Kitabı oxu: «Мюссера»

МЮССЕРА.

Детство-детство, сколько в тебе солнца, не детство, а сплошное солнце. Пронизывает воспоминания насквозь, дробится  полупрозрачной зеленью листьев, лежит на лесных опушках пронзительно жаркими участками, разбавляет светотенями и без того разнообразную палитру красок.

Из-за солнечного изобилия создаётся впечатление, что тогда не было плохой погоды.  Лишь хорошая.

Следом вспоминается воздух.  Очень прозрачный, очень чистый, местами осязаемо вкусный неповторимым вкусом. Вкус, кстати, жив и сегодня. Он встречается в определённых местах: на участке трассы подле Эшеры и по дороге на озеро Рица. Его хочется потрогать, потом запаять в коробки и предлагать человечеству, как некий идеальный продукт.

Вскрываешь коробку, вдыхаешь содержимое и открываются перед тобой далёкие дали и вечные миры.

*

Село Мгудзырхва, в котором  проводит всё своё летнее детство городская девочка, раскинуто по холмам сложного прибрежного ландшафта в самом сердце Гудаутского района – между Мюссерским мысом и рекой с выразительным названием Хипста.  С заросших зеленью и довольно высоких холмов, на которых расположились местные подворья, открываются фантастические виды на все придуманные природой красоты– и водные и горные. По одну сторону дразнит бесконечным разнообразием оттенков морская гладь, по другую манит к себе похожий на декорацию в жанре фэнтези Бзыбский хребет.

Какой из видов лучше, сказать трудно, более того, почти невозможно. И, скорее всего, не нужно.

Линия холмов постепенно истаивает на покрытом галечником и усеянном выброшенными волнами водорослями пляже, но не прерывается там, а плавно переходит в обнажающий красновато-песчаные внутренности высоких берегов и изрезанный впадающими в море речками массив Мюссерского леса.

Мгудзырхва – довольно большое село. Из-за особенностей сложного рельефа оно делится на две самостоятельные части: собственно Мгудзырхву, с сельсоветом, магазином, школой, приличной центральной дорогой и пансионатом «Золотой берег», в те времена, о которых пойдёт речь, ещё не сползшем наполовину в воду из-за стихийно случившегося оползня.

И Апцхва, где нет ничего, кроме разбросанных по причудливо изрезанному ландшафту и находящихся в стороне от моря подворий.

Ничего – значит, ни сельсовета, ни школы, ни моря, ни пансионата. Нет даже хлеба, точнее, нет магазина, в котором его можно купить. А ещё там нет и никогда не было пункта по оказанию медицинской помощи.

Зато в Апцхва есть глубокие овраги-акуара, заросшие густым смешанным лесом, пронизанные чистейшими ручьями, прохладные летом и влажно-тёплые зимой. Посреди села начинает свой спуск к морю Мюссерский лес, а с обрывистых холмов открывается  достойный самых высоких похвал и восторгов вид на горы и далёкое отсюда море.

Ночами к домам подбираются шакалы и лисы, соперничающие в добыче птицы с подворий с разделившими небесные участки пернатыми хищниками. Беззвучно шелестят в густом разнотравье змеи, в запрудах живут колонии лягушек, а в первозданном воздухе стоит характерная для нетронутых цивилизацией  мест особая  тишина звуков, свистов, пощёлкиваний, поскрипываний и беспрерывного жужжаще-звенящего хора насекомых.

Настоящий рай для тех, кто считает не человека, а природу венцом творения.

Асфальтированная ещё в начале шестидесятых годов дорога на повороте к Апцхва, извиваясь, уходит в гору, и, если свернуть перед платановой аллеей с республиканской трассы направо и проехать до конца через Мюссерский лес, а затем объехать его кругом, мимо села Блабурхва, то можно попасть на трассу с обратной стороны.

Переезд-петля сулит встречу с Мюссерским лесом и местными достопримечательностями – местечком Мюссера, урочищем Амбара, и дачами Сталина и Горбачёва и выводит на трассу прямиком к посту ГАИ. От поста можно ехать куда угодно: хоть обратно, в сторону Гагры, где свернув в сторону, можно уйти к Рице, хоть направо, в сторону Сухума, хоть дальше него, к величественно ветшающему Бедийскому храму и красотам Кодорского ущелья.

Через всю Абхазию, одним словом.

*

В детстве городской девочки в Амбаре каждое лето функционирует пионерский лагерь, волей московских и тбилисских властей расположившийся на прибрежном участке вокруг останков древней крепостной стены и руин такого же древнего храма. Обслуживающий лагерь персонал живёт тут же, за пару километров от Амбары, в небольшом, затерянном посреди густого леса посёлке, названном также как и место, где он расположился, Мюссера. Или, говоря по-абхазски, Мысра.

Жители Мюссеры-Мысра обслуживают не только лагерь, но и спрятавшуюся неподалёку сталинскую дачу, самим фактом своего существования вызывающую приступ потустороннего страха у жителей Апцхва.

Имя вождя народов сельские всуе стараются не упоминать. А если и упоминают, то, как правило, в связке «Сталин-Берия», определяя фактом приставки к Сталину имени самого яркого из его нукеров их метафизическую, взаимопроникающую неразрывность.

«Сталин-Берия бабду данырьшьыз…»(Когда Сталин-и-Берия убили твоего дедушку…) – с этой фразы на абхазском бабушка Тамара, как правило, начинает рассказы о тяжёлой жизни жены репрессированного, оставшейся с пятью маленькими детьми на руках после его исчезновения.

Городская девочка метафоры по малолетству не понимает и её воображение рисует картинку буквального похищения  дедушки абстрактным существом с усами и в очках без дужек. Существо увозит  дедушку в сухумский дом КГБ, а оттуда в Тбилиси, где дедушка, как гласит семейное предание, в ночь расстрела просит сокамерников не отпускать его с пришедшими за ним конвоирами.

– Не отпускайте меня с ними, – просит он. –  Они пришли меня убить.

*

Состав жителей  Мюссеры-Мысра интернационален. Русские, армяне, греки, почти нет грузин и нет собственно абхазов, если не считать продавщицы местного продмага Ирочки, известной во всей округе умением соблюдать непривычный для продавцов советских времён абхазский этикет вежливости в обращении с покупателями.

Именно по причине вежливости Ирочки бабушка Тамара так любит покупать продукты у неё, а не в Гудауте, куда она ездит торговать на рынке едва ли не чаще, чем в Амбару.

Ирочка невысокого роста, с кудрявыми, забранными под повязанную на затылке  косынку, смольно-чёрными волосами. У неё краснощёкое миловидное лицо и округлые бока, а ещё ласковые интонации и мягкие манеры. Ирочка никогда не повышает голоса, отвечая на вопросы, которые бабушка Тамара и другие деревенские женщины ей задают в великом множестве, отчего со стороны  создаётся впечатление, что сельчанки расспрашивают Ирочку не для того, чтобы  получить информацию, а просто по факту терпеливой обходительности с её стороны.

Из-за маленьких окон и толстых, построенных на славу стен, в продмаге мало света, и прохладно летом даже в самый жаркий день, и по этой же причине, очень холодно зимой. Правда, зимой торговли практически нет и продмаг открыт лишь дважды в неделю по два часа и торгует только самым необходимым – хлебом, сахаром, солью и спичками.

А вот летом торговля в продмаге, наоборот, кипит и полки за длинным деревянным прилавком наполнены нехитрым товаром тех лет.

Стоят и лежат выстроенные штабелями по тогдашней моде консервы и сгущёнка,  спички и  соль с сахаром, продаётся вкуснейший «алуманат», как называют лимонад Сухумского завода сельские, обычно грушевый, выдержанный по всем правилам технологического цикла. Из-за этого у »алуманата» отчётливый вкус настоящего продукта и он способен утолить жажду даже в самый жаркий день.

Левая сторона продмаговских полок отведена под хлеб и если она пустует, надо подождать, пока шумный грузовой автомобиль с закрытым кузовом и чёрным смрадным  выхлопом привезёт из Гудауты ежедневную порцию. Пропустить момент появления приезда грузовика нельзя. Хлеб мгновенно разлетается по рукам, причём скупают его сразу, по шесть буханок, в основном сельчане. Покупка хлеба в таком количестве из разряда практического. Мало ли, а вдруг не получится попасть в Амбару, или в ту же Гудауту, в ближайшие два дня.

Хлеб только белый, другого Абхазия тех времён ещё не знает и его ароматный дух воцаряется в полутёмном пространстве продмага сразу, как только Ирочка распахивает боковые двери, где её уже поджидает исполняющий обязанности грузчика шофёр. Доставляемый в продмаг хлеб всегда в форме кирпича, с  хрустящей поджаристой корочкой и пористым воздушным нутром. При нарезке он не сыплется, и не разламывается, а при его потреблении нет ощущения неправильности бытия, преследующего в сегодняшней жизни.

Бабушка Тамара складывает купленные буханки в опустевшую к тому времени корзину из-под фруктов прямо на заложенное журнальной страницей дно, и накрывает их цветастым ситцевым передником. Следом туда же отправляются и другие  продукты. В кульках из серой шершавой бумаги обычно рис и длинные твёрдые макароны. Периодически к ним добавляются  соль и сахар, весовое монпасье и конфеты «Ласточка». И, конечно же, пара бутылок того самого, любимого бабушкой  и  сестрой городской девочки, Тамилой, грушевого «алуманата».

Прямо подле Ирочки  на прилавке громоздится гора закутанного в толстую бумагу сливочного масла. Большим длинным ножом она отрезает от сливочной горы запрашиваемые куски и завернув их в такую же бумагу, взвешивает на установленных рядом чутких весах с овально-треугольным измерителем – знаменитым продуктом советского дизайна. Толщина бумажной обёртки привычно вызывает сомнения в правильном определении веса, но сказать что-то Ирочке нельзя. Она абхазка, и наверняка чья-то родственница. Да и ведёт себя Ирочка вежливо, и ездит на работу издалека, из соседнего села, а значит, надо делать вид, что всё в порядке.

Вести себя иначе – «пхащьароп».

*

«Пхащьароп"(стыдно) – главное слово и его постоянно слышат городская девочка и её сёстры в детстве. Стыдно открыто выражать свои мысли, стыдно не встретить как положено гостя, даже если он крайне нежеланный, стыдно громко кричать и смеяться, а ещё очень стыдно не разрешать посторонним тётечкам и дядечкам обнимать и целовать в щёки при встрече, хотя у них часто потные руки и лица, а от Капитона ещё и пахнет вином.

Капитон, правда,  весёлый, и никогда не сокрушается по поводу того, что у джикирбовцев нет мальчиков, а только девочки.

«Пхащьароп, икабымцан» (не делай, это стыдно) – главная фраза в бабушкином лексиконе, её мантра, спрессованный воедино из всего многообразия этикета взаимоотношений между взрослыми и детьми вывод, путёвка в жизнь без защитной оболочки.

Сколько лет понадобилось, чтобы нарастить эту защиту, да кажется, так и не удалось до конца.

Ещё на прилавке всегда деревянные счёты. Ирочка не торопясь, и, что называется, «уютно», щёлкает костяшками, складывает многослойные абхазские  определения цифр вслух, попутно  расчётам успевает отвечать на продолжающие сыпаться вопросы, и здоровается с вновь подошедшими покупателями.

Этикет церемониального общения соблюдается только с соплеменниками. Если покупатель не абхаз – Ирочка тоже здоровается, но иначе – с отстранённой, не допускающей сближения, сдержанностью. Но с некоторыми из жителей Мюссеры-Мысра она непривычно весела и открыта из-за более тесного знакомства за пределами продмага. Открытость Ирочки придаёт счастливчикам некий элемент избранности. В советском обществе понятия о сервисе перевёрнуты с ног на голову, и продавец почти бог. Перед ним заискивают, его расположения добиваются.

– Как можно терпеть хамство от нижестоящих? – через много-много лет будет вопрошать Алиса Кипшидзе, уже очень почтенная дама с характерной внешностью дочери Израиля и будто пристёгнутой к ней, явно чужеродной фамилией. Алиса – преподавательница английского языка в Тбилисской консерватории, куда городская девочка поступит через много лет после поездок в Мюссеру.

– Элисо, возьмите этот журнал, – говорит она, аристократично грассируя. – Вернёте на следующем занятии. Прочитайте стихотворение, которое они напечатали. Скажу вам по-секрету, я страшно удивлена, что его напечатали. Редактор журнала видимо очень смелый человек.

Городская девочка забирает протянутый почтенной дочерью Израиля журнал «Юность», где напечатано стихотворение под названием «Заискиванье».  Автор  стихотворения – поэт Евтушенко и ему видимо подвластно неподвластное. Печатать, к примеру, такое стихотворение, как "Заискиванье".

…

Заискивает физик, гений века

Перед водопроводчиком из жэка

Заискивает бог-скрипач, потея,

Перед надменной мойщицей мотеля

…

Финал стихотворения по мнению городской девочки и вовсе великолепен.

…

Мне снился сон, что в Волге крокодила

Заискиванье наше породило.

Городская девочка читает довольно длинное стихотворение несколько раз, затем переписывает его в  специальную тетрадь с изречениями и стихами.

И думает– думает..

Как можно так написать?

В смысле, так смело…

*

Журчит передаваемая из рук в руки мелочь и раздаётся мелодичный звон. Это Ирочка скидывает сдачу в круглую жестяную коробку, лежащую справа на прилавке и прерванный было круговорот торгового обмена с покупателем продолжается дальше.

У боковых стен продмага в неуклюжем рекламном призыве громоздятся мешки с сахаром и пшеном и большие раскрытые коробки с весовым печеньем и конфетами-монпасье. Конфеты не разноцветные, как в городе, где их продают в круглых жестяных коробочках с нарисованной умелой рукой картинкой, а двухцветные – матово-красные и жёлтые и более крупного размера. И вкус у них такой же, как у «алуманата» – настоящий, как и положено натуральному продукту. У городских монпасье в жестяных коробочках вкус такой же, и у сгущёнки, и у сливочного масла, и у небольших плиток шоколада с нарисованными на них лесными орехами, продающегося по страшно высокой цене один рубль сорок пять копеек. Шоколад и прочие богатства продаются в сухумском гастрономе, прямо по соседству с местом, где живёт городская девочка. В гастрономе нет продавщицы Ирочки, зато есть рыжая тихая абхазка, мать Валеры А., в которого городская девочка успеет страшно влюбиться в возрасте четырёх лет во время пребывания в Ауадхаре, главном абхазском горном курорте.

В одном из мешков  с крупами лежит круглая металлическая лопатка с ручкой. С её помощью  Ирочка отсыпает заказанный товар в сворачиваемые тут же, на месте, бумажные кульки. Глядя на её ловкие движения, городская девочка мечтает поскорей вырасти, чтобы стать продавщицей. Мечты о будущем как правило недолговечны и с каждым годом меняются. То она хочет стать завучем школы, то библиотекарем. Но две мечты не меняются никогда на протяжении многих лет. Стать альпинистом и лазить по дразнящим своей могучей недоступностью горам. Или лётчиком «сушек» с бомборского военного аэродрома.

*

«Сушки» – неотъемлемая часть деревенской жизни.  Пропарывая могучим рёвом воздух, они поднимаются с военного аэродрома Бомбора, что под Гудаутой, и летают над селом по известным только им маршрутам. Полёты происходят круглый год и в любое время дня и ночи. Иногда, в особенности по ночам, рёв настолько силён, что кажется, что «сушка» вот-вот упадёт прямо на крышу дома.

В такие минуты становится по-настоящему не по себе.

Интенсивность полётов бомборских «сушек» разная, но в ней есть и свои закономерности.  Как правило, она возрастает либо очень рано утром, либо ближе к вечеру. Иногда полёты продолжаются всю ночь, особенно в праздники, и это наводит взрослых на некоторые не очень корректные мысли о лётчиках и их начальстве.

Днём «сушки» летают низко гораздо реже, зато становится видно сидящих в прозрачном куполе лётчиков в шлеме.

«Хочу быть или альпинистом, или лётчиком», – объявляет родным городская девочка. Папа Аслан усмехается в ответ, а мама Эвелина удивляется выбору и даже тревожится, не подозревая, что самим фактом тревоги возвышает городскую девочку в собственных глазах, ведь далеко не каждый ребёнок хочет стать альпинистом или, военным лётчиком. Тем более, если этот ребёнок – девочка.

Она ещё докажет всем, что может быть ничуть не хуже так и не родившегося в семье мальчика!

Два последних раза, когда довелось наблюдать бомборские «сушки» в полёте, запомнятся ей навсегда. В преддверии закрытия базы в развалившейся буквально только что стране, прямо накануне войны выйдет повзрослевшая городская девочка на увитый виноградом балкон деревенского дома и заметит вдалеке одинокую «сушку».

Серебристая птица будет долго летать над далёким морем, выписывать круги и петли, крутиться вокруг оси, падать в пике и взмывать стрелой в небеса, а наблюдающей за ней городской девочке будет грустно и одновременно тревожно.

Что ждёт впереди?

Второй раз городская девочка увидит взмывающую в небеса пару «сушек» уже в начале войны, в момент, когда она будет стоять в размышлениях подле погубившего пансионат «Золотой берег» оползня, в желании перейти его, и пройдя вдоль моря пару километров до трассы, уехать в Гудауту на попутной машине, где она волонтёрствует в стихийно возникшем военном пресс-центре. Стоя у подножия оползня, обернётся городская девочка в сторону далёкого бомборского мыса и в абсолютной тишине – звук, как и положено, появится несколькими мгновениями позже – увидит, как взлетают в небеса два хорошо знакомых по детству силуэта. И с практически осязаемой отчётливостью поймёт, что происшедшее со страной и с нею  –  навсегда. А всё, что было ранее – и воспоминания о солнечном детстве, и мечты, и планы на будущее, сползло в реку времени примерно так, как сползла земля под пансионатом «Золотой берег», и его столетний парк,  и белые домики для отдыхающих, да и вся прежняя жизнь.

*

Походы в Мюссеру-Мысра и Амбару – часть бытового деревенского ритуала и одновременно способ немного заработать, ведь бабушка Тамара всё лето торгует фруктами на импровизированных тамошних  рынках. Торгует она и на «Золотом берегу», где внутри роскошного, разбитого ещё в дореволюционные годы парка, расположился названный по аналогии со знаменитыми в Союзе тех лет пляжами Болгарии, пансионат.

Ещё нет выстроенного по-соседству пионерского лагерь «Дзержинец», тут же простодушно переименованного бабушкой Тамарой в «Заржавец», пока ещё каждое лето на »Золотом берегу» отдыхают немцы из ГДР. Немцы кажутся  городской девочке не людьми, а неизвестными науке инопланетными существами. Они громко говорят на непривычном для слуха языке, ходят в необычно ярких одеждах, и мажут друг друга на пляже жидким маслом, отчего их тела сильно блестят на солнце и напоминают городской девочке готовую к жарке курочку. Однажды городская девочка замечает, что группа немцев, явно с прогулочного маршрута, едет вместе с ней и бабушкой в рейсовом автобусе из Гудауты, на выходе скидывается за билеты. Альтруистическая, а если быть точнее, ритуальная оплата бабушкой Тамарой проезда встретившихся в автобусе знакомых или родственников – часть жизни городской девочки, поэтому проявление членами немецкой группы столь неприкрытого прагматизма воспринимается ею, как вопиюще бесстыдная жадность.

«Жадины, –думает она. – И даже не стесняются показывать, что они жадные».

Многие из немок носят короткие шорты. В мире закрытости и стеснения, в котором растёт городская девочка, ношение коротких шорт приравнивается чуть ли не к акту прилюдной потери чести, поэтому перешагнувшие почтенный возраст сельские кумушки, в том числе, и бабушка Тамара, считают своим долгом периодически  вступать с утратившими честь немками в диалог, имеющий цель вразумить их.

Сценарий отповеди по вразумлению, как правило, примерно одинаков и состоит из двух актов. Поначалу идёт лицемерное восхваление внешних данных утратившей честь немки. Оно преследует определённую цель – усыпить бдительность жертвы. Затем начинается основная  часть, в которой, собственно, обличается грехопадение жертвы и преподаётся урок морали.

– Такая красивая, такая молодая, – светским тоном начинает издалека бабушка Тамара.

Сопровождающий заявление о красоте и молодости жертвы красноречивый жест и широко распахнувшиеся в мнимом восторге глаза подтверждают прозвучавшее в словах восхищение, и обладательница коротких шорт, ещё не подозревая, что её ждёт,  радостно кивает головой.

– А почему, если такая красивая, носишь такие штаны? – с участливой заботой вопрошает бабушка, указывая на оголённые ноги жертвы.  – Нельзя  так одеваться, чтобы ноги голые, почему так одеваешься?

Если немка не понимает, или делает вид, что не понимает смысла её слов и красноречивых жестов, голос бабушки звучит громче, жесты начинают подозрительно напоминать размахивание руками и одновременно служат сигналом  для остальных.

– Как не стыдно, – вступает в бой тяжёлая артиллерия в виде торгующих кумушек. – Такая красивая, такая молодая, а ноги голые. Иди, юбку надень, или иди отсюда и чтобы духу твоего здесь не было!

– Йа не понимайт, – лепечет в ответ подвергшаяся остракизму немка в попытках остановить самим фактом своего не понимания поток обрушившегося на неё гнева.  – Йа не понимайт по-русски.

– Иди, иди, – кричат проповедницы, подзадоривая друг друга единством коллективного порыва. – Она не понимайт. Вот и не надо здесь ходить!

*

В дни походов  вставать приходится рано, ещё  до восхода солнца. На светлеющем небе здоровается с постепенно восходящим солнцем утренняя звезда, неумолимо  окрашиваются в нежнейшие оттенки розового золота верхушки гор, машет хвостом провожающий до ворот пёс. От обильно выпадающей к утру росы быстро влажнеет обувь.

Большая корзина с фруктами – в ней не меньше сорока килограммов – устанавливается бабушкой  Тамарой на собственное плечо с четвёртой ступеньки ведущей в каштановый дом каменной лестницы. Ступенька примерно на уровне плеч, и с того момента, как корзина с товаром оказывается на спине, бабушка уже не разговаривает и не останавливается. Тяжесть ноши диктует свои правила поведения, ведь её предстоит нести  к морю по каменистому и местами сыпучему грунту лесной дороги, примерно три километра.

По пути к бабушке присоединяются другие женщины – каждая со своей ношей. Обычно это уже взрослые, обременённые детьми, или внуками, как в случае с бабушкой Тамарой, кумушки. Но не только. Попадаются в утренних походах и женщины помоложе, из невесток, и девицы на выданье, или, как их именуют в селе, «незамужние».

«Незамужние» не надевают косынок и передников, и носят на продажу только небольшие корзинки или сумки. Их цель – быстро продать фрукты или овощи, затем пройтись по окрестностям, заглянуть к поселковым подругам и поболтать и пострелять глазами в сторону местных, или пришедших тем же путём, что и они, но отдельно от общей группы женщин, сельских молодцев.

Мужчины из окрестных сёл никогда не торгуют на рынках, если конечно это не Пицунда. Торговать в Амбаре и Гудауте считается у них «пхащьароуп».

Среди «незамужних» – Рита, одна из многочисленных ранних любовей падкой на красоту городской девочки. Рита очень хороша собой, она с красивым овалом лица и чётко очерченными припухлыми губами. Верхняя губа всегда немного приоткрыта и за нею виднеются крупные белые зубы. Когда Рита улыбается, на её щеках появляются  ямочки. У Риты круглая голова, тёмно-русые, заплетённые в толстую косу волосы,  длинная тонкая шея и высокий круглый лоб с ранней мимической морщиной. Морщина не заметна когда Рита молчит, но проявляется при разговоре. Городская девочка ловит себя на мысли, что в такие минуты Рита кажется ей постаревшей.  Она худа, что не в чести у местных, у неё карие продолговатые глаза, густые коричневые брови вразлёт и мило вздёрнутый нос, делающий лицо похожим на русское.

Похожесть не случайная, мама у Риты русская, что в селе всё равно, что инопланетянка. Бабушка Тамара шёпотом рассказывает городской девочке, что отец Риты, которого зовут популярным в сельской Абхазии тех лет именем Родион, в армии женился на русской девушке, но семейная жизнь не сложилась, и он вернулся домой без жены, зато с ребёнком на руках. Как и почему русская мама отказалась от Риты, бабушка не знает, или не хочет говорить. Может быть, она даже умерла, как подозревает городская девочка, хотя судьба исчезнувшей матери в жизни Риты значения не имеет. Она с пелёнок считает себя чистокровной абхазкой.

– Бабуля, а правда Рита красивая? – пристаёт к бабушке городская девочка, ожидая услышать положительный ответ.

– Аурыс пшра лымоуп, (на русскую похожа), дыюздза (долговязая), – слышит она в ответ.

В качестве примера красоты бабушка Тамара тут же указывает городской девочке на сводную сестру Риты, которая младше неё на полтора года, поскольку по возвращении домой Родион по семейному решению сразу же женится на абхазке в целях исправления оплошности армейской юности. Да и за привезённым ребёнком некому смотреть, и очень скоро у Риты один за другим появляются сводные сестра и два брата.

Городская девочка остаётся в большом недоумении от выбора бабушки. Сводная сестра Риты маленькая и полная, у неё водянистые блекло-голубые глаза, нос картошкой, короткие и полные, в отличие от длинных и стройных ног Риты, ноги, и слишком, по мнению городской девочки, выпячивающаяся назад попа.

Даже блондинистые вьющиеся волосы, забранные во взрослящий их обладательницу пучок, и очень светлая, в отличие от более смуглой у Риты, кожа, не могут исправить впечатления.

– Бабуля, что ты такое говоришь? – возмущается выбором бабушки городская девочка. – Она же совсем некрасивая!

– Хе, – с выразительной гримасой выдыхает бабушка, вкладывая в короткий возглас  всё своё отношение к странным критериям красоты у городской девочки. – Ничего ты понимаешь. Нос вверх торчит – что тут красивое?

– Это ты не понимаешь! – почти со слезами на глазах защищает свои идеалы городская девочка.

– Да-да, я не понимаю, а ты понимаешь, – философски замечает бабушка, оставляя городскую девочку в одиночестве переваривать отсутствие единства с ней в эстетических представлениях о прекрасном. К тому же, бабушка в принципе не любит праздных разговоров, если это не разговоры с Цацикуа, её давней подружкой с одного из соседних подворьев.

Разница вкусов проявляется не только в отношении Риты, но и при оценке невестки могучего сельчанина Мурада, поскольку сын Мурада, Ванта – идеал мужской красоты для городской девочки.

Стройный, с чёрными прямыми густыми волосами, белоснежной, выдающей нехарактерное для сельчанина редкое пребывание на солнце кожей, яркими бархатными глазами и точёным носом, Ванта красив, как бог, и городская девочка часто караулит по утрам подле верхней калитки в ожидании его появления. Если же она замечает, что Ванта идёт мимо, она срывается с любого уголка обширного двора-Ашта и бежит к живой изгороди, чтобы сполна насладиться мужской  красотой.

– Бабуля, а с кем это ты сейчас разговаривала? – спрашивает городская девочка, с полчаса наблюдающая, как бабушка Тамара общается за калиткой с незнакомой женщиной с большим носом и кажущимися маленькими на его фоне глазами.

– Невестка жибовцев, – лаконично отвечает бабушка, устремляясь домой с полными вёдрами воды, которые  перед случайной встречей несла с колодца.

– Каких жибовцев? – не отстаёт городская девочка и вдруг страшная догадка заползает в её одурманенную многообразием мыслей голову. – Это что, Вантына жена?!

– Да,  – доносится до неё из-за спины.

Бабушка спешит, у неё всегда много дел, а светский разговор с невесткой жибовцев и так отнял почти полчаса времени, поэтому у городской девочки практически нет шансов на обсуждение.

– Она же старая, – догоняя бабушку, почти плачет городская девочка. – И у неё нос большой!

Бабушка останавливается, ставит вёдра на землю, и выразительно гримасничая осаждает городскую девочку.

– Так больше не говори! Вдруг услышат!

– Но, бабуля…

– Очень даже красивая, и уже мальчика родила и скоро ещё родит. Не видишь, беременная!

– Подумаешь, родила? Надо было на Ванте Риту женить!

– Беилагама (с ума сошла?), – восклицает бабушка. – Рита тоже Жиба фамилию имеет!

Больше городскую девочку бабушка не слушает.  Причём здесь красота вообще? Красота –  это способность родить наследника. Что бы она хотела, если бы её единственный сын женился на женщине, способной родить сына. Что бы она ещё хотела.

– Исыбаргыьиз, (что бы я ещё хотела) – бормочет под нос бабушка, удаляясь в сторону дома.

*

Дорога в Мюссеру имеет одну особенность. По пути к морю она быстрая, хоть и покрыта довольно крупными камнями из местного известняка. Последний участок маршрута – вообще сплошное удовольствие, так как проходит по дну глубокой, густо заросшей лесом ложбины, вдоль речки с очень чистой и очень вкусной водой. Из-за переплетённых крон деревьев в ложбине практически не бывает солнца и там тихо и прохладно даже в самый жаркий день, отчего на душе, как правило, наступает покой. Настроение тут же поднимается, выравнивается сбитое тяжёлой дорогой дыхание и почему-то хочется петь, или рассказывать невероятные истории.

Несущие тяжести женщины обычно устраивают возле речки короткий привал. Скидывают корзины  с натруженных плеч, присаживаются на корточки, или прямо на покрытую мшистой травой землю, поправляют сбившиеся косынки, оживлённо разговаривают друг с другом. Слышится смех. Отдохнув, многие из них умывают разгорячённое ходьбой лицо в холодных водах речных притоков, затем, помогая друг другу закидывают на плечи ношу, и, перекинувшись несколькими  короткими фразами, идут дальше.

Обратная дорога домой, наоборот, долгая и изнурительная. Она идёт всё время в гору, камни превращаются в сплошное остроугольное препятствие, по времени уже глубокий день, а основная часть пути приходится на открытые участки, а залитые палящим послеполуденным солнцем, на котором греют свои спинки юркие, снующие по камням ящерицы.

На обратном пути бабушка Тамара всегда спешит.

– Давай, давай, – подгоняет она, не обращая внимания на хныканье сестёр. – Аамта сымадзам, аускуа сымажьуп (Времени нет, дел полно).

*

В самой Амбаре прекрасно всё: и древние развалины с остатками крепостной стены – свидетели давно ушедших эпох, и покрытый ковром из водорослей, усеянный большими мшистыми валунами пляж, и обширные лесные прогалины, на которых стоят вереницами остроугольные домики детского лагеря. Но сельским не до красот. Их цель –  побыстрей продать товар. Желательно до двух часов дня, потому что в два часа в лагере наступает «тихий час». Да и домой, где полно упоминаемых бабушкой дел, надо попасть засветло. Корову подоить, покормить птицу и собак, успеть фрукты к завтрашнему походу собрать, внучек выкупать в жестяной лохани и сделать им ужин. А на огороде опять сорняк пробивается, значит, надо успеть и тяпкой помахать…

Огород-огород, упругие тела болгарского перца, небольшие ярко-красные помидоры, жгучий даже на взгляд абхазский перец, из которого, высушенного на солнце и завязанного причудливым кроваво-красным каскадом, бабушка сделает зимой суровую гудаутскую аджику  – крупная соль-перец-немного сухой киндзы, никаких иных специй, здесь вам не королева столов, Мингрелия, где над едой колдуют. Здесь и вареники величиной с ладонь, и ореховая подлива лишь напоминает то, чем должна быть на самом деле, и мята не в чести, а значит, и молодой сыр не подаётся к столу в мятном соусе с причудливым названием «гебжальапир куаль», или просто,»гебжьалиа», и даже лепёшка-ачашв (хачапури) толстая и с сахаром, что всегда поражает городскую девочку до глубины души.  Зато кольраби-ахул засаливается так, что превращается в изысканное блюдо, мясо деревенской птицы, бегающей по двору и поедающей травку и мелкие камешки вкусно-жгуче из-за собственного аромата и аджики, а молодой сыр жарят с той же аджикой в нерафинированном (другого, пальмового, суррогатного, ещё нет) подсолнечном масле и едят с пышным гудаутским хлебом, обмакивая его в упругую тянущуюся массу.

Покрытые пушком нежно-салатовые огурчики, наскоро сорванный и слегка ополоснутый колодезной водой и заброшенный в урчащее чрево котелка пучок зелени, пиршество вкуса и духа, сладкий дурман детства, не истреблённые никакими ресторанными изысками воспоминания.

Папа Аслан складирует влажные от субтропических зимних дождей и прихваченные декабрьским холодом яблоки в амбар, перекладывает их листьями папоротника, и возит частями в город, где семья ест пахучие, насыщенные влагой и глюкозой плоды аж до апреля.

Радуют глаз и возбуждают аппетит красная и зелёная алыча, и белая сдвоенная  слива, из которой получается сумасшедшее варенье, и которой тоже уже нет, или почти нет в абхазских сёлах. К августу поспевает орех-фундук, а начиная с июля на всех деревенских обочинах пестрит иссиня-чёрными россыпями на колючих упругих ветках-присосках ежевика.

Деревья манят городскую девочку сюжетами игр на толстых гладких ветвях, летают в поисках крошечной жужжащей еды стрижи и ласточки, с гудением носятся в вечереющем воздухе перламутровые стрекозы, а в дупле огромного шишастого граба, растущего на обочине дороги, в одно лето поселяются не менее огромные и очень красивые шмели. Гнездо приходится уничтожить после того, как шмелиная пара в буквальном смысле слова нападает на Тамилу, сестру городской девочки. Нападение происходит глубокой ночью, во сне. Один из шмелей жалит Тамилу в голову дважды, возможно в нападении участвует и второй, во всяком случае, его обнаруживают тут же, на подушке, разбуженные истошным криком пострадавшей взрослые.

В доме начинается переполох, бегают с керосиновыми лампами в руках мама и бабушка ( в те времена в селе ещё нет электричества), ищет возможно притаившихся в темноте ещё шмелей папа, громко плачет искусанная Тамила. Но никакие крики и шум не способны разбудить набегавшуюся за день городскую девочку и она крепко спит там же, рядом. И услышит о страшных подробностях ночи лишь наутро, одновременно с недоумениями взрослых по поводу её вселенского равнодушия и столь же масштабной обидой сестры: это надо же, даже не проснуться, когда все кричат и бегают вокруг.

– Меня ужалил шмель два раза, а ты даже не проснулась, – со слезами обиды в голосе упрекает городскую девочку Тамила.

Городской девочке очень стыдно сознавать собственную чёрствость и одновременно она удивлена, что сестра жива и здорова, когда, как минимум, должна была попасть в гудаутскую больницу, а может быть – о ужас – даже умереть, как это случилось с неким мальчиком из тут же названной бабушкой Тамарой фамилии.

А ещё, несмотря ни на что, ей страшно жалко шмелей, поскольку папа тогда же, ночью, уничтожает их гнездо.

Рецепт уничтожения прост и известен сельским испокон века. Нужно засунуть в гнездо пропитанный маслом или бензином подожжённый факел и буквально выжечь им содержимое дупла.

Выжигать гнездовье в итоге придётся несколько раз, поскольку шмели упорно возвращаются и селятся неподалёку. Они сдадутся в предсказуемо проигрышной схватке с человеком за территорию лишь после того, как спилит  шишастое дерево некий деревенский доброхот.

*

В Амбаре дети отовсюду, со всего Союза, но городская девочка выделяет именно тех, кого привозят из грузинской глубинки. И выделяет потому, что дети из Грузии совершенно не говорят по-русски, что по мнению городской девочки выглядит странно. В  родном Сухуме (тогда ещё Сухуми) грузинские дети, как правило, владеют русским, особенно те, кто учится в русских школах. Даже соседи городской  девочки по двору, чьи родители приехали жить в Абхазию совсем недавно из Зугдидского района, или из Кутаиси и Сенаки (тогда Цхакая). Ломано, но быстро, соседи осваивают русский, чему немало способствуют дворовые игры, в которых городская девочка уверенно чувствует себя лидером, поскольку старше остальных по возрасту, к тому же её голова всегда полна игровых сюжетов.

«Как можно совсем не говорить по-русски? – думает городская девочка, глядя на грузинских детей в лагере. – Это же так неинтересно».

Русский язык – главный в жизни городской девочки. Он повсюду. И в библиотечных книгах, ведь мама городской девочки тогда ещё работает библиотекарем, а не учителем, как будет позже, и в городском  дворе, и на улицах, и на набережной, где можно покушать мороженого в кафе гостиницы «Абхазия», именуемого в народе по-своему, «Под Абхазией», и на загородных дорогах, и в рейсовых автобусах и электричках. И хотя городская девочка часто слышит от мамы, что надо учить абхазский, она не обращает на это особенного внимания, поскольку владение родным языком ещё не успело войти в основную систему ценностей её находящегося на ранней стадии национального сознания. Да и сельские при общении с городской девочкой  почему-то переходят на русский. На русском же общается с сёстрами и бабушка Тамара.

– Мама, почему вы не говорите с девочками по-абхазски? – часто слышит городская девочка  полные скрытого возмущения вопросы мамы к бабушке Тамаре во время её кратких летних визитов из города. – Они всё лето в деревне, могли бы уже овладеть родным языком в совершенстве.

Бабушка на возмущения мамы обычно никак не реагирует. Разве что произнесёт для вида пару фраз на абхазском, обращаясь к внучкам, и вновь переходит на русский.

Какая разница, на каком языке говорят девочки. Вот, если бы они были мальчиками…

*

Жизнь в лагере подчинена строгому распорядку, удивляющему городскую девочку своей непривычной для неё демонстрацией коллективной вовлечённости в одно общее дело.

«Курадгеба, курадгеба! Пирвели разми вицвевт сасадилоши!" (Внимание, внимание, первому отряду пройти в столовую), периодически грохочет на грузинском усиленный динамиком женский голос и дети из Грузии группами и поодиночке направляются в сторону выстроенного неподалёку от остатков крепостной стены здания.  Затем в динамиках грохочет голос, приглашающий уже на русском. Вскоре на всей территории наступает относительная тишина, сменяющаяся на практически полную во время «тихого часа».

Городской девочке ужасно хочется ходить  в столовую вместе со всеми, и вообще, ходить, как и они, в пионерских галстуках, и жить в маленьких домиках с остроугольными крышами. Однако самое понятие «пионерский лагерь» в семейном лексиконе отсутствует напрочь, и не только по-малолетству сестёр, а в принципе.

В семье не принято отпускать детей в лагеря. Зачем лагерь, когда есть деревня, и вообще, девочкам из абхазской семьи вовсе не обязательно находиться где-то без родственного присмотра.

Неприятие лагерной формы досуга будет нарушено в семье лишь однажды, через много лет, когда в пионерский лагерь в районе Приморской (недалеко от Нового Афона) после долгих раздумий и семейных совещаний, на целых две недели отправят отдыхать народившуюся в тщетной попытке обрести наследника, и подросшую к тому времени третью сестру, Жанну.

– Чапа, а вы в лагере не дерётесь? – спрашивает  младшую, обращаясь к ней по-домашнему, папин шофёр Тамаз, когда семья приезжает навестить её в воскресный день.

