Kitabı oxu: «ЗыБкА»
***
Эта история – художественный вымысел от первой до последней строки. Хотя… кто знает? Порой реальность превосходит самые смелые фантазии.
P.S.: Книга посвящается моей лучшей подруге и всем тем, кто еще не разучился сиять!
Вступление
Иногда, чтобы найти верный путь,
достаточно просто заблудиться, а
чтобы отыскать себя – нужно что-то
потерять…
А что, если все, что нас окружает, совсем не то, чем кажется?
Только представьте: пространство – это не пустота, а многослойная ткань. Мы воспринимаем лишь один, самый плотный ее слой.
Но есть и другие…
Эти вселенные – не призрачные копии, а самостоятельные миры. В них текут свои реки, дуют свои ветры.
Их физические законы могут быть похожи на наши или кардинально отличаться, но они столь же незыблемы.
Попасть туда так просто нельзя. Оказаться там можно, лишь отбросив все сомнения, иллюзии и страхи.
Тогда сознание вдруг поймет, что оно всегда пребывало там, и обретет кристальную чистоту и свободу…
Плейлист Миры
Земфира «П.М.М.Л.»
Земфира «Бесконечность»
Детидетей «После»
Детидетей «Там-Там»
Гарик Сукачев «Напои меня водой»
ДДТ «Летели облака»
Синекдоха Монток «Как не быть молоком»
Мумий Тролль «Такие девчонки»
Пролог
Точка отсчета
Последние лучи уходящего дня прорывались через острые верхушки гор, окутывая мягким светом кромки деревьев. В воздухе пахло дождем. Первые капли уже срывались с мрачного неба, которое еще несколько минут назад озарял золотистый закат. А затем солнце скрылось за горизонтом, забирая с собой тепло и надежды.
Мирослава все ближе подбиралась к краю пропасти. Она знала, что так продолжаться больше не может.
– Вечность длится вечно, – пробормотала девушка, торопясь достигнуть цели.
Ее босые ступни касались острой, как лезвие, травы, раня нежную кожу. Камни впивались в плоть с такой силой, что, казалось, вот-вот иссякнут силы терпеть эту жгучую боль.
– Стой! – запыхавшись, крикнула Кира, с трудом догоняя подругу.
– С меня хватит, – резко обернулась Мира, убирая спутанные волосы с липкого от испарины лба, но ветер унес ее слова вдаль.
Дождь перерос в настоящую грозу. Где-то вдалеке раздались первые раскаты грома.
«Скоро все кончится», – подумала Мирослава, глядя в беспросветную пучину мрачного неба.
Шаг, еще шаг… До края оставалось каких-то несколько метров. Девушка знала, что легко сможет их преодолеть. Главное – не сдаваться.
– Не делай этого! – всхлипнула Кира, но подруга ее уже не слышала.
Мира ускорилась, увеличивая расстояние между ними. Подбежав к обрыву, она зажмурилась и, не раздумывая, сделала последний шаг. Прыжок показался ей вечностью.
Тело ударилось о поверхность ледяного озера. Казалось, холодная вода затекает под кожу, пробираясь в самые дальние уголки души, ломая кости и разрывая плоть.
– Нужно лишь досчитать до тринадцати, – промолвила девушка одними губами, сделала глубокий вдох и нырнула на дно.
Тьма накрыла ущелье своим тяжелым одеялом. Луна спряталась за тучи, и только тихий плеск воды нарушал зловещую тишину.
Часть первая
Двенадцать лет назад
Этот день мог стать для Мирославы самым счастливым. Она ждала его с нетерпением и тщательно готовилась: долго выбирала платье, подбирала к нему прическу и макияж. Все должно было быть идеально в день ее шестнадцатилетия.
До торжества оставалось всего полчаса. Мира стояла у зеркала и любовалась своим отражением: стройная фигура, бледная кожа, милые, еле заметные веснушки, аккуратный маленький нос с небольшой горбинкой, выразительные серые глаза, рыже-русые длинные волнистые волосы. Она казалась себе не слишком красивой, но и не считала свою внешность посредственной.
