонариками в глаза и ставили красные несмываемые маркеры прямо на коже, отмечая патологии. Варикоз, плоскостопие, старые переломы. Вскоре кожа большинства новобранцев стала похожа на географическую карту боевых действий. Это невероятно веселило сержантов и раздражало врачей, вынужденных работать с браком. Лишь четверо прошли осмотр без единой пометки. Я и трое парней циклопических размеров остались стоять у стены, наблюдая, как остальных завели во второй зал. Комната имела прозрачные бронестены, которые начали стремительно темнеть, поляризуясь, как только массивные двери закрылись.