– Нет, за нами следят, – мимоходом сообщает младшая, одной фразой приоткрывая перед родственниками завесу суровых лагерных порядков, явно идущих вразрез с её привычками и мама с папой и старшие сёстры смеются в ответ, а громче всех смеётся Тамаз.

В преддверии «тихого часа»  бабушка Тамара подхватывает опустевшую корзинку и ведёт городскую девочку и её сестру на море. Там бабушка отпускает сестёр купаться, сама же степенно переодевается в похожий на мужскую одежду купальник. Он чёрного цвета, с красными окантовками по краям. Такие надевали в тридцатых годах и они есть на многочисленных фотографиях из семейного альбома.

Бабушка может позволить себе надеть купальник подобной давности из-за того, что за прошедшие с далёких времён годы не изменилась вовсе, если не считать прибавляющихся с каждым годом морщин на когда-то белом, но потемневшем от солнца лице. Жилистая, вся из мускулов, с крепкими ногами мастерицы лазать по самым сложным деревьям, бабушка напоминает спортсменку на пенсии и подтверждает это впечатление крепчайшим здоровьем и какой-то фантастической, выливающейся в чемпионское по масштабности  трудолюбие, энергией.

– Что это значит, «голова болит»? – недоумевает она, глядя на перевязанную в случае приступа мигрени голову мамы Эвелины. – Я даже не понимаю, как это, когда голова болит. У меня никогда не болела.

– Бабуля, а ты когда-нибудь умрёшь?  – спрашивает бабушку Тамила.

– Конечно умру, куда я денусь.. – философски усмехается бабушка.

– А где тебя похоронят? – не унимается Тамила.

– Подле ног Гугуши, (умерший в юности старший сын бабушки Тамары), пусть положат меня, проклятую, – коротко вздыхает бабушка.

Она там и лежит, на полузаброшенном семейном кладбище, у ног старшего сына, как просила всю жизнь. Даже тогда, когда затуманит её разум старческий склероз, она не забудет своей главной просьбы.

Семейные могилы – на тишайшем пригорке.  Видна с него окаймлённая густой зеленью кромка моря и жужжат летом над трепещущим на ветру ковылём неутомимые пчёлы.

*

Купание как всегда, чудесно. Прозрачная и ласковая морская вода светится солнечными бликами, на дне играют в свои игры стайки крошечных рыбок, на покрытых водорослями камнях-валунах скользко стоять. Привыкшее к играм воображение рисует красочные фантазии с участием внезапно появляющегося в небесах вертолёта, жаждущего похитить прекрасную принцессу, то бишь, городскую девочку, и увезти её куда-то, где ждёт её сказочное счастье.

Через много-много лет, в такой же умытый солнцем и синькой неба августовский день, будет стрелять в городскую девочку из установленного в открытом вертолётном чреве станкового пулемёта темноволосый бородач в камуфляже.

«О, а вот и он – прекрасный принц из твоего детства», – горько усмехнётся она.

– Идём-идём, а то хлеб кончится, – произносит  бабушка Тамара магическую по силе воздействия фразу и сёстры бегут по пологим дорогам Амбары к виднеющемуся за развалинами храма выходу с территории пионерского лагеря.

Идти до Мюссеры-Мысра – километра полтора, не более. И вроде бы легко из-за того, что путь лежит по прямой асфальтированной дороге, где по тем временам почти не бывает машин. И одновременно трудно из-за заливающего дорогу именно на этом участке солнца. Из-за монотонности движения дорога кажется бесконечной, нагретый асфальт жжёт подошвы стареньких сандалий, хочется есть и пить, а разговаривать громко, а тем более петь, или смеяться бабушка запрещает, потому что это «пхащьароуп», хотя вокруг никого нет.

В растущих у обочины кустах можно обнаружить спеющие всё лето ягоды ежевики и сёстры то и дело отстают, торопливо срывают с колючих длинных ветвей мгновенно окрашивающие пальцы в характерный цвет иссиня-чёрные вкусные шарики, отправляют их в жаждущие еды и тоже уже окрашенные в чернильно-лиловый цвет рты и жмурятся от удовольствия и желания отведать ещё.

В один из таких походов городская девочка замечает большую пёструю змею, медленно ползущую через дорогу. Змея на охваченную экстазом восхищения и страха городскую девочку никакого внимания  не обращает и тогда у неё появляется возможность исполнить давнее желание: рассмотреть пресмыкающееся близко, не умирая при этом от застилающего разум и сковывающего тело страха.  Подобравшись сзади, городская девочка приседает на корточки, и до тех пор разглядывает жёлто-чёрную окраску змеиной шкуры и подрагивающий в такт причудливым извивам тела хвост, пока его обладательница не исчезает в придорожных кустах навсегда.

– Бабуля, бабуля, я видела змею! – кричит потрясённая собственной смелостью  городская девочка, догоняя удалившуюся на некоторое расстояние бабушку.

– Я тоже, – распахивает полные страха глаза Тамила и бежит вперёд подальше от ужасного змеиного места.

– Бабуля, там змея!  – продолжает городская девочка в тайном предвкушении решительных действий со стороны бабушки, известной в селе своей  смелостью в обращении со змеями.

– Боюсь, – со слезами в голосе паникует Тамила.

– Идём-идём, – равнодушно подгоняет городскую девочку и её сестру не поддавшаяся на призывы бабушка. – Не будете слушаться, змея вас покусит.

– Не покусит, а укусит, – назидательно поправляет бабушку городская девочка.

– Ай-ай (Подумаешь?) – снисходительно соглашается бабушка, не сбавляя быстрого шага.

*

В один из походов в Амбару бабушка Тамара ведёт городскую девочку в вытянутый вверх трёхэтажный дом с фронтоном, явно выстроенный ещё на заре века для обслуживающего тогдашних заезжих аристократов-дачников персонала. Дом стоит на пригорке, у него белые стены, тёмный подъезд  с дверью ярко-синего цвета и деревянная лестница со скрипучими ступенями. Бабушка и городская девочка поднимаются на третий этаж и проходят по дощатому коридору к раскрытой настежь двери, откуда по всему подъезду разносится оглушительный запах жареной рыбы.

Городская девочка долго ждёт, пока бабушка наконец сторгуется с очень толстой чёрной гречанкой, продающей  выловленную пару часов назад барабульку.

Рыба у сельских не в чести, она не входит в основной рацион сельского питания, то ли по причине отсутствия навыков её ловли, то ли из-за того, что море от Апцхуа довольно далеко. Рыбачат на побережье, как правило, греки, они же и потребляют рыбу в качестве основной пищи. И они же, невольно, но неуклонно приобщают к ней сельских, периодически продавая им улов. Бабушка Тамара хоть и вкусно готовит помимо традиционной мамалыги с фасолью мясной соус с картошкой и рисовую кашу, тоже не считает рыбу основной пищей, и покупает её примерно раз в сезон, не чаще, хотя по собственному признанию, любит её и всегда ест на похоронах, где рыба подаётся к  поминальному столу в качестве обязательного блюда.

Равнодушна к рыбе и городская девочка.

Большая комната гречанки забита вещами и заставлена посудой и ящиками. Чтобы развлечь себя в томительном состоянии ожидания, городская девочка принимается изучать неуютную хаотичность обстановки. В комнате всё смешано в кучу – и парадное и интимное, тут же находится отведённое под кухню пространство, здесь же явно спят, а может, и нет, потому что спать на таком заваленном вещами диване, по мнению городской девочки, категорически нельзя.

У толстой гречанки обнаруживается высокая худая дочь с большими глазами навыкате, очень смуглой кожей и иссиня-чёрными волосами. На вид ей не больше шестнадцати, но городской девочке она кажется уже очень взрослой. Дочь гречанки стремительно заходит в комнату, и не обращая никакого внимания на посетителей, сразу же начинает жарить для себя яичницу-глазунью из нескольких яиц, чем сильно удивляет городскую девочку, полагающую, что ничего кроме рыбы толстая гречанка и её домочадцы есть по определению не должны. Приготовив яичницу, дочь толстой гречанки переставляет сковородку на деревянную поверхность приспособленного под кухонную поверхность ящика, садится перед ним на неустойчивую колченогую табуретку и с аппетитом съедает приготовленное блюдо с куском белого хлеба.

Городская девочка смотрит, как ест дочь толстой гречанки и вновь удивляется – на этот раз равнодушию дочери толстой гречанки к факту пребывания в доме посторонних людей.

«Мы тут сидим, а она тут ест, – возмущается про себя городская девочка, вдыхая невыносимо завлекающий запах яичницы. – Фу, невоспитанная».

В знак протеста она больше не смотрит в сторону худой дочери гречанки до самого конца своего пребывания в заваленной вещами комнате.

Недовольна визитом и бабушка Тамара.

– Не буду больше у гречанки покупать –  бурчит она на обратном пути. – Всегда брала два рубля, а сейчас взяла три.

*

Мюссера-Мысра и Амбара – сакральные места для семьи Джикирба. Именно здесь, ровно посерёдке между ними, на отвоёванной у леса прогалине, находилась дача княгини Лакербай, о которой городская девочка слышит от бабушки и родителей с детства. Выстроенный в классическом, характерном для русских помещичьих  усадеб стиле дом с колоннами, в преддверии революционных событий выкупил у княгини дед городской девочки. В каштановом деревенском доме бережно хранится оформленная по всем правилам тогдашнего времени купчая, точнее, не сама купчая, а её, тогда же, в дореволюционное время, написанная каллиграфическим почерком писаря, копия. Судьба подлинника и копии  печальна. Оригинал, хранящийся в Сухумском государственном архиве, сгорит вместе с остальными документами во время грузино-абхазской войны, а копию папа Аслан ещё до войны отдаст известному в Абхазии краеведу по просьбе последнего. Краевед её не вернёт, и купчая так и сгинет в недрах архива его семьи. Купленный же дедом княжеский дом вместе с обширными сельскими землями в двадцатые годы экспроприируют большевики, и он то ли сгорит в пламени тех лет, то ли будет снесён так, что от него останутся лишь угасающие за ненадобностью семейные воспоминания.

Уже в перестройку загремят в окрестностях Мюссерского мыса взрывы, и неподалёку от сталинской дачи построит летнюю резиденцию первый и последний президент Советского Союза, Горбачёв. Но, ни он, ни его жена, по желанию которой, как гласят местные легенды,  выстроена на абхазском побережье летняя резиденция, так и не успеют в ней пожить.

В компании с папой, мамой и сёстрами побывает однажды на «горбачёвской даче» и городская девочка. В один из летних дней заедут они в Апцхуа на подворье, а уже оттуда, охваченные ностальгическим порывом, решат проскочить в Мюссеру-Мысра, где состоящая из сельских охрана впустит папу на огороженную коваными решётками и залитую бетоном территорию, и разрешит заглянуть вовнутрь.

Дом городской девочке не понравится вовсе. Комнаты покажутся слишком большими и неуютными, мебель странной, кованая люстра-виноградная лоза работы Зураба Церетели втиснутой в несоразмерно узкое пространство, а пустой бассейн, в противоречие  пафосу замысла, небольшим.

– Ну-и-ну, – пожмёт она плечами, выходя из полумрака пустого помещения на солнечный свет.

Совсем другое впечатление произведёт на неё покрытый мелкой галькой пляж и находящийся прорытый сквозь скалистый холм тоннель с проложенной внутри него узкоколейкой. Сёстры пройдут сквозь тоннель до конца, с обратной стороны скального отверстия обнаружат обрыв с недостроенным железным скелетом лифтовой шахты и долго будут наблюдать, как на почти двадцатиметровой глубине от вырубленного в камне отверстия, воюют в вечной борьбе с каменной громадой морские волны.

Подле небольшого деревянного причала, выстроенного вдоль искусственной бухточки, к которой сёстры пройдут после выхода из шахты, они увидят яхту с пышным названием «Quinn Mary» и услышат от охраны, что принадлежит она не Горбачёву, а в полной мере усвоившему новые постперестроечные реалии криминальному авторитету из Гудауты.

Подивившись умению некоторых мгновенно ориентироваться в происходящих в стране изменениях, сёстры поднимутся по тенистым дорожкам вверх, в гору, где в многочисленных  аллеях обнаружат аскетичный сталинский дом, который оглушит их холодом эпохи страхов и подозрений и долго будет преследовать в виде назойливого воспоминания их удаляющийся по дорожному серпантину автомобиль.

 Доведётся городской девочке побывать на горбачёвской даче и ещё один раз. Отгремит к тому времени война, канет в небытие пионерский лагерь, сползёт в море прекрасный парк пансионата «Золотой берег», опустеет деревенский дом. В криминальной разборке погибнет гудаутский  авторитет, а никому не нужная яхта то ли случайно, то ли преднамеренно затонет в бутылочной воде искусственной бухты и городская девочка долго будет разглядывать сквозь мутную зелёную толщу её неумолимо ржавеющий корпус.  Потемнеет от времени латунь церетелиевской люстры, поселится в гулких комнатах неизбежный для нежилых помещений запах тлена, проржавеет притулившаяся к каменной груди утёса недостроенная лифтовая шахта.

Дача Горбачёва жива по сей день и молодое абхазское государство, подчиняясь естественному ходу истории, выстраивает на ней новые порядки.

«Эпоха перемен», – философствует городская девочка.

*

Спешит городская девочка вслед за бабушкой Тамарой по каменистым тропам Мюссерского леса. Надо поскорей добраться домой, с аппетитом съесть намазанный маслом и посыпанный сахаром  ароматный кусок продмаговского хлеба, и продолжить чтение занимательной биологии, в которой есть удивительные факты из жизни обыкновенной стоячей воды.

Ближе к ночи, после игр и многочасовых чтений, городская девочка садится на маленькую деревянную скамейку посреди покрытого травой и полевыми цветами двора и задрав голову вверх, ищет в причудливом великолепии ночного апцхвинского неба любимые Плеяды.

Учащается биение сердца от звука далёкого автомобиля.

Может, это мама приехала из города?

***

Мои большие деревья.

Абхазия времён детства городской девочки – не только автономный ребёнок сталинской семьи народов, но и вавилонское средоточие национальностей, настоящий слоёный пирог из сёл и городов, удивительное по содержанию и живости впечатлений соединение.

У пирога сложная начинка и хрустящие края. В нижней части царят горизонтальные связи и смешиваются семьи и традиции, верх венчает партийная пирамида. Она шелестит шёпотом и слухами, жёстко иерархична, и снизу доверху пронизана многоступенчатыми лестницами, совсем как в сюрреалистическом мире Моритца Эшера, где всё идёт по раз и навсегда установленному кем-то невидимым порядку, и нет выхода никуда и ниоткуда.

Абхазский пирог – ещё и несколько центров-вишенок, отличающихся друг от друга настолько, насколько могут отличаться галактики в Великой Пустоте Большого Космоса. То есть, всем: формой, содержанием, масштабами и метафизическими расстояниями смыслов.

Как и их космические тёзки, Галактики Абхазии похожи структурно, но на деле очень разные, и три из них оставили след в душе городской девочки навсегда.

*

Первая – конечно же, галактика Гудаута.

Гудаута центростремительна, вроде раковины с узким гулким выходом и полна неразборчивой архитектоники, отчего вибрирует на низких частотах гудящим однообразным звуком. Ещё она зациклена на себе, поэтому с трудом и нежеланием вбирает новое и ещё трудней расстаётся со старым, поклоняется священной кузне, и уже успела отравиться первыми в позднем советском времени всходами наркотрафиков.

Галактика вторая – Очамчира.

Очамчира в противовес Гудауте центробежная. С рукавами-вихрями и менгрельско-абхазской-турецко-греческо-армянской разноголосицей, она соревнуется сама с собой и в пышности похоронных процессий, и в изобильной вкусности столов и в громадье каменных домов местных богачей: все  известны наперечёт, и все почётные гости – что на свадьбах, что на похоронах. Это скорей даже не соревнование, а настоящая гонка – в красоте жилищ и нарядов и в строгой регламентации выходов в город, на мероприятия, или на пахнущую соснами набережную, откуда в сильные шторма на целый квартал вглубь города заглядывает гуляющее в те годы на привольных просторах море.

Есть и другие галактики, помельче: – Ткварчели (Ткварчал), Гагра, Пицунда, Гали (Гал). Возможно, они не столь колоритны, зато каждая обладает набором индивидуальных качеств и заслуживает отдельного разговора. Тихого и степенного, в долгом бдении над сменяющими друг друга чашками ароматного кофе.

Самая крупная из абхазских Галактик, как в целом, так и по степени глубины оставленного в сердце городской девочки следа – конечно же, Сухуми (Сухум). Город-столица и город-порт, город демонстраций и смотров, концертов и спортивных состязаний. В шаге от моря бассейн с морской водой, ракушка ресторана встроена в развалины средневековой крепости, по набережной дефилируют группами и семейными парами представители разношёрстной сухумской публики, встают к причалу дразнящие воображение круизные лайнеры.

В закутках Проспекта мира, и многих других, малозаметных, но известных всему городу мест, правят подпольным миром местной ювелирной экономики колоритные персонажи и знатоки – Борода (Абрамов), Мошка (Мошиашвили), Вано (Сангулия) и Сергей (Аветисян). Цехами пошива одежды и обуви заправляют Васо Хубелашвили, братья Шаташвили, многие из семьи Ефремашвили и целая когорта сухумских армян. За поставки мяса отвечают Муджа и Хвихви Цулая.

Работает и мелкий частный бизнес. Крепкие матерчатые пакеты с надписью »Сухуми» и изображением обитающих в Сухумском питомнике обезьян учёного Лапина, тапочки, бигуди, значки, чеканка, и, в особенности, бижутерия – из мельхиора и латуни, с стилизованными под полудрагоценные камни перламутровыми вставками и искусственной бирюзой – всё это производится в многочисленных сухумских подворотнях, полуподвальных помещениях и цехах без вывесок, с домашнего вида геранью на узких подоконниках застеклённых фасадов.

Со всего советского юга, и не только, едут в Сухуми за этим невиданным товаром граждане и гражданки. Городскую девочку удивляет их страсть к продукции сухумских подпольщиков, ведь ей как раз она совсем не нравится. Кажется беспомощной и бедной. Ещё удивляют женщины из многочисленных экскурсий. В них нет расслабленности местных, они скоры и напряжены, к тому же, они не бреют ног, и, как подозревает городская девочка, подмышек тоже, зато любят мелкую химическую завивку и голубые сухие тени.

Ещё удивительней смотрятся сопровождающие крепконогих небритых женщин мужчины. В носках и босоножках советского производства, бедных и тоже некрасивых штанах и куцых куртках, зато с женскими сумочками или пакетами в руках, которые они в подавляющем большинстве носят за своими решительными дамами.

Городская девочка физически чувствует исходящую от них инаковость, и ей это странно. Вроде одна страна, а какая фундаментальная разница.

*

Вокруг республиканской подпольной империи в изобилии вьются блатные, цветные, воры в законе, авторитеты, и прочая разношерстная публика.

Среди многоцветья имён и судеб городская девочка запомнила лишь авторитета Дуру Хурцилава, и то скорее всего потому, что ей запомнилось его имя.

– Дуру? Как можно назвать человека таким именем? – удивляется она, не знакомая пока ещё с языково-географической природой возникновения многих имён.

О Дуру в Сухуми ходят легенды, ведь он очень дерзкий и даже носит с собой пистолет.

Ещё в галактике Сухуми обитает много «спекулянтов».

Спекулянт – очень серьёзная профессия и не считается в городе позорной, как того требует пропаганда. Напротив, спекулянты – люди известные, их уважают, к ним прислушиваются, у них одеваются жёны партийных работников.

Филиал блатного и подпольного бизнес-мира всего советского юга, галактика Сухуми одновременно и средоточие светлых умов и неожиданных прозрений. Прошитая идеально ровными улицами – все строго к морю, заблудиться невозможно, утопающая в зелени, полная дореволюционной архитектурной архаики, взрывная и переливающая через край, она притягивает к себе остальные галактики, как магнит.

Льнут к Галактике Сухуми не только они, но и множество одиночных залётных звёздочек извне. Галактика принимает их с щедростью избалованной вниманием и подношениями царицы. Равнодушно-приветливая, она охотно раскрывает объятья, но готова оттолкнуть тех, кто не вливается в её внутренний ритм, не слышит его, либо не желает слышать.

– Хотите – идите ко мне, не хотите – я и без вас спокойно проживу, – говорит она и отворачивается к полуденному солнцу.

*

Спрессовывается в единое неразрывное целое в голове космический масштаб абхазских галактик и фокусируется в одной точке: – в Очамчире, в типичном доме тех лет, наполовину каменном, наполовину деревянном, с  двумя  внешними лестницами – парадной каменной и подсобной из дерева.

Каменная парадная лестница – наружная и ведёт на второй этаж, к выкрашенной голубой краской застеклённой веранде. Это и есть вход в дом, где живёт семья Лео Тужба и Мани Квачахия – дедушки и бабушки городской девочки со стороны мамы Эвелины.

 Детей у дедушки Лео и бабушки Мани четверо. Старший сын, Шота, человек, близкий к искусству, как в прямом, организационном его смысле, так и по степени жизненной и душевной вовлечённости в него; Вахтанг, военный врач и красавец; и две дочери, Ирина и Эвелина, избравшие нелёгкую учительскую профессию. Шота с семьёй живёт по обычаям тех времён вместе с родителями. Вахтанг служит военным хирургом в рядах Советской Армии, и наезжает сам и привозит семью в гости к родителям изредка. Сёстры хоть и находят семейное счастье в противоположной от Очамчирской галактики Гудауте, но вместе с семьями живут и работают в Сухуми и еженедельно вместе с детьми ездят на электричке в Очамчиру, чтобы навестить отцовский дом.

Возможно поэтому городская девочка успевает застать и свою прабабушку, Салме Тарба, «Деду», как называют её в доме Лео и Мани Тужба.

Купеческая дочь, после гибели в далёком восемнадцатом году мужа, урядника Самурзаканского уезда, меньшевика и кавалера различных наград Алексея Квачахия, Деда живёт в семье единственной дочери и зятя, помогает растить детей, сажает огород, готовит еду, стирает, убирает и носит воду из глубокого колодца, расположенного тут же, во дворе. От помощи она отказывается. Говорит, что труд помогает ей забыть прошлое.

После революционных потрясений Деда отдала зятю сохранившуюся часть своего приданого – горсть золотых царских червонцев – со словами, что ей они не нужны, а вот ему могут понадобиться.

– Моя тёща была настоящей женщиной, – назидательно поднимает палец вверх дедушка Лео, вспоминая о ней.  – Сейчас таких не встретишь.

В памяти хранится пара-тройка обрывочных эпизодов, связанных с Дедой.

Сухопарая женщина с мелкими чертами лица, ровной осанкой и аккуратным носом медленно идёт по двору с кастрюлей в руках. На женщине длинное платье из ситчика и передник, голова покрыта завязанной на затылке косынкой, по спине вьются две длинные косы: Деда так и не состригла волосы.

 Деда лежит в комнате на втором этаже и ей делают укол в руку. Рука худая и беспомощная и городскую девочку поражает спокойствие, с которым Деда позволяет медсестре колоть себя, когда положено громко плакать и сопротивляться.

И ещё одно воспоминание.

В небольшом уютном зале стоит гроб, вокруг толпятся плачущие женщины в чёрном, нельзя бегать и громко разговаривать. Оказывается Деды больше нет, а на диване по старинному обычаю разложены её вещи – платья, кофты, обувь.

 Городская девочка боится вещей и отказывается заходить в зал. Кто-то берёт её за руку и подводит поближе к дивану. Слышится голос. Возможно, это голос мамы Эвелины.

– Эля, не бойся. Это всего лишь вещи. Потрогай.

Но городская девочка отказывается трогать. Ей кажется, что вещи Деды живые и дышат, и ей страшно.

*

В Галактике Сухуми соседи по дому собираются вечерами в узком пенале двора и играют в нарды. Как правило, это мужчины и они в полосатых пижамах и белых майках, по моде тех лет.

Соседка Жужуна, мать троих сестёр, Наны, Нато и Ирмы, и, по-совместительству, сослуживица папы Аслана, промывает под дворовым краном кукурузную крупу в котелке.

Большинство соседей – из грузинской (менгрельской) глубинки, поэтому когда в их семьях случаются свадьбы или похороны, они выезжают далеко за пределы республики – туда, где испокон века обитали их предки.

Правда, местные обычаи вольно и невольно проникают и в них, и оттачиваются с каждым годом всё больше. Это и обязательный променад на набережной, и пешие походы в Келасурский лес, и поездки-пикники на полное природных красот форелевое хозяйство на Чёрной речке.

После одного такого пикника сядет в автобус голосовавший на дороге выпивший парень с блестящими ногтями – немыслимым по тем временам зрелищем – и заявит притихшей городской девочке, что она красивая.

– Что значит, «красивая?! – возмутится городская девочка, и сбежит вперёд, где сидят на жёстких, обитых коленкором сиденьях уставшие и довольные поездкой родители.

– Папа, папа!

– Что, Элькин?

– Там дядька сказал, что я красивая!

– А что, разве неправда?

– Ну, папа-а!

– Хе-хе.

*

Ещё не стал общенациональным напитком чёрный кофе и все пьют чай и газировку с сиропом, а помимо обязательных на многочисленных мероприятиях и в быту домашнего вина и чачи, многие, в том числе и папа Аслан, любят иногда опрокинуть бутылочку-другую пива Сухумского пивзавода: в стандартной стеклянной таре, с железной гофрированной крышкой и легко отрывающейся бумажной наклейкой с надписями на двух, а к концу шестидесятых, уже и на трёх языках: русском, грузинском и абхазском.

Кофе пьют лишь в домах недавно вернувшихся из казахстанской ссылки греков и местных армян. Терпкий и горьковатый, остальным он кажется странным и вне сомнения, неоправданным увлечением.

Но кофе коварен и терпелив. Он знает – его звёздный час впереди. В итоге так и случится, и кофе сегодня предлагают в Абхазии везде. И на архаических сельских подворьях, и в медленно оживающей Гудауте, и в прекрасном полупустом Ткварчале, и в далёком Гал, и в пёстрой, к сожалению утратившей магию дореволюционного очарования Гагре, и такой же пёстрой, тоже ожидающей своего звёздного часа Пицунде.

И в ещё полном, но стремительно теряющем из-за хаотической застройки своё возвышенное величие Новом Афоне, конечно.

В полуопустевшей галактике Сухум и вовсе царят культовые места распития кофейного напитка. И это не только Брехаловка. И даже не только Пингвин…

*

Визиты городской девочки в Очамчиру не длительны по времени, как летние каникулы в сонном царстве Галактики Гудаута, но полны буйной прелести краткосрочного пребывания – шумные, крикливые, смешливые, с драками, ссорами и играми в компании двоюродных сестёр и соседских детей, одной командой, в едином порыве и постоянной страсти взаимного общения. Правда, играть можно не везде. Например, нельзя играть во дворе у почтенной старушки, живущей как назло, прямо по-соседству: хлопает хлипкая калитка в задней части двора и городская девочка уже на её территории.

Обладательницу византийского имени Феодосия, переименованного соседями на простецкий манер, в Федосью, отличают оставшаяся со времён дореволюционной молодости осанка, точёные черты лица, и не утратившие свежести красок голубые глаза с красивым разрезом. В деревянном доме Федосьи царят полумрак и прохлада, там почти бедно и очень чисто, а об ушедшем великолепии давних времён напоминает лишь красующаяся на тумбочке во всем блеске антикварной подлинности фарфоровая кукла – осколок прежней жизни хозяйки, обладательницы собственного выезда, мужа-обожателя и поездок на воды тягучими зимними месяцами.

Пока мама ведёт душевные соседские разговоры с Федосьей, городская девочка обследует дом, и в полутёмной из-за закрытых ставен спальне обнаруживает на прикроватной тумбочке ту самую, оставшуюся от великолепия прежних времён, дореволюционную куклу.

Кукла немедленно покоряет городскую девочку неземной красотой наряда и шляпкой в сиреневых кружевных тонах. Следом просыпается вполне предсказуемое желание забрать фарфоровое чудо с собой. Как назло, кукла предназначается в наследство тбилисским внучкам хозяйки, и скандал, учинённый охваченной пароксизмом желания городской девочкой, ничего не даёт, и мама Эвелина с извинениями уволакивает её, бьющуюся в истерике, из полумрака прохладных комнат обратно, в дедушкин дом.

В качестве утешительного приза остаются лишь фруктовые карамельки в сморщенных руках Федосьи во время последующих визитов, и просмотр её семейного альбома с запечатлённым на твёрдых, как камень, снимках тонким профилем, пышноволосым венцом причёски, и французскими кружевами на стройной шее.

Она мало рассказывала о былом великолепии, но твёрдые, как камень, фотографии красноречивее слов.

Какой красивый кружевной зонтик держит над головой изящная рука в тонкой перчатке.

Интересно, остался ли он ещё у тёти Федосьи?

Нет?

Ах, как жаль.

И почему она усмехается?

Какое красивое у неё лицо. Оно, конечно, очень морщинистое. И всё равно – какое красивое!

*

По приезду в Очамчиру мама Эвелина традиционно наносит соседям ритуальные визиты вежливости. Визиты проходят строго по ранжиру: сначала к тем, чьи дома прямо за забором – семье Чолокуа и той же Федосье. Затем соседям напротив – в семьи Вейс-Оглы и Булискерия. Обязателен  и родственный визит в большую семью Тарба, проживающую на параллельной улице.

Городская девочка ещё совсем мала, когда знакомится с детьми из семьи Тарба – Саидой, Джамилой и Лолитой, и они шумно играют в тарбовском дворе, а затем и на просторном сумрачном дворе у Вейс-Оглы. Бегают друг за другом, придумывают различные игры. Верховодит ватагой Тина Вейс-Оглы. Она старше всех и строга с остальными, например, устраивает экзамен по арифметике.

Надо быстро сложить в уме цифры и выдать результат.

 Лучше всех складывает Саида, следом выдают результат Джамила и Зарема, не отстаёт от них и Натуся, старшая дочь дяди Шоты, затем настаёт черёд Арды, его средней дочери.

Городская девочка складывает цифры самой последней.  Все дразнятся и городской девочке обидно и очень хочется плакать.

Тине становится скучно с мелюзгой и она уходит в дом. Тут же придумывает новую игру Саида, высыхают сами собой слёзы, и возобновляется прежняя дружба. Из приземистого деревянного дома Вейс-Оглы слышно, как смеётся тётя Надя, мама Тины, говорит на турецком со своей свекровью Зекией, припечатывает крепким словцом сына Руслана.

Городской девочке запомнились «Цыть п..ц» и «Голубые яйца». А жаль. В речах тёти Нади было столько колорита…

Тина, Тина, хорошая, славная, с серо-голубыми глазами и светлыми волосами. Уже повзрослевшую, будут спасать тебя от страшной болезни, но не спасут, потому что не было спасения от таких болезней в те годы, да и сейчас нет. А из перечисленных почти никого не осталось в Очамчире. Кто уехал, кто ушёл навсегда. Опустела галактика Очамчира, ветшают её чудесные деревянные дома, дышит вновь обретённым привольем необузданное местное море, ждёт появления новой жизни на длинной, обсаженной соснами набережной.

*

Дедушкин дом, ещё тот, прежний, не снесённый в угоду гулкой бетонной громаде новой постройки, полон канувших в небытие чудес в виде цветастого восточного ковра, закрывающего собой и часть стены, и турецкую тахту в зале, люстры с зелёным стеклом и шелестящим хрусталём тонких подвесок, разнообразной медной утвари, и массивной бабушкиной кровати, запомнившейся высокими боковыми стенками, на которые трудно взбираться.

Мощноствольная, пышноцветущая глициния обвивает ведущую на второй этаж каменную лестницу и дарит по весне охваченное благоуханием свечение конусообразных светильников-соцветий. Кажется, она жива до сих пор, эта свидетельница ушедших времён. А может, и нет. Память любит играть в причудливые игры с сознанием, подчас оставляя его в дураках.

Помимо антикварных чудес дедушкин дом полон дефицитных по тем временам книг и разнообразной музыки. Полнота собрания объяснима. Старший сын дедушки, Шота, с детства ценит всё, что касается искусства.

Звучат на патефоне записанные на толстых и тяжёлых чёрных пластинках хрипящие голоса итальянских теноров.

Ridi, Pagliaccio, sul tuo amore infranto.

Ridi del duol…

Позже патефон заменит проигрыватель, появится в доме и первый в Очамчире телевизор, а самостоятельно овладевший хитростями пианино дядя Шота качественно и до самозабвения в любое свободное время будет играть джаз.

Изящество и лёгкость его импровизаций оживают в памяти без малейшего принуждения. Тающие на излёте пассажа звуки, характерное движение кистей, голос с хрипотцой и смеющиеся глаза.

–О! Смотрите, кто к нам пожаловал! Моя гениальная племянница!

*

Случается городской девочке пожить в очамчирском доме и одной, без уехавших к сочинской тётушке Норе кузин Натуси и Арды. Народившийся же пару лет назад кузен Лёка в силу своего малолетства городской девочкой не замечаем вовсе.

Женщины семьи – жена дяди Шоты, тётя Жуна и бабушка Маня, конечно же рискуют, когда берутся присматривать за скучающей в одиночестве городской девочкой, хотя времена, когда городская девочка шалила так сильно, что её приходилось пугать страшными карами, давно прошли.

Как же было непросто терпеть шалости городской девочки. Вспоминается бегство после очередной разбитой вазы под ближайший стол и несущиеся в ответ на замечание оттуда, из-под глубин стола, хлёсткие, искажённые по малолетству фразы.

– Тётя Джуна! Ты злая и нехорошая жэнщына! Я тебя ни боюсь!

И ответное возмущение в голосе тёти Жуны, обращённое к бабушке Мане.

– Мама, почему пугаете мной? Она же не будет меня любить!

– А кем пугать? – слышатся полные оправдания фразы бабушки Мани. – Она же только тебя ещё слушается чуть-чуть!

Вот идёт поиск очередной куклы, что прячут от неё, любительницы отрывать несчастным руки и головы, на верхней полке шкафа. Чтобы достать куклу, приходится выстроить пирамиду из стульев и табуреток и попутно не забыть разбить красивое чёрное стекло, украшающее столешницу крытого лаком трюмо. И всё для того, чтобы тут же проткнуть несчастной глаза вовнутрь. Чисто из любопытства. Что там, в её голове?

Да, без сомнений, скучающая, хоть и подросшая городская девочка представляет собой угрозу, но бабушка Маня и тётя Жуна уверены в себе.

– Мы справимся с ней, Эвелина, – уверенно заявляет тётя Жуна и берёт притихшую городскую девочку за руку. – Поехали, Эля. Ты же будешь слушаться?

– Мгм.

*

Откуда в очамчирском доме появились дефицитные по прихоти стагнирующей советской экономики апельсины, уже не помнится. Два больших бумажных пакета с пятью килограммами оранжевых плодов почти торжественно помещены тётей Жуной в холодильник. Апельсины предназначены для похода в больницу с целью навестить болеющего, и, судя по всему, страшно важного родственника, и тётя Жуна и бабушка Маня вдвоём устанавливают шуршащие бумажные инсталляции на специально освобождённую холодильную полку.

– Пусть пока здесь постоят, – говорит тётя Жуна. – Днём отпрошусь с работы и заберу их в больницу.

Городская девочка, недавно отпраздновавшая своё девятилетие, как раз заканчивает чтение «Последнего из могикан». Она до краёв переполнена переживаниями за судьбу прекрасной Коры, и надеждами – о, святая наивность, что аристократичная героиня Фенимора Купера выйдет замуж за Ункаса, сына Чингачгука, бывшего по совместительству тем самым последним из могикан, о котором Фенимор Купер написал целый роман.

Переполненность переживаниями и надеждами изматывает душевные силы городской девочки, и, чтобы совсем не зачахнуть, она периодически сбегает по внутренней лестнице второго этажа вниз, чтобы схватить на кухне что-нибудь съестное, и, улёгшись на сверкающую лакированными по тогдашней моде спинками кровать и задрав обутые в туфли ноги вверх, к стене – ей так удобней лежать – продолжает  чтение.

Ещё не появились в пришедшем на смену старому новом доме редкие по тем временам немецкие книжные полки, поэтому книги из богатой библиотеки дяди Шоты громоздятся в углу одной из комнат высокими, плотно пригнанными друг к другу столбцами. Городская девочка выбирает ту, что кажется интересной, затем подолгу рассматривает остальные, чтобы сравнить их с выбранной ранее, и быстро бежит в  свою комнату – первая дверь направо от входа на второй этаж.

Чего только не было в тех, громоздившихся в углу столбцах!

Романы Толстого и Достоевского, Гоголь, Чехов, очень много Пушкина, недавно изданный Есенин, шеститомник Фенимора Купера, Майн Рид, Даниэль Дефо – последний в полном, неадаптированном издании. Городскую девочку поражает иллюстрация к эпизоду, где Гулливер тушит пожар в императорском дворце лилипутов, изливая на него содержимое собственного мочевого пузыря привычным мужским способом, как известно, оскорбившим императрицу лилипутов до глубины души.

Золя, Флобер, учебник по судебной медицине с хоррором изученных вдоль и поперёк картинок, хороший американский парень Джек Лондон, и не менее хорошие Марк Твен, Ильф и Петров, Шолохов и Иванов.

Островский-драматург и Островский-Павка Корчагин, Сент-Экзюпери, Ильф и Петров, Катаев и многие-многие другие.

Есть даже запрещённый в те времена Леонид Андреев, с тонким абрисом недобитой белой кости на одном из заглавных листов. И великое множество книг по театральному искусству, истории балета и кино, среди них – любимые городской девочкой «Звёзды немого кино» Головского.

Дуглас Фэрбенкс и Мэри Пикфорд, режиссёр Дейвид Гриффит и Чарли Чаплин, Глория Свенсон и Рудольфо Валентино, Алла Назимова и Бэтт Дэвис, Лилиан Гиш и Бастер Китон. Пышность голливудских вилл, декоративность поз, влюблённость автора в собственный текст, его восторг перед волшебством экрана – несомненно, это была другая, полная загадок Вселенная.

*

В очередной визит на кухню, совершенно случайно, исключительно из любопытства, городская девочка заглядывает в холодильник с бумажными пакетами и вдруг ловит себя на том, что испытывает дикое желание попробовать хотя бы один из аккуратно сложенных внутри апельсинов. Без сомнений, желание попробовать апельсин – искушение для неё, а ведь именно с искушениями городская девочка обещала маме Эвелине вести самую беспощадную борьбу и очень старается исполнить обещанное. За время пребывания в очамчирском доме она ни разу не съела все имеющиеся в доме конфеты, не присвоила снесённое курицей с заднего дворика утреннее яйцо для любимого гоголя-моголя, не отрезала края с круглого высокого хлеба, предоставив остальным доедать остальное, и даже не ковыряла с помощью ножа сливочное масло так, чтобы на нём образовывалась изъеденная кратерами лунная поверхность.

Ещё она моет зубы по вечерам и бежит домой сразу, как слышит, что её зовут.

Йех-х!

Городская девочка достала из бумажной инсталляции один апельсин. А потом ещё один.

И ещё.

И ещё.

И пришла в себя, когда в обоих пакетах не осталось ничего. То есть, совсем-совсем ничего. Ни единого апельсина.