Девушка поправила подол нежно-персикового шелкового платья, в сотый раз покрутилась перед зеркалом и внесла последний штрих в свой образ, дополнив его серебряной цепочкой с кулоном в форме звезды – это был подарок мамы и папы, Маргариты Семеновны и Алексея Владимировича Третьяковых.
За окном уже начинало смеркаться. На смену душному летнему дню пришел освежающий вечер. Последние лучи медного заката озарили комнату, а легкий ветерок ворвался в помещение, принося долгожданную прохладу.
Мирослава еще раз осмотрела свою спальню, проверяя, ничего ли не забыла. В этой комнате ей нравилось буквально все. Белые стены украшали цветные постеры любимых артистов. На видном месте висели яркие картины, привезенные из-за границы. На комоде бережно теснились трогательные семейные фото. На полочках красовались кубки и медали. Пушистый бежевый ковер манил пройтись босиком. В углу стояла уютная деревянная кровать с резным изголовьем, укрытая пестрым мягким пледом с бахромой. И даже ажурные розовые шторы, которые не слишком вписывались в интерьер, здесь казались родными.
Мира взглянула на настенные часы и, поняв, что опаздывает, поторопилась на первый этаж, где уже гости шумели вовсю.
Отмечать важную дату родители предложили девушке у них дома – в беседке. К тому времени во дворе уже был накрыт роскошный стол. Мама приготовила ее любимые пирожные «Анна Павлова», а папа принарядился в шикарный костюм, что делал крайне редко – только по важным случаям.
В тот день Мирославу приехали поздравить многие родственники и друзья. Она блистала в центре внимания и сияла от счастья при каждом комплименте, каждой похвале. Ей было чем гордиться: много лет упорных тренировок на льду не прошли даром – недавно Мира добилась первых серьезных успехов в фигурном катании. Близкие пророчили ей прекрасное будущее, а тренер возлагал большие надежды.
Когда наконец за столом все собрались, отец поднялся, чтобы произнести тост:
– Дорогая доченька, сегодня важный день – твой шестнадцатый день рождения. Ты стала старше, мудрее, смелее. Мы с мамой тобой очень гордимся, – он взглянул на Мирославу с особой нежностью, видя в ней свое отражение, свою уже не маленькую, а взрослую копию, с теми же бездонными серыми глазами, густыми пепельными волосами и точеными чертами лица. – Мы хотим тебе пожелать… Но прежде чем пожелать, хотим сказать спасибо... Спасибо за ту упорную силу, что скрывается за твоей улыбкой. Мы видим не только медали, но и ранние подъемы, усталость после тренировок, ту решимость, с которой ты снова и снова выходила на лед, даже когда что-то не получается. – Алексей Владимирович перевел дух. – Мы желаем тебе, чтобы этот огонь внутри – огонь целеустремленности и любви к жизни – никогда не угасал…
– Кхм, – прокашлялась Маргарита Семеновна, присоединяясь к супругу и приобняв его за плечи. – Хочу тоже сказать пару слов, – она с любовью посмотрела на дочку небесно-голубыми глазами, заправила за ухо выбившуюся прядь светлых волос и послала ей воздушный поцелуй. – Милая, пусть рядом всегда будут те, кто искренне болеет за тебя. А мы будем твоей самой надежной опорой, твоим тылом и самым теплым домом, в который ты всегда можешь вернуться. Поднимем же бокалы за нашу девочку! За ее упорство, за ее большое и яркое будущее! За то, чтобы ее путь был счастливым!
В тот миг Мира была самой счастливой на свете, впитывая каждое слово, каждый взгляд, каждое прикосновение. Улыбка не сходила с ее лица – ни на секунду. Она хотела, чтобы этот вечер не заканчивался, и старалась насладиться каждым моментом.