Городская девочка глядела на топорщащиеся и абсолютно пустые пакеты и испытывала ужасающие чувства. Придётся признаться, что это она съела все апельсины. И её сразу спросят, куда она дела шкорки.

– Куда ты дела шкорки?

– Бросила их за шкаф.

– За шкаф? Какой шкаф?

– Который в моей комнате.

– За этот огромный двухстворчатый тяжеленный шкаф?

– Да.

– Этого не может… Так, ладно! И как это тебе удалось?

– Очень просто, на самом деле. Хватаешь шкорки, взбираешься на стул, и с силой кидаешь их в дырку между шкафом и стеной. Они все там.

– Все пять килограммов?

– Ну да…

Нет. Нет. Это невозможно…

А что скажет дедушка Лео, когда ровно в семь часов придёт с работы?

– Зачем съел апельсин? – спросит он на своём не очень ладном русском.

– Хотел, – угрюмо ответишь ты.

– Хотел? – поразится он. – Сказал бы мне, я бы достал.

– Я не знал, что их можно достать, – ответишь ты, опуская голову.

– Не знал, не значит, что всё съел! – назидательно скажет он, и ты умрёшь от стыда.

*

Что же делать?

Лучшее решение в подобных случаях – ничего не делать, и городская девочка так и поступает. Она поднимается к себе, и, как ни в чём не бывало, погружается в захватывающие приключения благородных героев Фенимора Купера.

Вскоре снизу слышится шум голосов. Это возвращается с работы тётя Жуна. Возвращается специально, чтобы пойти в больницу и навестить важного родственника.

Посещение в больницах важных заболевших родственников во всех абхазских галактиках по сей день остаётся в числе самых главных ритуалов, подтверждающих не столько факт участия в постигшей родственника беде, хотя и он, конечно, присутствует, сколько статус, которым обозначают себя навещающие по отношению к больному.

Скажем, навещающий важного родственника мужчина, желающий обозначить  свою близость к заболевшему, появляется в больнице как можно более часто, может быть, даже каждый день. Свою близость к заболевшему мужчина демонстрирует через активное поведение – ведёт беседы с врачами и медсёстрами, периодически порывается организовать созыв консилиума, и подолгу беседует на различные темы с другими навещающими родственниками в больничном сквере, или на улице под окнами палаты.

Если заболевшего родственника навещает женщина, то в процессе ежедневных посещений, она, как минимум дважды, принесёт «Набор навещающей женщины».

Стандартный «Набор навещающей женщины» включает в себя в обязательном порядке сваренную с пылу с жару мамалыгу с четырьмя кусками сыра. Сыры желательно попарно разные – два куска белого и два копчёного. Рядышком с истекающими в горячем чреве мамалыги сырами в идеале должна томиться паста из мяты и творога. Одуряюще пахнет аджикой жареный домашний цыплёнок. А ещё «Набор» предусматривает баночку со свежим горячим  бульоном, конфеты, и фрукты и пару бутылок минеральной воды «Боржоми» (сегодня его заменила «Ауадхара»).

– Открываю холодильник – стоят мои пакеты, – много раз потом рассказывала тётя Жуна на семейных посиделках. –  Только пытаюсь взять один из них, чтобы загрузить его в сумку, он вдруг падает. Заглядываю в него – он пустой. Заглядываю во второй – он тоже пустой. Бумага же плотная, взяла форму фрукта и стоит себе, будто полная, вот сразу и не разберёшь. Думаю, наверняка мама перепрятала апельсины в другое место. Зову её. Мама приходит, я и спрашиваю:

– Мама, апельсины хочу забрать, вы куда их положили?

– Я не трогала, – говорит она.

Я естественно ей не верю.

– Мама, я спешу, мамалыга остынет, я должна бежать в больницу. Где апельсины?

– Клянусь Вахтангом, (бабушка Маня всегда клялась именем среднего сына по причине его дальнего местонахождения из-за службы), не трогала я твои апельсины.

– А куда они могли деться? – недоумеваю я, и начинаю лихорадочно вспоминать, может, это я сама их спрятала, но внезапно забыла, куда? И понимаю, что нет, не прятала я их, а точно положила в холодильник, и ещё предупредила маму, что они предназначены больному.

Терпеливо начинаю допрос заново.

– Мама, ну может вы отдали кому-то и не хотите говорить? Я слова не скажу, только не скрывайте от меня.

– Я же Вахтангом поклялась, – возмущается она. – Разве буду тебя обманывать? Ты для больницы принесла, как я могла их тронуть, ты что говоришь?!

– А куда они подевались?! – окончательно теряюсь я».

*

Пока внизу идёт напряжённый диалог между невесткой и свекровью, городская девочка лежит на своей кровати с книжкой в руках и пребывает в мучительных размышлениях.

Они там внизу разговаривают. И наверняка бабуля оправдывается, а тётя Жуна думает, что  она спрятала апельсины. И сейчас тётя Жуна поднимется наверх и спросит, где апельсины.

Что делать?

Городская девочка знает, что никакого наказания за съеденные ею апельсины со стороны тёти Жуны не будет. В больших абхазских и менгрельских семьях не принято наказывать ни близких, ни дальних родственников, и не только за апельсины, но и за гораздо более серьёзные проступки. К тому же, тётя Жуна никогда не делала городской девочке никаких замечаний, хотя поводов было хоть отбавляй. А значит, не сделает и сейчас.

И вот это-то отсутствие возможного и справедливого наказания угнетало городскую девочку гораздо больше, чем его логическое присутствие, и, чтобы оттянуть момент признания, она решила спрятаться.

В большом каменном доме, выстроенном дедушкой Лео для такой же большой семьи и многочисленных гостей, два этажа и много комнат. Внизу размещаются кухня и примыкающая к ней столовая с большим камином-бухаром, как называют его местные. Ещё одна комната и просторное складское помещение с низким потолком, предназначенное для хранения тканей из дедушкиного магазина, находятся слева и справа от столовой. В середине дома, сразу за центральным входом, как бы разрезая дом на две части, ведёт на второй этаж довольно высокая по моде тех лет внутренняя лестница. Поднявшись по ней, можно попасть в длинный коридор, на который нанизана анфилада спален с внутренней стороны, и большой, разделённый на две несимметричные части зал с множеством окон с фасадной и боковой сторон. В самой дальней из спален, сразу за залом – ещё один камин. Он не такой большой, как бухар нижнего этажа, скорее совсем небольшой, и используется по-назначению для удовольствия и лишь в самые холодные зимние дни, поскольку в доме есть паровое отопление.

Подумав, как следует, городская девочка сделала вывод, что если она спрячется в камине второго этажа, то её не найдут. Прокравшись по коридору в дальнюю комнату, она открыла тяжёлую каминную дверку-заслонку, залезла внутрь и присев на корточки спиной к дверке, вслепую закрыла её за собой.

В камине было тихо и темно, громоздятся старые журналы и газеты и ощутимо пахнет сажей. Городская девочка подняла голову, и сквозь узкую кирпичную шахту трубы увидела далёкий кусочек показавшегося ей ослепительным голубого неба.

– Красиво, – подумала она.

Пока перепугавшаяся неизбежного объяснения городская девочка разглядывала в жерле трубы небесный лоскут, тётя Жуна пыталась разгадать причину исчезновения пяти килограммов апельсинов.

– Раздала соседским детям! – задумчиво глядя на бабушку Маню, произнесла она, и негромко позвала.

– Эля-я-а.

Ответом было молчание.

Тётя Жуна позвала немного громче.

– Э-л-я-а-а.

Вновь ни звука.

– Эля, Эля! – суетливо присоединилась бабушка Маня, но ответом вновь было молчание.

Тётя Жуна быстро поднялась на второй этаж и заглянула в комнату городской девочки, но ничего кроме раскрытой книжки на смятом покрывале  не обнаружила.

«Убежала к соседям», – подумала она и вернулась вниз, где её поджидала бабушка Маня.

– Эля, Эля, Эля-а-а-а, – увидев вернувшуюся ни с чем невестку, заверещала она и тётя Жуна бросилась успокаивать свекровь, но периодически прерывала словесный сеанс успокоения, чтобы вновь зазывать городскую девочку.

Бабушка Маня тут же присоединялась к ней.

В воздухе, как говорят в таких случаях, запахло скандалом, поскольку на громкие голоса неизбежно должны были появиться соседи. Городская девочка поняла, что молчать больше нельзя.

– Оу-у, – подала она голос в той манере, в которой жители галактического села Апцхва отвечали друг другу с подворья на подворье все прошедшие столетия до изобретения сотовых телефонов.

В соответствии с законами физики, поданный городской девочкой голос бросился искать выход из узкого пространства камина, и, ожидаемо обнаружив его в трубе и обрадованный возможностью вырваться наружу, бросился туда, где синел небесный лоскут, отчего у тёти Жуны и бабушки Мани создалось впечатление, что городская девочка ответила им с крыши.

– Эля-а-а, – истошно завопила бабушка Маня и стала бегать по периметру каменного дворового пространства с задранной вверх головой. – Эля, спустись! Сейчас же спустись! Нет, не спускайся! Подожди! Лестницу принесу! Не спускайся! Эля! Эля! Жуна! Что ты стоишь! Это ты во всём виновата! Она тебя испугалась! Эля! Не шевелись! Сейчас! Сейчас! Я сейчас!

Тётя Жуна, вышедшая во двор следом за свекровью, и вправду стояла, не двигаясь. Но не потому, что получила приказ от бабушки Мани.

Тётя Жуна недоумевала.

– Я стою и думаю, – рассказывала потом она. – Как она туда забралась? Ну, предположим, поставила стулья друг на друга, чтобы до потолка дотянуться. Но люк всё равно не откроет. Он же на замке. Так! Камин!

Она зашла в комнату так же осторожно, как пробиралась до этого по коридору, в опасении спугнуть беглянку и вынудить её сделать ещё какую-нибудь глупость: выброситься к примеру из окна, или умереть прямо здесь, в небольшой комнате с высокими потолками и кроватью-полторашкой из светлого дерева.

По-прежнему стараясь не шуметь, тётя Жуна встала на пороге и негромко обратилась к закрытому камину.

– Эля, вылезай. Я знаю, что ты здесь. Давай без глупостей, ладно?

Но городская девочка и не думала совершать глупостей, ведь она уже смирилась с предстоящим позором, да и бабушку Маню было жалко. Очень уж она нервничала.

И городская девочка принялась вылезать из камина.

Интересно,  как можно вылезти из узкого пространства камина, если ты сидишь в нём на корточках, да ещё и лицом к его задней стенке?

– Говорю ей, – рассказывала потом тётя Жуна. –  Спокойно так говорю, чтобы не напугать: «Эля, вылезай, я знаю, что ты в камине». И жду. Думаю, если что захочет сделать – я буду наготове. Но она не стала ничего делать, даже не заставила меня повторить дважды, сразу начала вылезать. Но как? Сначала с грохотом откинулась в сторону дверка. Потом показалась Элина попа. Потом посыпались газеты, а я даже успела подумать, откуда тут они, и решила, что надо бы прибраться в камине. А следом уже и она вывалилась.

Здесь тётя Жуна, как правило, повышала голос, и рассказ начинал прерываться смехом.

– Вся в саже, начиная от лица и заканчивая новой кофтой моей Нателы, которую я буквально утром надела на неё. Испугалась, чтобы не простыла, ветер что-то был с утра, дай, думаю, надену кофту, мало ли что. Вылезла и встала с опущенной головой. А я ей говорю строго так: – Идём вниз.  – А сама еле сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться. Только крикнула маме, что нашла её.

*

Тётя Жуна конечно же отложила визит в больницу, поскольку и апельсинов не было, и мамалыга и бульон успели безнадёжно остыть, и занялась приготовлением семейного обеда. А бабушка Маня сначала горячо отругала продолжавшую угрюмо молчать городскую девочку, а потом стала выпытывать, кому она отдала апельсины.

– Никому, – буркнула вымытая и переодетая в чистое городская девочка.

– А куда они делись? – продолжила допрос бабушка Маня.

– Съела, – опустив голову до максимальных пределов, пробормотала городская девочка.

– Съела? Что, все? – изумилась бабушка Маня.

– Угу, – промычала городская девочка.

– А шкорки куда выбросила? – продолжила допытываться бабушка Маня, не поверившая ни единому слову внучки. Как же, съела, сволочь маленькая! Наверняка соседским детям раздала!

– Туда, – неопределённо махнув рукой в сторону огорода, сказала городская девочка.

– Она раздала и боится признаться, – заговорщически шепнула тёте Жуне бабушка Маня.

– Знаю, – ответила тётя Жуна. – Ну, что делать? Раздала и раздала.

О том, что городская девочка сказала чистую правду про съеденные апельсины, догадались только через неделю, когда тётя Жуна, затеяв в доме генеральную уборку, отодвинула шкаф в комнате городской девочки, и обнаружила за ним полу-ссохшиеся апельсиновые корки, о существовании которых сама городская девочка к тому времени забыла напрочь.

– Как ты не лопнула? – в сердцах спросила тётя Жуна у угрюмо замолчавшей городской девочки. – Там же было пять кило!

– Я не считала сколько там было, – пробормотала городская девочка. – Они вкусные были, и я не заметила, как их все съела. Извините меня, пожалуйста.

– Да бог с ними, с апельсинами, – вздохнула тётя Жуна. – Просто ты могла объесться и потом тебе стало бы плохо.

Городская девочка искренне не понимала, как может быть плохо от апельсинов, но решила промолчать.

Да и извоженную её обутыми в обувь ногами стену так некстати решили заново красить. Какие уж тут возражения…

*

Путь в Галактику Очамчира видится городской девочке долгим, но приятным, и лучше всего добираться туда на электричке с промежуточной посадкой на платформе Бараташвили (Гум). Платформа красива, и напоминает городской девочке дворец, внутри которого всегда царят полумрак и прохлада.

В граните пола и стен отсвечивают огни большой центральной люстры из бронзы – верной приметы канувшего в лету большого стиля.

В связи с платформой есть и не очень приятные воспоминания, ведь именно там городская девочка впервые увидит, как выглядит внезапно наступившая смерть, когда на её глазах подъезжающий поезд отсечёт голову зазевавшейся бродячей собаке, и, только что полное жизни существо, разделившись на две отдельные части, преобразится в мёртвую равнодушную плоть.

С той далёкой поры список, открытый гладкошерстным существом небольшого роста с вытянутым охотничьим носом и явно чужеродной породы хвостом, будет постоянно пополняться.

Мёртвые и покалеченные дети в страшной аварии подле Гудауты в день похорон тёти Малицы. Их трое и все они сидели с отцом в мотоцикле с коляской, когда управляемый кем-то беспечным грузовик развернулся прямо перед ними, мгновенно преобразив полные жизни тела в равнодушную плоть.

Множество погибших в авариях людей на московских дорогах. Девяностые оказались особенно щедры на них.

Военная часть списка. Она оказалась самой длинной, но память зацепилась лишь за некоторые.

Растерзанный свиньями и собаками труп мужчины на площади за Келасурским мостом в сентябре девяносто третьего. Лежащая ничком на обочине дороги в Гал женщина в овчинной жилетке. Расстрелянные у забора сухумского двора соседи, один из них был тамадой на свадьбе. Недалёкий человек, так и не понявший законов войны и наивно оставшийся переждать её трагический финал в своей квартире…

Бесконечный ряд эксгумированных из захоронения в районе Республиканской больницы тел. Городская девочка сопровождает туда иностранных журналистов. Бьётся в истерике мать, узнавшая среди останков своего сына, быстро щёлкает фотоаппарат.

Надо успеть запечатлеть горе на её лице.

Накрытый плащ-палаткой залитый кровью труп Автандилова. Городская девочка возмущается, стоя в метре от него. Говорит громко, чтобы слышало как можно больше народу, и одновременно для того, чтобы отогнать подальше видение вычищенных перед последним походом ношеных туфель с острым носком, выглядывающих из-под плащ-палатки.

Он привёл себя в порядок прежде, чем выйти, как ни в чём не бывало, на работу к абхазам.

Недалёкий человек, так и не понявший законов войны.

– Что за безобразие,  – кричит городская девочка.  – Неужели нельзя не устраивать из городского двора место для показательных казней? И сколько ещё времени мы будем лицезреть трупы соседей, выходя на свои балконы?

Показной цинизм, видимое равнодушие к происходящему, нечто особенное, несвойственное, неприемлемое в обычной жизни. Словно равнодушие мёртвых. Такова плата за войну, такова пробуждённая в глубинах подсознания жажда лицезрения смерти, подспудная, атавистическая, несущая новый, ни с чем не сравнимый опыт.

Его не забыть.

Мучимый ватагой детей котёнок – ещё одна страшная картинка из далёкого детства. Нет, городская девочка не увидела, как он утонул. Убежала раньше, с тайной надеждой, что ему удалось спастись.

Если есть рай для животных, то ты, конечно же, там. Прости меня, если сможешь. Прости за то, что я, маленькая и движимая естественным жестоким любопытством ребёнка, приняла участие в расправе над тобой. Прости, если сможешь, не держи на меня зла.

Если сможешь, прости… прости…

*

В тоннеле звук колёс электрички становится громче и дробней. Выстукивается чёткий ритм, гулко отдаётся эхом в тёмных глубинах, нанизывает километры пути. Исполняя привычный походный ритуал, городская девочка стоит у окна и считает про себя боковые фонари-лампы.

Сначала на тёмных влажных стенах тоннеля появляется отсвет, следом наезжает яркое пятно, которое становится всё ярче и ярче, и превращается в фонарь.

Фонарь вспыхивает на мгновение и тут же удаляется прочь.

Десять, одиннадцать, двенадцать… двадцать три, двадцать четыре…

Ведут неспешные разговоры о семейных делах мама Эвелина и тётя Ира. Если городская девочка не одна, а с кузиной Заремой, то счёт фонарям ведётся совместно и соревновательно – у кого с какой стороны их больше!

Через вагон то и дело проходят странные люди. Глухонемой человек присаживается неподалёку и ловко раскрывает веером чёрно-белые фотографии плохого качества с лубочными красавицами в развевающихся флёровых накидках. Кроме красавиц, у глухонемого в запасе переснятые с журналов снимки советских артистов – Людмилы Целиковской, Любови Орловой, Зои Фёдоровой, Александра Черкасова. Есть и прекрасные иностранки – Марика Рёкк, Вивьен Ли, Грета Гарбо, и, конечно же, королева маминых грёз, Милица Корьюс.

Портрет смеющейся Милицы Корьюс в сумасшедшей красоты платье и светящихся от призрачного света софитов локонах висит и на стене большой комнаты выстроенного в стиле модерн дома в районе сухумской церкви. Там, в большой комнате первого этажа, обитает одинокая суровая старушка с недобрым взглядом и забранными в небрежный пучок седыми волосами. Старушка торгует фотографиями артистов и к ней бегает весь город – школьники, собирающие коллекции открыток, романтически настроенные женщины, и девушки, желающие заполучить изображение любимой звезды. Среди школьников и городская девочка, прибегающая через весь город (ужас, если узнает мама), чтобы купить за десять копеек очередной снимок для коллекции. Комната старушки забита вещами, прямо за порогом, по левую руку от входа, стоит стеклянная горка. В ней красуются изящные статуэтки балерин в пенных кружевных пачках, непочтительно перемешанных с множеством явно случайных, и кажущихся грубыми вещей.

На центральной стене напротив входа висит большой фотографический портрет Милицы Корьюс – любимицы хозяйки, кумира её несбывшихся надежд.

– Милица Корьюс, – заявляет городская девочка в тайной надежде произвести впечатление на мрачную  хозяйку своей осведомлённостью.

– Моя любимая актриса, – ставит точку хозяйка.

– Это переснятая фотография? – не унимается городская девочка.

– Да. Сделали специально для меня.

*

Путь до Очамчиры давно выучен наизусть, поэтому после фонарей городская девочка считает станции. Их много, то ли восемь, то ли одиннадцать, и электричка останавливается возле каждой с характерным шипящим звуком. Стоит недолго, максимум три минуты, но измученная ожиданием приезда городская девочка недовольна. И почему кому-то вечно нужно выходить на этих далёких пустых полустанках? Она изучает мелькающий пейзаж, и слушает, как меняется в зависимости от участка дороги перестук колёс. В тоннеле он один, на мосту другой, по обычному полотну третий. И вновь считает станции в ожидании появления разветвлённых путей – первого предвестника конечной остановки.

Наконец и он. Очамчирский вокзал.

На перроне все спешат, деловито снуют туда сюда железнодорожные служащие в специальных формах, внимательно вглядывается в прохожих постовой. Следом наступает апофеоз: -быстрый спуск с крутых вагонных ступенек, радостное нетерпение в предвкушении встречи с сёстрами, совместного раздолья игр и вкусных обильных обедов.

…

Как, уже воскресенье и надо ехать обратно?

Мама, можно я останусь? Можно? Можно?

***

Ауадхара.

– Мама, мама, меня художник нарисовал!

Городскую девочку переполняют эмоции,  голос вибрирует на высоких нотах, большие, тёмно-карие глаза горят огнём воодушевления, или скорее, его имитацией, так как подкрепить слова физическим наличием портрета она не может.

– Он остался у художника,  – сообщает она в ответ на просьбу показать рисунок.

– А почему не забрала? – И расстроенная мама Эвелина бросается уговаривать городскую девочку забрать обратно портрет.

– Попросила бы художника, он бы тебе его отдал, – говорит она.

– Ладно, заберу! – снисходит городская девочка и мчится за рисунком.

Бежать в неполных пять лет вниз по склону – всё равно, что с горы, ведь вокруг всё кажется большим:  и люди, и деревья, и окружающие холмы, и сам пригорок, на  вершине которого выстроен неказистый летний домик-балаган  –  грубо сколоченные из деревянных брусьев нары с постелью, раскладушка для папы Аслана, несколько заменяющих кухонную столешницу досок, и керосиновая лампа, подвешенная к стропилам.

Семья папы Аслана и мамы Эвелины уже во второй раз приезжает в горы и поселяется в выстроенном неизвестным умельцем домике-балагане, притулившемся на склоне холма по левую руку от основной дороги. Домик как может имитирует привычные городские условия – освобождённая от травы и плотно утрамбованная  земля под ногами заменяет пол, две двери служат основным и чёрным входом, над головой прочная, защищающая от дождя и ветра крыша. Да и пейзаж в общем-то, знакомый, ведь почти в каждом абхазском селе есть и горы, и  лес, и вода, и шум горной речки.

В отличие от домиков-балаганов, палатки у местных не в чести. Они остаются прерогативой  блуждающих по горам туристов, которые, из-за своей тяги к зыбкости бытия кажутся склонной к размышлениям городской девочке несерьёзными личностями. «Серьёзные личности, – уговаривает себя она, на самом деле, тоже страстно желающая стать несерьёзной личностью, – не будут ходить по горам без особой цели».

Правда, не все те, кого она именует «серьёзными личностями» желают селиться в домиках-балаганах и тоже выбирают палатки, что вносит некоторую сумятицу в философские рассуждения городской девочки. И это не свёрнутые в шар за натруженными спинами туристов домики-ульи, а целые брезентовые дворцы: с деревянными полами, центральным пространством для трапез, широким входным порталом, боковыми  окошками и застеленными красивыми покрывалами кроватями.

Впервые увидев на опушке ближайшего леса такой дворец, городская девочка получает нечто вроде культурного шока. Фантастическая расточительность человеческой мысли, когда временное, без оглядки и оправдательных мотивов выглядит, как постоянное,  сражает наповал и заставляет частично отказаться от прежних пристрастий к устойчивому быту балагана.

«Когда-нибудь и я буду жить в брезентовом дворце,  – решает она, отбрасывая в сторону собственные оценочные критерии несерьёзности некоторых личностей.  – А на случай походов по горам ещё куплю и домик-улей».

К удивлению городской девочки, у мамы Эвелины и тёти Иры, с одной стороны не возражающих против роскоши брезентовых дворцов, оказывается диаметрально противоположное мнение по поводу домиков-ульев.  Они заявляют, что в домиках-ульях будет невозможно обрести устойчивую радость бытия, из-за страха переболеть всеми простудными заболеваниями на свете, коварно подстерегающими маленьких детей чуть ли не за каждой ауадхарской  елью. По этой причине, говорят они, жизнь городской девочки должна будет ограничиться рамками роскоши брезентового дворца. Для усиления аргумента  о коварстве простудных заболеваний выдвигается и ещё один аргумент. Оказывается, помимо риска заболеть всеми болезнями мира, жизнь в домике-улье до крайних пределов усиливает возможность подвергнуться нападению многочисленных диких животных.

– А почему некоторые не боятся заболеть и всё равно живут в палатках? – интересуется городская девочка.

– Потому что, они приезжие люди и ничего не боятся, – раскрывает перед городской девочкой карту мира мама Эвелина. – У них зимой идёт снег  и они  привыкают к холоду с детства. Им болезни не страшны.

– А если на них нападут дикие медведи? – настаивает на выяснении всех деталей бытия в узком пространстве домика-улья городская  девочка.

– Они их не боятся, – упорствует мама Эвелина.  – У них и ружья наверное есть.

– Они охотники? – продолжает расследование  городская девочка.

– Ещё какие! Сразу ружьё хватают и если не будешь слушаться – могут… и тебя напугать.

– А их дети тоже животных не боятся? – развивает тему первобытных инстинктов городская девочка.

– Нет. Их дети не боятся. Они же в холоде живут.

– Я тоже не боюсь, – кричит городская девочка. – Я даже змей не боюсь!

– Ты не боишься, а Тамила боится. Увидит медведя и сразу же начнёт плакать. Тебе не будет её жалко?

– Я буду её защищать,  – не теряет надежды городская девочка.

– Вот, когда вырастешь –  тогда и защитишь. А сейчас спать!  – закрывает тему мама Эвелина и мечта о палатке растворяется в темноте аудахарской ночи, как дым.

*

Ауадхара,  безусловно, одно из красивейших мест Южного Кавказа,  хотя знающие люди говорят, что Кодорское ущелье ещё лучше, и оснований не верить им нет. Полная разнообразной зелени летом и покрытая глубокими снегами зимой, долина находится на высоте примерно в тысячу семьсот метров над уровнем моря. За обросшими смешанным лесом холмами, окружающими долину со всех сторон, во весь могучий рост поднимаются нанизанные друг на друга острые пики Бзыбского хребта, саму долину делит надвое быстрая горная речка, полная форели, у ауадхарских пастухов можно приобрести горный сыр, а у пасечников, вывозящих беспокойный пчелиный народец летними месяцами на пчелиный пленэр – два вида мёда: золотистый цветочный и тягуче-горьковатый каштановый.

Домик-балаган папы Аслана и мамы Эвелины стоит на левом берегу реки Ауадхары, на пригорке, откуда можно спуститься, как в обход, по вытоптанной пастухами и их четвероногими подопечными тропе и мимо громадного древнего валуна, на который любят взбираться и дети и взрослые, так и напрямик – через обрывистый невысокий склон.

Вот по этому склону и побежала в попытке вернуть портрет городская девочка.

Её нетерпение и нервозность можно было понять. Мало того, что явление в долине неизвестного мужчины в берете, с красками, кистями и переносным стульчиком само по себе событие для небогатого на развлечения отдыха, так ещё надо отвоевать назад оставшееся у него собственное изображение и победно держа лист в вытянутой реке, показать его маме Эвелине исключительно для того, чтобы увидеть восторг на её лице и услышать хвалебные речи в свой адрес.

Большой из-за широкого плаща-балахона, и внушительного берета на голове, вольно или невольно художник оказывается воплощением другой, идущей где-то там, параллельной жизни, в которой обитатели домика-балагана участия не принимают вовсе, хотя сталкиваются с её приметами постоянно. В городе параллельная жизнь периодически напоминает о себе песнями, доносящимися из проезжающих мимо экскурсионных автобусов с открытым верхом, колёсным перестуком спешащих в неизвестное поездов и редкими тогда ещё, надрывно гудящими  в небесах самолётами. В горах же за демонстрацию параллельной жизни отвечают усталые лица появляющихся из ниоткуда и исчезающих в никуда туристов.

И, конечно же, художник в плаще и берете.

*

Взбудораженная детвора облепляет художника со всех сторон сразу, как только он, расположившись на складном стульчике, устанавливает переносной штатив с загрунтованным заранее холстом, берёт в руки мольберт, и на глазах у всех на небольшом куске полотна изображает соседние вершины и укутанные лесом холмы. Следом происходит и вовсе нечто необыкновенное. Художник объявляет, что готов нарисовать всех, кто этого захочет.

Торопясь и толкаясь, дети бросаются выстраиваться в очередь. Довольно кивнув в ответ, художник  неторопливо откладывает  походные краски, извлекает из рюкзака альбом, берёт в руки толстый чёрный карандаш, и рисует на плотном листе бумаги лицо мальчика.

– А ты будешь позировать? – обращается он к следующему мальчику после того, как отдаст смельчаку его собственное изображение, и тот, ещё не веря свалившемуся на него счастью, бежит с протянутым вперёд рисунком, чтобы похвастаться перед родными неслыханной удачей.

На заданный вопрос художником вопрос никто не отвечает.

– Так ты будешь позировать? – переспрашивает художник.

– Д-да, – выдавливает из себя засмущавшийся, и от этого проглотивший язык, очередник.

Однако, как только подходит очередь городской девочки, и она, волнуясь, встаёт в ожидании перед художником, рисовать её он не спешит. Напротив, принимается разглядывать так, будто хочет то ли внимательно рассмотреть черты её лица, то ли запомнить их. Затем, вдоволь насмотревшись, он просит городскую девочку присесть на корточки и подпереть лицо кулачком. И даже поправляет спадавшие  ей на лицо остриженные под каре волосы.

Несколько быстрых штрихов – и портрет городской девочки с упрямо спадающей на щеку прядью коротко остриженных волос готов и она протягивает руку, чтобы забрать его. Но художник портрета не отдаёт, а прячет его в большую чёрную папку, и, как ни в чём не бывало, с улыбкой приглашает позировать следующего очередника.

Городская девочка не осмеливается потребовать у улыбчивого художника отдать принадлежащий ей по праву портрет. Некоторое время она лишь нерешительно топчется рядом, стараясь попасться ему на глаза, но увлечённый работой, он на неё даже не смотрит. Тогда, расстроенная, она возвращается домой, где мама Эвелина и предлагает ещё раз сходить к художнику и попросить его отдать портрет.

Из затеи с возвратом ничего не выходит. У обочины проторенной пастухами и их четвероногими спутниками тропы уже нет ни художника с его складным брезентовым стулом, ни его восторженных зрителей. А портрет, фоном к которому послужили далёкие горы, остаётся жить лишь в памяти городской девочки.

Кстати, горы позади сразу показались ей лишними.

И зачем он их нарисовал?

Вот бы узнать ответ..

*

Путь в Ауадхару по тем временам был не только долгим, но и весьма утомительным.

Сначала по бесконечной асфальтированной трассе добирались на малосильных машинах того времени до полного невыносимых красот Бзыбского каньона и не менее красивой Рицы, затем начиналось самое сложное, поскольку предстоял подъём по ужасной каменистой грунтовке. Угол высоты грунтовки измерялся по звуку малосильного мотора договорного грузовичка, либо автобуса с жёсткими и неудобными сиденьями, обитыми коричневым или чёрным коленкором. Надсадно-ровный на обычной дороге, он становился стонущим, если угол высоты менялся. В таких случаях, машина меняла ход и словно большой, объевшийся жук, медленно ползла по пыльным и острым камням. Могла и вовсе заглохнуть, тогда всем приходилось вылезать из салона и ждать, пока шофёр справится с проблемой.

Дорога на Ауадхару сильно утомляла городскую девочку, её тошнило и постоянно хотелось пить. Мама Эвелина сажала её, хныкающую, к себе на колени, отвлекала разговорами, рассказывала сказки и истории, просила потерпеть и не смотреть в окно в моменты, когда проезжали над глубокими обрывами. Не смотреть не получалось: выныривал из-под обочины заросший густым лесом, либо усеянный мшистыми валунами обрыв, глаза сами поворачивались к нему,  сердце замирало от сладкого ужаса, в воображении возникали картины падения.

– Мама-а-а. Ну, когда мы при-еде-е-м. Ну, я уже больше не могу-у-у. Ну, мама-а-а, – ныла городская девочка, тайно надеявшаяся фактом беспрерывной жалобы приблизить окончание изматывающего пути.

– Потерпи, Эля. Уже скоро, – утешала её мама Эвелина. – Если затошнит – не молчи. Я тебе помогу. А что я тебе сейчас расскажу-у… –  вот, послушай. Жили-были…

Мама Эвелина знает, о чём говорит, когда предлагает докладывать о недомогании. Поездки с детьми в деревню и обратно по плохим дорогам тех лет многому научили её.

Добравшись до места, первым делом по-быстрому обживали домик-балаган, обедали, хватали бидон и шли к источнику, чтобы отметить таким образом начало перехода в новое режимное состояние:  стакан плотной даже на вид воды с явным оттенком серого цвета пить мелкими глотками за полчаса до еды три раза  в день.

За водой надо было идти пару километров и ни в коем случае не набирать впрок, чтобы не лишить её целебной силы. Еду готовили сами, чистую и холодную горную воду носили в ведре из речки Ауадхары.

*

 Народу в летние месяцы в долине всегда много и самого разного. Приезжают попить воды и поправить здоровье горожане и длинными непрерывными стежками-цепочками прошивают горные склоны бесконечные туристы. Пеший туризм в стране как раз набирает обороты, поэтому туристы идут через долину почти весь сезон: с холодного июня, когда только открываются перевалы, и до конца сентября. Долина служит главным привалом на пути от перевалов Северного Кавказа к озеру Рица, поэтому некоторые группы остаются на привал. Обычно ненадолго, на сутки или двое. Затем сворачивают домики-ульи в рюкзаки, накидывают их на спины и идут дальше. Некоторые задерживаются дольше и уходят позже, с какой-нибудь другой группой.

Мужчины в пузырящихся на коленках трениках и  хлипких на вид кедах, многие с бородами, как у Хэмингуэя, женщины и девушки в полотняных панамках, либо лёгких, повязанных под подбородком косынках, старшеклассники и студенты, они идут и идут через перевал беспрерывным потоком жаждущих впечатлений людей. Поголовно все несут на спинах тяжёлый груз – палатки и гитары, приспособления для рыбной ловли и фотоаппараты, через одного на рюкзаках болтается подвешенный на хлястике сбоку алюминиевый котелок. На случай непогоды многие сверх ноши подвязывают свёрнутые в трубки плащ-палатки.

На привале они устанавливают домики-ульи, ловят рыбу в быстрых речных водах и жгут костры по вечерам, вокруг которых поют под гитары длинные сюжетные песни.

Туристы кажутся городской девочке непрошеными гостями, случайно забредшими на её территорию. Возможно они кажутся ей таковыми потому, что и смотрятся как случайно забредшие сюда люди. Приходят внезапно, не спрашивая разрешения разбивают палатки в неожиданных местах, деловито моют в холодной речке алюминиевые котелки и ложки, жгут вечерние костры, затем так же внезапно исчезают из поля зрения навсегда.

Городской девочке не по себе от необъяснимой круговерти пеших бородачей и женщин в лёгких косынках. Воспитанная в монолите семейных ценностей, она не желает принимать ни экзистенциальной отстранённости гостей, ни мимолётного сомнительного уюта, ни нездешней раскованности их действий. Свои люди не ходят сами по себе, без семьи и друзей, считает она. Свои всегда вместе. Они даже на отдых едут вместе, одной большой семьёй, вместе поселяются в соседних балаганах, или ставят палатки-дворцы, вместе выбирают пятачок, где устанавливают свежевыструганные столы и жёсткие длинные скамьи для общего пользования. Один стол предназначается детям, за второй обычно садятся взрослые. Еда – культ отдыха, поэтому целыми днями в котелках и алюминиевых кастрюлях варят супы, борщи, мясные рагу, мамалыгу и макароны, и жарят на больших чугунных сковородках картошку.

Мужчины поднимаются на стоянки к пастухам, покупают у них сыр, мацони и мёд, по случаю могут достать копчёное мясо или дичь. По утрам и вечерами все пьют чай, днём обязательно подаётся горячий обед, на полдник  мацони, или чай с привезённым из города печеньем.  Во время готовки женщины ведут между собой неспешные разговоры, мужчины, многие из которых, как правило, живут в горах наездами, устраивают турниры по нардам и шашкам.

Чтобы развлечься и переключить внимание от повседневной суеты, периодически  затеваются походы по заросшим травяным разноцветьем окрестностям с обязательным сбором цветов. Цветы рвут охапками, плетут венки из ромашек, ставят в стеклянные банки букеты, и сушат в лечебных целях травы, подвешивая большие беспорядочные пучки к потолочной балке, отчего в балаганах и палатках стоит настоенный и терпкий запах.

Да, свои всегда вместе, всегда рядом.

Но как же хочется тоже ходить по горам с усталым, одержимым неведомой целью лицом и жить в домике-улье!

Среди туристов в поле зрения городской девочки попадаются и сухумцы и факт появления среди чужаков тех, кто априори считается своим, каждый раз приводит её в замешательство, поскольку с одной стороны рушит выстроенную в голове картину разделённого надвое мира, с другой, ещё больше будоражит воображение и вызывает жгучую зависть.

«Вот они ходят туда-сюда, а мы не ходим. И зачем они ходят, а мы нет?» – терзается она, глядя из-под бока мамы Эвелины на одержимых неведомыми целями сухумцев.

Как правило, это либо старшеклассники сухумской десятой школы, в которой преподают мама Эвелина и тётя Ира, либо студенты Сухумского педагогического института, ещё тогда не ставшего университетом.

*

– Мама, а им не холодно? – интересуется городская девочка, разглядывая живописно хохочущую группу студенток в купальных костюмах.

– Нет, как видишь, – смеётся в ответ мама Эвелина.

«Купальники  предназначаются для моря, а не для гор», – сумрачно осуждает про себя принимающих солнечные ванны туристок городская девочка, исподлобья разглядывая брызгающуюся речной водой группу и мучаясь от необходимости объединить в себе зависть к свободным от страха подхватить простуду девушкам и вопиющим нарушением ими же мирового порядка.

Нарушается же мировой порядок повсеместно.

К примеру, сидят прямо на траве в кругу девушки и поют песню. А неподалёку от поющей группы парень изловчившись, сталкивает в речку двух вскарабкавшихся на большой мшистый валун подруги с хохотом спрыгнув в речные воды, они кричат, обжигаясь об их ледяное прикосновение. Вдоль речного берега с праздным видом прогуливается народ. Среди прогуливающихся  – Виолетта Маан, соседка по сухумскому дому. Мама Эвелина уже успела пообщаться с ней, красивой, оживлённой, счастливой безудержным молодым весельем. Тут же, неподалёку от прогуливающихся, мужчины гоняют мяч на заросшей густым разнотравьем поляне.

«Непорядок», – мрачно думает городская девочка, тайно изнывая от смутных желаний сопричастности к происходящему вокруг.

На обратном пути она замечает лежащую на расстеленном рядом с домиком-ульем покрывале парочку. Парень и девушка, слившись в объятии, жарко целуют друг друга, и потрясённая невиданным зрелищем, городская девочка останавливается на них поглядеть. Но глядеть долго не получается. Подоспевшая мама Эвелина торопливо уводит городскую девочку прочь, не забыв преподать по ходу урок морали.

– Пойдём, Эля, – говорит она, хватая городскую девочку за руку.  – Видишь,  некоторые совсем стыд потеряли. Нельзя так себя вести на людях.

Открытая демонстрация бесстыдства чужаков околдовывает и смущает городскую девочку, но понять причин смущения она не в состоянии,  а выспрашивать у взрослых стесняется.

Помимо нарушителей мирового порядка на пятачок у опушки, служащий  стихийным местом для досуга, приходят два мальчика из расположившегося на той стороне реки детского лагеря. Мальчики приходят с единственной целью – походить на огромных деревянных ходулях, которые кто-то умелый соорудил для детворы.

Многие прибегают из соседнего лагеря ходить на ходулях. У кого-то получается, у кого-то не очень, у некоторых и вовсе…Память уже стёрла их лица. И даже не со временем стёрла, а тут же, сразу после их ухода. Но тех двоих зацепила напрочь. А всё потому, что один из них сказочно красив, и с малолетства падкая на красоту в любом её проявлении, что в физическом, что в материальном, городская девочка просто не может пропустить мимо себя явление, ради которого постоянно глядит во все стороны в надежде заметить и сложить в постепенно пополняющуюся копилку в укромном уголке своего мозга.

В тени красоты запомнившегося мальчика прячется, будто стыдясь самой себя, вызывающе некрасивая внешность его приятеля. Толи из-за бросавшегося в глаза контраста, толи из-за того, что некрасивый мальчик не скрывает своего страдания по поводу столь зримого различия, но одновременно со страданием, восхищается красотой друга, он запомнился городской девочке так же чётко, как и тот, чья красота заставляла его испытывать все вышеперечисленные мучения.

Угловатый, с лицом, на котором каждая деталь жила своей жизнью – и толстый нос, и невысокий шишковатый лоб, и мясистые губы, и неровно скроенные худые щёки, он будто просил прощения за то, что вынуждал самим фактом своего существования замечать его рядом с другом, родившимся на свет для того, чтобы радовать глаз.

Красивым мальчиком восхищается не только городская девочка. Мужчины, если вдруг замечают его, могут удивлённо цокнуть языком и качнуть головой, женщины, восторженно всплёскивают руками, ахают и останавливаясь глядят ему вслед, девчонки, в их числе и городская девочка, начинают отчаянно кокетничать, громко кричат и размахивают руками в надежде обратить на себя его внимание. Молча отдают красавчику пальму первенства мальчишки, глушат в себе заложенный природой соревновательный дух и гордятся, обретая значимость в собственных глазах, если он обращает на них внимание.

Худой и смуглый, с точёным профилем, выразительными серыми глазами, яркой улыбкой и густой шевелюрой светло-русых волос, он мгновенно приковывает к себе внимание окружающих, хотя сам будто не замечает его вовсе.

Некрасивый мальчик называет его странным именем Король и все поначалу убеждены, что его так и зовут. Но как-то раз Король появляется на площадке без друга, но в сопровождении  мамы, невысокой миловидной женщины с лучистыми глазами, приехавшей в гости к сыну.

Знающая приблизительное время его появления и поэтому давно слоняющаяся на площадке городская девочка слышит, как одна из отдыхающих, явно принадлежащая к многочисленной породе любительниц уточнений, спрашивает у мамы Короля.

– Вашего сына зовут Король?

– Нет, – удивляется мама. – Моего сына зовут Сергей. А почему вы решили, что его зовут Король?

– Его все тут так называют, – охотно объясняет любительница уточнений.

– Да вы что, – удивляется мама прекрасного мальчика, но городской девочке почему-то кажется, что ей не очень-то и неприятно слышать, что все думают, что её сына зовут Король.

«Вот это да, –  разочаровывается она. –  Сергей… И на ходулях ходит хуже, чем его друг…».

*

В горах сырыми ночами холодно, ещё холоднее, если идёт дождь, или если с солнца зайти в тень. В лесу сухо и гулко, изредка трещит, отзываясь эхом ветка и пахнет вкуснейшей смолой.  Янтарную, не успевшую застыть, её можно собирать со стройных стволов и жевать, как жвачку.  Ещё в лесу можно играть в прятки и другие игры: в королеву на троне, в «немцев» и «наших», в магазин и парикмахерскую. Заходить от опушки вглубь без сопровождения взрослых строго запрещается, но запрет и не нарушают. Слишком молчаливыми кажутся бесконечные ряды деревьев, слишком тихо под их уносящимися ввысь кронами, слишком круто исчезает в неизвестности протоптанная кем-то тропа.

Но то ли жизнь устроена таким образом, то ли сам человек, однако любой запрет рано или поздно нарушается. Ведь запретный плод сладок не потому, что высоко висит, а потому, что его не разрешают пробовать.

Таким плодом для городской девочки и её друзей оказываются альпийские луга.

Луга манят их изумрудным окрасом трав, соблазняют бархатистостью поверхностей, сбивают с толку зримой  близостью и восхищают красотой – ирреальной, нарисованной нежной и одновременно очень мощной кистью.  Казалось, стоит лишь подняться на вершину холма, у подножья которого дети целыми днями играют в свои детские игры, и можно будет вволю бегать среди изумрудного разнотравья, кричать во всё горло, и, если повезёт, встретить стада коз в сопровождении пастуха.

– Надо же,  – восхитится пастух, когда они окружат его со всех сторон, смеющиеся и счастливые. – Какие вы смелые. Не побоялись перебраться через пропасть, чтобы навестить  меня.

Пастух неспроста должен будет упомянуть про пропасть, ведь между предгорьями и основным хребтом просматривается весьма внушительный провал. Снизу он кажется досадным, но, тем не менее, преодолимым препятствием. По крайней мере, так утверждает организатор нарушения запрета, мальчик из домика-улья, что прямо на берегу реки разбили очередные, задержавшиеся ненадолго, туристы.

– Там дыра только кажется, что большая, а на самом деле её можно перепрыгнуть, – уверенно заявляет он.

Слова мальчика из домика-улья подтверждает и другой мальчик, Даур. Он тоже живёт в палатке, но не в домике-улье, как мальчик-турист, а в брезентовом дворце с деревянным полом и боковыми окошками. Наличие брезентового дворца придаёт дополнительную вескость словам Даура в глазах остальных, поэтому  решение подняться на вершину покрытого густым стройным лесом холма и перейти оттуда на альпийские луга, принимается единогласно и сбившись в пёструю стайку, дети начинают подъём.

Идут по узкой, проторенной кем-то тропе. Несмотря на видимую крутизну, тропа легка для преодоления: надо лишь наступать в протоптанные ниши и периодически помогать себе, прихватывая руками вылезшие из-под земли корни. Примерно через полчаса наконец достигают вершины, и замирают, потрясённые открывшимся зрелищем.

Могучий, дразнящий альпийским разнотравьем хребет приблизился и кажется, что навис над ними всей своей  громадой, а казавшиеся близкими снизу луга, наоборот, отодвинулись. Изумрудье трав по-прежнему манит их к себе, но его магическая притягательность внезапно наполняется скрытой, но ощутимой  угрозой.

– Мне почему-то страшно, – произносит кто-то, может быть и сама городская девочка.

Извилистой бесконечной лентой тянется вдоль всего хребта тот самый провал, о котором в её мечтах должен будет упомянуть пастух, а холм, на вершине которого, сбившись в восторженно-испуганную кучку стоят будущие исследователи, тоже удивляет внезапной метаморфозой. Выясняется, что он не конусообразно-круглый, каким виделся снизу, а срезанный. Словно его срезали с обратной стороны.

Городская девочка представляет себе, как могло бы выглядеть ритуальное разрезание холма.

«В-в-в-жик!» – махнул ножом некто огромный и половины холма как не бывало.

Озадаченные увиденным, дети начинают совещаться, точнее слушать, о чём говорят между собой мальчик-турист и Даур.

– Мы подойдём к краю, разбежимся и перепрыгнем на ту сторону, – махнув рукой в сторону могучих пиков, предлагает Даур.

– Только прыгать будем все, – дополняет его предложение мальчик-турист.

– Да, да, давайте прыгнем, – кричит охваченная нетерпением и пытающаяся видимым энтузиазмом заглушить внутреннюю тревогу  городская девочка. – Хочу туда! Там так красиво!

– А как мы будем прыгать? – интересуется кузина Зарема,  не меньшая, чем городская девочка, любительница острых ощущений. – Вместе, или по отдельности?

– Конечно вместе, – заявляет Даур.

– Как именно, вместе? – не отстаёт кузина Зарема.

– Возьмёмся за руки, разбежимся и прыгнем вместе, – разъясняет Даур, и не дожидаясь следующего вопроса, протягивает кузинам руки.

– За мной, – улыбнувшись с прищуром, зовёт он, и выстроившись цепочкой, дети начинают перемещаться в сторону срезанного края.

– Вдруг здесь змеи,  – шепчет Даур, пока ватага пробирается через сменившие лес заросли папоротника.  –  Смотрим под ноги, чтобы не наступить.

*

 Городская девочка осторожно ступает по пружинящей поверхности папоротникового поля и продолжает удивляться.

Почему альпийские луга находятся не близко, а отодвинулись назад? Да и кто их туда передвинул? А почему пропасть оказалась большой, а её размеры не угадывались из долины? Почему изумрудные луга снизу казались бархатными, а теперь видно, что они буквально усеяны россыпями острых, выбеленных на солнце камней? И где, в конце концов, стада коз и восхищённый пастух?

Пока она задавала себе молчаливые вопросы, заросли закончились и дети оказались один на один с пропастью. На дне змейкой вилось почти высохшее в разгар лета русло горной реки, альпийские луга уже не скрываясь дразнили недосягаемостью, вокруг стояла наполненная просторами и воздухом тишина.

Крепче взявшись за руки, дети стали отходить назад, чтобы разогнаться перед прыжком, когда позади них раздался голос.

– Может, хватит? Погуляли и ладно?

Смешавшись, они обернулись и увидели присевшую под деревом у кромки папоротниковых зарослей маму Эвелину. Прислонившись к стволу, как к спинке стула, мама Эвелина помахивала подобранной в лесу гибкой веткой и улыбалась. Но не обычной улыбкой, а той, которой она улыбалась, когда заставала городскую девочку за очередной шалостью. Сразу стало ясно, что улыбающаяся подобным образом мама Эвелина вряд ли позволит кому-то прыгать. И ещё стало ясно, что она сопровождала любителей альпийских лугов с самого низа, просто решила до поры до времени не вмешиваться. Очень уж маме Эвелине захотелось посмотреть, до какой степени может завести некоторых разыгравшееся воображение.

А рядом с мамой Эвелиной дети заметили и запыхавшуюся от быстрого восхождения тётю Лизу, маму мальчика Даура, и желание прыгать исчезло  окончательно.

*

– Как думаешь, нас накажут? – спросила на обратном пути у скачущей по выступающим из-под земли корням городской девочки кузина Зарема.

– Думаю, накажут.

– Давай спрячемся.

– Спрячемся?

– Ну да. Когда спустимся – так сразу и спрячемся где-нибудь.

– Нет,  – мрачно ответила городская девочка.  – Мама меня всё равно найдёт и даже может ещё сильней наказать.

– А я спрячусь, – заявила кузина Зарема и, когда спустились вниз и вышли из леса, действительно спряталась, точнее, побежала в одну из соседних палаток, чтобы сделать вид, что она была там в гостях, и, вообще, не причём.

Но городская девочка даже мысленно не подумала прятаться. Она знала, что мама Эвелина ни за что не спустит ей нарушенного запрета и решила не рисковать. Мама Эвелина снисходительна к мелочам, в отличие от многих других, гораздо более строгих мам, но не прощает ослушания по главным запретам.

Увы, самовольная отлучка в лес как раз входила в их число.

Так и случилось. Мама Эвелина  взяла ту самую гибкую веточку, которой размахивала на вершине холма и отхлестала городскую девочку по ногам и ещё по некоторым местам.

– Будешь знать у меня, как в лес убегать без разрешения, – приговаривала она во время экзекуции. – Ещё раз что-то такое увижу – отправлю тебя в деревню.

Невесёлая перспектива отправиться в деревню под надзор строгой бабушки Тамары испугала городскую девочку гораздо больше учинённого мамой Эвелиной наказания.

– Больше не буду мамочка, больше никогда не буду, – театрально рыдала она, стараясь увернуться от чувствительных ударов. – Только в деревню меня не посылай! Ну, пожалуйста!

– Это надо же, в лес без разрешения ходить, – подбадривала себя мама Эвелина в ответ на страдальческие вопли городской девочки. – А если бы вы там потерялись? А если бы медведь на вас напал? Сколько раз было сказано, в лес без взрослых не ходить, сколько, сколько? А если бы вы упали вниз там, на краю? Если бы сорвались случайно в пропасть, что тогда было бы?

Городская девочка крутилась волчком, пытаясь увернуться от вездесущей веточки, но вновь удивлялась, и её недоумение  росло с каждой, брошенной мамой Эвелиной в процессе наказания, фразой.

Почему она всё время говорит про каких-то медведей и ни разу не спросила про несостоявшуюся встречу с альпийским пастухом? Получается, что прыгать через пропасть на ту сторону можно, а в лес одним ходить нельзя?

А мама Эвелина просто не знала о планах путешествующих по лесу мальчика Даура и его команды. Она не слышала, о чём именно говорили дети во время совещания у папоротниковых зарослей, и подумала, что они просто хотят заглянуть в пропасть и узнала правду много лет спустя, когда во время очередных общесемейных посиделок все стали вспоминать прошлое и городская девочка задала маме Звелине давно мучавший её вопрос. Почему она наказала её за нарушение запрета, но ни словом не обмолвилась  о том, что дети собирались прыгать через пропасть?

– Вы хотели прыгнуть? – побледнела мама Эвелина,  переводя потрясённый и одновременно не верящий взгляд с городской девочки на кузину Зарему.

– Ну, да. Мы как раз шли к краю, чтобы перепрыгнуть на ту сторону. Дыркин сказал, что если мы  перепрыгнем, то окажемся на лугах. Мы и пошли, – разъяснила кузина Зарема.

– Кто такой Дыркин?

– Ты не знаешь Дыркина? – удивилась городская девочка. –  Это же твой ученик, Даур М. Его так все в школе называют. Сначала нами верховодил другой мальчик, незнакомый, а потом Дыркин стал всеми командовать.  Именно он и придумал прыгнуть.

– Всегда был изобретательным, – качнула головой мама Эвелина. – До сих пор такой.

Мама Эвелина знала, о чём говорила. Даур-Дыркин  к тому времени стал одним из её учеников и она в полной мере испытала на себе его способности к различным изобретениям, включая ловкую манеру оттянуть начало урока не относящимися к теме, но страшно интересными вопросами. Даур-Дыркин закидывал их как удочку, в пространство урока, дожидался ответа, и, не теряя ни секунды, пускался в длинные философские рассуждения на посторонние темы.

Он и жизнь свою, яркую и короткую, прожил так же: закидывая удочки вопросов и пространно философствуя не по теме в ответ.

– Надо же, – продолжала сокрушаться мама Эвелина.  – Мне и в голову не могло прийти, что вы задумали, когда двинулись к пропасти. Какой кошмар!

– А ты бы прыгнула за нами? – спросила городская девочка.

– Конечно! Конечно, я бы прыгнула следом за тобой, Эля!

*

Какие тёмные ночи в горах. Иссиня-чёрные, с лилово-фиолетовым отливом, как чернила. Над головой виснут лампочки-звёзды, дают вволю полюбоваться собой, дразнят мнимой близостью. Кажется, что стоит протянуть руку – и вот они, на ладонях, трепещущие, прекрасные, загадочные.  На опушке леса дядя Толя К. складывает высокий сноп из поленьев и веток и как только заходит солнце и на долину обрушивается темнота, запаливает костёр. Трещат ветки, рвётся в разные стороны игривое пламя, околдовывает голову источаемый горящими поленьями запах. Народ плотным кругом обступает пляшущий столб,  начинают соревноваться в декламации стихов дети, хлопают и хохочут взрослые.

Кто-то садится на импровизированное сиденье из спиленного ствола и разворачивает  гармонь.

– Эля и Зарема станцуют абхазский танец! – слышится голос мамы Эвелины.

Вообще-то, танец в исполнении городской девочки и её кузины Заремы является обязательной частью программы семейных посиделок. Поначалу сёстры декламируют стихи и поют песни про «Ленина, который всегда живой», из детсадовского репертуара, и про «Есть на свете городок, он не низок не высок», из репертуара студенческого джаза, в котором мама Эвелина и тётя Тамара Тарба пели в институтские годы. А сразу же после декламационно-распевочной части мама Эвелина и тётя Ира под дружные хлопки в ладоши запевают абхазскую плясовую и начинаются танцы.

В танце у каждой из сестёр своя роль. Партнёршей, как правило, выступает лёгкая и хрупкая кузина Зарема, а более приземлённая городская девочка танцует за партнёра.

– Раз-два-три, раз-два-три, – старательно шепчет она, перебирая ногами и поводя в разные стороны руками. – Раз-два-три, раз-два-три.

Считать про себя во время танцев, её, не сильно склонную к танцевальной карьере, научила мама Эвелина.

– Будешь считать – никогда не собьёшься, –  стимулировала она подсознательные сценические желания городской девочки. – Просто считай про себя:   раз-два-три, раз-два-три – и всё получится.

Но одно дело танцевать под импровизированное пение в домашнем кругу, и совсем другое, на публику, поэтому, когда начинает звучать музыка, а народ хлопать в ладоши, сёстры ведут себя по-разному.

Кузину Зарему уговаривать не приходится вовсе. Она любит и умеет танцевать, охотно соглашается продемонстрировать своё умение на публику, и выйдя в круг и плавно подняв руки, замирает в ожидании.

Совсем иначе реагирует на возможность прилюдного дебюта городская девочка. Выступать перед публикой ей не хочется,  зрелище  замершей  в ожидании  кузины Заремы  вгоняет в ступор, в груди поднимается паническая волна,  ладони становятся влажными и хочется исчезнуть. Чтобы избежать предстоящего испытания, она прячется за спины взрослых, но её быстро находят и под крики одобрения выталкивают в круг.

– Эля, ну что? – слышит она шёпот кузины Заремы. – Начинаем?

Отказаться невозможно, бежать тоже, и городская девочка подчиняется судьбе и покорно встав позади кузины Заремы и под заветный шёпот «раз-два-три, раз-два-три», ныряет в круг.

*

Плывёт впереди кузина Зарема, пляшут световые сполохи на лицах азартно хлопающих зрителей, трещат и обдают жаром горящие ветки, всё громче и громче звучат музыка и пение.

Постепенно исчезают страхи. Танцуем – и танцуем. Подумаешь?

Они прошли уже по второму кругу, когда городской девочке показалось, что она осталась одна и вокруг вообще никого нет – ни плывущей впереди Заремы,  ни шмыгающих повсюду детей, ни веселящихся взрослых, ни даже мамы Эвелины, а есть только костёр, чёрный лес, и фиолетовое небо над головой.

Мах руками – и городская девочка побежала-полетела по кругу так быстро, что в её волосах засвистел ветер.

– Эля, ты куда? –  слышит она доносившиеся издалека весёлые возгласы. – Твоя пара тебя догнать не может! Оглянись!

Городская девочка оборачивается и замечает возмущённую её безобразным поведением кузину Зарему.

– Вернись, дура! –  кричит Зарема, но азарт осознанного одиночества уже захватил целиком городскую девочку, и она бежит по кругу, ещё быстрей, а потом ещё и ещё. И никому на свете, даже маме Эвелине, наверное, не под силу остановить её.

А городская девочка нарезает круги и хочет лишь одного – понравиться нависшим над головой звёздам, чёрно-фиолетовой ночи и тёмному лесу.

Им, и только им, посвящает городская девочка свой жреческий танец.

Слышите меня? Видите меня? Это для вас я танцую. Только для вас.

*

Прошло-пролетело детство, вступило в свои права полуденное солнце жизненного пути, маячит впереди его закат, но Ауадхара по-прежнему живёт в сердце, дразнит далёким контуром синих гор, и зовёт и зовёт к себе. И чем дальше от жреческого танца детства уходит стремительное время, тем сильней её зов.

По-прежнему труден путь к ней и круты обрывы, так же взлетают подобно ракетам ввысь громадные тела стройных могучих елей и внезапно падает на землю чёрная бархатная ночь. Так же вкусен воздух Ауадхары и звенит в утомлённой голове ни с чем не сравнимая тишина.

Казавшийся высоким в пять лет пригорок оказывается совсем невысок, далёкий хребет близок, не видно нигде испугавшего в детстве провала, склоны альпийских лугов пересечены коровьими тропами и по ним несложно добраться до водопада. Трещит небольшой костерок. Виснет над головой неполным диском луна, заливает могучие синие контуры гор своим безупречно-ровным освещением, затем уходит, чтобы уступить место мириадам звёзд, которые раскидываются в небесах прихотливыми узорами созвездий.

Они не видят тебя. Ведь они вечны.

А ты только что была – и вот тебя уже нет.

***

Патрахуца.

Моё мировоззрение формировалось в среде, представлявшей из себя странную смесь из не подлежащей сомнению любви к коммунизму и великому советскому государству с одной стороны,  и ненависти к большевикам, отнявшим у моей семьи всю землю, с другой.

То же двойственное чувство я испытывала к Ленину. И ещё к Сталину и Берии, лично убившим моего шикарного деда в 1937-ом году, когда моему будущему папе было семь лет.

Любовь к большевикам и Ленину формировалась матерью.

Ненависть к ним и Сталину с Берией – бабкой.

Приезжая на всё лето в село, переполненная прекрасными сказаниями о Ленине в шалаше, Ленине на броневике, Ленине призывающем захватить почту, мосты и телеграф, Ленине в Горках, и страстным желанием оживить его, если вдруг в руки попадёт волшебная палочка, я с ходу погружалась в жёсткий, непоколебимый в сознании своей правоты, мир экспроприации земель, доносов соседей, постоянно живущей в душе ненависти, и мстительного желания свести счёты с давно почившими врагами. И, конечно же, мир моего деда (погибшего в тбилисской тюрьме, а может и не там – время смерти и место захоронения остались неизвестными), – красивого человека с великолепными густыми усами, молча взиравшего на меня с большого, обрамлённого бархатной рамой портрета.

Я разрывалась между любовью к ним обоим: к Ленину, такому доброму, любящему всех детей в мире, с морщинками вокруг весёлых глаз.

И к нему, человеку с портрета, красавцу почти двухметрового роста, щёголю и гедонисту, любителю книг и живописи, знатоку всех трав в регионе, потомственному знахарю.

Глядя на портрет, бабка всегда говорила одно и то же.

– Днеитаргааит, Ленин!

В переводе с абхазского это означало страшное:

– Чтобы его вырыли из земли обратно.

Пожелание эксгумации было самым  мрачным из обильного реестра проклятий бабки и она щедро пользовалась им в ключевые моменты обсуждения семейных хроник. Ей было невдомёк, что мрачное проклятье  уже давно осуществлено, причём в самом прямом смысле, а несчастный Ленин много десятилетий  лежит  посреди огромного гулкого поля в виде восковой куклы. Когда ей говорили об этом, она не верила. Погружённый в авторитет ритуала разум отказывался принимать уродливую правду.

Помню, впервые услышав от бабки проклятье в адрес любимого вождя, я, маленькая, кричала и плакала.

Помню её удивлённый взгляд.

Периодически она выводила меня за околицу и показывала на лежащие вокруг возделанные поля.

– Смотри. Это всё было нашим. Здесь был сад. И там – отсюда не видно, но я водила тебя туда, помнишь – тоже. Всё отняли большевики. Ленин отнял.

Я начинала спорить, доказывая, что Ленин  был самым добрым и лучшим, и сделал революцию, чтобы мы все жили счастливо.

Она усмехалась в ответ.

– И что хорошего я видела от Советской власти? – спрашивала она. – Работа, работа, работа, всю жизнь работа. В колхозе, как проклятая, работала, бесплатно.

– Почему бесплатно, бабуля?

– Жена врага народа была. Разве это счастье?

Я что–то лепетала, оправдываясь. Про будущее. Про всемирную революцию. Про моё счастливое детство.

Она вновь усмехалась, а на следующее лето всё начиналось сначала, но с дополнениями. Теми, что мог воспринимать мой год от года взрослевший мозг.

Меня поимённо знакомили с доносчиками (их имена ещё тогда, в тридцатые, стали известны семье – о, Абхазия, в тебе всё всегда неизменно).

С удовлетворением наблюдали за цепочкой несчастий, преследовавших семью главного, уже очень старого к этому времени зачинщика. (В амбаре повесилась жена, через год, на этом же самом месте – дочь).

Вновь проклинали Ленина, Сталина и Берию.

Она так и ушла из жизни,  не подозревая о том, что главным доносчиком на её мужа был совсем другой человек, а следом пришло время переоценки и моих ценностей. Возможно потому рождённые перестройкой перевёртыши не стали для меня неожиданностью, а шокирующие потоки информации казались естественными и ожидаемыми.

Подготовленной бабкиным воспитанием, мне не пришлось трудиться над собой.

*

В такой же жгучей смеси непреодолимостей формировалось и моё религиозное мировоззрение.

В семье и школе царил атеизм.

Бога нет. В церковь ходят старухи и уроды. Ты крещёная, потому что, так принято и это не религия, а обычай. Пасха? Да, на пасху красят яйца, пекут куличи и накрывают стол. Но это просто обычай, а не праздник. Праздник у нас позже, на первое мая.

В деревне у бабки всё было иначе. Там жила смесь из запретных выражений и шокирующие странной экзотической красотой ритуалы. Тлеющие угли под празднично накрытым столом, к примеру. Молитва над зарытым в землю кувшином с вином – с нанизанными на палку из алычового дерева печенью и сердцем жертвенного петуха. Уважение к святилищам – далёким и неведомым. Удивительные отношения с богом.

Она могла выйти на середину двора в летнюю засуху и выругать его за плохое поведение.

Рассказываю ей об Иисусе.

– Кто это? – спрашивает она.

– Его сын – объясняю я.

Недоумённое пожимание плечами в ответ. Какой сын? Чей сын?

А ещё врезалось в память волшебное с детства выражение.

"Далеко, как Патрахуца".

– Бабуля, а где это, Патрахуца?

– Далеко.

– Где это, далеко?

– Не знаю, где. Очень далеко.

Попасть в Патрахуцу было жгучей мечтой. Как в Шамбалу. Но про Шамбалу  я уже потом, через много лет поняла, а вот в Патрахуцу попала. Вскоре после войны.

Долго ехали по разбитым дорогам. Всё время вверх.

– Эля, чего молчишь?

– А что?

– Ты вроде хотела увидеть?

– Что увидеть?

– Патрахуцу.

– Где? Где она?

– Да вот же она. Перед тобой.

Какое разочарование. Заурядное абхазское село, непричёсанная и буйная зелень, выцветшая кукуруза в огородах.

Поднялась на небольшой пригорок, чтобы взглянуть на окрестности. И вдруг открылась передо мной панорама, от которой тут же перехватило дыхание.

Снежные шапки гор по левую сторону. Далёких, но вечно манящих. Под ними, на возвышенности – раненный недавними обстрелами Бедийский храм. А в сизой дымке бесконечных далей Гал(и).

Лёг весь мир на ладони, свернулся клубком, проник в поры, занял всю без остатка. Зазвенели где-то наверху колокола, заиграла небесная музыка. И нахлынуло на меня моё детство с бесконечными жаркими днями и усеянными крупными звездами небесами над головой.

Услышала следом бабкин голос, зовущий в Патрахуцу.

Ответила ей тихо:

– Я здесь, бабуля…

***

Ода.

– Папа, папа, смотри, моя нога скоро провалится внутрь!

Городская девочка тычет стоптанными сандалиями в дырку в полу, образовавшуюся  на пороге высокого, на уровне второго этажа, крыльца деревенского дома. Дырка в крыльце  – итог регулярного попадания туда дождевой воды из-за короткого жёлоба, который никак не удлинят до нужных размеров, но мама Эвелина и бабушка Тамара используют  печальный факт образовавшейся дырки в своих целях. Необходимо убедить папу Аслана в том, что пора кардинальных перемен для улучшения жилищных условий наступила.

Городская девочка, конечно же на стороне  мамы Эвелины, и ей невдомёк, что доски потому и сгнили, что единственные во всём доме сделаны не из каштана, и что уговаривающая папу Аслана мама Эвелина, в отличие от бабушки Тамары, хочет всего лишь обновить дом, или на худой конец оставить его для хозяйственных нужд, а не ломать полностью. Увы, побеждает предложение бабушки Тамары дом снести.

Вскоре дом разберут, из широченных тёмных,  гладко выструганных и отполированных временем каштановых досок ( как-никак сто лет – солидный возраст), слепят длинный некрасивый сарай, а сами переселятся в новенький двухэтажный мешок из бетонных блоков, где будет плохо спаться жаркими летними ночами, поскольку бетонные блоки, оказывается, совсем не дерево, и зимой пропускают холод, летом жару, ещё и отказываются дышать в унисон со своими жильцами, поскольку дышать не умеют вовсе.

Но это в будущем, а пока городская девочка с жаром помогает маме с бабушкой в трудном деле уговаривания папы. Аргументов кроме сгнивших крылечных досок, как назло нет, но женщины непреклонны, особенно бабушка Тамара, мечтающая самим фактом строительства утереть нос всем деревенским соседям вместе взятым, и одновременно избавиться от связанных с каштановым домом тяжёлых воспоминаний о прошлом.

Причины амбиций тоже понятны. Джикирбовское подворье всегда было первым в селе и бабушка Тамара во что бы то ни стало хочет сохранить эту щекочущую самолюбие традицию. И это несмотря на то, что от подворья остались лишь она и папа Аслан – последний мужчина в роду.

Так случилось, что мама Эвелина не родила сына, а родила троих дочерей.

– Дычкуназар ишьыбыргоузей (если бы она была мальчиком – что бы вы ещё хотели!) – притворно сокрушаясь, как в большинстве случаев кажется городской девочке, приговаривают сельские кумушки везде, где только встречают её с бабушкой Тамарой. Сначала вдвоём, затем в компании с Тамилой, средней сестрой. А когда городская девочка и её сестра подрастут – и с Жанной, самой младшей.

Рождение младшей станет шоком для родни, и папина тётя, которую дома зовут Малица, а по-городскому, Мария Константиновна, бросается исправлять положение.  Малица – бывшая большевичка и член революционного кружка Киараз. Уверенная в непререкаемости своего авторитета, она предложит маме Эвелине отдать младшую дочь в другую семью, а самой попробовать родить ещё раз.

– У Курточки нету детей, я с ней уже поговорила, отдадим ребёнка, а ты родишь ещё, – проявляя отработанную в революционных  потрясениях волю объявит тётя Малица после того, как небритый и хмурый папа Аслан забудет принести в роддом маме юбку и она приедет домой в одолженном в больнице халате.

Исходя из драмы несбывшихся ожиданий, уговаривает отдать младшую другим людям и горячо любимая городской девочкой бабуля Маня – мама мамы Эвелины из Очамчиры.

– Жалко мне тебя, – говорит она маме Эвелине. – Гудаутцы тебя съедят за то, что сына не родила. Может отдадим ребёнка нашей Н. в Сочи? Ты же знаешь, что девочка будет в надёжных руках. А ты молодая,  родишь ещё.

– Даже если я рожу подряд десять дочерей, они все будут моими, – оказывает почти  непристойное для гудаутской невестки и послушной дочери своих родителей сопротивление мама Эвелина.  – Как вы все могли даже подумать, что я отдам ребёнка?

Нет, пожалуй, городская девочка напрасно думает, что сокрушения кумушек по поводу отсутствия мальчика в семье тех, кого на селе когда-то называли «Джикраа-дуукуа» («большие джикирбовцы») лукавы. Мальчик для абхаза, всё равно, что религия для иудея-ортодокса – смысл жизни, начало начал, оправдание собственного существования. Может поэтому многих из них так балуют после рождения, что они проживают свою жизнь вечными детьми?

*

Подняться в каштановый дом можно по основательно сделанной семиступенчатой каменной лестнице, ведущей на широкую веранду, украшенную по периметру изящной, выкрашенной в красновато-розовый цвет, деревянной решёткой. С веранды внутрь ведут три входа: главный, представляющий собой сквозной зал, с тремя выходами: к задней веранде, направо, где находятся спальни, и налево, на так называемую рабочую половину.

Зал кажется громадным, особенно в сравнении с узким пеналом сухумской квартиры. Он и вправду довольно большой, не менее пятидесяти квадратных метров, прямоугольной формы, с двумя выходящими на веранду внутренними окнами, высокой двустворчатой дверью из массива, с красивой стеклянной ручкой, и уже упомянутым сквозным выходом на обратную сторону.

Как и положено, лучшие из многочисленных предметов мебели и разных аксессуаров, которыми доверху набит каштановый дом, демонстрируются в зале.

В первую очередь, это просторный диван с высокой, обитой бархатом и отороченной тиснёной золотой и серебряной тесьмой спинкой и латунным вензелем на выцветшей от времени бархатной обивке корпуса. Диван украшен двумя большими валиками, мама Эвелина ещё называет их на турецкий манер, «мутаками», и стоит справа от входа, там, где через высокое окно рвётся внутрь дневной свет.

Мутаки тоже расшиты широкой тесьмой с тиснением. Тиснение царапается, поэтому отдыхать на мутаках с комфортом можно лишь  в одном случае – если аккуратно положить голову ровно посередине, а не с краёв.

Перед диваном – высокий овальный столик с простой столешницей и резными узорчатыми ножками. Сразу за ним довольно простое, но считающееся парадным зеркало на ножках, из крашеного в красновато-коричневый цвет массива сосны. В правом углу от дивана – обязательная по сельской моде железная кровать с парадным покрывалом, и горой подушек, накрытых батистовой накидкой с кружевами.

Всю противоположную стену, от второго, никогда не раскрывающегося внутреннего окна, до другого угла, занимает деревянная лавка-«ачардагу».

Стену над «ачардагу» украшают старые ковры и две картины с изображением Мюссерского мыса и имения княгини Лакербай, оставшиеся, как и вся остальная обстановка, ещё с дореволюционных времён. С обеих сторон лавки-«ачардагу» гордо красуются обитые тонким листовым  железом и украшенные коваными заклёпками сундуки. Ещё на заре века привезла в них своё приданое в джикирбовский дом Эсма – прабабушка городской девочки. Приданого в сундуках давно нет, и они служат хранилищами для старых газет, и припасённых на случай внезапных гостей бутылок с домашней водкой.

После гибели дома сундуки снесут в сарай. Один будет служить гнездовьем для несущихся кур, у второго отлетит крышка и его вскоре выкинут за околицу в большую, служащую для мусорных отходов яму. Но крышку почему-то не выкинут, и она будет просто лежать в другом уголке двора, под амбаром для хранения кукурузы. Вроде бы грустная история гибели старых сундуков обретёт неожиданно счастливый конец, когда повзрослевшая городская девочка вытащит их из небытия и отвезёт их к себе в Сочи, где местный умелец восстановит сгнившие деревянные внутренности и покроет идеально сохранившуюся листовую обивку антикоррозийным раствором. С той поры, обретшее вторую жизнь наследство прабабушки Эсмы, украсит домашний интерьер  городской девочки, и даже будет приносить пользу из-за большей вместительности и хорошего микроклимата.

Помимо сундуков, спасёт городская девочка от гибели и дубовый комод и стол с резными ножками.

*

Перед лавкой-«ачардагу», конечно же, длинный и широкий обеденный стол. Во время праздничных трапез или приёма гостей его украшают расшитой вручную ярко-красной гладью белой батистовой скатертью из приданого мамы Эвелины, а в обычное время стол накрыт простой продмаговской клеёнкой. Со стороны центра зала вдоль стола выстроены в ряд тяжёлые дубовые стулья с незатейливым рисунком на прямоугольных спинках, с другой его стороны служит сиденьем сама «ачардагу». Её нижняя часть прикрыта прибитой по всему периметру драпировкой из цветастого ивановского ситца, и если её приподнять, то можно обнаружить под лавкой бутыли с зёрнами кукурузы и батареи стеклянных банок с вареньем.

Под потолком, немного сместившись вправо от центра, висит латунная керосиновая лампа начала века, с медалями на боковине, и потрясающей красоты и изящества шляпой-абажуром из веерного белоснежного тончайшего фарфора. Лампой не пользуются, потому что добраться до неё, чтобы зажечь фитиль, можно только с помощью приставной лестницы и гораздо проще просто жечь переносные лампы, которых в доме всегда великое множество, равно как и запасов керосина к ним.

Судьба лампы не столь радужна. После появления в селе электричества её демонтируют за ненадобностью, а белоснежный фарфоровый абажур случайно разобьют впопыхах, после чего обезглавленная и никому не нужная, она будет тихо доживать свой век на задворках.

В спальне стоит тот самый дубовый комод, который в будущем спасёт от гибели городская девочка. В его обшитых шпоном ореха бездонных ящиках хранятся документы, фотографии и парадные простыни, украшенные ручной вышивкой и вязаными крючком кружевами, на плетение которого обе бабушки городской девочки великие мастерицы. У изголовья простых железных кроватей стоят венские стулья, на них вешают дневную одежду, когда отходят ко сну. В углу спальни – шкаф из дубовых досок с зеркальной створкой.

 Ещё один шкаф, высокий, из красного лакированного дерева с фигурным верхом, служит на кухне хранилищем для продуктов и посуды. В скрипучих внутренностях хранятся белоснежные тарелки из кузнецовского фаянса начала века с надписями «Гагры», и множество старого стекла в виде рюмок, стаканов, бутылок и плошек для варенья.

В большом кузнецовском чайнике из этой же серии и тоже с надписью «Гагры», бабушка Тамара традиционно держит аджику, а две потемневшие от времени и испытаний иконы служат в придавленном атеизмом и далёкими от христианских традиций привычками доме подставками к ещё одному шкафу – шаткому бабушкиному. Он стоит в промежуточной между верандой и кухней комнате, которую бабушка Тамара называет своей. Внутри шкафа висят выходные платья из тёмного штапеля и ситца, и горкой высятся аккуратно сложенные косынки – обязательный атрибут убора всех сельских женщин.

В доме множество книг, к которым, по признаниям бабушки Тамары, питал особое пристрастие дед Ладико, и по этой причине она так и не выбросила их, хотя по её собственному признанию, хотела сделать это неоднократно.

– Бабуля, почему ты хотела их выбросить, они же такие красивые?  –  спрашивает городская девочка.

– На чертА сдались! – отрезает она.– Что, помогли от ареста?

*

Книги хранятся не только в шкафу в спальне, но и в других местах, и даже на чердаке. Многие из них удивляют непривычной в век советского минимализма роскошью:  тиснёными корешками переплётов, позолотой готических шрифтов, раскрашенными вручную картинками на сделанных из рисовой бумаги и прослоенных тончайшим пергаментом страницах. Некоторые из них – с золотыми срезами.  Городская девочка подолгу рассматривает дедушкины книги и даже самостоятельно выучивает типы костюмов разных эпох, нарисованных на раскрашенных вручную и сложенных гармошкой вкладах неописуемой красоты.