Когда последние гости скрылись за калиткой, девушка отправилась к себе в комнату. Внизу еще звучали голоса мамы и папы, такие уютные, такие родные. Она закрыла дверь спальни и почти сразу провалилась в сон – глубокий, безмятежный, утопая в мягкости одеяла и еще ощущая тепло родительских объятий. Ей казалось, что новый день принесет только радость. Но этого не случилось.
Произошло непоправимое…
После полуночи Мирослава проснулась от пронзительного крика. Он разорвал тишину, заставляя сердце бешено заколотиться. Она резко открыла глаза, еще не понимая, что происходит, но чувствуя: что-то не так.
В комнате было темно, а где-то за дверью мерцал багровый отсвет. В воздухе пахло дымом. Сначала едва уловимо, а в следующее мгновение – уже нечем было дышать.
– Мама! Папа! – крикнула девушка, выскакивая в коридор.
То, что она увидела, парализовало ее. Дверь в гостиную, откуда доносился треск и мерцание, была будто раскалена изнутри. А по полу, из-под нее, уже стелилась, переливаясь оранжевым и черным, тень от огня.
Вдруг из соседней спальни выскочил отец. Его лицо, искаженное ужасом, казалось мертвенно бледным.
– Мира! Назад! – закричал он хрипло, не своим голосом.
Алексей Владимирович бросился к двери в гостиную, схватился за ручку и тут же отдернул обожженную ладонь. Сквозь дребезжащее стекло на его лицо упал отсвет бушующего внутри пламени.
– Рита! – заорал он.
Из гостиной раздался кашель и слабый, прерывистый голос:
– Алёш… не могу… дверь заклинило…
Сердце Миры пропустило удар. Мама была там, в самом эпицентре этого ада. Отец метнулся к окну в коридоре, сорвал его с предохранительной щеколды и распахнул настежь, впуская внутрь воздух.
– Мира, в комнату! Сейчас же! – приказал он, а сам вернулся обратно к горящей двери. В его глазах пылала решимость.
– Папа, нет! – взвыла Мирослава, но было уже слишком поздно.
Он сжал руки в кулаки, пригнулся и со всего размаху навалился на дверь. Та подалась с душераздирающим скрипом, и в проем хлынула волна невыносимого дыма. Алексей Владимирович исчез из виду.
– Папа… Мама!!! – Мира стояла, прижавшись спиной к холодной стене, не в силах пошевелиться. Ее разум отказывался верить в происходящее.
Из распахнутой двери гостиной донесся приглушенный крик отца и слабый ответ матери. Потом – оглушительный, сухой треск и грохот падающей мебели. Багровое зарево в проеме вдруг погасло, сменившись сплошной, непроглядной тьмой, из которой повалила густая, едкая чернота.
Тишина, которая воцарилась вслед за этим, была страшнее любого звука. В ней не было ни криков, ни стонов. Только нарастающий, всепоглощающий рев огня.
Мира рванула в сторону гостиной, но у самого проема жар ударил ей в лицо с такой силой, что перехватило дыхание. Девушка вскрикнула и отпрянула, спотыкаясь и хватаясь за стены, медленно попятившись назад. В ушах стоял треск горящего дерева и собственный прерывистый шепот: «Назад, назад…»
Она не помнила, как оказалась в своей спальне, распахнула трясущимися руками окно и вскарабкалась на подоконник. Свежий воздух ударил в лицо. Мирослава глубоко вдохнула, крепко зажмурилась и сделала шаг в бездну ночи…
Резкий удар, шум в висках, а потом оглушающая тишина и боль во всем теле. Острая, жгучая – будто каждую кость пробили гвоздями.
Девушка лежала на спине, вся в крови, среди колючих кустов роз, и смотрела, как из окна ее комнаты выплескивается пламя. Яркое, беспощадное, оно освещало сад алым заревом. Огонь пожирал фасад и уже перекидывался на крышу. Внутри дома с грохотом рушились перекрытия. Где-то вдалеке завывали сирены, но казалось, помощь не придет никогда.