Среди книг есть и любимые. Это поздняя, приобретённая уже в шестидесятые годы, и выпущенная по-видимому, к юбилею, поэма Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре», с чёрно-белыми иллюстрациями Ладо Гудиашвили, и шеститомник Гоголя, из которого уже соответственно подросшая городская девочка будет предпочитать от первого тома по четвёртый, тогда как пятый, с «Мёртвыми душами», станет интересен ей лишь через много лет.

А в шестом и вовсе только письма.

Судьба "Витязя в тигровой шкуре" так же, как и судьба лампы, окажется печальной. От избытка чувств щедро разрисует шариковой ручкой иллюстрации Ладо Гудиашвили  средняя сестра и с той поры книга перестанет быть любимой.

И вправду, кому может быть интересен осквернённый кумир?

*

Из зала ведёт ещё она дверь – на заднюю веранду. Веранда меньше передней в два раза и также украшена решётчатым узором. Если сбежать по трёхступенчатой  деревянной лестнице, то можно быстро уйти в заросшие деревьями и кустарником глубины раскинувшегося по всему участку сада.

Архитектура дома, выстроенного по принципу зал-спальня-веранда-зал, позволяет сёстрам бегать друг за другом по кругу, и сбегать от младшей сестры в тех случаях, когда её желание участвовать в играх старших доминирует над её возрастными возможностями.

Убежать от младшей нелегко, а подчас невозможно, поэтому периодически  приходится отстаивать свою точку  зрения при помощи кулаков.

И не факт, что выйдешь победителем. Младшая непреклонна и умеет добиваться своего.

– Хочу Че-е-е-е-е, – громко кричит она, требуя вырезанную картинку Че Гевары из издававшегося когда-то журнала «Куба».

– Чапа, а Эрнесто Гевару  не хочешь? – называя младшую домашним именем, спрашивает гостящий в каштановом доме кузен Бесик – двоюродный брат сестёр со стороны мамы.

– Не-е-е-ет! Хочу Че-е-е-е-е! – продолжает отстаивать право на картинку младшая, и, не дождавшись, что называется, милости от природы, бросается отбирать снимок силой.

Участники церемонии вырезания портретов Че бегут друг за другом по заветному кругу «зал-спальня-веранда-зал», но затея с бегством в случае с младшей бессмысленна. Все понимают, что рано или поздно она всё равно догонит, поэтому картинку отдают и младшая с победным видом уносит её прочь.

– Я хотел отдать тебе Эрнесто Гевару, – пытается продлить интригу двоюродный брат, но интрига вянет, не успев родиться. Младшая уже добилась победы, и ей неинтересен неизвестный Эрнесто Гевара. Ей и Че в общем-то неинтересен, и вскоре, готовая к новым играм, она равнодушно оставляет на столе отвоёванное изображение легендарного бородача.

*

За бабушкиной комнатой  находится переполненная кастрюлями и котлами кухня с боковым выходом на ещё одно крыльцо. Оно высокое, с крутыми деревянными ступенями, и с него удобно кормить птицу и кидать традиционный корм собакам:  полбуханки хлеба каждое утро и каждый вечер, не считая выставляемого в отдельном тазике «Ахыдз»  – оставшейся после отжима сыра сыворотки, а так же изредка мяса и вкусных куриных косточек в качестве десерта в те дни, когда режут кур для гостей, или просто так.

Там же, позади, расположены и остальные дворовые службы:  летняя кухня, курятник, амбар для хранения кукурузы на высоких свайных ногах с плетёным верхом, и загон для скота.

Ещё в доме есть чердак и попасть на него можно с задней веранды. Надо забраться по лестнице под потолок, откинуть вовнутрь деревянную крышку люка и, подтянувшись на руках, залезть в пахнущее сухим деревом и пронизанное узкими прорезями солнечных лучей пространство. Затем ползком, так как чердак невысокий, подобраться к валяющимся в живописном беспорядке вещам из прошлой эпохи.

Запомнились  ещё одна, негодная к употреблению лампа, круглая корзина с истлевающими в ней техническими справочниками неизвестного предназначения, скорее всего, принадлежавшими успевшему до ранней гибели отучиться на инженера старшему брату папы, Гугуше, и кожаный чемодан с ремнями-перетяжками, в котором лежит чесучовый китель деда Ладико.

Деда нет давным-давно, аж с тридцать седьмого года, и в зале, на самом почётном месте, висит его дореволюционный портрет в роскошной бархатной раме вишнёвого цвета.

Судя по мерлушковой папахе и застёгнутому на все пуговицы, то ли пальто, то ли зимнему кителю, снимок сделан зимой. Дед смотрит со снимка внимательно и пристально, и повзрослев, городская девочка часто представляет себе, как он заходит в мастерскую фотографа и тот долго фокусирует в объективе его лицо и просит смотреть туда, откуда «сейчас вылетит птичка». Деду Ладико смешно слушать про птичку, возможно поэтому он смотрит так, будто бросает вызов: внимательно, цепко и, в то же время, с иронией.

Пристальные взгляды и у других портретов, во множестве развешанных по стенам комнат, и от некоторых из них становится не по себе. Например, от взгляда прабабушки Эсмы, суровой пленницы предрассудков, настоявшей когда-то на том, чтобы два её старших сына отомстили кровнику, из-а чего оба были убиты в ответном ритуале мести.

Сёстры взгляда прабабушки откровенно боятся, особенно боится средняя,  и городской девочке даже приходится сопровождать её через спальню. Престиж старшей сестры вынуждает городскую девочку держать лицо и периодически хвастаться перед средней своей невиданной смелостью, обременённой, правда, не очень желанным чувством ответственности.

Мало ли, в каких обстоятельствах её придётся проявить личные качества?

А вдруг не получится?

Возможная неудача беспокоит её.

*

Традиционно просторное, покрытое травой дворовое пространство-Ашта, в глубине которого стоит каштановый дом, с трёх сторон окружено большим, почти в гектар фруктовым садом. За службами находится и ежегодно разбиваемый для нужд семьи огород, на котором высаживаются зелень, лук, чеснок, картошка, помидоры, огурцы и перец двух видов: сладкий болгарский и страшно злючий, абхазский, из которого бабушка Тамара делает аджику.

В урожайный год в саду поспевает множество фруктов. Их разнообразием джикирбовское подворье славится на всё село.

В первую очередь, это конечно, яблоки: шампанские, с полупрозрачно-розовой кожурой и такой же  розовой и сочной начинкой; сахарные, официального названия которых никто не знает, поэтому их так и называют, «сахарные», из-за неповторимого сахаристого вкуса; ранние майские, не сладкие, но красивые, с рубиновой тонкой кожурой.  Ближе к декабрю созревают «зимние». Они двух видов – блекло-пёстро-салатовые  и «мцарские», с красными тугими боками и внезапно попадающимися в мякоти узелками, своей внезапной горечью лишь усиливающие сочную насыщенность плода.

Прослоённые ветками папоротника, «зимние» хранятся на холоде до самой поздней весны.

Растёт в саду терпкая вишня и часто червивая жирная черешня,  есть алыча нескольких сортов и несколько видов слив, в том числе, невиданная в местных краях слива с круглым, покрытым розовой пыльцой плодом, и тёмно-красными внутренностями. Попробовав уже во взрослом возрасте нектарин, городская девочка поймёт, что это именно он,  точнее его предтеча, рос в её детстве на приземистом узловатом деревце с развесистой  узколистной кроной. Однако, кто вывел этот редкий  сорт в единственном экземпляре в зелёных джунглях абхазской глубинки, так и останется неизвестным. Может, папа Аслан, а может и бабушка Тамара.

Есть в саду и инжировые деревья разных видов. Плоды на них на любой вкус: и ранние июльские, похожие на  крупные золотистые капли, и сезонные – иссиня-чёрные, и фиолетовые. Последние сладкие, точнее очень сладкие, почти что приторные, приманивающие пьянеющих от медового изобилия пчёл и муравьёв. В урожайный год инжира так много, что нет никакой возможности его съесть или сварить, и тогда лопнувшие от медового изобилия ягоды служат десертом для многочисленных местных птиц.

В правом нижнем углу сада разместилась рощица кизиловых деревьев, дающих обильный урожай каждый год. Плодовитость кизиловых деревьев огорчает городскую девочку, поскольку мама Эвелина заставляет собирать его для варенья, что само по себе ужасное занятие.  Кизиловое дерево сурово, у него колючие острые ветки и шершавые листья, и при сборе плодов приходится надевать кофту с длинными рукавами,  чтобы уберечь кожу от зуда.

Зато приятно собирать шелковицу. И чёрную и белую. Ветви у шелковичных деревьев гладкие и упругие, на них можно забираться и подолгу сидеть, как на лавочке.

Кроме яблок и инжира, в саду несколько сортов груш, множество хурмы, как минимум три сорта мелкого ореха-фундука, и виноград, из которого папа Аслан ежегодно делает вино. Винограда в саду великое множество, и он двух сортов – наливная, пьянящая уже в ягодах «изабелла», и терпкий «качич».

За густым орешником уходит вдаль дорога, а уже за ней  вступает в свои владения Мюссерский лес.

Двор-Ашта опоясывает изгородь из колючки, на которой весной расцветают крупные белые цветы, по всему периметру обильно цветут ромашки и одуванчики, и разбросанные то там, то здесь, колонии незабудок. У кромки яблоневого сада папа Аслан выстроил виноградную беседку с деревянной лавкой для отдыха. Лавка обсажена гранатовыми и мандариновыми деревьями, и там же растёт многолетний розовый куст, цветущий сильно пахучими  тёмно-вишнёвыми розами. Взрослые называют розы «Огонёк».

Раз в год папа красит лавку в зелёный цвет, освежает и крашеные серебрянкой ажурные кованые ворота, перехваченные простой, завязывающейся на узел верёвкой.

За воротами подворья, особенно если смотреть с веранды дома,  открываются фантастические абхазские ландшафты: – сначала ближние, на которых засеянные кукурузой или табаком поля перемежаются непроходимой зеленью глубоких, заросших первозданным лесом оврагов, затем дальние, усыпанные разбавленными той же зеленью очертаниями домиков горных сёл.

Картину обзора замыкает мощная цепь Бзыбского хребта, протянувшаяся вдоль всего горизонта – от Бзыбского ущелья до Кодорских перевалов. Очень чистый и прозрачный воздух в ясную погоду даёт возможность различать детали, отчего горы кажутся ближе, чем они есть. Летом на причудливо-острых вершинах видны альпийские луга,  зимой сияет на вершинах и днём и ночью медитативной белизной снежная шуба.

*

Прозрачность местного воздуха играет с городской девочкой в различные игры. То ей кажется, что каменные валуны далёкой горной альпики вот-вот сорвутся со своих мест и покатятся в разные стороны, то она якобы заметила, как бродят по крутым альпийским склонам шустрые козы, то ей видятся чёрные точки горных орлов,  хотя на таким расстоянии их невозможно разглядеть даже в самый сильный бинокль.

Ранним утром начинает на небесах свою свистопляску рассвет, к вечеру горы тонут в золотисто-розовом мареве заходящего солнца, ночами светят над ними редкие крупные звёзды, соперничающие по красоте с густой вязью созвездий над головой.

Однажды ночью городская девочка просыпается от дальнего собачьего лая и выглядывает в окно. И не в силах сдержать эмоций от фантастического набора смягчённых фиолетово-синим  флёром  ночных красок и графически чётких из-за заливающего их лунного света очертаний деревьев, вылезает через невысокий подоконник во двор, бросается на колени на влажную от изобильной росы траву, и начинает истово молиться сама не знает кому: – то ли Всевышнему, то ли Зевсу, то ли ещё кому-то, постоянно живущему в её перегруженной чтением мифов и сказок голове.

Подлинной хозяйкой села безусловно является природа. Она живёт под крышей веранды в виде семейства ласточек, жужжит мухами и шмелями, ползёт по своим делам цепочками муравьёв, залетает по ночам в раскрытые двери зала бесшумными летучими мышами, скрывается  в ящиках шкафов, или между матрацами, в виде домиков-гнёзд неизвестной принадлежности, рождается из коконов буквально на глазах небольшими некрасивыми бабочками и тёмно-пепельными монстрами, носящими зловещее название «мёртвая голова».

Ползает гусеницами, звенит цикадами, может и ужалить пчелой, если случайно наступишь на неё в саду.

Тишина ночей взрывается дальним и ближним собачим лаем, к утру оглушительно поёт многоголосную песнь птичий хор, прячутся в высокой траве бесшумные юркие змеи, носятся в разные стороны стрекозы и танцует причудливые танцы бархатистая бабочка-махаон. Сидеть на земле во дворе можно только в определённых местах, иначе ноги и руки охватывает нестерпимый зуд из-за  неизвестного сорта травы, удачно маскирующейся под обычную изумрудную травку. Случайно оставленный нетерпеливой детской рукой яблочный огрызок немедленно осваивается крохотными мушками и колонной муравьёв, из-за их более крупных собратьев сложно залезть на некоторые деревья, не рискуя быть от души покусанным, а красные горькие ягоды, найденные в глубине сада, нельзя есть, потому что они, оказывается, волчьи.

Со всех сторон лезет в глаза разнообразие трав, цветов и листьев, свисает со стволов плющ, вьётся вьюнок, вызывающе блестит бугристыми боками ежевика, стремительно летают в поисках насекомых ласточки и стрижи. Иногда величаво высматривает добычу в небесах ястреб, и встревоженная его появлением бабушка Тамара выбегает на середину двора, и громко кричит: «а-айт, а-айт».

Заливисто лает в ответ охваченный азартом дворовой пёс.

 В грозовую погоду небеса над домом грохочут так, будто разверзлись навсегда. Следом за грохотом приходит дождь. Дробная поступь слышна уже издалека и остаётся с замиранием сердца ждать приближения водной стены, а затем, слушая то затухающие, то усиливающиеся дождевые вибрации над головой, засыпать под их ритмичное выстукивание самым крепким из снов.

*

Вода в лишённом водопровода селе на вес золота, хотя её полно везде – и в многочисленных, бьющих в сланцевых заводях оврагов-акуара родниках, и в протекающих там же чистейших быстрых речушках. Но добраться до дна заросших густым лесом оврагов-акуара непросто, и предпочитающие созерцательный подход к проблемам сельчане пользуются единственным на всё село годным для питья колодцем.

Во время интенсивных дождей собирают льющуюся с небес воду в различные ёмкости, чтобы потом поить ею скотину и поливать огород.

В каштановом доме две такие ёмкости, побольше и поменьше, если не считать множества эмалированных и алюминиевых тазов, расставленных бабушкой Тамарой под углами крытых дранкой крыш подсобных служб. Приземистые, но глубокие, из чугуна, с тяжёлыми коваными ручками, они явно изготовлены ещё на заре века в многочисленных по тем временам кузнечных и лудильных мастерских. Котлы красивы, и выставляются бабушкой на обозрение сразу за парадным крыльцом.

После дождя парит, но дышится вкусно, и есть наконец возможность проверить куриные кладки в поисках свежеснесённого яйца, чтобы сделать гоголь-моголь

Два желтка, шесть чайных ложек тёмного сладкого сахара, долго перемешивать образовавшуюся субстанцию, мучаясь с желанием съесть её до того, как гоголь-моголь будет готов. И уничтожить его в один присест с корочкой ароматного хлеба.

Он не портился, этот хлеб детства. А может, просто не успевал?

*

Бесконечным летом наезжают в гости три бабушкины дочери со своими детьми. Двоюродные братья и сёстры городской девочки очень разные не только внешне, но и по поведению. К примеру, дети средней сестры, тёти Тины, Лёня и Света – очень чинные, «гагринские» наоборот, сводят с ума, а дети тёти Лены общаются с городской девочкой и её сёстрами только в городе.

Несмотря на чинное поведение Лёни и Светы, однажды городская девочка всё же становится свидетельницей небольшого конфликта между ними.

Сразу после обеда вся детвора выбегает на двор-Ашту и Лёня решает залезть на дерево за яблоками, но Света тут же требует, чтобы он нарвал яблок и для неё, и для городской девочки. Лёне собирать плоды с причудливых яблоневых веток явно неохота, но отказать сестре напрямую он тоже не хочет, так как знает, что Света не из тех, кого можно запросто, что называется, отфутболить. Он делает вид, что согласен. Но умудрённую опытом зыбких обещаний брата Свету не проведёшь, и она требует от Лёни клятвы.

– Поклянись мамой, что нарвёшь нам яблок, – непререкаемым голосом требует Света.

– Клянусь мани, – обещает Лёня.

– Кем? Мани? Какой Мани? – возмущается Света.

– Какой Мани? – удивляется Лёня. – Я не сказал, Мани. Я сказал мани.

– Нет, ты сказал, Мани! Поклянись мамой! Сейчас же! – в голосе Светы звучат железные нотки.

– Клянусь мани, – туманно обещает Лёня.

– Опять Мани? – почти кричит Света.

– Я не сказал, Мани, – невозмутимо продолжает Лёня. – Я не знаю, кто такая Мани. Я сказал, мани.

Городская девочка с любопытством наблюдает за диалогом и поражается взаимной стойкости духа брата и сестры. Она уже давно орала бы на всю деревню и кидалась бы снизу камнями. Городская девочка восхищена невозмутимостью Лёни и стойкостью Светы. Нет, она точно так не смогла бы. Никогда.

А вот получили ли они со Светой яблок от Лёни – неизвестно. Память не сохранила этот эпизод.

Детей младшей сестры папы Аслана, тёти Лены – Беллу и Гену, за всё детство городской девочки в село привозят лишь один раз и то, на полчаса. Тётя Лена не любит село, и ездит в него только по необходимости.

Зато «гагринские» – дети старшей сестры папы Аслана, тёти Мили, приезжают часто и надолго, и сводят городскую девочку с ума сразу.

*

«Гагринские» разговаривают друг с другом на малопонятном языке, полном явно подхваченных на улицах Новой Гагры словечек, значения которых городская девочка не знает, и даже не пытается узнать в силу своей катастрофической нерасторопности  в попытках догнать уличный прогресс. К тому же, «гагринские» постоянно спорят и ссорятся, причём  заводилой споров является средняя сестра, Таня. У Тани особое мнение по любому, даже самому пустячному вопросу, и она не терпит возражений, а так как остальные возражают часто и охотно, ссоры и разборки между «гагринскими» вспыхивают и гаснут с невиданной частотой. К тому же, они не называют друг друга по именам. Нонна у них почему-то Анфиса, Таня – Марфа, Рафик и вовсе Граф, а малолетний по тем времена Вова – Тёс.

Вову-Тёса привозят редко, и только под присмотром тёти Мили.

– Почему Вову так редко привозят? – спрашивает городская девочка у Ноны-Анфисы.

– Потому что он бешеный и никого не слушается, кроме нашего папы, –  разъясняет Нонна-Анфиса.

– А почему тогда дядя Жора, твой папа, не приезжает, чтобы смотреть за ним? – не отстаёт городская девочка.

– Потому что он занят. Занят, не понимаешь, что ли? – возмущается в ответ Нона-Анфиса.

– Подумаешь, занят? – оставляет за собой последнее слово городская девочка.

*

По приезду в село Таня-Марфа немедленно начинает борьбу с городской девочкой за лидерство, причём, воюют обе стороны, не сдавая своих позиций, до конца её пребывания там. Нонна-Анфиса и Рафик-Граф в основном занимают сторону городской девочки, часто делая это назло Тане-Марфе, поскольку  пресыщены  её стремлением к лидерству, и жаждут реванша. Средняя сестра городской девочки, Тамила, в разборках не участвует, поскольку обладает мирным и покладистым характером, а младшей, Жанны, пока ещё и вовсе нет. Ей ещё только предстоит родиться тогда, когда визиты «гагринских» станут редкими, а потом и вовсе прекратятся по причине всеобщего взросления.

Коалиция против Тани-Марфы ещё больше подстёгивает её стремление к лидерству, поэтому городская девочка и она периодически дерутся. Руки у Тани-Марфы цепкие, и городской девочке трудно с ними совладать, зато она умеет действовать исподтишка. К примеру, рвёт на части воротник ночной сорочки Тани-Марфы в тех случаях, когда драка случается поутру. Или уничтожает выстроенные для игры конструкции в виде светски беседующих кукол, если конфликт разгорается днём. В ответ на произведённые разрушения городская девочка подвергается нападению со стороны Тани-Марфы и несёт потери в виде выдранных волос и царапин на лице и шее. После драк противницы довольно долго, иногда по целых два дня, не разговаривают друг с другом.

Зато никто не умеет  так красиво накрывать на стол, как Таня-Марфа, и ни у кого нет такого порядка в одежде, и таких ухоженных ногтей. И у неё всегда убраны волосы, чему городская девочка страшным образом завидует, поскольку сама причёсываться ленится, и, пользуясь отсутствием мамы Эвелины, ходит в разобранном виде иногда по несколько дней.

Игры про принцесс, драконов, и Фэт-Фрумоса – любимого персонажа из румынского сказочного фольклора, по приезду «гагринских»,  как правило, тут же отменяются, и на их место заступают дикие баталии с гиканьем, криками, лазаниями на спор по деревьям, делёжкой поспевших черешен по принципу, «это моя ветка, и на неё всегда залезаю только я», и походам по оврагам-акуара, что само по себе испытание. Конечно же, купанием в ближайших лужах. К тому же, Нонна-Анфиса придумывает потрясающую игру с коровами, возможную после дождя, а если постараться, то и в сухую погоду тоже, если подгадать ко времени выпадения росы. Надо дождаться  возвращения животных после выпаса, и, подкравшись  сзади, схватить заранее выбранную корову за хвост. Хвост надо не только крепко держать, но и с силой тянуть на себя, иначе корова не побежит, а затем, лавируя между дворовых яблонь, наслаждаться неизбежно возникающим острым ощущением явно неоправданного, зато пленительного риска. Вдоволь накатавшись, отпустить коровий хвост, и долго хохотать вместе со всеми, глядя, как ещё некоторое время не может успокоиться взбудораженное животное.

За катание на хвостах городская девочка и «гагринские» предсказуемо получают взбучку от бабушки Тамары. Да, и в целом, взбучек с их приездом становится больше, а вместе с ними растут и сопутствующие взбучкам крики на всё село, как от самой бабушки, так и от наказуемых. Взбучки получаются по полной программе – с хворостинами, догонялками, и набором отборных проклятий в адрес сумасшедших детей и их безучастных к страданиям одинокого человека родителей.

Всё, как положено. Сначала удовольствие, затем наказание.

Полный комплект.

*

Главная по придумыванию развлечений, конечно же, Нонна-Анфиса. Именно на её совести весь арсенал безумств:  от катанья на хвостах, и лазаний по наиболее высоким деревьям, до проб на вкус всего неизвестного, и торжественных, с плачем и царапаньем щёк, похорон мёртвого цыплёнка. А однажды, и с обмазыванием рук и ног коровьим навозом с последующим воображением, что это перчатки и носки.

В необъяснимой по своей бессмысленной  экзотичности игре с навозом принимают участие все, кроме брезгливо сморщившей нос Тани-Марфы: – и сама Нонна-Анфиса, и Рафик-Граф, и соседская подруга по играм, с библейским именем Сусанна,  и городская девочка с сестрой Тамилой.

Предсказуемая взбучка от бабушки Тамары за ношение навозных перчаток и носков носит несправедливый характер.  Нонна-Анфиса и Рафик-Граф убегают так, что их невозможно ни догнать, ни найти, наказывать Сусанну  нельзя, поскольку она не внучка, а соседка, Таня-Марфа гордо показывает чистые руки и ноги, означающие её непричастность к творящимся безобразиям.

В итоге, весь пафос справедливого гнева достаётся сёстрам.

Ноги и попа болят от свистящих ударов, в ушах звенят гремящие на всё село отборные абхазские проклятья, которыми бабушка Тамара владеет лучше всех в мире, но обидней всего даже не позорное обнародование перед народом правды об экзотических навозных игрищах, а торжество Тани-Марфы.

– Сухумская черепаха, сухумская черепаха, – кричит она, высовывает язык, дразнится и смеётся.

Охваченная мучительным чувством унижения, городская девочка мчится требовать от бабушки Тамары восстановления случившейся несправедливости.

– Бабуля, это вообще Нонка придумала, а ты её даже не побила! – взывает она, ворвавшись на кухню, где проводит всё свободное время от работы в саду и в огороде, бабушка Тамара.

– Ох-ох, так не говори больше, – слышит она.

– Но почему?

– Они гости, стыдно так говорить.

– Какие они гости! Они же твои внуки! – пытается поднять в бабушке Тамаре прилив родственных чувств городская девочка.

– Они мукбовцы, – отрезает бабушка. – Мои внуки – это вы.

– Почему? Их мама же твоя дочка!

– Ну и что? Они же не джикирбовцы, – говорит бабушка Тамара, и у городской девочки нет аргументов для того, чтобы отразить покрытую пылью традиций атаку.

– Их не побила, Сусанну не побила, а только меня с Тамилой побила-а-а, – не выдерживает городская девочка наплыва чувств.

Но бабушка Тамара непоколебима.

– Они гости,  – отрезает она. –  Что хотят – то и делают, а вы не должны.

*

Давно нет каштанового дома, спит вечным сном на семейном кладбище бабушка Тамара, покосился и вот-вот упадёт крытый мшистым шифером сарай, и одиноко ветшает неуютный каменный дом-мешок. Испортилась безвозвратно бархатная рама дедушкиного портрета, давно выросли и обзавелись семьями дети всех сестёр папы Аслана, крепко отвоевали на войне Рафик-Граф и Вова-Тёс, ушли в небытие тётя Миля, тётя Тина и тётя Лена, следом ушёл и папа Аслан.

Увёз семью навсегда за океан Лёня.

Угасло подворье.

И лишь Вавука, младший сын покладистой средней сестры Тамилы, периодически наезжает в село, чтобы напомнить себе и остальным, что жили здесь когда-то большие и сильные люди, кипела шумная жизнь, а райский сад через каждый год давал богатые урожаи.

Может, оно ещё возродится? Джикирбовское подворье?

Кто знает?

***

Сельская сказка.

(Все имена и ситуации являются вымышленными и не имеют отношения к конкретным людям и событиям).

*

Жили-были два брата – Старший и Младший. Жили они в удалённом от основной трассы абхазском селе, главная часть которого раскинулась на пологих, спускавшихся к морю холмах, а дополнительная, состоявшая из шестидесяти дворов,  тоже раскинулась на холмах, но не пологих, а крутых. С громадными, заросшими густым лесом оврагами-акуара и каменистыми тропами, петлявшими меж покрытыми рододендроном и щеголяющими глицинией склонами Мюссерского леса.

В настоящей глуши, одним словом.

Отец у братьев умер так давно, будто и не жил вовсе. Мать, жилистая, с косолапой походкой, голубыми глазами и незаметными на дублёной от многолетнего пребывания на солнце кожей веснушками, целыми днями где-то пропадала.

То в Гудауту поедет на рейсовом автобусе, то в соседнее село на похороны, то нанесёт визит к джикирбовцам, чтобы, сидя со скрещёнными ногами прямо на травяном покрытии двора, перетирать с суровой хозяйкой подворья деревенские сплетни.

Она никогда не заходила в дом. Общалась вот так – на дворе.

Звали её Цапика, хотя гораздо больше ей подошло бы Цапика-путешественница, по аналогии с известной андерсеновской сказкой про лягушку.

Братья росли сами по себе, ходили за несколько километров в деревенскую школу и отвечали за хозяйство. Точнее, отвечал Старший, поскольку Младший работать не очень-то любил и норовил увильнуть от многочисленных крестьянских обязательств. Старшему казалось, что своей ленью Младший похож на мать, хотя на самом деле, он просто не хотел ходить в подчинении у него, оттого и отлынивал. И так же, как Цапика, любил ходить по каменистым дорогам села и заглядывать на соседние подворья. Даже работу нехитрую, а подчас и тяжёлую, готов был выполнять у чужих людей, лишь бы не возвращаться домой.

Старший гонял его нещадно, мог и тумаков надавать, особенно когда подрос и научился выпивать, но, как правило, все его усилия тонули в прозрачных водах местных лесных ручьёв, поскольку на следующий день всё повторялось по-прежнему.

Сделают мать и Младший необходимую  смахивающие на проявление инстинктов работу – дать корм курам и псу, и выгнать корову искать траву на редких лесных прогалинах – и поминай, как звали.

Братья и внешне были разными, хотя по ряду признаков сразу можно было сказать, что они состоят в кровном родстве. Довольно высокие, не то, чтобы слишком, но и маленькими их никак нельзя было назвать, худые и жилистые, с тонкими талиями,  вислой задней частью, и косолапой как у матери походкой. Старший и лицом был похож на неё – светлокожий, с веснушчатой кожей, прозрачными голубыми глазами, острым носом и тонкогубым ртом. Силён он был необычайно и трудолюбив до фанатизма,  целыми днями работал в саду или в поле, а по субботам, вымытый и в праздничной сорочке ехал на турбазу «Золотой берег» поухаживать за разбитными молодками, приезжавшими туда специально, чтобы развлекать местных донжуанов. Правда, гулять с молодками у Старшего не получалось. Застенчивый от природы, он отдавал предпочтение  скорее деревенскому одиночеству, нежели беготне в поисках мимолётного счастья, если женщина ещё и требовала внимания к себе, то и вовсе мог всё бросить и уйти.

Возвращался он после таких неудач злой, ругался с братом и матерью, и вообще,  был человеком довольно суровым, если не сказать больше.

Младший, в отличие от Старшего, видимого сходства с матерью не имел. Разве что, фигурой – такой же тонкой талией и косолапой походкой. Высокий,  с нежным, почти девичьим лицом, он был умелым охотником, а поездкам на турбазу предпочитал выпить где-нибудь вина и злой абхазской водки, и был любителем многочасовых одиночных бдений в выстроенном им же на очередной лесной опушке шалаше.

Бродяга, одним словом.

Отношения со Старшим у него не складывались, тот был грубым с ним, да и не только с ним, но и с матерью, и, хотя Цапика не могла назвать себя хорошей матерью, Младшему в такие минуты всегда хотелось взять отцовское ружьё и пристрелить его. Чтобы не культивировать в себе просыпавшуюся периодически жажду убийства, он предпочитал проводить время в лесу, где от нечего делать расставлял силки для ловли птиц, или просто часами сидел на сколоченной им же лавке на самой кромке одного из крутых обрывов-акуара, что сразу за его домом, если подняться по спрессованной из местных песчаных пород дороге. С кромки открывался фантастический вид на ближние и дальние сёла. Завершала его панорама могучей стены Бзыбского хребта, и в ясную погоду просматривались даже мелкие детали – валуны и зелень альпийских лугов и поляны-прогалины среди заросших стройными лесами склонов.

– Идём на Кудыкину гору, – кричали соседским девчонкам сёстры с джикирбовского подворья, и всей ватагой бежали к кромке обрыва, любоваться пейзажем.

*

Село, село, бесконечный табак на колхозных полях, лучшее из растений, потому что лёгкое при ломке, приятное при низке, надо только приспособиться и протыкать плоской стальной иглой табачный лист в правильном месте, иначе осыплется, соскользнёт с бечевы, и всю работу придётся начинать сначала. Нанизанные на бечеву длинные нити листьев надеваются на деревянные, отполированные каждодневным скольжением рамы, их выкатывают ранним утром на  летнее солнце одну за другой, и ряды табачных листьев сохнут в его лучах медленно и равномерно. Под сохнущим табаком солнечная рябь и причудливая игра светотени. Там кипит жизнь:  жужжат собирающие нектар с розовых кашек и ярко-жёлтой «куриной слепоты» пчёлы, ползут по своим делам муравьи, с гудением носится среди разноцвета иссиня-чёрный лакированный жук.

Если лечь на спину, сквозь тянущие табачным ароматом листья проглядывает очень синее небо.

– Покушай. Это камфет.

Сморщенная чёрная ладонь открывает козьи каки. Чёрная женщина, живущая на соседнем подворье, лукава и по-сельски жестока. Если попробуешь козью каку – не остановит, будет с любопытством смотреть слезящимися глазами.

– Покушай. Вкусно.

– Нет. Не хочу.

– Почему? Это камфет.

– Нет, спасибо.

Городская девочка хорошо воспитана. Она благодарит при отказе.

*

Чёрную эту женщину одним летним утром и подкараулил Старший, чтобы убить.

– Чёрная женщина колдует на тебя, – сказала ему гадалка, к которой он приехал специально, чтобы узнать, почему ему бывает не по себе, особенно по утрам, да и вообще, жизнь не складывается, и столько он трудится, а толку никакого.

– Вижу её рядом с тобой. У тебя есть чёрная соседка?

– Аа-йт, дыюмгылаайт (Тьфу, чтобы она с места не встала! – абх. идиоматическое выражение. прим. автора)! Конечно есть! – воскликнул Старший.

Конечно есть чёрная соседка у Старшего. Живёт прямо за колючей вечнозелёной изгородью, в нескольких метрах от его небольшого деревянного дома.

Чёрная женщина не всегда была чёрной. Смуглая от природы, она стала чёрной на солнце, ведь абхазское солнце не щадит тех,  кто целыми днями работает в поле.

– Дабаанагей (Откуда она взялась)? – спрашивали  друг друга словоохотливые кумушки, когда на заре века, ещё до всяких революционных бурь, привёз чёрную женщину в село из далёкой Менгрелии её будущий муж, покорённый умением петь щемящие мингрельские песни под аккомпанемент чонгури.

– Отчего  агыруа  (мингрелка) такая чёрная? – вопрошали кумушки. –  Может она и не агыруа?

Смуглая кожа новой невестки была загадкой для деревенских, потому что мингрельские женщины на весь регион славились белой кожей и рыжеватыми волосами. Все знали об этом, даже здесь знали, в спрятавшемся среди низкорослых и мощных абхазских дубов и таких же мощных высоченных грабов затерянном мире.

Чёрная женщина оказалась оригинальной во всём, и даже в том, как назвала единственного после нескольких дочерей сына.

Она назвала его Наполеоном.

Имя Наполеон было популярным в далёкой от села Мингрелии, где сокращённо Наполеонов называли Напо. Но в абхазскую глубинку мода на иностранные имена пришла гораздо позже, сразу же после моды на классические, типа Марии, Александры, Нины, Герасима, Михаила и Константина, как на джикирбовском подворье, и, собственно, местные, абхазские: – Тучка, Тера, Щана, Крысна, Хумжажь, Дагудж и Коблух. Со временем моду на аутентичные имена сменили Даткой, Лёсиком, Ирочкой, Платоном, Тарасом и Толиком, затем пришла мода на всё иностранное, и в селе появились Роланды, Сократы и Джульетты.

Уже на заре восьмидесятых, на волне возрождающегося абхазского самосознания, вновь вспомнили про абхазские имена, и мода на них продолжается и по сей день.

Леон, Ахра, Мактина, Алиас.

А чёрная женщина просто желала выделиться. Потому и назвала сына Наполеоном, но деревенские не остались у неё в долгу и переименовали Наполеона в Напа. Не в Напо, как сделали бы мингрелы, а на абхазский лад, Напа.

И так и звали его с тех пор. Напа.

*

Задолго до выстрелов в чёрную женщину случилось в жизни Старшего ещё одно событие. Из тех, которые можно долго исследовать, защищать учёные степени,  описывать в посвящённой тайникам человеческой души литературе, или рисовать картины разорванных в клочья и усеянных крупными жирными мухами человеческих внутренностей, с прорастающими сквозь них нежными цветками порочного сладострастья. На худой конец, читать сухую криминальную хронику, живописующую тайники души куда сильнее изображений жирных мух сладострастья.

Всё началось ещё тогда, когда утомлённый собственным нежеланием бегать за десять километров на «Золотой берег», Старший  соблазнил близкую родственницу.

А потом соблазнил её ещё раз.

И ещё.

И ещё.

Родственницей девушка Старшему была через джикирбовцев, то есть, по материнской линии, что по меркам абхазских представлений о родственных связях, чуть ли не кровная сестра. И соблазнять её, кровную по меркам представлений сестру, молодую и неопытную, было верхом распущенности с его стороны. Не той банальной распущенности, что сродни детскому неумению контролировать собственные эмоции, и что заставляет мужчин или женщин всю жизнь искать утех в чужих постелях, либо поглощать без перерыва пищу. А другой. Подспудной и эгоцентричной, позволяющей вершить грех без раздумий, оглядки и мыслей о том, что это грех.

Среди наркоманов много пленников собственной распущенности. Тех, кто садится на иглу не по детскому отсутствию самоконтроля, а по велению ленивой души.

За удовольствие надо платить и Старший понял это очень быстро, уже через месяц после содеянного, когда родственница пришла к нему с сообщением, что она, кажется, беременна. Банальная, старая как мир история, в которой в глупцах ходят все – и виновник и жертва. Но именно в таких, банальных и старых как мир историях, соединение двух глупостей даёт на выходе столь космически сильную энергию, что всё встреченное на её пути превращается в пыль, ведь энергия глупцов всегда ведёт к уничтожению. Такова её природа, рождённая в тёмной жиже низменных страстей. Таковой была и природа соединения глупостей Старшего и девушки, тем более, что её проявлению способствовало и ласковое весеннее солнце, и сельская тишина, прерываемая лишь шелестом молодой листвы и пением птиц, и сбивчивое дыхание мимолётной молодой страсти.

– Поедешь в город и сделаешь аборт, – сказал Старший, услышав о беременности.

– А если всё равно узнают?

– Если узнают, скажешь, что тебя изнасиловал армянский рабочий со стройки  на турбазе.

Он дал родственнице денег на поездку и забыл об этом деле. Но, то ли родственница оказалась слабой духом, то ли армянские рабочие не попадали под графу насильников по той причине, что уехали в далёкую Армению задолго до возможного зачатия, но семья девушки узнала о тайне и в пристрастном разговоре потребовала назвать имя совратителя.

– Какой же он совратитель?  – возражала  родственница, убеждённая в том, что легла под тенистыми ветвями старой как мироздание липы не потому, что её заставили, а потому что не было силы, способной остановить её в те захлёбывающиеся мгновения. И была уверена, что сама во всём виновата. Уверена ровно до того момента, пока потемневший лицом отец не объяснил ей кое-что о природе мужской ответственности в патриархальном абхазском обществе, и сопроводив объяснения парой сильных затрещин, не стал требовать назвать имя совратителя.

– Моли Всевышнего, чтобы он не оказался женатым человеком, – сказал он ей, рыдающей в углу спаленки, расположенной в торце деревянного абхазского дома. – Если женат, твоим братьям придётся убить его. А так – пусть женится на тебе, но чтобы слуху и духу твоего не было здесь. Уедешь с ним к чёрту отсюда, и чтобы глаза мои никогда тебя больше не видели, бесстыжая.

Вот тогда-то она и назвала имя Старшего.

Скандал случился грандиозный, выплеснулся наружу, растёкся по всему селу с быстротой разливающихся во время проливных дождей родников, и поставил  Старшего  перед выбором – либо он сознаётся при всех, что совратил свою родственницу, либо обвинит её во лжи. При обоих раскладах было понятно, что надо созывать деревенский сход, чтобы разрешить возникшую коллизию совместными усилиями. Уважаемые в селе люди назначили день и время и когда он наступил, на сходе собралось всё взрослое население села. Был там и Старший. Ходил туда-сюда, нервничал, дёргался. Не потому, что боялся, что девушка выдаст его, уверен был, что не выдаст, а просто разыгрывал из себя сочувствующего кровника.