Мира не плакала. Глаза были сухими, как пепел. Она просто смотрела, как сгорает ее прошлое. Ее настоящее. Ее будущее.
***
В том ужасном пожаре Мирославе удалось выжить, но цена оказалась чудовищной. Ее душа несла шрамы куда более глубокие, чем тело. Там, внутри, зияла пустота, которую не могли заполнить ни лекарства, ни слова утешения.
Будто сама судьба, подарив ей один – единственный – идеально прекрасный день, потребовала за него непомерную плату, отобрав все остальное: семью, дом, будущее, саму веру в то, что жизнь может быть счастливой и долгой.
Девушка провела в больнице несколько месяцев. Бесконечных, серых, наполненных лишь капельницами, перевязками и тихим гулом аппаратов. Она балансировала на грани жизни и смерти, и эта грань с каждым днем становилась все тоньше. День за днем Мира лежала и смотрела в потолок – белый, пустой, как и ее будущее.
Однажды ее сердце остановилось на долгих три минуты, которые растянулись в вечность. Аппарат издал протяжный, леденящий душу звук, а монитор вместо привычных всплесков показал ровную линию. Медсестра сорвалась с места, кто-то крикнул: «Адреналин!» Врачи боролись за жизнь девушки, не желая отпускать ее в другой, такой холодный и беззвучный мир.
В это время Мирослава словно парила где-то под потолком. Вся боль отступила. Ожоги перестали гореть, сломанные кости – ныть, разорванная плоть – напоминать о себе. Осталась только легкость, пустота и странное, нечеловеческое спокойствие. Она видела себя со стороны – бледную, неподвижную, опутанную проводами, и чувствовала, как что-то тянет ее дальше, вверх, туда, где нет ни боли, ни страха, ни памяти.
И вдруг пришло понимание: дальше нет ничего. Ни этого белого света. Ни встречи с умершими родными. Просто – тишина. Пустота. Небытие. Ни страха, ни памяти, ни ее самой – Мирославы Третьяковой, которая когда-то мечтала о большом спорте, первой любви и счастливой жизни…
Но что-то пошло не так. Спокойствие не было долгим. Тьма, уже почти поглотившая ее, внезапно дрогнула. Откуда-то издалека, из глубины этой пустоты, донесся звук – сначала едва различимый, похожий на шепот, а затем все более настойчивый, громкий, требующий. Это был голос. Чей-то чужой, но знакомый. Он звал ее по имени. Снова и снова. Не давая уйти.
Мира дернулась, будто ее схватили за руку и резко потянули назад. В ту же секунду аппарат взвизгнул, а монитор застучал вновь – редкими, неуверенными, но такими живыми ударами сердца. Врачи выдохнули. Кто-то даже перекрестился. Они вытащили ее с другого света.
Когда Мирослава впервые пришла в сознание после клинической смерти по-настоящему, то почувствовала лишь одно: всепоглощающую, безжалостную боль. Она была везде – под повязками, в каждом суставе, в каждой клеточке тела. Даже воздух, казалось, обжигал легкие изнутри. Девушка металась, срывала капельницы, царапала ногтями больничную простыню, и только сильные седативные лекарства, вводимые через раз, вновь погружали ее в спасительное, беспамятное небытие.
Иногда сквозь туман она слышала голоса: врачей, медсестер, каких-то людей, которые называли себя ее друзьями. Но все они были откуда-то издалека, словно говорили по радио, которое кто-то забыл выключить в соседней комнате.