А она возьми, и назови его имя при всех!

Как можно смыть с себя грязь оскорбления?  Конечно же кровью!

Старший побежал домой и вернулся в сопровождении двух взволнованных двустволкой в его руках мужчин.

Городская девочка как раз гостила у бабушки тем летом, когда уважаемыми в селе людьми было принято решение созвать сход, чтобы выяснить прилюдно, насколько правдивы слова обесчещенной девушки о совратителе. И даже  застала тот момент, когда Старший с ружьём и в сопровождении двух взволнованных мужчин, шёл, точнее, почти бежал по деревенской дороге к поляне со священным дубом – традиционному месту схода.

По своей привычке замечать детали, городская девочка заметила выражение его лица.

Оно было затравленным. Будто в угол зверя загнали.

Через много лет после того случая, читая «Хронику объявленной смерти» Маркеса, городская девочка вспомнила тот,  залитый солнцем, синькой неба и зеленью листвы день, когда она, шестилетняя, смотрела из-за колючей изгороди на взявшего курс на свою Голгофу Старшего. И поразилась сходству в описании, нет, не случившегося собственно события, а поведения людей. Те двое мужчин тоже не пытались остановить Старшего, не отбирали у него, может быть рискуя жизнью, ружьё, и даже не набросились на него вдвоём, чтобы скрутить ему руки, поволочь домой и запереть в большом, пронизанном солнце амбаре, поскольку ничего кроме амбара в те времена в абхазских подворьях не запиралось.

Нет, они просто шли, обступив Старшего с двух сторон. Почётный эскорт палача, игра в прятки за ширмой взволнованного лицемерия.

Он дал девушке шанс прежде, чем стал стрелять.

– Кто тебя соблазнил, повтори ещё раз! – сказал он.

Так и не обретшая способность считывать сигналы,  она вновь назвала его имя.

И даже успела крикнуть.

– Может скажешь, что не давал мне деньги на аборт?

Тогда он и отправил в родственницу содержимое своей двустволки.

Первая пуля попала ей в ногу, вторая в печень, и она прожила ещё какое-то время в гудаутской больнице, где и скончалась через сутки, или двое.

Уже после того, как он её, истекающую кровью, увезли в Гудауту на машине одного из соседей, а Старшего разоружили, точнее, он сам себя разоружил, картинно бросив ружьё на землю, он кричал, что она была шлюха и бегала к армянам на стройку, а когда забеременела, не нашла ничего лучше, как обвинить его, и у него не было другого выхода, чтобы смыть свой позор.

Семья родственницы нашла из этой некрасивой истории единственно верный выход. Она обратилась к государству, которое посадило Старшего на пятнадцать лет. Из них он отсидел девять, потом был амнистирован за примерное поведение,  вернулся в село, и тут же женился на первой сельской красавице. Значительно подросшая к тому времени городская девочка даже бегала к дому Цапики в компании с дочками Напа, с которыми тесно дружила во время своих поездок к бабушке Тамаре, чтобы полюбоваться на невестку. А уж что заставило первую красавицу дать согласие Старшему выйти за него замуж и всей своей последующей жизнью доказать, что это было по любви, конечно же загадка.

Сколько их, таких загадок, таит женская душа – не сосчитать.

*

Кстати, красота всегда притягивала городскую девочку, будто магнит.

Идут они, к примеру, с бабушкой Тамарой с турбазы, где бабушка торговала фруктами, и нетерпеливая, не ждала рейсового автобуса, а шла домой пешком долгих десять километров – и она здоровается  с кем-то. Любопытная городская девочка поворачивает голову в ту сторону, откуда послышалось приветствие, и видит, к примеру, двух девушек с вёдрами, полными водой. И долго идёт потом с открытым от восхищения ртом, поражённая в самое сердце неожиданной силой полученного впечатления.

Очень светлые веснушчатые лица, яркие голубые глаза, круглые носы, пепельно-русые пышные волосы, забранные сзади в пучок, ямочки на пухлых, но не толстых, а именно пухлых щеках, ладные невысокие фигуры любительниц хорошо поесть, но ещё очень молодых для того, чтобы эта ладность стала бы обретать черты оплывшей свечи. Девушки-сёстры, точнее не девушки, а персонажи с леонардовских полотен, с которыми городская девочка будет знакомиться потом всю свою жизнь, и знакомство каждый раз будет свежим, как только что срезанный  в саду бутон.

Смешливые, улыбчивые, прелестные.

Идёт мимо них городская девочка, любуется, не верит своим глазам.

Или Ванта. Сын могучего, как абхазский дуб, Мурада. Старика, о котором папа Аслан как-то сказал, что если его женить, (а было вдовцу-Мураду к тому времени далеко за восемьдесят), то он способен родить сына, и не одного.

Ванта высокий, у него очень белая кожа, чёрные как смоль, вьющиеся волосы, он худой и ловкий, с раскосым быстрым взглядом бархатистых глаз и тонкими чертами лица. Городская девочка иногда специально стоит по утрам подле верхней калитки двора-ашта, поджидая, пока сын могучего вдовца не пройдёт мимо, направляясь в сторону далёких основных дорог.

– Мама, а давай женим Ванту на Луаре, – сватает незамужнюю тётю-красавицу  городская девочка, полагающая, что надо соблюдать логику в благородном деле соединения красоты с красотой.

– Ты что, с ума сошла? – отвечает мама Эвелина, возмущённая даже теоретической перспективой отдать замуж городскую красавицу из интеллигентной семьи за какого-то Ванту и городская девочка сникает, оглушённая зримой демонстрацией классовых различий.

Впрочем, красавица Луара всё равно выйдет замуж за сельского парня и проживёт с ним большую, полную событий жизнь. Может городская девочка уже тогда, во время неуклюжей попытки сватовства, угадала линию её судьбы?

Кто знает, кто знает…

А Ванта закончит свою жизнь страшной нелепицей, но это уже совсем другая сказка, и городской девочке вряд ли захочется когда-нибудь освежить в своей памяти её уродливые подробности.

*

Как и следовало ожидать, жена Старшего поразила падкое на красоту сердце городской девочки. Стройная, с громадными зелёно-серыми глазами, высокими скулами, тёмно-русыми, заплетёнными в толстую косу волосами, с лебединой шеей и ярким ртом, она была похожа на итальянскую актрису, только гораздо более красивую, чем все итальянские актрисы тех лет, вместе взятые.

Городская девочка смотрела из-за забора на то, как молодая невестка наводит порядок во дворе, и задавала себе один и тот же вопрос.

– Как же такое возможно?

Жили Старший с молодой женой довольно счастливо, народили двоих детей – мальчика, как две капли воды похожего на отца, и девочку, тоже похожую на отца, но возможно в более смягчённом, затушёванном материнской красотой варианте. Жили ладно, и много, точнее, очень много трудились. Всё так же ходила  по своим бесконечным маршрутам Цапика, ушёл, а затем вернулся из армии Младший, по-прежнему ссорился со Старшим и отлынивал от работы. И всё шло своим, старым как мир чередом, как стукнуло Старшему в голову, что что-то или кто-то мешает ему жить.

– Вот здесь распирает, – показывая на грудь, жаловался он жене по утрам и даже поехал к доктору, в Гагру.

Грузин-доктор долго прослушивал Старшему грудную клетку, стучал по коленкам, заглянул в рот, рассмотрел белки глаз, выслушал невнятные жалобы и заявил, что со здоровьем у пациента всё в порядке.

– Тебе нужен психиатр, – мягко акцентируя слоги, сказал грузин. – Я дам направление.

Но Старший уже знал, к кому надо обращаться, и прямо от мягко акцентировавшего русский язык грузина поехал в Лыхны  –  самое образцово-показательное абхазское село времён социализма.

Кто только не бывал в гостях в этом селе. И Хрущёв, и Микоян, и даже Юрий Гагарин.

А ещё там жила гадалка. Это не афишировалось официально, поскольку советская власть не очень жаловала гадалок, но, как бывает в подобных случаях, сарафанное радио в стране работало безотказно, поэтому среди посетителей гадалки бывали не только крестьяне, но и люди городских профессий. Даже второй секретарь обкома партии бывал, тоже грузин, как и тот, гагринский доктор. Приезжал узнать, ожидает ли его взлёт по карьерной лестнице.

Под взлётом подразумевался перевод в Тбилиси со всеми вытекающими последствиями  в виде квартиры в престижном районе Ваке, чёрной Волги Газ-24 с персональным шофёром, и возможности устроить сына в Москву, в Институт международных отношений, что по тем временам было неслыханной удачей.

Что сподвигло гадалку натравить Старшего на чёрную женщину, осталось тайной, поскольку неизвестно, что он говорил ей во время беседы. Может, жаловался на набиравшего силу, уверенного в себе, и такого же трудолюбивого, как он, но в отличие от него, очень хорошо знавшего цену своим усилиям, Напу, ближайшего соседа и по-совместительству, сына той самой чёрной женщины? А может, просто у гадалки было плохое настроение, и она решила быстро отделаться от жилистого деревенского мужчины, просидевшего в ожидании во дворе её лыхненского дома почти целый день? Или, и вправду увидела что-то, одной ей понятное, в его прозрачных глазах? Во всяком случае, он потом так и сказал, когда объяснял свой поступок. Сказал, что гадалка сообщила ему, что его ждёт ужасное будущее, и виной всему колдующая на него чёрная женщина. И что он должен избавиться от неё, чтобы избежать своей судьбы.

Он дождался раннего утра, засел на верхнем этаже типичного для абхазских дворов двухэтажного строения с плетёным из веток рододендрона верхом, и выследив поднимавшуюся раньше всех чёрную женщину, выстрелил в неё, но выстрел оказался неудачным.

Старший выстрелил ещё раз – и вновь неудача.

Поняв наконец, что прогремевшие буквально в двух шагах от неё выстрелы предназначаются ей, чёрная женщина стала кричать и бежать в сторону дома. Бежать не очень получалось, поскольку мешали чёрной женщине груз лет и бремя прошлого, в котором жили своей несмываемой жизнью и выросший от падения с люльки горб у одной из дочерей, навсегда лишивший её даже теоретических мыслей о личном счастье, и неудачная тайная любовь второй дочери, мёртвый плод которой чёрная женщина лично зарыла в дальнем уголке сада, и сложные отношения с невесткой, с первого дня ни в грош, и, судя по всему заслуженно, не ставившей свекровь.

Как тут быстро бежать?

– Спасите, – почти беззвучно кричала чёрная женщина, пока Старший перезаряжал ружьё.

Стрелять он больше, правда, не стал, потому что выскочил из дома Напа, следом выбежала кричавшая во всю глотку невестка, и уже очень скоро все жители села бежали туда, откуда прогремели в сонной тишине очень раннего утра неудачные  выстрелы Старшего.

– Сволочь, ё.. твою мат! – мрачно бросил Напа, и смачно сплюнул в сторону скрученного Старшего.

Он всегда так делал. Посмотрит исподлобья на нашаливших детей и скажет по-русски.

– Сволоч, ё.. твою мат!

И сплёвывал всегда после сказанного. А дети разбегались, кто куда. Они боялись его в детстве. Особенно сыновья. И когда выросли боялись, пока он не заболел.

*

Напа хотел немедленно сдать Старшего в милицию, но немедленно не получилось, поскольку ближайший пункт милиции был в десяти километрах, а телефоны и вовсе появились в селе недавно, в эпоху сотовой связи.

От милиции Старшего в итоге спасла Цапика. Демонстрируя недюжинный актёрский талант, она растрепала седые волосы, бросилась в центре двора на колени, начала изо всех сил бить себя кулаками в грудь, царапать лицо, и не обращая ни малейшего внимания на пытавшихся урезонить её женщин, голосисто просить Напу пожалеть её ради дружбы давно ушедших в иной мир отцов,  народившихся внуков, и отсутствия перспектив в судьбе Старшего и его семьи, в случае, если его посадят.

Напа решил уступит, но заявил, что не сдаст Старшего милиции только в том случае, если тот уберётся с его глаз, «куда глаза глядят», хоть в Патрахуцу, хоть «к чёртовой матер-ри», но чтобы рядом, в соседнем дворе, его больше никогда не было.

После долгого и бурного обсуждения на том и порешили, и Старший ушёл. Правда, не в Патрахуцу, а на противоположный конец села, к жене, где через несколько лет упорного труда построил себе небольшой дом, и разбил великолепный сад в восьми километрах от места, где он жил, на высоком берегу подле моря.

Цапика навещала его и внуков. Иногда заходил и Младший. Но не для того, чтобы пообщаться. Он приходил, чтобы упрекнуть брата в том, что тот опозорил семью, и что из-за его ошибок он так и остался бобылём, хотя это было неправдой, и не женился Младший не из-за позора, а потому что так и не смог преодолеть природной застенчивости перед женщиной. Упрекал Младший Старшего только, когда был выпивший, а так как с годами он выпивал всё чаще, то и упрёков становилось всё больше.

Он и убил Старшего в пылу очередной пьяной ссоры.

Был воскресный день, и жена Старшего с детьми уехали в Гудауту. Надвигался сентябрь, и детей надо было подготовить к школе. Купить им тетради, ручки, школьную форму выросшему за лето мальчику, новые туфли девочке, и ещё множество нехитрых и обязательных в школьном быту мелочей. Обычно, когда невестка уезжала, Цапика всегда приходила к Старшему, чтобы помочь по-хозяйству. Она хоть и была уже старой, и почти утратила былую прыть, но не утратила желания ходить по каменистым тропам, поэтому сама возможность уйти из дому для того, чтобы пройти несколько километров, была для неё почти как праздник.

В тот день Младший пришёл к Старшему после застолья у одного из соседей и был уже сильно на взводе. Правда, поначалу всё шло в общем-то нормально. Братья сели за стол, выпили и закусили, верней закусывал Старший, а Младший и не ел ничего, поскольку вообще не имел привычки есть, когда выпивал. А затем, слово за слово, браться стали ссориться, и что-то в голове у Младшего замкнуло. Он набросился на Старшего, ударил его головой о стену, и бил до тех пор,  пока стена не стала кровавой. Цапика пыталась остановить его, но Младший, отбросив в сторону уже потерявшего сознание Старшего, подхватил её на руки, вынес из дому во двор и закинул в служившую резервуаром для воды железную бочку из-под солярки, стоявшую всегда в одном и том же месте, сразу подле крыльца.

Как она выбралась оттуда, никто и не знает, да только было уже поздно, поскольку Старший умирал.

Осознав, что он кажется убил брата, Младший вмиг отрезвел и решил его спасать. Он закинул Старшего на закорки, вышел на дорогу и двинулся было в сторону соседского подворья, но поняв, что несёт уже мёртвое тело, запаниковал и скинул тело на обочину. И быстрым, натренированным во время многокилометровых демаршей по Мюссерскому лесу шагом, ушёл к себе домой, на другой конец села.

А Старшего обнаружили, когда Цапика подняла крик.

*

Красавица сильно плакала над гробом Старшего, хотя не принято у абхазов, чтобы жена прилюдно демонстрировала свои чувства. Она даже осмелилась обвинить односельчан в массовом сокрытии совершённого Младшим убийства.  Односельчане угрюмо молчали в ответ, потому что красавица была права. Ни один из них не стал сообщать государству, что в селе убили человека.

Почему не стали – и не поймёшь.

То ли не они простили Старшему содеянного когда-то им расстрела родственницы, то ли пожалели Цапику, у которой один мёртв, а второй сядет в тюрьму, а может, и то и другое вместе. Во всяком случае, когда в течение последующих многих лет обсуждали словоохотливые сельские женщины смерть Старшего, они всегда бывали едины в выводах.

«Иакнаугаз иоуит» (получил по-заслугам), – говорили они, печально вздыхая.

А вот почему сама вдова не сообщила властям об убийстве, даже можно и не спрашивать.

Стыдно это, доносить на деверя. Некрасиво.

Городской девочке однажды довелось увидеть жену Старшего. Уже во время войны, в  самом начале девяностых, ехала она в ставшем совсем редкостью из-за военных действий автобусе из села в Гудауту,  где подвизалась при пресс-центре, желая внести посильную лепту в общее дело.

На повороте с деревенской на общую трассу села в автобус очень худая, почти кожа да кости, женщина неопределённых лет. Повернулась туда-сюда в посиках места, и не найдя, схватилась костистой рукой о поручень.

Сверкнули зелёно-серым огнём глаза, а городская девочка быстро отвернулась к окну.

Иногда, да что иногда, не иногда, а часто, бывает больно встречаться с прошлым. И нельзя понять, отчего. То ли от того, что прошлое было безоблачным,  то ли наоборот, его безоблачность  – всего лишь придуманная воображением иллюзия?

Младший умер совсем недавно. В возрасте примерно шестидесяти с гаком лет. Жил он один, так как Цапика умерла ещё в конце восьмидесятых, и часто бывал сильно пьян. Когда это случалось, громко, на всю округу, то ли пел, то ли проплакивал странные песни, с причитаниями вместо припевов.

Во время войны его, в рамках единственного за всю войну дополнительного призыва, взяли на фронт, но вернули обратно уже через месяц.

– Пусть едет к себе в село, – попросили у командования ополченцы. – Если не уедет, мы его убьём.

А всё потому, что во время артобстрелов Младший сильно боялся. Забьётся в окоп, вжимает голову в плечи и воет. Кто такое потерпит на войне?

Зато в селе его любили за доброту и отзывчивость и жалели за неприкаянность и одиночество. Всегда старались накормить-напоить. Он тоже в долгу не оставался. Помогал по-хозяйству, чем мог – поле пахал и урожай собирал.

После смерти Младшего подворье опустело. Только собирает в разваливающемся доме один из сельских  наркош своих дружков для долгих наркотических трипов, варят они вместе гнилую смесь, запивают её водкой, и лежат обессиленные, в ожидании чего-то, известного только им.

*

Шумит по оврагам-акуара непроходимый Мюссерский лес, журчат под  могучими кронами одетые в одеяльца из мха хрустальные ручьи и пришёл в окончательный упадок великолепный сад, разбитый Старшим на высоких скалистых берегах. А вот срубленная Младшим из корявых ветвей лавка ещё держится на Кудыкиной горе, откуда открывается такой сумасшедший вид, что кажется, будто некто Невидимый и Вездесущий тщательно отшлифовал могучей дланью изображение на своём небесном компьютере, прежде чем спустить его на землю.

***

ДЕСЯТАЯ ШКОЛА.

– Всё отлично идёт. Всё хорошо. Только кутольцы что-то беспокоят. Хор у них сильный! Сильнее нашего, сильнее!

Григорий Иванович Чукбар нервничает. Ещё бы. На смотре коллективов сухумская школа № 10, директором которой он является, уверенно лидирует и вряд ли уступит место другим республиканским школам. А тут, на тебе – кутольцы. Уже второй раз на пятки наступают. Колхоз в селе Кутол богатый, может позволить себе пригласить хормейстера и выставить большое количество участников. В итоге, звучит кутольский хор на удивление слаженно, чем и повергает в некоторое смятение и участников соревнования и республиканское жюри.

Сложившаяся в полуиллюзорном мире советского национального равенства схема распределения сложилась давно и никому не приходит в голову её ломать. Обычно она выглядит следующим образом: первые два места делят между собой национальные городские школы, за третье ведут борьбу те, кто не может занять первые места. Остальные места значения по большому счёту не имеют, но в первую десятку попасть, тем не менее, хочется всем.

А тут на тебе, кутольцы!

И ведь слишком хорошо поют. А вдруг перехватят пальму первенства. Нет, это конечно маловероятно, но Григорий Иванович всё равно нервничает.

Неотложно дежурящий за кулисами филармонии, где традиционно проходит республиканский смотр Григорий Иванович, поблёскивая стёклами оптических очков, наблюдает за происходящим на сцене. На худом, библейски аскетичном лице директора ничего не отражается, губы плотно сжаты. Вокруг него обычные для кулис суета и мельтешение: слышится тихий дробный перестук каблуков, шелестят подолами специально сшитые к конкурсу длинные платья массовки, переговариваются организаторы, нервничают артисты. Но Григорий Иванович не обращает на происходящее никакого внимания. Он сосредоточен на сцене, где летят в вихре танца старшеклассники, сменяют друг друга чтецы, разыгрываются сценические отрывки на революционную тематику, солируют музыканты на различных инструментах, вновь танцуют. Школа готовилась к смотру целый год и у Григория Ивановича есть все основания надеяться на высокое место в призовой тройке победителей.

У только-только поступившей в первый класс городской девочки в этот день тоже важная миссия. Вдвоём с кузиной Заремой они должны будут залечь на дне больших корзин, которые вынесут на сцену во время финального танца ученики старших классов. В большие плетёные ёмкости уже уложены цветы и сёстрам предстоит терпеливо дождаться момента, когда старшеклассники поднимут корзины над головами, и, вынырнув оттуда, приветствовать зрителей под ожидаемый гром аплодисментов.

А может корзины – ещё более раннее воспоминание?

*

Десятая школа – опора формирующегося национального самосознания абхазов и одновременно средоточие интернационального духа. Помимо них в школе обучаются представители всех этнических групп, населяющих республику: русские, греки, армяне, евреи, грузины, украинцы, эстонцы, немцы, татары. Так же разнообразен и этнический состав преподавательского коллектива, что тоже не случайно: десятая школа – старейшее из учебных заведений, у неё давние традиции и сильный коллективистский дух.

Ещё школа – второй дом для городской девочки. Родная тётя, Ирина Левановна, преподаёт здесь русский язык и литературу, да и мама Эвелина вот-вот станет преподавать, а пока что служит в должности библиотекаря. Школу только что расширили, к старому, ещё дореволюционной постройки зданию пристроили дополнительный корпус, и мама Эвелина обживает новое помещение. Новый корпус не нравится городской девочке, по сравнению со старым он кажется ей бедным и неуютным, но когда она делится с мамой Эвелиной своими впечатлениями, то не встречает понимания с её стороны.

– Посмотри, Эля, сколько здесь места, – разъясняет мама Эвелина. – Мы же задыхались в тесноте.

Городская девочка признаёт, что мама Эвелина права. В новом корпусе много воздуха, в нём просторные светлые классы, спортзал с раздевалкой, кабинет химии с лабораторией, библиотека и помещение для уроков труда. Есть место и для технического персонала и отдельная кладовая. В классах установлены новые парты и шкафы с методической литературой, широкие подоконники украшают цветы в горшках. Новый корпус занимает много места: это целый квартал со стороны прямой, как стрела, утопающей в зелени улицы Пушкина, и полквартала со стороны вечно оживлённой улицы имени Лакоба – одной из основных городских магистралей.

По всему периметру залитых светом коридоров на радость детворе развешивают серию картин на сказочные и исторические сюжеты, и городская девочка ежедневно и подолгу рассматривает их. Для подобного времяпрепровождения у неё есть все возможности. Первоклассница, что по тем временам равносильно подготовительному классу, городская девочка быстро заканчивает уроки, и коротает время до окончания рабочего дня мамы Эвелины в бесконечных походах по зданию школы и на просторном школьном дворе.

Картины в школьных коридорах – настоящая энциклопедия для желающих ознакомиться с историей и народным творчеством абхазов. Могучий всадник, стоя у подножия горы, наблюдает за лучом света, исходящим от мизинца прекрасной девы, живущей на её вершине в неприступной башне. Рядом нарт Сасрыква взлетает на своём белоснежном Араше в небеса, чтобы снять для замерзающих братьев вечернюю звезду. На следующем полотне он же отсекает голову великану-адау. Великан схвачен намертво льдом замёрзшего за ночь горного озера, и на его огромном лице застыла гримаса застигнутого врасплох простофили. Сасрыква в боевой позе стоит на ледяном поле озера, в его руках тонкая острая сабля, полы черкески развеваются от быстрых слаженных движений. Вся поза героя выражает символизирующую близость подвига решимость.

Городская девочка недоумевает. Как можно отрубить великану голову, ещё и такой тонкой саблей и даже столь беспомощному из-за сковавшего его льда? Он ведь великан. А это значит, большой. Настолько большой, что Сасрыква изображён рядом с ним ростом с эту самую голову. Откуда в маленьком человеке, пусть даже невиданном храбреце, может быть столько физической силы, чтобы снести голову превосходящему его в разы противнику? И как он будет её рубить – постепенно, или сразу? Нет, сразу он вряд ли сможет. Голову же надо отсечь одним махом, как отсекает топором головы курам бабушка в деревне. Тогда что, постепенно? Он и постепенно не сможет, ведь голова слишком велика. Но сказки, на то и сказки, чтобы принимать их на веру безоговорочно, и выросшая в любви к ним городская девочка принимает очередной сюжет не требуя ответов на возникающие по ходу изучения вопросы.

Вся картинная серия делится на две жанровые части – мифологическую и историческую. Мифологическая часть серии нравится городской девочке гораздо больше, чем работы того же художника, вывешенные возле кабинета завуча и в центральном школьном вестибюле. Дело в том, что городская девочка любит сказки и мифы и не любит историю, которая кажется ей грустной из-за того, что в ней всё происходит по-настоящему.

*

Старый корпус десятой школы выстроен ещё в начале века, в эпоху дореволюционного расцвета Сухума. В нём сохранились и мраморное входное крыльцо, и массивные деревянные двери с бронзовой ручкой, и великолепный вестибюль. Пол вестибюля выложен мрамором и городская девочка разогнавшись, скользит по его полированной поверхности, имитируя катание на коньках. Направо от центрального входа расположились кабинет директора и учительская, с левой стороны – кабинет химии, позже перенесённый в новый корпус, и комната, в которой сидит школьный секретарь, именуемый в те времена «деловодом». По делящей вестибюль ровно пополам широкой внутренней лестнице с мраморными ступенями, дубовыми перилами и чугунной вязью ограждения, можно попасть на второй этаж здания, в школьный актовый зал.

В проёмах между окнами выставлены на обозрение почётная доска с овальными фотографиями отличников и две картины из уже упомянутой серии. На одной из них изображена панорама колхозных полей на фоне неизменных гор, другая повествует о заседании подпольного революционного кружка «Киараз». Панорама полей кажется городской девочке скучной, революционная, впрочем, тоже. Она предпочитает другие работы, полные сказочной энергии. Те, что висят на стенах школьных коридоров. Но один момент всё же заставляет городскую девочку задерживаться подле революционной картины и с завидной периодичностью вглядываться в неё.

На выполненном в тревожно-красной гамме холсте идёт заседание революционного кружка. За длинным столом стоит Нестор Лакоба. Он в чёрной кожаной куртке по моде революционных лет. Будущий нарком с жаром говорит о чём-то очень важном внимательно слушающим его сподвижникам, и вот среди них городская девочка не устаёт искать родственницу папы Аслана, Марию Джикирба – Малицу, как зовут её в джикирбовском доме.

Высокая статная дама с красивой фигурой, выразительными глазами и идеально ровным пробором на голове, Малица – родная сестра сгинувшего в тридцать седьмом году дедушки городской девочки. Дедушку в семье зовут Ладико, хотя официальное его имя Владимир Константинович. Пройдёт бездна лет и в толстенном томе репрессированных в тридцатые годы абхазов городская девочка обнаружит, что дедушка и там обозначен под своим домашним именем. Ещё и без указаний даты рождения. Почему дедушка Ладико не сказал палачам, что его зовут Владимир Константинович? А почему они не спросили и так и внесли его в списки расстрелянных под его домашним именем? И почему именно напротив его домашнего имени нет дат рождения и смерти?

Какую судьбу ты принял, дед?..

В годы революционной борьбы за светлое будущее тётя Малица выполняет для киаразовцев революционные поручения и переодетая в мужское платье служит курьером между революционными ячейками Сухума и Батума. Позже, в пятидесятые годы, тётя Малица возьмёт на себя трудную миссию по воспитанию пятерых детей репрессированного брата. Бабушка Тамара, как жена репрессированного, лишена права работать по специальности бухгалтером, кроме того, государство налагает на неё огромные трудодни в колхозе. На детей у бабушки Тамары нет ни времени, ни возможности заниматься их образованием. Тогда за дело берётся тётя Малица, и благодаря её усилиям все три сестры папы Аслана, его рано умерший брат Гугуша, да и сам папа Аслан смогут выучиться и получить образование.

Когда тётя Малица умрёт, хоронить её будут из столичного Дома Профсоюзов, как почётного члена общества. Во время торжественного прощания второй секретарь Горкома Комсомола Республики Абхазия, сын учёного Георгия Дзидзария, Гудиса, расскажет краткую биографию усопшей и произнесёт над её гробом прощальную речь.

В скромном жилище тёти Малицы, расположенном в доме старинной постройки на улице Церетели, висит на стене фотография Нестора и Сарии Лакоба: оказывается, жена Лакоба – близкая родственница семьи со стороны бабушки Тамары. Может и поэтому дружба с ней едва не стоила тёте Малице жизни в годы страшного террора тридцатых? Как она спаслась и почему её так и не арестовали, хотя она уже сидела ночами с собранным чемоданом в ожидании чёрного воронка – осталось тайной, которую и сама тётя Малица разгадать не могла, да и не особенно старалась. Страх перед террором оставался жить в людях того времени и городская девочка помнит, как через много лет, когда она вырастет и будет уже совсем взрослой, она заметит, что Татьяна Дмитриевна Гулиа, дочь Дмитрия Гулиа, каждый раз, когда в её присутствии заговаривают о политике, будет просить говорить тише.

-Тс-с, – будет прерывать она беседу. – Не говорите так громко! Давайте будем говорить тише!

*

Разглядывая картину с изображением совещания революционно настроенных киаразовцев, городская девочка каждый раз заставляет себя поверить, что единственная девушка на холсте и есть тётя Малица, но ей так и не удастся найти ни малейшего портретного сходства революционерки с домашней легендой.

«Может художник просто не знал, где найти тётю Малицу и нарисовал вместо неё другую тётю?» – утешает себя она.

Самое большое впечатление из всей серии экспонирующихся в школьных коридорах картин оказывают на городскую девочку «Отцеубийца Сафарбей» и «Похищение крестьянского сына».

Красивый человек благородного вида с седой головой и в белой черкеске оборачивается на только что впрыгнувшего в окно молодого мужчину.

Отцеубийца – а молодой мужчина явно он и есть – в башлыке, в его руках обнажённая сабля, и он смотрит прямо на обернувшегося к нему отца. Городской девочке очень хочется остановить убийцу, она не понимает, как это возможно – убить собственного отца, да ещё такого красивого человека с благородной внешностью. Параллельно городская девочка не забывает любоваться тяжёлыми богатыми шторами, на фоне которых проявляется убийца. Шторы притягивают её внимание изысканной роскошью рисунка и дорогой тяжестью складок, и городской девочке страстно хочется рассмотреть весь княжеский дом, ведь, по воле немедленно разыгрывающейся в её голове фантазии, он просто обязан быть наполненным различными сокровищами. Увы, из всех сокровищ на холсте видны лишь серебряный кувшин с тонким горлом и крытая ковром турецкая тахта, и городской девочке ничего не остаётся, как додумывать остальное самой, что, к сожалению, не очень-то и получается.

Картина «Похищение крестьянского сына» тоже полна драматизма, но её сюжет не оставляет ни простора для фантазий, ни надежды на неожиданно счастливый финал. Всадник на скачущей галопом лошади умыкает подростка с кукурузного поля. Голова всадника обмотана башлыком так, что видны лишь глаза, крестьянин, явно отец похищенного мальчика, с цалдой в руках пытается догнать похитителя, охваченная горем мать стоит на коленях, воздев руки к небесам. Городской девочке больно и обидно. Как же так? Похититель похож на абрека из рассказов мамы Эвелины, но ведь абреки – благородные люди, сбежавшие от ужасов угнетения в леса! А может, это не абрек, а переодетый в него разбойник? О том, что абреки и были разбойниками, городская девочка не знает и не узнает ещё много лет. Мифологизация благородства угнетённых и беспредельной злобы угнетателей эффективно делит мир на чёрное и белое и лишает его переходных оттенков и психологических нюансов, а сознательно замалчиваемую правду прикрывает либо демонстративным игнорированием тех фактов, которые невозможно скрыть, либо откровенной ложью. Угнетатели в этом полуиллюзорном мире как по мановению волшебной палочки становятся борцами за свободу и всеобщее равенство, разбойники превращаются в благородных рыцарей, а жёсткая правда народных сказаний полируется до неприличного голого глянца.

И вот уже Сатаней Гуашьа беременеет на Сасрыкву, лишь взглянув на высеченное в камне изображение, тогда как могучий Хуартыжв просто смотрит на неё с противоположного берега, ничего не предпринимая в этот волнующий момент. И братья нарта Сасрыквы, как на подбор, могучие герои, а то, что они завидуют его силе и ловкости, выглядит как минутная слабость, а не системное соперничество. Абреки в этом безупречном мире борются с угнетателями, уходя для этого в леса, но ничего не требуя взамен. И ничего неизвестно о княжеском праве первой ночи. И рабство, как явление, осталось где-то на страницах истории Древней Греции, изучаемой в пятом классе общеобразовательной школы, а работорговлей в Абхазии занимаются только османские работорговцы, и живой товар загружается в их переполненные фелюги сам по себе, без стороннего участия.

Лишь картина на школьной стене невольно приоткрывает пышную завесу лжи и проглядывает сквозь неё жестокая правда, неслышно задаёт вопросы, на которые нет ответов и быстро исчезает, придушенная рёвом бодрых песнопений.

Но сколько же счастья они дарят, эти бодрые песнопения!

Дедушка Ленин – самый добрый на свете, и желание вернуть ему жизнь, если вдруг станешь обладательницей волшебной палочки, не вызывает удивления у окружающих. Дедушку Ладико конечно расстреляли в тридцать седьмом году, но виноваты в этом только Берия и Сталин, чуть ли не лично вынесшие и исполнившие расстрельный приговор по нему.

Великая Октябрьская революция освободила всех угнетённых и рабов и с тех пор они строят коммунизм.

Советский Союз – самая справедливая, самая красивая и самая могучая в мире страна и в ней есть Артек.

В Артек ездят невероятные везунчики. Городская девочка не входит в их число, но она гордится самим фактом существования волшебного лагеря и воодушевлённо поёт на многочисленных пионерских мероприятиях песню «Взвейтесь кострами синие ночи».

«Какое же это невероятное счастье – жить в стране, где родился великий Ленин и произошла Великая Октябрьская революция», – часто думает она.

*

В школьной библиотеке тихо и светло. На окнах цветы, мама Эвелина, изящная, с завитыми в мелкие кудри короткими волосами, каллиграфическим почерком рисует объявления. Малолетняя городская девочка пытается ей подражать, старательно вырисовывает буквы и делает завитушки. Но так красиво, как у мамы Эвелины, у неё всё равно не получается.

Стоящие в ряд стеллажи полны расположенных по алфавиту книг, но мама Эвелина недовольна их количеством и сетует, что в республиканской детской библиотеке книг гораздо больше, и ей хотелось бы, чтобы и в школе было столько, сколько там.

В библиотеку заглядывает Софья Гаиказовна. На ней красивый жакет из трикотажа по последней моде. Городская девочка знает, что Софья Гаиказовна – невестка старшей сестры мамы Эвелины – тёти Иры со стороны её мужа, дяди Родиона, то есть, жена его брата. И что у неё тоже есть дети. Их двое, Робик и Мира, и они уже учатся в школе. А ещё у дяди Родиона есть другой брат и у него детей ещё больше – целых трое. И их зовут Мирон, Света и Роза. И есть ещё один брат, но его семью городская девочка пока не выучила. И был ещё один брат, но он не успел жениться и родить детей, потому что геройски погиб на фронте, повторив подвиг лётчика Гастелло.

Что такое «невестка», городская девочка ещё не совсем понимает, но это и неважно, поскольку рассказ про то, как Софья Гаиказовна с чьей-то помощью доставала на складе бордовый трикотажный жакет, который сейчас на ней, и что у Анжелы Чаговны есть такой же, только небесно-голубого цвета, интересен сам по себе, а про остальное понимать и не обязательно.

С раннего утра в школе кипит жизнь. У входа в новый корпус, что со стороны улицы Лакоба, стоят встречающие учеников пионервожатые, в центральном вестибюле и в коридорах дежурят завуч и некоторые из учителей. Звонок на урок включают и выключают попеременно то уборщица Шура Барташевич, то уборщица Дуся Колядова. Тётя Дуся живёт прямо во дворе школы, точнее, за его пределами, но с выходом на улицу через него, и городская девочка не понимает, почему выход из маленького старого дома – таких же домов очень много на сухумских улицах – у тёти Дуси и её семьи есть только через школьный двор. Нет, она и не задумывается над этим, просто подсознательно фиксирует, а зачем – и сама не знает. Дочь тёти Дуси, Люда, тоже учится в десятой школе. Она симпатичная и у неё на щеке есть родинка, а ноги по форме очень похожи на ноги её мамы, только у тёти Дуси они полные, а у Люды высокие.

Десятая школа расположена в самом центре старой части республиканской столицы, на пересечении центральных улиц – Проспекта Мира, Пушкина и Лакоба, и недалеко от Ботанического сада, если направляться в сторону, противоположную от моря.

Со стороны моря школа находится ещё ближе – надо только пересечь оживлённую улицу Лакоба, парк имени Руставели и сухумскую набережную, протянувшуюся вдоль всего города от Красного моста до ещё одного старого сухумского района, известного в городе, как Маяк. Справа, напротив парка, ещё две городские достопримечательности – знаменитый сухумский фонтан с грифонами и белоснежное здание Абхазского драмтеатра имени Чанба.

В самом парке есть кинотеатр и два памятника. Один из них воздвигнут в честь грузинского поэта Шота Руставели. Он из жёлтого туфа и выполнен в виде стелы, увенчанной головой поэта в остроконечной шапке. Недалеко от памятника Руставели, если идти по набережной мимо зданий Абхазского института языка и литературы, и обкома партии – памятник другому грузинскому поэту, Акакию Церетели, установленный в самом конце улицы, носящей его имя. Подобные знаковые идеологические вехи встречаются по всей республике: «грузинизация» Абхазии не случайна, она часть зреющего в недрах советской идеологии единой семьи народов грузинского национализма.

Вторая скульптура в парке имени Руставели – из серии городской скульптуры, коими изобиловали в те годы города и парковые зоны по всей стране. Обнажённый подросток сидит в центре круглого фонтана. Фонтан вокруг подростка неглубок, в нём вечно купаются голуби, а на каменный край полукруглого бока можно присесть и сфотографироваться на память.

Увы, война уничтожит скульптуру мальчика, а таком же фонтане, только в другом сухумском парке – имени революционера Орджоникидзе, найдёт  свою смерть городской сумасшедший Марадона. Присядет на край и не удержит равновесие, возможно, из-за случившегося внезапно недомогания. Притянет Марадону к себе небольшая вода, примет сильное, несмотря на бродячую жизнь, тело, навеки успокоит беспокойный дух.

В выстроенном в стиле сталинского ампира парковом кинотеатре – дощатая сцена и большие бархатные портьеры. Во время киносеансов, по традиции тех небогатых лет, часто рвётся плёнка и тогда в зале поднимается оглушительный свист. Зрители топают ногами и кричат в адрес киномеханика, что он сапожник.