В редкие минуты ясности Мира медленно проводила кончиками пальцев по шероховатой, бугристой, уродливой коже. Она не узнавала свое тело. Оно было не ее. Чужим, враждебным, предавшим ее. А потом горько плакала. Слезы текли по щекам, смешиваясь с отчаянием и страхом. Страхом жить дальше…
Ожогами были покрыты тридцать процентов ее тела: шея, грудь, живот, спина и правая рука – от плеча до середины кисти. Каждое утро, когда медсестры меняли повязки, Мирослава зажмуривалась и кусала губу до крови. Боль была невыносимой – такой, от которой темнеет в глазах и хочется выть. Но она молчала. Научилась молчать.
– Тебе очень повезло, ты могла умереть, – говорила ей медсестра. Но девушка лишь закрывала уши ладонями и мотала головой, как сумасшедшая.
– Можешь бесконечно делать вид, что не слышишь меня, но ты должна понять одну вещь, – продолжила женщина, взяв ее за левую, здоровую руку.
Мира замерла.
– Тебе придется долго бороться, пройти через мучительную реабилитацию, адаптироваться к новой реальности и принять себя в новом теле. Хочешь ты этого или нет! – медсестра повысила голос и заглянула прямо в глаза пациентке. – Пойми, многие люди учатся мириться с ограничениями, и многие находят в себе силы, чтобы вернуться к активной жизни.
– Только не я, – процедила Мира сквозь зубы и демонстративно отвернулась к стене.
Ей не хотелось жить. Совсем.
С каждым днем она все глубже погружалась в депрессию, как в болото – медленно, неумолимо, теряя последние силы.
Девушка не желала общаться ни с врачами, которые пытались подбодрить ее дежурными фразами, ни с друзьями, которые заходили в палату с цветами, ни с родными, которые теряли дар речи при виде ее ужасных ожогов.
Мирослава просто существовала, мечтая, чтобы боль наконец-то закончилась, а сердце остановилось, и на этот раз насовсем.
***
По версии следствия, причиной возгорания дома были проблемы с электрикой. Полицейские даже не стали разбираться и искать виновных. Это казалось Мирославе несправедливым. Она была уверена: за случившимся стоят недоброжелатели отца. Алексей Владимирович разработал уникальное мобильное приложение, и его бизнес-конкуренты неоднократно угрожали ему. Сама девушка накануне трагедии слышала в телефонной трубке сдавленные, полные ненависти голоса: «Третьяков, ты за это поплатишься». Теперь эти слова звучали в ее голове зловещим пророчеством.
Мира злилась на себя и корила за то, что не уберегла своих близких, за то, что пропустила их похороны, за то, что не успела с ними попрощаться по-человечески. Некогда жизнерадостная девушка превратилась в бледную тень себя прежней. Она выстроила вокруг себя невидимую стену, стараясь не подпускать никого ближе, чем на расстояние вытянутой руки. Однако за ее холодной неприступностью скрывалась только боль и пустота.
После выписки Миру забрали к себе дедушка с бабушкой. Федор Михайлович и Ольга Павловна Третьяковы пытались помочь единственной внучке справиться с горем, но та каждый раз молча уходила в свою комнату, зашторивала окна и часами лежала в темноте, вслушиваясь в монотонный стук стрелок старых настенных часов.
Для нее все стало бессмысленным, пустым, черно-белым. А заботливые прикосновения родных причиняли невыносимую боль – не физическую, а ту, что грызла изнутри, напоминая обо всем, что она потеряла.
Со школой и спортом пришлось покончить. Девушка перешла на домашнее обучение, лишь изредка покидая дом, чтобы наведаться в клинику.
Прошлое, полное планов, надежд и радости казалось теперь чужой мечтой, жестокой сказкой. Будущее же не существовало и вовсе – только бесконечное, липкое настоящее, где главными событиями были физиотерапия и реабилитация.
Мирослава ненавидела сочувствующие взгляды, ненавидела свое бессилие, ненавидела свое отражение в зеркале. На смену туфелькам, платьям и юбкам пришли кеды, джинсы, безразмерные мешковатые рубашки и свитера. Эта новая одежда стала для нее одновременно и щитом от чужих взглядов, и саваном, наглухо укрывавшим изуродованные участки тела.
– Внученька, съешь что-нибудь, – умоляла ее ласково бабушка. – Ты так похудела, на тебя больно смотреть!
– Не хочу, не буду. Отстань! Кусок в горло не лезет, – грубо отрезала Мира, даже не пытаясь быть снисходительной.
Девушка намеренно морила себя голодом. Это было наказание – за то, что в том ужасном пожаре выжила именно она.
Так шли дни, складываясь в недели и месяцы. За бесконечной хандрой Мирослава не заметила, как пролетели целых два года.
Как только девушке исполнилось восемнадцать, она сразу же решила, что пора что-то менять. Без особых усилий поступила в университет на факультет психологии, собрала два чемодана, в которые уместилась вся ее жизнь, и переехала в Санкт-Петербург.
Мира стремилась к самостоятельности и хотела оборвать все связи с прошлым. В новом городе она арендовала небольшую квартирку и быстро нашла себе подработку. Днем ходила на «пары», а по ночам – писала за небольшую плату курсовые по разным предметам.
В институте девушка никогда ни с кем не знакомилась, тихо сидела на лекциях, а после занятий торопилась обратно домой. Из ее жизни исчезли задорный звонкий смех, кокетство и беспечность. Не осталось и следа от той девушки, что когда-то легко общалась со сверстниками. Доброжелательный взгляд стал угрюмым, искорки в глазах полностью погасли, а улыбка безвозвратно пропала, словно ее никогда и не было на лице.
Со временем Мира стала замечать странности, которые невозможно было объяснить обычной интуицией. Это походило на те экстрасенсорные способности, о которых она когда-то читала в старых пыльных книгах, принимая за вымысел. Девушка могла безошибочно предсказать погоду, угадать, какую оценку ей поставит строгий профессор, и даже одним спокойным взглядом усмирить самого агрессивного дворового пса.
А однажды случилось нечто, что уже невозможно было списать на совпадение…
Обычным осенним вечером, когда Мира возвращалась из университета домой, ее без видимой причины резко бросило в ледяной пот, а ноги стали ватными. Остановившись у подъезда старого дома, она ощутила внезапный ужас – не свой, чужой, пришедший откуда-то из темноты подворотни. В воздухе повис призрачный, липкий запах гнили, смешанный с чем-то сладковатым и тошнотворным. Это было не предчувствие. Это было знание, упавшее в сознание тяжелым камнем: здесь только что умер человек. Девушка не знала, кто именно, но чувствовала – точно.
На следующее утро местные бабки у подъезда перешептывались, крестились и сплетничали о том, что в соседнем доме обнаружили тело пожилого мужчины.
Сердце Миры ушло в пятки. Она угадала.
С этого дня способность Мирославы вышла из-под контроля. Она стала чувствовать беду, как приближение грозы. В переполненном автобусе – чью-то будущую паническую атаку. От старой книги в библиотеке – запах грядущего пожара. Ее разум превратился в приемник, ловящий повсюду скрытые от посторонних глаз сигналы бедствий.
И тогда девушка приняла решение. Если уж этот дар нельзя отключить, его нужно использовать. Тихо. Незаметно. С умом.
Начала она с малого: анонимным звонком предупредила об утечке газа соседку. Нацарапала на клочке бумаги записку незнакомцу с предостережением не лететь рейсом, который через день чуть не разбился.
Ей никто не верил. Но Мира знала – она права.
Она стала тенью, которая отводит беду, не требуя благодарности. Ее собственное горе и вина никуда не исчезли – они жили в ней. Но теперь в черно-белом мире появилась новая краска – тлеющий уголек надежды.
Мирослава не могла спасти своих родителей. Но каждый раз, когда ей удавалось уберечь кого-то другого, она чувствовала: возможно, это судьба, возможно, ее жизнь после пожара не была ошибкой. И смысл, потерянный в тот страшный день, начал потихоньку возвращаться – крошечными шагами, почти неслышно.