Городской девочке не нравится подобное обращение. «Причём сапожник, почему сапожник?», – каждый раз спрашивает себя она, ведь сухумские сапожники как раз отличаются большой мастеровитостью, а некоторые из них и вовсе могут самостоятельно шить обувь. Но сухумский фольклор неумолим, и вот уже и сама городская девочка с упоением подхватывает обличительный термин и кричит в сторону высоко расположенного окошка:

– «Сапожник, э-эй, са-пож-ни-и-ик!».

*

Гостиница «Абхазия Интурист», выстроенная в начале шестидесятых годов на сухумской набережной – лицо столицы, её знаковая статусная отметина, окно в большой мир. Уже повзрослевшая, городская девочка будет часто приходить в гостиничный холл, вход в который расположен со стороны улицы Фрунзе, чтобы купить польский таблоид «Кобьета и житче» ради последней страницы, где печатают снимки западных звёзд и короткие столбики сплетен о них. Городская девочка расшифровывает некоторые близкие по звучанию к русскому языку слова из этих столбиков, остальное додумывает сама. Жажда узнавания закрытого доселе мира сильней отсутствия языковых возможностей и она не жалеет денег на почти бессмысленное приобретение. Ведь только с испещрённых незнакомыми словами страниц можно узнать о кумирах кино и футбола.

Например, городская девочка знает, что новую подругу суперпопулярного футболиста Джорджа Беста зовут Фиона Левис. И даже знает, как она выглядит.

Городскую девочку восхищает и почти пугает смелость, с какой Фиона Левис смотрит в объектив с последней страницы таблоида. С вызовом, приняв расслабленную независимую позу. Фиона в модной майке лапшой на голое тело. Сквозь тонкую ткань ясно видна манящая грудь, из-под пышной причёски «волчица» ложатся на худые девичьи плечи большущие серьги.

На соседнем снимке – Мик Джаггер. Идёт куда-то по своим делам. Просто так идёт, по улице, как обычный человек. Советских артистов и певцов так не фотографируют. Певцов в основном можно увидеть только по телевизору, иногда Аллу Пугачёву и Софию Ротару – на обложке журнала «Работница». А артистов и вовсе печатают только в журнале «Советский Экран», портретно на обложке и в кадрах из фильмов. А вот, чтобы так, в обычной обстановке, идущими по улице, или сидящими в ресторане?

Нет, никогда…

В гостинице «Абхазия» останавливаются иностранцы и всякие важные гости, помимо польского таблоида в газетном киоске холла продаются журналы «Америка», «Куба», и ещё что-то спортивное, а из-под полы по страшно высокой цене – от двух до пяти рублей за пачку – можно достать иностранные сигареты Мальборо, Кемел, Винстон и Филип Моррис. Многие школьники даже коллекционируют пустые пачки из-под иностранных сигарет, обмениваются ими друг с другом, либо меняют на марки – ещё одно увлечение тех лет.

Марки не дефицит, они хоть и дороги, но есть в свободной продаже в специализированном магазине «Филателия», на набережной, недалеко от центрального причала. В «Филателии» всегда много народу, особенно, когда приходят новые коллекции.

До чего же красивы некоторые из них!

Вожделенное мороженое «под Абхазией» продаётся в гостиничном открытом кафе со стороны фасада. Ароматные сладкие шарики посыпаются «орешками», там же продают и обычный чёрный кофе, вскоре появится и кофе гляссе по-сухумски, то есть, в холодном виде. Мороженым традиционно торгуют две миловидные армянки в кружевных фартуках и крахмальных кокошниках. Кафе летнее и увито глицинией – ещё одной городской достопримечательностью. Позади кафе прячется вход в гостиничный бар, но бар не то место, куда ходят порядочные девушки, как объясняет городской девочке мама Эвелина. Городской девочке жаль, что в бар нельзя, и любопытно, что же скрывается там, в полутёмном помещении за стеклянными дверьми.

*

Воспоминания о школе красочны, как и положено воспоминаниям детства и ранней юности. Коралловый и белоснежный – цвета галстуков и праздничных фартуков во время многочисленных мероприятий, небо синее, солнце ослепительно жёлтое, у нескольких учительниц светлые костюмы, у учительницы черчения Дианы Коган выкрашенные в красный цвет волосы. Косы школьниц украшены бантами, мальчишки в униформах жмурятся от слепящих лучей, мама Эвелина в красивом тёмно-синем платье с пояском. Платье венгерское. Точно такое через пару лет, а может и позже, будет надевать Светлана Светличная в сериале «Семнадцать мгновений весны». Идёт линейка, возле флагштока с флагом стоят директор и завучи, пионервожатые возглавляют отряды, звучат речи, колышутся на тёплом ветру верхушки далёких деревьев и давно открыта расположившаяся в отдельном здании в школьном дворе столовая.

В нетерпении выглядывает с крыльца кухни повариха тётя Майя. Не заканчивают ли?

В столовой пахнет едой, но не противно, память не запомнила ничего отрицательного, напротив, только приятное, что ласкает обоняние и усиливает вкусовые рецепторы. На любимое второе – сосиски с пюре, сверху наливается ложечка топлёного масла, рядом укладывается горсть зелёного горошка. В другие дни вместо пюре гречка, но городская девочка не выносит гречку, и тогда мама Эвелина берёт ей солянку. Солянку городская девочка тоже не выносит, зато обожает какао с булочкой. Булочка сверху круглая, с изюмом и поджаристой до коричневого корочкой. Городская девочка разрезает её пополам и густо смазывает сливочным маслом.

Волшебство.

В шестом классе завуч приводит на урок молчаливого дяденьку и говорливую тётеньку. Тётенька сладким до патоки голосом сообщает, что после окончания уроков, в актовом зале состоится выступление с волшебными номерами, два китайца превратятся в маленьких карликов, будет валить дым и взорвётся звезда. Однако, на самом выступлении, в переполненном после выданных обещаний актовом зале, ничего подобного не происходит. Переодетая в шёлковый китайский халат та самая сладкоголосая тётенька ассистирует тому самому, переодетому в китайца, молчаливому дяденьке в скучном, и абсолютно лишённом волшебства концертном номере. Зал поначалу молча ждёт карликов и взрыва звезды, затем раздаются отдельные недовольные голоса, и вдруг, в какой-то момент начинается невероятное. Все хором кричат: «Вон», «Обманщики», «Где ваши карлики?», «Убирайтесь», топают ногами и свистят. Кто-то бегает между рядами, натыкаясь на стулья и топча чьи-то ноги, шаловливые мальчишки, воспользовавшись суматохой, дёргают за косички девчонок и вступают в потасовку друг с другом. С одинаковым до комичного выражением презрения на лицах покидает зал группа старшеклассниц. Учителя пытаются урезонить бушующую толпу, а красивая женщина-завуч Галина Владимировна Гвалия хмурит обычно приветливое лицо и предлагает несостоявшимся карликам свернуть выступление.

В школе ещё долго обсуждают случившееся, но в итоге никого не наказывают. В конце концов, зачем надо было обещать карликов, если в них не собирались превращаться?

*

– Убью зарэжу пут..льку отрежу, – заявляет Элгуджа Сигуа кузине Зареме, видимо не справляясь иначе, чем через эпатажную фольклористику, с отчаянным желанием обратить на себя её внимание. На ближайшей перемене кузина Зарема сообщает сидящей за соседней партой городской девочке о поведении Элгуджы. Сёстры долго удивляются и пожимают плечами. Но не тому, что Элгуджа позволил себе откровенно грубый и одновременно комичный словесный оборот, а тому, что он заговорил. Обычно Элгуджа молчит: и на уроках, и вне уроков, и в частых походах в Келасурский лес, и во время многочисленных мероприятий, и просто во время игр на широком асфальтовом поле школьного двора. Посовещавшись, сёстры решают не предпринимать никаких шагов по обузданию внезапно проснувшегося в Элгудже вулкана страстей до следующего раза, но следующего раза так и не наступает, потому что Элгуджа, по всей видимости, вложивший в высказывание весь хранившийся в нём запал, вновь возвращается в своё привычное молчание.

В десятой школе два сектора – абхазский и русский. Абхазский язык преподаётся лишь до четвёртого класса, затем обучение переводится на русский, а собственно абхазский преподаётся наряду с английским и немецким, как иностранный язык. В русском секторе в качестве национального языка преподаётся грузинский, но абхазы, борющиеся за свои права, начиная с пятидесятых годов, постепенно добиваются отмены преподавания грузинского языка в своих школах. Городская девочка и её кузина Зарема учатся в русском секторе, в отличие от своих младших – сестры Тамилы и брата Беслана, не говоря уже о родившейся у мамы Эвелины и папы Аслана много позже третьей сестры, Жанны. Всё младшее поколение заканчивает абхазский сектор, там же учатся и дети сестры папы Аслана, тёти Вали – Лёня, Света и Марина Агрба.

Мама Эвелина и тётя Ира часто сокрушаются, что отдали старших дочерей в русский.

– И зачем мы перевели вас в русский сектор во втором классе? – дружно недоумевают они. – И абхазского не знаете, и грузинский не одолели, а русскому и так и так бы выучились.

Недоумение имеет основания. Тот же грузинский язык, преподаваемый Тиной Михайловной Гургенидзе, оседает в памяти учеников лишь в виде усвоенного кое-как алфавита и старательно зазубриваемых двустиший. Тина Михайловна, очень полная и добродушная женщина в чёрном, по поводу учебного процесса не сильно отягощается, и сводит его лишь к формальным признакам. Живёт она в интересном доме, выстроенном на заре века у самого подножия Сухумской горы. Добраться туда сложно, но накануне важных контрольных работ мама Эвелина обращается к Тине Михайловне как к коллеге за помощью, и тогда городская девочка наносит визит к ней домой. Вскарабкавшись по крутому подъёму старой части города, она долго топает по деревянным лестницам старинного многоквартирного дома то ли на второй, то ли на третий этаж, и, не забывая любоваться открывающимся из окон невероятно красивым видом, садится за вытянутый деревянный стол и делает вид, что готовится к предстоящему испытанию.

Та же история происходит по математике. Нина Антоновна Ладария – гроза класса и одновременно добрейшей души человек, не может отказать маме Эвелине в просьбе, поэтому городская девочка периодически навещает и её. Городская девочка ничего не соображает в математике, а позже, и в физике, и в химии, и сделать что-то, чтобы наставить её на светлый путь познания точных наук, практически невозможно. Но мама Эвелина не теряет надежды обучить дочь ещё очень долго – аж до восьмого класса, поэтому городская девочка с покорностью приговорённого к казни периодически берёт уроки по математике вне занятий в школе. К Нине Антоновне надо либо долго идти пешком, либо ехать на троллейбусе. Она далеко живёт – на Тбилисском шоссе, недалеко от станции Келасури, прямо за железнодорожной эстакадой, прошивающей столицу Абхазии насквозь и считающейся по сей день уникальным памятником сталинской архитектуры. В отличие от добродушной Тины Михайловны, Нина Антоновна никогда не отлынивает от занятий, поэтому не позволяет городской девочке болтать со своей дочерью Олей, которая учится в том же классе, что и городская девочка, но, в отличие от неё, прекрасно разбирается в математике.

– Работаем, – говорит Нина Антоновна, и начинает двухчасовой марафон по цифрам.

Городская девочка слушает объяснение, старательно выводит формулы, вновь слушает, неуверенно отвечает на вопросы и не может отделаться от чувства стыда.

Городской девочке стыдно, что она мучает Нину Антоновну, и она ненавидит себя за то, что степень усилий, прилагаемых мамой Эвелиной и Ниной Антоновной в деле усвоения ею математики, прямо противоположна результату. Более того, чем больше усилий – тем хуже результат.

Совсем другое дело по литературе, а также по географии. Городская девочка обожает эти предметы и охотно принимает участие в их усвоении и обсуждении, как в школе, так и дома. Классная руководительница, и, по-совместительству, преподаватель русского языка и литературы, Нина Ефимовна Красинская не устаёт нахваливать городскую девочку, хотя попутно всегда отмечает её неугомонный нрав и полное неумение тихо вести себя на уроках. Но на уроках географии городскую девочку не слышно и не видно, а любимейший всем классом учитель географии Геннадий Львович Кагья, однажды даже два раза за неделю вызывает её к доске по поводу одного и того же материла – про все виды почв Советского Союза.

– Сложный материал, – говорит Геннадий Львович, глядя на учеников сквозь очки с толстенными стёклами. – Вот, Джикирба его освоила, пусть и вам расскажет. Кто знает, может вдвоём с ней до вас достучимся? Вам голова вообще-то не только для того дана, чтобы шапку носить.

Такие же очки с толстыми стёклами носит и мама Геннадия Львовича, врач-педиатр. Городская девочка знает об этом, потому что Геннадий Львович и его мама живут с ней в одном дворе.

Однажды, на празднике Девятого мая, городская девочка видит Геннадия Львовича в его любимом пиджаке старинного кроя с квадратными плечами – а он носит только такой фасон – со множеством орденов и медалей. Она потрясена увиденным, и потом долго не может связать сурового и совершенно не героического внешне человека – среднего роста, с лысой головой и в круглых очках в чёрной оправе с толстыми линзами, с его же героическим прошлым. Городской девочке кажется, что ветеран – а что Геннадий Львович ветеран войны сомнений никаких быть не может – как минимум, должен ходить в форме и постоянно рассказывать истории про атаки и нападения. Городская девочка недоумевает. Почему Геннадий Львович ни разу не рассказал им про своё героическое прошлое? И почему никогда не надевает форму? И главное – почему лишил их возможности послушать себя, наверняка самого остроумного человека в их жизни?

«Ну что, Званбай, опять делал бай-бай?», – спрашивает Геннадий Львович у вечно опаздывающего на первые уроки Кости Званбая.

И класс ложится.

Иногда Геннадий Львович заболевает и не может посещать школу, и тогда уроки географии ведёт Виктор Евгеньевич Александров. С высоты прожитых лет городская девочка уже может точно сказать, что знает, как выглядел бы былинный богатырь Алёша Попович. Он бы выглядел как Виктор Евгеньевич: стройный, высокий, с благородным лицом защитника, белокурыми вьющимися волосами и чертами лица, вполне подходящими для сравнения не только с былинным богатырём, но и для описания какого-нибудь сказочного князя.

Князь Гвидон мог бы быть таким, к примеру.

Одним словом, красавец.

К тому же, Виктор Евгеньевич, как и положено богатырю, всегда одинаково спокоен, и кажется, что ничего и никто не могут вывести его из себя. Мягким обволакивающим голосом он завораживает обычно шумный и непослушный класс, околдовывает его и погружает в оцепенение, которое стряхивается лишь со звонком. Во время долгих сорока пяти минут урока никому даже в голову не приходит шалить или разговаривать, к тому же времени шалить или разговаривать у той же городской девочки – обычно основной возмутительницы спокойствия в классе – не остаётся вовсе. Надо любоваться Виктором Евгеньевичем, а совмещать два столь разных дела она и по сей день не научилась.

Английский язык в школе преподают два педагога – Берта Романовна Ламм и Гюли Абдуловна Искандер. В классе, где учится городская девочка преподаёт Гюли Абдуловна, что кажется большой удачей любящим отлынивать ученикам, ведь Берта Романовна славится на всю школу своей бескомпромиссностью. Городскую девочку поражает своей редкостью фамилия Гюли Абдуловны – Искандер. О том, что Гюли Абдуловна – родная сестра писателя Фазиля Искандера, городская девочка узнает, точнее, осознает, гораздо позже. А пока преподаватель английского интересна ей, как обладательница редкой красоты серёг. Великолепные каплевидные рубины цвета «голубиная кровь» обрамлены бриллиантами огранки «роза», и городская девочка не в силах оторвать от них глаз на уроках. Нет, она понятия не имеет о том, что такое «голубиная кровь» и огранка «роза», знания эти придут много позже, но падкая на красоту во всех её проявлениях с самого нежного возраста, она с ненасытностью исследователя не устаёт любоваться прекрасным изделием.

Гюли Абдуловна и сама невероятно красивая женщина – из тех, кого в восточной поэзии сравнивают с волшебницами-пери. Волоокая, с разлётом густых бровей, яркими губами, ямочками на припухлых от природы щеках и пышными волосами, приподнятыми впереди по моде тех лет. У Гюли Абдуловны потрясающий смех и низкий выразительный голос, и городская девочка и кузина Зарема спорят между собой, кто красивей – она или преподавательница немецкого языка Лейла Нектариозовна Чаргейшвили. Спор этот ни о чём, ведь Лейла Нектариозовна хороша собой совсем в другом стиле, не в восточном. Она высокая, белоснежная, с крупным «княжеским» телом, мелкими чертами лица и удлинёнными зелёными глазами. К тому же, у Лейлы Нектариозовны светлые волосы. А ещё она богата, что в те годы большая редкость.

*

– Хорошая женщина Лейла, очень хорошая. И любит нас с Ирой. И мы её любим. Но страшная националистка!

Мама Эвелина делится с папой Асланом трудностями совместного общения абхазов и грузин. Годы сталинского триумфа сослужили грузинам своеобразную службу, поэтому они верят в сказочный миф о том, что Абхазия – это Грузия, а абхазы либо случайно здесь оказались, либо вообще тоже грузины, но почему-то забыли об этом. И что надо-то всего ничего – просто обучить всех грузинскому языку, и уговорить поверить в подлинную, а не якобы придуманную абхазами историю Абхазии.

– Чвени Бичвинта (наша Пицунда), – страстно заявляет Лейла Нектариозовна во время учительских посиделок в просторном, полном света и воздуха помещении учительской.

«Умели строить!», – сказала бы повзрослевшая городская девочка о помещении учительской, имея в виду утраченный к сегодняшнему дню флёр дореволюционного архитектурного и строительного качества предков, но пока, лишённая по малолетству способностей к архитектурно-историческим обобщениям, она просто фиксирует огромные окна, из которых не доносится шум улицы, крепкие, сделанные из качественного дерева оконные рамы, высокие потолки – обязательный атрибут всех дореволюционных построек и большой объём пространства, в котором свободно умещаются два широких, крытых сукном деревянных стола со стульями с обеих сторон, и шкафы-стеллажи с книгами и прочей школьной атрибутикой.

– Чвени Бичвинта, чвени Сохуми, чвени Сотча! – продолжает топтать национальную гордость подруг Лейла Нектариозовна. – И не обижайтесь, девочки. Здесь всё наше, всё!

– А Сочи причём? – пытается защитить сопредельные территории от посягательств Лейлы Нектариозовны тётя Ира.

– А Сотча тоже был нашим! – гордо заявляет Лейла Нектариозовна. – До Туапсе было наше царство!

– Зато абхазцы владели Грузией со столицей в Кутаиси, – вынимает из запасников самый убойный в межнациональных спорах аргумент тётя Ира.

– И до Туапсе были наши земли, – дополняет историческую правду мама Эвелина.

– А потому что вы тоже были грузинами, – не моргнув глазом, отвечает Лейла Нектариозовна.

– Как это, грузинами? – поражаются сёстры.

– Да, были! – уверенно заявляет Лейла Нектариозовна. – Но потом забыли об этом. И знаете, почему?

Она понижает голос до шёпота, наклоняется к сёстрам поближе так, чтобы они слышали аромат дефицитных духов, которые в зажиточной семье Лейлы Нектариозовны являются нормой, и произносит заговорщическим тоном:

– Вас коммунисты заставили, а ваш Лакоба им потакал.

– Видимо потому вы его и отравили, – насмешливо дополняет вывод подруги тётя Ира. – Хотели, видимо, нас защитить.

Но Лейлу Нектариозовну подобные доводы не смущают. Она лишь машет рукой и говорит:

– Пошла я на урок.

Тем не менее, она настоящий друг. Когда придёт время искать для поступившей в консерваторию городской девочки жильё в Тбилиси, со всем, свойственным представителям её народа противоречием в сочетании националистической оголтелости с широтой души, Лейла Нектариозовна предлагает поселить городскую девочку в квартире своей единственной дочери, уехавшей на три года с мужем на заработки в Индию. И не берёт никаких денег за постой.

– Я разве возьму с тебя деньги, Эвелина? – с характерным акцентом спрашивает она своим низким голосом. – Даже не думай об этом. Поживёт там, пока Марина не вернётся, а потом найдёшь Эличке другое жильё.

И городская девочка живёт целых три года в квартире, расположившейся в добротном, сталинской постройки доме, в самом престижном районе грузинской столицы – Ваке, на улице имени композитора Палиашвили, в компании с ещё двумя сухумчанками – студентками медицинского института, Мариной и Нанули Шония.

Она и потом целый год проживёт в Ваке, но уже в другой квартире, на противоположной стороне которой, через небольшой двор, живёт артист театра и кино Эроси Манджгаладзе. Более всего на свете, по мнению городской девочки, сложившемуся в результате наблюдений, артист Эроси Манджгаладзе любит вечерние посиделки с обязательным многоголосным пением. Окна в его квартире обычно распахнуты настежь и городская девочка и её подруга Лика Шапковская часто сидят у окна и слушают доносящееся оттуда пение.

Артист Манджгаладзе всегда солирует и городская девочка, наверное, не слышала пения лучше. А может ей просто так казалось там, в тихом внутреннем дворе тихого, засаженного акациями и платанами тифлисского квартала?

*

Всё усложнявшиеся с каждым десятилетием грузино-абхазские отношения держит под неусыпным контролем советская власть. Первый секретарь обкома традиционно абхаз, его заместитель – грузин, причём, как правило, его присылают из Тбилиси, дабы подчеркнуть прямую зависимость автономии от промежуточного республиканского хозяина. Следующим по важности лицом в иерархии партийной власти выступает этнический русский. Он олицетворяет собой как основную, объединяющую все народы Советского Союза русскую нацию, так и национальные меньшинства пёстрого конгломерата населяющих республику этносов. Министерские должности в исполнительской власти, начиная от председателя совета министров, тоже принадлежат грузинам, кроме традиционно «абхазской» должности министра культуры. Правда, после случившихся в республике волнений, когда абхазы выходят на всеобщий сход в селе Лыхны и требуют уравнять их права с грузинским населением, мотивируя это тем, что у грузин помимо Абхазии есть целая своя Грузинская ССР, а у абхазов больше ничего нет и им грозит этническое угасание, в политбюро ЦК КПСС принимают решение по расширению прав национального абхазского меньшинства. Абхазы получают право на свои университет и телевидение, а папу Аслана даже назначают заместителем министра финансов республики.

Закрывается и преподавание грузинского языка в абхазских школах – остаточное явление тотальной грузинизации абхазских школ, происшедшее ещё во времена большого террора.

Мама Эвелина давно работает по своей непосредственной специальности – учителем русского языка и литературы. Она классный руководитель в классе, где учатся её средняя дочь Тамила, кузен городской девочки Бесик Агрба, сын Гюли Абдуловны Сандрик Аршба и многие другие… – Беслан Авидзба, Инна Аргун, Шазина Агрба, Темур Гобечия, братья-близнецы Аслан и Беслан Харазия, Рита Допуа, Гули Джения, Марина Авидзба, Фатима Камкия, Майя Гумба, Лика Кварчелия, Темур Папба, Ирина Ахуба…

Эх, была бы возможность перечислить всех по именам. Городская девочка, как это и свойственно в отрочестве, не особенно интересуется учениками младших классов, более того, даже параллельные с её классом потоки – классы «А» и «Б», не попадают в фокус её зрения практически совсем. Она и класс, где училась сестра Тамила, вряд ли знала бы так хорошо, чтобы помнить имена одноклассников сестры, если бы не мама Эвелина. Классная руководительница, она ежедневно рассказывает о своих подопечных дома и в посиделках с тётей Ирой, обсуждает их сильные и слабые стороны, советуется с более опытной старшей сестрой по методам общения с ними, зачастую они спорят, отстаивая каждая свою точку зрения. Городская девочка вольно или невольно вовлечена в этот процесс, и зная подопечных мамы Эвелины по именам, вместе с ней сопереживает их промахам и радуется их успехам.

Мама Эвелина очень строгий преподаватель и своей принципиальностью напоминает городской девочке Нину Антоновну, её собственного преподавателя по математике. Она постоянно проводит во вверенных ей классах контрольные различной сложности, а на лето выдаёт внушительный список внеклассного чтения и осенью требует подтверждений в его усвоении.

Городская девочка вспоминает долгие вечера, когда мама Эвелина проверяет контрольные работы. Рядом с ней стопка, а то и больше, тетрадей, лицо освещено настольной лампой. Периодически она подзывает сестёр и зачитывает им наиболее впечатлившие её отрывки из школьных сочинений, ведь у неё немало замечательных учеников: Арда Инал-Ипа, Инна Ахба, Вова Аргун, Асида Ломия…

*

Многие учащиеся десятой школы сосредоточены по месту жительства в одном с городской девочкой районе – в той части столицы, которая считается старой, поскольку на заре дореволюционного строительства Сухума наиболее активно застраивалась домами зажиточных горожан.

Учатся в десятой школе и дети из других районов города, иногда даже из весьма отдалённых от неё адресно.

Среди соседей городской девочки немало одноклассников. Это Ира Соколова и Лариса Чкадуа, Джоник Рштуни и Сусанна Аветисян, Люда Мистакопуло и Тарик Микеладзе, Ира Николаиди и Эдик Мовсесов.

В сторону сухумских кварталов Чанба, Турбазы и Келасури живут Костя Званбая, Марина Кортава, Элгуджа Сигуа и Оля Ладария, в сторону центра, в многочисленных сухумских дворах – Саша Мостовой, Миша Походенко, Таня Козак, Илюша Константиниди и Саша Зеркалов. На улице Фрунзе, рядом с центральной площадью имени Ленина живёт кузина Зарема, недалеко от неё Вася Строков, в районе сухумской набережной – недолго проучившаяся в классе красавица Эля Мдивани.

Далеко, аж за железной дорогой, что в сторону вокзала, живёт Тамаз Лакербая, там же, но ближе к сухумскому рынку, Русик Джонуа.

В различных местах города рассыпаны и другие адреса, по которым можно найти одноклассников городской девочки.

Гена Николаенко, Саша Калиниченко, Боря Пиастро, Владик Заславский, Ира Пахомова, Коля Прус, Саша Маршания, Асканаз Сетрикян, Лаврик Джелия, Гуля Ягунова, Кнаабей Салакая, Галя Воронова, Эвридика Килаберия…

В седьмом классе появится Игорь Дорохов. Их двое, второгодников, но память сохранила только его образ. Высокий, долговязый, с острыми чертами лица, он заходит в бушующий в ожидании запаздывающей учительницы класс со словами:

– Идёт…

Класс замирает, кто-то бежит к своей парте, городская девочка одёргивает перекосившийся в полу-игре-полупотасовке фартук…

Тут Игорь победно завершает фразу:

– …по крыше воробей!

И класс вновь срывается в штопор.

Верхом безобразия считается уйти с урока. Помнится, класс уходит с урока рисования, потому что ни в грош не ставит учительницу, юную и хрупкую, с неслышным голосом и миндалевидными глазами. Класс ходит ходуном на её уроках, потом и вовсе начинает сбегать. И маршрут побега один – в соседний парк.

– Почему вы сбежали и кто был зачинщиком? – вопрошает Нина Ефимовна на собрании, устраиваемом обычно на следующий день после побега. – Я догадываюсь, кто это мог бы быть, но вы должны сами признаться.

Нина Ефимовна оборачивает белокурую голову в сторону завуча Галины Владимировны.

– Понимаете, что происходит? У них круговая порука в классе! Они друг друга не выдают!

Но опьянённый упоительным чувством единения класс дружно молчит.

*

Ближе других одноклассников к городской девочке живёт Ира Соколова. Прямо напротив, в небольшом доме старинной постройки, с фронтоном в виде дорических колонн и вытянутым внутрь по сухумскому городскому обычаю приусадебным участком.

Подруги по детству целыми днями играют в классики и бегают наперегонки, что для не склонной к спортивности городской девочки как правило, завершается проигрышем, так как Ира и прыгает лучше, и бегает быстрей. Её мама, тётя Софа, изумительная мастерица на все руки: она и портниха, и вышивальщица, и кулинар, и к тому же, красавица, поэтому городская девочка по своей давней привычке исподтишка любуется ею. Красавица и старшая сестра Иры, тёзка городской девочки, Эля. Красота Эли не вызывает в её сестре Ире, тоже по мнению городской девочки, очень симпатичной девчонки с великолепными русыми косами, никакого ожидаемого чувства соперничества. Напротив, Ира восхищается сестрой, и однажды даже пытается нарисовать для городской девочки её фигуру, чтобы путём наглядности рисунка объяснить и ей, и себе самой, феномен красоты. И даже, может быть раскрыть тайну её притягательности.

Притягательность Элиной красоты доставляет немало хлопот всему семейству – и бабушке Любови Михайловне, сосланной когда-то в процессе раскулачивания с родных степных станиц в далёкую Абхазию, и отцу Иры – дяде Володе, бывшему саксофонисту, ушедшему в поисках заработков в дальнобойщики, и красавице тёте Софе. Но, в особенности, самой Эле.

По будням и выходным дням, по праздникам и на каникулах, возле калитки дома Соколовых дежурит группа Элиных воздыхателей. Периодически дядя Володя выходит на улицу и зычным, закалённым профессией дальнобойщика голосом, гоняет воздыхателей во все тяжкие. Воздыхатели рассасываются, но ненадолго, и вскоре объявляются вновь. Некоторые из них, наиболее активные, пристают к прохожим в поисках номера телефона похитившей их сердца красавицы, кто-то преследует Иру с просьбами посодействовать в трудном деле доступа к старшей сестре. Даже городской девочке, если она попадается на глаза воздыхателям выходящей из дома Соколовых, приходится отбиваться от назойливых расспросов…

Что… Где… Как бы увидеть… Помоги… Я в долгу не останусь…

На фотографиях – а в те времена рассматривание семейных альбомов считается одним из основных развлечений – красавица Эля выходит удивительным образом хуже, чем в жизни. Чёрно-белая фактура размывает бархатистость глаз с удлинённым разрезом, скрывает манящие очертания ярких губ, глушит дерзость вызывающе высокого лба. Даже вздёрнутый игриво нос кажется не таким вздёрнутым и не таким игривым. Снимки не в состоянии передать ни королевской осанки, ни стройности бесконечных ног, ни девичьей упругости груди, ни живости взгляда. Именно на примере Эли городская девочка впервые для себя открывает феномен, который фотографы и режиссёры определяют как «любовь камеры».

Элю камера не то чтобы не любит, а, скорее, любит не до конца.

Красота делает Элю Соколову городской знаменитостью и даже порождает моду на составление словесных рейтингов местных красавиц в среде досужих кумушек и подрастающих школьниц. Рейтинг, к удивлению многих, в том числе и городской девочки, даже втайне не мечтающей в него попасть, оказывается совсем не маленьким, но с Элей соперничества не выдерживает никто и она уверенно возглавляет в нём первое место ещё много, очень много лет.

Городская девочка и сегодня отдала бы ей первое место. Так сказать, по совокупности достоинств.

Периодически в ухоженный уютный сад Соколовых приходят и одноклассницы Эли – Мира Читанава, Ира Марр, и кто-то ещё, чей образ, к сожалению, стёрся из памяти. Все они красиво одеты, особенно Мира Читанава, и городская девочка мечтает вырасти и купить себе такой же костюм, как у неё – из крупного вельвета с золотыми пуговицами и короткой по моде тех лет трапециевидной юбкой.

*

Если среди девушек десятой школы, и не только школы первой много лет остаётся Эля Соколова, то среди парней, без сомнений, самый красивый – Адгур Инал-Ипа.

Мужская красота в те годы воспринимается скорее, как причина удивиться и даже испытать некоторую неловкость, будто ты явился свидетелем совершенной кем-то ошибки, которую было бы неплохо исправить. Например, сгладить будто нарисованные черты, приглушить яркость красок, исказить или искривить изящество линий. Во всяком случае, именно так мог высказаться о собственных внешних достоинствах сам Адгур, если бы его спросили об этом. Всеобщее внимание угнетает его, воспринимается чуть ли не как попытка принизить мужское начало. А словесное признание достоинств внешности и вовсе может вызвать резкую ответную реакцию, сколь неожиданную – а Адгур воспитанный сын интеллигентных родителей, – столь и шокирующую из-за несоответствия ожиданий. Городская девочка однажды становится свидетельницей ссоры между некой учительницей, имеющей неосторожность высказать Адгуру своё восхищение и его классной руководительницей, Ириной Левановной Тужба, тётей Ирой.

– Хочу пожаловаться, Ира, на твоего ученика, – с порога учительской громко заявляет взъерошенная только что происшедшим инцидентом учительница.

– Что случилось? – спрашивает тётя Ира, с одной стороны готовая тут же бежать в класс, чтобы урезонить обидевшего коллегу ученика, а с другой грудью встать на его защиту: это её класс, её дети, и она готова биться за них до конца.

– Нахамил мне, представляешь? – сообщает учительница.

– Кто? Кто нахамил? – пускается в расспросы тётя Ира.

– Адгур, представляешь? Не ожидала, что он способен так разговаривать, не ожидала!

– Какой Адгур? Дзидзария Адгур? Что он натворил? – волнуется тётя Ира, вспомнив о склонности названного ею ученика к самостоятельности суждений.

– Причём тут Дзидзария? Нет, не он. Другой. Его дружок, они всегда вместе ходят.

– Инал-Ипа?..

В учительской стало тихо, так как история про нахамившего учительнице Адгура выглядит настолько неправдоподобной, что кажется присутствующим выдуманной.

В голосе тёти Иры появляются ледяные ноты.

– Этого не может быть. Адгур очень воспитанный мальчик, он никогда бы себе ничего подобного не позволил.

– И, тем не менее, нахамил. Я только взяла его за щёки, потеребила их и сказала – «ах ты, красавчик!». А он, представляешь, нахамил в ответ.

– И как именно он нахамил?

– Он сказал мне "Бе-бе-бе!". Мне! Взрослому человеку! Учительнице!

– Адгур не мог так поступить! – окончательно определившись, на чьей она стороне, заявляет тётя Ира. – Это невозможно. Ты что-то путаешь.

– Я путаю? То есть, я, по-твоему, сумасшедшая?

– Я не говорю, что ты сумасшедшая, но ты что-то путаешь, – стоит на своём тётя Ира.

– Нет, ты именно это сейчас и говоришь, Ира, что я сумасшедшая!

– Адгур Инал-Ипа – сын интеллигентных родителей. И Адгур Дзидзария тоже, – будто не слыша учительницу, продолжает защищать подопечных тётя Ира. – Все мои ученики – дети интеллигентных родителей, у меня весь класс замечательный: и Бэллочка Тарба, и Людочка Отырба, и Ларочка Кация, и все остальные тоже. Поэтому я считаю, что ты что-то путаешь.

– Причём тут твои ученики? Я совсем о другом говорю! Ладно! Как знаешь! А мне здесь нечего больше делать! – восклицает учительница, и, демонстративно хлопнув дверью, покидает учительскую.

Они даже не общаются друг с другом какое-то время – тётя Ира и та учительница, настолько велика обида последней на встречное непонимание. И тётя Ира поговорит с Адгуром и попросит его сдерживать свои эмоции в обществе взрослых, но сделает это тихо, чтобы никто из окружающих не заподозрил, что она, конечно же, поверила словам учительницы, но просто не стала сообщать ей об этом. Лишь мама Эвелина и городская девочка, вечно вертевшаяся под ногами взрослых в стремлении как можно дольше слушать их беседы – а особенно интересно слушать тётю Иру, поскольку она великая рассказчица, – знают об их разговоре. И, возможно, родители Адгура тоже знают, но это городской девочке неведомо.

Надо сказать, инцидент не остановил ту учительницу в её стремлении поклоняться ангельской красоте Адгура. Сколько раз, как только звенел звонок на перемену, она вскакивала и бежала в коридоры, либо на школьный двор – полюбоваться.

Так и говорила под общие улыбки:

– Ой, звонок! Побежала-ка я на свою любовь смотреть!

И городская девочка очень хорошо понимала в этот момент ту учительницу. Падкая на красоту не меньше неё, она будет выходить в пространство школьных коридоров в поисках Адгура целых три года – с первого по четвёртый класс. А потом привыкнет к нему, привыкнет к его видимому равнодушию и к окружавшему его всеобщему восхищению. И к его вечной занятости чем-то своим, мальчишечьим, тоже привыкнет.

Только к глазам его, очень синим глазам, в которых ярким огнём горела какая-то неземная одухотворённость, так и не сможет привыкнуть. И никто из тех, кто его знал, по её стойкому убеждению, тоже не смог. Есть вещи, которые так и не становятся привычкой в силу своей исключительности. Они всегда фетиш, всегда культ, всегда сакральны.

Если бы пуля снайпера, уложившего Адгура на вечный покой в 93-ем году во время последней битвы, могла заглянуть ему в глаза. Если бы она могла…

*

В четвёртом классе городскую девочку случайно сбивает с ног ученик шестого класса, Старых. Оба бегут через школьный двор после прозвеневшего уже в третий раз звонка, городская девочка по диагонали налево, Старых по такой же диагонали направо. Крупный, на две головы выше городской девочки, Старых сносит её, как пушинку и, буркнув слова прощения, мчится дальше: страх опоздать на урок сильней порыва остановиться и помочь. Городская девочка тоже спешит, но когда она пытается встать, острая боль в плече приковывает её к асфальту сильней любых цепей.

В травмпункте, куда городскую девочку доставляет вызванная кем-то карета скорой помощи, её осматривает молодой врач с приятными манерами и обходительностью в голосе. Своим поведением врач вгоняет в ступор привыкшую к суровой торопливости врачей маму Эвелину, и она ещё долго вспоминает его и приводит в пример дочерям в качестве образца поведения. Обходительный врач ставит городской девочке диагноз «перелом ключицы» и её заковывают в гипс на долгих два месяца, затем заменяют гипс на защитные шины, отчего со стороны создаётся впечатление, что на спине городской девочки образовался горб. Городской девочке её новое состояние кажется почти героическим, к тому же, не надо носить школьную форму, а можно ходить на уроки в специальном халате на пуговицах. Халат этот байковый, с ярко-красным мелким рисунком, и щеголяя в нём по бесконечным школьным коридорам, городская девочка то и дело ловит на себе любопытные взгляды.

Не каждый день можно встретить школьницу в байковом халате и с внезапно отросшим горбом на спине.

Однажды, одноклассник городской девочки Тамаз Лакербая отзывает её в сторону и сначала просит не обижаться, а потом сообщает, что у мальчиков вышел спор насчёт её горба.

– Мы разделились. Тарик и Русик говорят, что твой горб навсегда, а другие, что временно. Скажи, как есть, только не обижайся, пожалуйста. Не обидишься?

Городская девочка с жаром принимается убеждать Тамаза, что горб этот – не горб вовсе, а резиновые шины вокруг плеч, и, чтобы он поверил её словам, расстёгивает верхние пуговицы халата и показывает ему шины и даже просит потрогать их. Но Тамаз наотрез отказывается щупать шины, он уже убедился в том, что горб временный и явно рад этому обстоятельству. В свою очередь, городская девочка не кажется себе ни героической, ни особенной и с той поры считает каждый день до того времени, когда шины можно будет наконец снять.

Ключица срастётся в итоге, но срастётся неровно, и так и останется слегка выпуклой навсегда.

*

– Лудмила, Лудмила, усё пропало, Лудмила!

Мамия Берикашвили, огромный человек, с вечной папиросой в зубах, композитор, и автор музыки к первой детской абхазской опере под названием «Верные друзья», нервничает накануне премьеры на генеральной репетиции в городской филармонии. Ещё бы. Оперу предстоит показать в Тбилиси на республиканском смотре детских коллективов. В основу сюжета взяты абхазские сказки, главные партии в опере тоже поют абхазы (в памяти сохранился очень выразительный Вилли Чакмач-Оглы (ипа) в партии Мазлоу). Роли цветов танцуют девочки из балетной студии при детской спортивной школе, почти все они ученицы десятой школы. Партии лесных чертей исполняют ученицы хореографа Людмилы Чихладзе, а на главную ведьму назначена её дочь, ученица второй русской школы, Ира Дементьева, оказавшаяся и отличной актрисой, и танцовщицей, и певицей. Хор, а также лесное зверьё – зайчики, лисички, и пара медвежат, тоже представлены учениками десятой школы, да и весь репетиционный процесс проходит в её стенах, в уже упомянутом актовом зале.

Городская девочка – ученица то ли пятого, то ли шестого класса. Она и другая ученица школы, Ира, дочь Ромы Агрба – колоритного сухумца, известного на весь город обаятельного человека – играют тех самых медвежат, оркестром дирижирует Олег Горгадзе, сын директора Сухумского музыкального училища, Шалвы Горгадзе, которому собственно и принадлежит идея создания первой абхазской детской оперы.

В чудесные дни репетиций, и в особенности, в дни выступлений, городская девочка прочувствует магию сцены и навсегда отравится ею. Увы, она так и не станет артисткой. И ей бесконечно жаль, что не станет. Память о волшебстве сцены, о запахе пыли от бархатных портьер, энергии кулис и энергии, исходящей от зрителя останется жить в ней волнующим воспоминанием навсегда.

*

Десятой школе исполняется сто десять лет. В честь юбилея, в стену, что со стороны улицы Лакоба, встраивают капсулу с посланием к потомкам. Городская девочка находится в толпе, окружившей плотным кольцом угол стены, куда уже встроили небольшую гранитную табличку с обещанием вскрыть её в далёком 2017-ом году. Она считает про себя, сколько ей будет в 2017-ом, и ужасается цифре. Воображение рисует картину, в которой неизвестные, но без сомнения счастливые потомки торжественно вскрывают капсулу, вынимают оттуда написанные далёкими предками письма и послания к ним, и рассматривают фотографии, среди которых есть и общий снимок с городской девочкой, бывшей во времена закладки капсулы председателем совета дружины школы. Потомки оборачиваются к приглашённой на торжества городской девочке и видят её: старую, с седыми завитушками на голове, в нарядном, но строгом костюме. Городская девочка силится представить себя старой, с седыми завитушками на голове, но, сколько не старается, не может. Юное воображение отказывается погружаться в удручающую картину старости, пусть даже торжественной и почётной, и городской девочке остаётся лишь сожалеть, что фотография с нею сохранится в вечности только здесь, в этой скромной капсуле, а не в послании к звёздам, к примеру.

Э-х-х, вот если бы к звёздам.

А капсулу вскрыли гораздо раньше, говорят. Но это другая история, в которой нет места городской девочке.

Память отказывается помнить плохое, отделяет его от бытийной радости, уводит в сторону от заскорузлостей жизни, открывает лишь край тяжёлой завесы тёмного. Мир детства и отрочества видится светлым, полным воздуха, перенасыщенным цветовой палитрой, брызжущим энергией народившейся жизни. Эпизоды плохого, а его тоже достаточно, обрывочны, фрагментарны, они отказываются складываться в целостную картину. Всплывают лишь подробности не всегда устроенного быта, медленное из-за отсутствия информации расширение мировоззренческих горизонтов, и, конечно же, имена тех, кто не смог распорядиться своей жизнью, расстроил её, разбил на части, отправил в вечность, не дождавшись естественного угасания.

Вспоминается своей необычностью в условиях тогдашнего тотального контроля эпизод бойкота. Десятые классы бойкотируют уроки из-за конфликта, случившегося у педагога (а может и не педагога, а завуча или директора, детали ускользнули уже из памяти) с учеником десятого класса Леваном Надарейшвили. Они сидят на лавочке на школьном дворе во время уроков, сменяя друг друга в демонстративной вахте протеста. Память зацепила некоторых: Наташу Красинскую, Гену Харазия, Адгура Инал-Ипа, Адгура Дзидзария, Лелу Хубутия, Гурама Гардапхадзе, Марину Какалия, Бесика Дзяпш-ипа. И блестящего по оценке мамы Эвелины ученика по фамилии Шапиро.

Как его звали?

… Ещё запомнились Лиана Жанава и Манона Бжания. Наверное, потому, что они подруги и всегда ходят вместе. И конечно множество других, старшеклассников, в основном, но и те, кто учился в младших классах, тоже мелькают периодически перед мысленным взором.

Вспоминая учеников, как пройти мимо учителей. Замечательных и не очень, ярких и просто тружеников, спокойных и взрывных, бескомпромиссных и… философов, физиков, химиков, математиков, филологов, географов, историков, учителей рисования и преподавателей труда – большой и, как помнится городской девочке, дружный коллектив, сплочённый высокой миссией служения лучшей школе республики.

Без сомнения, они были убеждены в этом!

Нелли Маргания, Аза Смирных, Алла Степаненко, Августа Николаевна, Людмила Чичельницкая, Борис Массальский, Галина Алания, Нина Щербакова, Нина Агрба, Валентина Тарба, Шалико Какалия, Фатима Ашхаруа,Вера Москалёва, Алла Бадия, Нина Бжания, Валентина Миканба, деловод Иза Хонелидзе…

Божественно красивая Ада Шлаттер, первая жена писателя Георгия Гулиа. Зелёные глаза, гордая шея, тонкий профиль, лёгкая походка. Жаль, она быстро уехала из Абхазии. Кажется в Тбилиси…

Память плывёт, переводит стрелки, скачет по годам. Вновь первый класс. Идёт торжественная линейка первого сентября. Выпускники одиннадцатого класса (в те годы было одиннадцатилетнее обучение, которое вскоре заменили на десятилетнее), дарят первоклассникам книги, те в ответ вручают им цветы. Память выхватывает из скачущего по годам прошлого лица старшеклассников разных лет. Люда и Аида Агрба,Вика Чалмаз, Виолетта Маан, Лиана Джалагония, Валера Дзидзигури, Гудиса Дзидзария, Сергей Багапш, Олег Миквабия, Саид Таркил,  Заур Миквабия, Света Квициния, Бесик Джонуа, братья Шларба, Гули Кичба, Аслан Ашхаруа, Дата Пилия. Всплывают образы сестёр Даты – Гули и Шорены. На Гули белоснежная нейлоновая кофта с пышным жабо – писк моды тех лет…

Какими взрослыми видятся все старшие выпуски городской девочке. Недосягаемо взрослыми. Кажется, что она никогда не станет такой, а если и станет, то через целую вечность.

Всплывают в памяти пешие походы за город, бывшие обязательной частью школьного воспитания. Нина Ефимовна, непривычно домашняя на природе, в косынке, которая очень идёт её красивому лицу. Пузырящиеся на коленках треники пацанов, запах сосновой хвои в Келасурском лесу, опьянение физически осязаемым воздухом, Сухумская гора и потрясающий вид на город, открывающийся с её вершины. Могучие опоры телевизионной вышки, сменившей старую, слабую. Кажется, что они вот-вот взлетят. Изумительной красоты дорога среди разросшегося ухоженного парка, нарванные в охапку цветы. Ещё не пришло понимание хрупкости мира природы, да оно и сегодня многим неведомо. Девчонки плетут венки, а кто-то из мальчишек шутливо напяливает цветочную диадему на коротко стриженую голову под общий хохот остальных.

Вспоминаются школьные «вечера», как называли в те годы мероприятия, не относящиеся к официальным. Например, как «вечер», могли обозначить празднование дня восьмого марта, назначенное на выходной день. Или чей-то день рождения, справляемый не дома.

То ли четвёртый, то ли пятый класс. Очередной «вечер» проходит в актовом зале на втором этаже центрального корпуса школы. На столах закуска, кто-то пытается наладить магнитофон, Нина Ефимовна и родители суетятся, тут же толпятся не совсем ещё понимающие, как себя вести – то ли сидеть за столами, то ли бегать друг за другом, дети. Нет только мамы Эвелины, она занята на таком же мероприятии, но в другом классе.

Тётя Софа Соколова обнаруживает отсутствие скатерти на одном из столов и громко сокрушается по этому поводу, а так как городской девочке отчаянно хочется обратить на себя внимание взрослых, она берётся сбегать к Соколовым домой, чтобы принести недостающую скатерть. Правда, городская девочка не учитывает, что бежать придётся одной, так как дочь тёти Софы, Ира, увлечена мероприятием, и вовсе не собирается куда-то там бежать даже в компании с городской девочкой. Бежать к Соколовым домой одной городской девочке ужасно не хочется, потому что скучно, но слово уже дано, и она спешит за скатертью, повторяя про себя напутствие:

– Детка, калитка не заперта, забежишь на кухню, скажешь Володе, что пришла за скатертью. Она там в комоде лежит, ну ты же знаешь наш комод. В верхнем ящике, сразу, как откроешь.

Городская девочка бежит выполнять задание не с центрального школьного выхода, а со стороны улицы Лакоба. Маршрут близкий и до боли знакомый: около трёх кварталов по прямой, пересечь две параллельные улицы – Энгельса и Церетели, и вот ты уже у цели. Она пересекает школьный двор, бежит к заднему выходу, что ведёт на улицу Лакоба через большие и обычно не запертые днём кованые ворота и успевает пробежать примерно метров семь или десять. И проваливается в открытый канализационный люк, оставленный до лучших времён нерадивыми коммунальщиками.

Люк полон почти горячей и вонючей воды, но поднаторевшая в лазании по деревьям в деревенской своей жизни городская девочка успевает схватиться за металлический край обода. Параллельно падению возникает сильная боль в правой ноге: она явно поранилась об пронизывающие узкий жёлоб канализационного

пространства трубы. Трубы служат не только источником ранения, но и фактически спасают городскую девочку от гибели, ведь благодаря им она не проваливается внутрь полностью, а опершись ногами, держится за край железного обода и во все глаза смотрит на трёх старушек, которые то ли проходят мимо неё, то ли сидят на лавочке в соседнем со школой дворе. Нет, скорее всего, проходят, ведь во дворе вроде нет лавочки…

Память отказывается фиксировать точность этого эпизода, но слова, которые городская девочка слышит от одной из старушек, помнятся очень чётко:

– Что за молодёжь пошла. Смотрите, куда эта девочка залезла!

Городской девочке стыдно за то, что она в очередной раз продемонстрировала свою извечную неловкость, поэтому она не осмеливается попросить старушек о помощи, а почему-то ждёт, что они сами догадаются предложить свои услуги. Но старушки то ли недогадливы, то ли, осуждая прыть современной молодёжи, не желают иметь с ней никаких дел. Вскоре их нет, они куда-то деваются, скорее всего, просто проходят мимо. Городская девочка подтягивается на руках и с трудом вылезает наружу. Она мокрая наполовину, на правой лодыжке сквозь белые гольфы проступают пятна крови: труба поранила ногу во время падения в двух местах. Но самое ужасное – не падение в мутную воду, и не ранение, и, тем более, не угроза недавней возможной гибели. Самое ужасное – это запах, который источает городская девочка после купания в мутной воде канализационного отверстия. Что делать? Вернуться в школу в таком виде, найти маму Эвелину и рассказать ей о случившемся она не хочет, чтобы не услышать справедливую отповедь про собственную рассеянность и неуклюжесть. Прийти обратно на «вечер», не выполнив задания и в таком виде – тоже. Городская девочка возвращается на широкий школьный двор и долго отмывает себя под краном прямо в одежде, что называется, «по верхам». Отмывая, внюхивается в воздух в надежде не слышать специфического запаха канализации, и когда запах вроде бы немного уменьшается, бежит исполнять задание. Она приносит скатерть, но вечер уже безнадёжно испорчен мыслями о возможном запахе, который продолжает, как кажется городской девочке, источать подол её красивого шерстяного платья. В конце концов, она решает не мучиться, и уходит домой. На следующий день, на вопрос кузины Заремы, чего она так быстро ушла, она рассказывает правду. И понуро слушает раскатистый смех, которым кузина подводит итоги происшедшего с городской девочкой курьёза.

И действительно. Кому такое не скажешь – все засмеют. Искупалась в канализации.

А шрам на ноге от падения в канализационное отверстие так и не зажил. Маленькая вмятина, символ поспешности, памятник пустому детскому тщеславию.

*

Послевоенный Сухум, самое начало девяностых. Днём на полностью опустевших улицах можно встретить лишь бродячих животных, или редких, спешащих побыстрей исчезнуть прохожих. Ночами наступает со всех сторон страшная темень оставленного без электричества города. Власть не сразу наводит порядок, поэтому рыскают по затаившимся домам бандиты, грабят, бывает, что и убивают людей. Подобная картина не исключение. Все послевоенные города одинаковы, и им нужно время, чтобы нарастить новую плоть, обрести мышечную силу, задышать обновлёнными лёгкими.

Городская девочка только что приехала навестить маму Эвелину. Папа Аслан не остаётся в Сухуме, он уезжает в село, не выдержав прессинга расколовшегося на мелкие обломки прежнего мира. Зато мама Эвелина, напротив, полна энтузиазма и занята возрождением новой реальности. Назначенная властью директором четвёртой школы, она поднимает её буквально с нуля, находит своих бывших по десятой школе коллег по учительскому цеху – и завуча Галину Владимировну, и деловода, тётю Свету, и классную руководительницу городской девочки, Нину Ефимовну, и её же бывшего преподавателя в начальных классах, Инессу Михайловну Родионову, в соавторстве с которой вскорости напишет учебник по преподаванию русского языка в национальных школах… и многих других. Очень быстро мама Эвелина поднимет четвёртую школу на самый высокий уровень – до большого учительского коллектива, тысячи учеников, первых мест на возродившихся олимпиадах и конкурса, чтобы попасть в её стены. Следом подтянутся и остальные школы. В их числе будет и десятая. Израненная и опустошённая потерями – многие из её выпускников не вернулись с фронта, среди них и лучшие из лучших, – обновлённая, полностью национальная в рамках новой послевоенной идеологии, она стряхнёт с себя пыль и грязь военного времени, заиграет новыми красками, заговорит множеством детских голосов.

– Понимаешь Эля, – со слезами на глазах делится с городской девочкой своими переживаниями мама Эвелина. – В Абхазию с войной в основном пришли бандиты и прочий сброд. А мы отдали лучших. Понимаешь, лучших! Мои ученики, ученики Иры, лучшие наши ребята отдали свои жизни! Это несправедливо! Так не должно было случиться!

– Война вообще несправедлива, – философствует умудрённая новым жизненным опытом городская девочка. – Она живёт по своим законам.

– Понимаю, но не могу смириться. Не могу.

– Давай, не будем больше об этом, мамуля. Ладно?!

В ту ночь у мамы Эвелины высокое давление и городская девочка не спит, беспокоясь за неё, поэтому, когда с улицы слышится характерный треск огня, она сразу же слышит его и, вскочив с постели и слыша громкое биение готового к возможным неприятностям сердца, подбегает к окну.

Дом Соколовых только-только охватило пламя пожара, но это тот случай, когда сразу становится понятно, что даже все пожарные расчёты мира, появись они здесь, не смогли бы спасти постройку столетней давности от гибели. Освещённые пламенем пожара, смотрят, как уходит в небытие их прежняя жизнь, едва успевшие выскочить на улицу дядя Володя и тётя Софа. Вокруг них в беспорядке свалено несколько предметов – всё, что они успели вынести, когда со смежного с ними дома, где когда-то давным-давно жила семья Семерня-Шамба, а потом купили его другие люди, пришла в виде короткого замыкания беда.

Кто-то из прежних, оставшихся ещё с довоенных времён соседей, выходит к погорельцам с сочувствием. И даже приезжает пожарный расчёт, что удивительно в дышащем на ладан городе и сквозь закрытое окно слышит городская девочка звук слабого насоса, едва-едва качающего воду из сохранившегося с довоенных времён уличного вентиля.

Она так и не сможет заставить себя выйти на улицу вслед за соседями. Просто простоит, замерев, до самого конца пожара у окна. Мелькнут было перед её мысленным взором картинки детства, но городская девочка тут же прогонит их от себя.

Когда пришло время разбрасывать камни, не стоит ворошить ушедшее.

*

Эпизоды прошлого мелькают, картинки сменяют друг друга, в ушах гудит от крика детских голосов и пронзительного звука школьного звонка. Вот выпал редкий в субтропиках снег и все бегут играть в снежки после уроков в парк Руставели. Ира Пахомова стала круглой отличницей, чем почему-то удивила остальных. Класс опять сорвал урок биологии, проводимый учительницей Софьей Александровной и провалил контрольную по математике. И в нём продолжает жить «круговая порука», термин, который часто использует Нина Ефимовна в попытках заставить одноклассников выдать зачинщиков различных шалостей и организаторов бегства с уроков. Нина Ефимовна отлично знает ответы и не очень хочет на самом деле услышать их, ведь в числе зачинщиков, как правило, присутствует городская девочка, а она – дочь коллеги. Неловкая получится ситуация.

– У меня два самых способных ученика в классе – Джикирба и Заславский, – жалуется Нина Ефимовна маме Эвелине. – Но и они же – самые безобразные по поведению. Это просто какой-то кошмар. Я прошу вас, Эвелина Левановна, каким-то образом воздействовать на дочь. Одних способностей недостаточно, нужна ещё и дисциплина. Сейчас буду звонить и родителям Владика. Невозможно проводить уроки. Они их попросту срывают. Вдвоём.

Впрочем, в классе происходят и более серьёзные происшествия. Одна из одноклассниц городской девочки – лидер среди девочек из зажиточной семьи, что придаёт ей дополнительную уверенность среди гораздо более скромных по доходам одноклассников. Как и положено лидеру, она обладает властным характером, а в период начавшегося взросления врождённая властность усиливает и лидерские качества. После уроков, в компании некоторой части девочек, она вводит привычку оставаться в классе, чтобы поболтать на различные школьные и около школьные темы. И однажды придумывает организовать покаянные сеансы. Суть сеансов в том, что девочки обсуждают своё поведение и поведение друг друга, а она, назначив себя судьёй, выносит по итогам рассказанного различные вердикты – милостивые и не очень. Сеансы самобичевания предсказуемо заканчиваются скандалом, поскольку вошедшие в экстаз разоблачения своих и чужих пороков девочки в итоге выбирают жертву – одну из одноклассниц, которая и сном и духом не ведает о нависшей над её головой опасности, поскольку не входит в число тех, кто остаётся посудачить после уроков. Одноклассницу решают бойкотировать – то есть, перестать с ней общаться. Причина бойкота в том, что, по мнению лидера, она слишком естественна. И смеётся громче, чем надо, и кудряшки завивает, и не стесняется крутиться за руки с другими девчонками на переменах, зная, что подол её школьной формы во время верчения может высоко задраться вверх. После жаркого обсуждения погрязшей в естественности одноклассницы лидер выносит вердикт: «Не разговаривать с ней всем девочкам класса, пока она не исправит своё поведение!».

Городская девочка единственная из присутствующих, кто отказывается поддержать бойкот, поскольку она не считает поведение назначенной на роль жертвы одноклассницы вызывающим, а кудряшки неправильными. Она заявляет, что будет разговаривать с одноклассницей, несмотря на решение судьи. Кто-то поддерживает её, ещё кто-то воздерживается, но решение уже принято, и остальные решаются на бойкот.

На следующий день ничего не подозревающая одноклассница обнаруживает, что часть девичьего коллектива демонстративно игнорирует её и, еле высидев до конца уроков, в слезах уходит домой.

Её нет в школе на следующий день, нет и через день. Выясняется, что она отказывается ходить в школу!

Память сохранила лица одноклассниц во время грандиозного разбора полётов, устроенного мамой одноклассницы при полной поддержке Нины Ефимовны, в присутствии завуча Галины Владимировны: пунцовые, с выражением сожаления о содеянном. Нина Ефимовна требует, чтобы одноклассницы извинились, причём не коллективно, а единолично, поэтому каждая из провинившихся просит прощения у мамы назначенной на роль жертвы одноклассницы. На всякий случай решает извиниться и городская девочка, но мама бойкотируемой проявляет поразительную осведомлённость о поведении каждой из тех, кто находился в классе в тот злополучный день. Она предлагает городской девочке сесть на место.

– А ты зачем встала? – спрашивает она. – Ты была против, я знаю. Тебе не за что извиняться.

Вспоминаются и другие картины, гораздо более приятные.

Городская девочка сидит в креслах и рассматривает семейный альбом. Она в гостях у Иры Николаиди. Ира живёт не так близко от неё, как Соколовы, но и недалеко – подле сухумского лодочного причала, что у Красного моста, в доме сухумской дореволюционной постройки. В соседней с городской девочкой комнате готовится к контрольной старшая сестра Иры, ученица десятого класса, прелестная Анечка Николаиди. Кто-то, скорее всего, сама Ира, несколько раз пробегая мимо, забывает закрыть за собой дверь в её комнату, чем мешает Анечке сосредоточиться. После нескольких просьб всё же закрывать за собой дверь, терпение Анечки лопается. Она прерывает занятия и громко поёт песню «Ехали на тройке с бубенцами».

Пение будит папу Иры и Анечки, прилёгшего отдохнуть после обеда. Заспанный, он выходит из своей комнаты, на нём майка и полосатые пижамные штаны по обычаю тех лет. Папа предлагает Анечке петь тише, она в ответ просит у него содействия.

– Дверь не закрывают за собой! – гневно кричит Анечка. – Я же занимаюсь! У меня же контрольная!

Помнится, откуда-то появляется Ира и говорит:

– Пойдём, погуляем?

И где она была до тех пор, и почему городская девочка ожидала её в глубоких креслах полутёмной комнаты – стёрлось из памяти. Запомнился лишь светившийся мягким золотистым цветом оклада лик иконы в правом от городской девочки углу.

Николаиди греки, а сухумские греки традиционно набожны.

Как же замечательно читает отрывок из шолоховской «Судьбы человека» Анечка Николаиди со сцены в актовом зале школы. Выступление производит фурор, по завершении чтения зал дружно рыдает, а на следующий день все только и говорят о сценических талантах Анечки и прочат ей большое актёрское будущее.

На том же мероприятии выступает и городская девочка. Но не одна, а в составе трио: она и кузина Зарема поют в два голоса старинные застольные куплеты, выученные благодаря маме Эвелине, ведь в далёкие времена студенческой молодости, вместе с Тамарой Ивановной Когония, мама Эвелина выступала в сухумском студенческом джазе.

Владик Заславский подыгрывает сёстрам на рояле. Уже тогда нащупывающий стезю джазового композитора, он сочиняет бравурную коду куплетам, после чего почти домашнее звучание сестринского пения обретает характер концертного номера.

Помнится, его даже повторяли потом в том же составе на других мероприятиях.

Вспоминается и номер "Тачанка" в исполнении Леши Кобахия, Саиды Маргания, Тани Бахия, и ещё группы девочек. Они в специально сшитых по этому случаю  костюмах красноармейцев времён гражданской войны. На их головах надеты будёновки, солирует Леша, а Саида подыгрывает ей на пионерском барабане.

*

Периодически Григорий Иванович устраивает походы в горы, на далёкие горные перевалы. Цель походов – пройти тропами защитников Отечества от фашистов в годы Великой Отечественной войны. Григорий Иванович уже не директор школы, на его место назначен Михаил Давидович Губаз, которого городская девочка знает, как Лёсика: именно так по старой памяти зовут бывшего пионервожатого все учителя, включая маму Эвелину. Несмотря на смену статуса, Григорий Иванович по-прежнему продолжает считать себя ответственным за школу, и часто приходит, чтобы посмотреть, всё ли в порядке. Он же и организовывает походы, как правило, приуроченные к очередной памятной дате.

Городская девочка помнит стенд с чёрно-белыми фотографиями, сделанными их участниками.

По своей привычке, она часто и подолгу рассматривает приколотые кнопками снимки. Вот групповой снимок участников. Среди них ученики тёти Иры из её любимого класса. Вот обелиск с пятиконечной звездой. Рядом запечатлены солдатская каска и раскиданные повсюду гильзы – свидетельницы гремевших в горах боёв. Вот горные пейзажи, зафиксированные на чёрно-белую плёнку с высоты птичьего полёта.

Какая же там красота!

Всесоюзные праздники отмечаются в школе обязательными линейками, торжественными собраниями и отдельными мероприятиями более мелкого масштаба: к примеру, это могут быть выпуски специальных стенгазет, или приуроченные к празднику открытые уроки. Общешкольные мероприятия запоминаются двумя разными состояниями – торжественно-ликующим в преддверии парада на центральной площади и нараставшим по мере взросления ощущением зря потраченного времени в тех случаях, когда надо выстраиваться большим квадратом на школьном дворе и слушать длинные речи взрослых, изученные за годы учёбы почти наизусть.

Однажды торжественная часть проводится почему-то не на школьном дворе и не в актовом зале, а на центральном крыльце. Недавно назначенный директором Михаил Давидович Губаз после произнесения речей объявляет минуту молчания (кому она посвящалась?..) и присутствующие с опущенными к низу глазами и наклонёнными головами погружаются в адекватное ситуации состояние. Младшая сестра городской девочки, Жанна, тоже находится на мероприятии, но по причине малолетства сидит на руках у мамы Эвелины. В самый разгар торжественного момента она неожиданно для себя обнаруживает среди скорбящих кузину Зарему, и тогда среди воцарившегося молчания слышится игривое:

– "Щарема-а-а".

Нет, люди того времени были очень дисциплинированны, факт. Все сдержались. Но какой ценой!

Школьный двор и без мероприятий никогда не пустует. В хорошую погоду физрук Григорий Николаевич проводит уроки на свежем воздухе, после уроков мальчишки подолгу гоняют в футбол в той части двора, где расположена спортивная площадка, в другой части двора ученицы младших классов играют в классики, а позже в резинку. Старшеклассницы уже не играют в детские игры, а чинно прохаживаются под руку мимо длинных садовых скамеек. Память выхватывает из забвения Олю Анцупову и Нелли Вайнер. Они дружат, всегда красиво одеты, и, судя по тому, как часто бывают во дворе, – явно не любительницы сидеть на уроках.

Открыто курит на глазах у всех старшеклассник Юра Лакоба. Не обладающие эпатажной смелостью Юры ученики старших классов тоже курят, но либо в общественном школьном туалете, либо в узком пространстве прохода к воротам. Борьба с курением в стенах школы напоминает сизифов труд. Всех, кто курит, знают поимённо, учителя мужского пола проводят с юными курильщиками профилактические беседы, но стоит им отвернуться – и разбежавшаяся было стайка нарушителей собирается вновь.

Курение модно, а моде трудно противостоять.

В младших классах верхом шика считается снять весной надоевшие за зиму неудобные колготы, надеть гольфы и явить припекающему солнышку острые белые коленки. Городская девочка болезненна, она часто простуживается и лежит в постельном режиме по три и более дня дома, из-за чего праздник замены колгот на гольфы наступает на её улице одним из последних в классе.

– Сегодня можно надеть гольфы! – объявляет мама Эвелина под радостные вопли городской девочки.

– А я? А мне можно? – интересуется сестра городской девочки, Тамила, жалобно глядя на маму Эвелину.

– Нет, ты можешь заболеть.

– Но Эле же разрешили!

– Она старше тебя, значит и организм у неё крепче.

– Когда мне будет можно?

– Через три дня, наверное, если погода будет хорошая.

Через три, так через три. Тамила покорно принимает свою судьбу, в отличие от народившейся через десять лет после появления городской девочки третьей сестры, Жанны. Она никогда не ждёт милостей от мамы Эвелины, а принимает решения сама, чем ввергает в состояние полуиспуга полувосхищения старших сестёр.

Они точно никогда не осмелились бы на самостоятельное принятие решений в её возрасте.

*

В годы учёбы в стране наступает эра телевидения, вместе с ней приходит и мода на фигурное катание. Фигуристы – настоящие звёзды, ими восхищаются, им подражают. Поголовно все девушки и, в особенности, девчонки, мечтают с той же уверенностью кататься на коньках, и также запросто ездить в страшно далёкую заграницу.

В южных республиках катка нет и быть не может. Настоящий снег, скрипучий и сухой, в отличие от местного, влажного и тяжёлого, кажется всем недостижимой мечтой. Отсутствие снега не помеха для городской девочки и её сестры Тамилы, и они часто устраивают показательные выступления фигуристов у себя дома. Колготы скользят по покрытому блестящим лаком паркету, сёстры отчаянно поют, размахивают руками и задирают ноги в позе ласточки. После окончания выступления они из фигуристок превращаются в судей и гнусавым монотонным голосом, явно подражая дикторскому, выставляют друг другу высокие оценки. Обе в восторге от себя ровно до того дня, пока по приглашению городской девочки к ним не наведывается Оля Ладария. Спортивного телосложения, лёгкая и умелая, она поначалу уходит в другую комнату и тренируется там перед выступлением под недоумённое ожидание сестёр. А затем выходит и выступает так, что посрамлённые собственной неуклюжестью сёстры решают больше в фигурное катание не играть.

В тот день обе усваивают один весьма важный жизненный урок. Если хочешь выглядеть достойно – подготовься заранее.

Городская девочка остаётся в стенах десятой школы до восьмого класса. После окончания восьмилетки она уходит учиться в музыкальное училище и весь период пубертатного взросления одноклассников, с его влюблённостями, союзами и распадами, метанием чувств, и свойственным возрасту максимализмом проходит мимо неё. Даже на выпускной вечер, она, живущая установками, вбитыми в голову воспитанием, не посчитает правильным сшить новое платье, и пойдёт в уже не раз надёванном до этого. Платье запомнилось – оно из нежно-голубого шифона, с прихотливыми цветными разводами и рукавами фонариками.

На школьном балу городская девочка чувствует себя чужой. Её жизнь разворачивается уже далеко отсюда, на прямых как стрела сухумских улицах, под пенные брызги разбивающихся о камни набережной волн и концерты классической музыки в исполнении весьма прилично звучащего республиканского оркестра под управлением красивого человека Анатолия Хагба – первого дирижёра-абхаза и, по-совместительству, сына одного из преподававших ещё до городской девочки педагогов десятой школы, Веры Кучуберия.

Что ж. Каждый проходит свой путь.

Разворачивается в стремительном фокусе череда воспоминаний, дробится на картинки, доносится из прошлого обрывками бесед. Тётя Ира и мама Эвелина восхищаются красивой Путой Карал-оглы. Пута Карал-оглы – из старой сухумской аристократии, это настоящая горожанка, в ней нет ни грамма возможно милой, но провинциальности, и она не находятся в плену многочисленных психологических установок или кажется по крайней мере таковой. Красивыми по мнению городской девочки являются и сёстры Цаква и Хута. Дети из их семей тоже в числе учеников десятой школы, возможно, поэтому мама Эвелина и тётя Ира и упоминают их в многочисленных разговорах о школьной жизни.

Сколько их было – этих бесед, диалогов и монологов о школе – и не счесть.

Если идти по улице грузинского поэта Ильи Чавчавадзе, а это маршрут городской девочки, когда она ходит в гости к кузине Зареме, в окне низкого первого этажа единственного сохранившегося в столице дома в стиле конструктивизма тридцатых годов виднеется тонкий профиль художницы Варвары Бубновой. На первом этаже дома её мастерская. Занавески в доме Бубновой всегда открыты, внутри на крохотном столе лежит множество предметов, рассказывающих о характере профессии обитательницы: банки с кистями, какие-то дощечки, планшетки, книги, исписанные свободным почерком листки, открытки с почтовыми штемпелями и много чего другого. Да и сама художница часто сиживает у окна в компании с гостями, внешний вид которых не оставляет сомнений в их профессиональной принадлежности к тому же цеху, что и она.

Если у Бубновой гости – городская девочка чинно проходит мимо окна, не смея разглядывать открывающихся за ним подробностей. Но гости бывают не всегда и тогда можно жадно рассматривать непривычный в обыденной жизни антураж.

Повзрослев, городская девочка приобретёт работы Бубновой сразу же, как только войдёт в полосу осознанного отношения к художественным ценностям. А тогда, в те далёкие времена, вязь почти небрежных линий бубновских акварелей будет казаться ей неумелой и странной.

«Неужели это кому-то нравится? И как такое можно купить?», – спрашивает себя она.

*

Память смешивает в произвольный коктейль даты, скачет по годам, любуется своим отражением в разрозненных фрагментах прошлого, звонко хохочет, подчас и плачет горькими слезами.

Похороны Надежды Курченко. В гробу у стюардессы, принявшей смерть от пули террористов, совсем другое лицо – не такое, как на фотографиях, и городскую девочку это почему-то удивляет. Мёртвое – оно резкое, словно распадающееся на осколки: слишком острый нос, сжатые в полоску губы, очень бледная кожа. Это лицо без возраста, ещё одна бессмысленная дань прожорливому богу смерти.

Прощальный митинг, солдаты в почётном карауле, масса людей. Многие плачут. Надю Курченко всем жаль по-настоящему, и много лет к её могиле будут носить цветы и принимать в пионеры.

Или поездка в Москву в составе школьной делегации. Городская девочка впервые в городе-герое, впервые так далеко от дома, без родных и близких рядом. Сколько ей? Кажется двенадцать. Вместе с ней в Москве Арда Инал-Ипа, Темур и Кама Басария, Римма Дербекова, Кама Бигвава, Кама Джикирба, кто-то ещё…

Делегация останавливается в гостинице «Россия». Гостиница огромная, внутри жарко и тихо, буфеты прямо на этажах, в них продают традиционные сосиски и кофе с молоком. На улице – минус тридцать, и городская девочка почти не воспринимает ничего, что связано с уличными впечатлениями. У неё длинные косы, но заплетать их она пока не научилась и пионервожатой Белле Кобахия приходится ей помогать. Городская девочка любит Беллу за весёлый нрав и красивую улыбку. Чувствительная к проявлениям раздражительности, она внимательно следит за ней во время ритуала плетения кос, но ни разу не обнаруживает ничего, что могло бы внести диссонанс в их отношения. По возвращении из Москвы пионервожатая перестаёт приходить на работу, и на вопрос городской девочки, «мама, а где Белла?» – выясняется, что в школе её больше не будет.

– Почему, мама?

– Она вышла замуж, Эля.

– И что? Нельзя дальше работать?

– Просто Бэлла вышла замуж не в Сухуми.

«Как можно выйти замуж не в Сухуми?», – удивляется городская девочка, но ответов не ищет. Многие её вопросы и без того кажутся маме Эвелине почти что странными, наверняка покажется и этот.

*

Летит назад память, забрасывает городскую девочку обратно, в глубокое детство. Мир становится большим, переполненный зал филармонии, где она сидит на галёрке в ожидании своего выхода и наблюдает, как на сцене под песню Озбакь-хаца греет руки у бутафорского костра изображающий охотника старшеклассник Валера Дзидзигури – и вовсе кажется громадным.

Гремит филармония, зал полон зрителей, а в его воздухе разливается то, что великий Фазиль назвал «праздником ожидания праздника». Это нечто осязаемое, нечто трепетное, полное взрывной энергии.

Медленно вышагивает во главе плывущих в осетинском «Симде» танцоров Саид Таркил. Навстречу устремляются в плавном движении девушки. Постепенно танец набирает обороты, ряды смыкаются в едином круговом движении, ритуальное колесо из участников танца ускоряет темп, затем распадается на две чёрно-белые половины – и вот уже перед зрителями двое. Он и она. Боря Чалмаз и Алла Отырба.

Одетый в белоснежную черкеску Боря становится на носки. Невысокий, с плотно посаженной на плечи головой, в танце он лёгкий, как перо. Ни разу за всё время выступления так и не встав на полную ступню, под ликующий рёв зала, Боря парит в центре сакрального круга, движется вслед за златовласой Аллой, нарезает вокруг неё круг за кругом.

Подключается к солистам остальная танцевальная группа и в едином порыве идёт к апофеозу финала…

– Быстро, Эля, быстро пошли, быстро, твой номер скоро!

Городская девочка вздрагивает и толком не успев прийти в себя, выбирается из переполненной ложи к выходу, и бежит по длинным извилистым коридорам за кулисы, где её уже ждут кузина Зарема и тётя Ира.

Сестёр торопливо переодевают в белоснежные школьные сорочки, повязывают на головы большие белые банты, дают в руки по живому голубю и сажают на дно корзин с напутствием терпеливо ждать, пока их не поднимут наверх.

– Смотрите, до этого сидите тихо, не шевелитесь, – волнуется тётя Ира.

Волнение напрасно. Городская девочка и кузина Зарема готовы к испытанию и жаждут пройти его достойно.

Они сидят, прижав к себе трепещущие тела птиц – городская девочка даже запомнила исходившее от голубя тепло – и ждут своего выхода. И вот уже много сильных рук подхватывают корзины и поднимают их под гром аплодисментов вверх. Прославляется праздник урожая, гремит музыка, хлопают в ладоши обессиленные от впечатлений зрители. Но это ещё не всё и главный сюрприз впереди. Две крохотные первоклассницы внезапно выныривают из корзин и под рухнувший в овации зал выпускают дрожащими от волнения руками взмывающих над их головами голубей.

Довольно кивает за кулисами Григорий Иванович.

Всё прошло, как задумали. Блестяще прошло. Молодцы, молодцы. Никто не сможет нам помешать.

Никто и никогда.

Никогда.

***

Вагонная аллегория.

Уродливые лица, проваленные беззубые рты, струпья на лысых головах, пьяные женщины танцуют в обнимку с вражескими солдатами, под отчаянно фальшивую скрипку. В затянутых серым маревом небесах парят, жадно выискивая добычу, стервятники, сотни виселиц выстраиваются аккуратными рядами вдоль обочин и сходятся в беззвучной смертельной схватке полчища.

Это война.

Рядом с войной мир. И он совсем другой.

Светлые и белозубые лица, полные счастья дети и животные и присмотренные старики. Тугой ветер треплет флаги на площадях и водят хороводы невесты, в синьке мирных небес безудержно светит солнце, цветут цветы, и идут на учёбу студенты и школьники. Стройные мамы прогуливают в колясках полнощёких младенцев. Рядом с ними отцы. Сильные, крепкие, готовые подставить плечо.

Как ни крути, война и мир главные ипостаси человека разумного, его личный способ эволюционного эксперимента, личное изобретение, отточенное веками в гранях, но так и не исследованное до конца. Перспективы исследований волнующи: вот-вот изменим геном, вот-вот вырастим идеального мужчину, идеальную женщину, идеального ребёнка, заменим себя андроидами, научимся управлять миром без войн, победим рак и депрессию, сохраним природу, очистим планету от мусора, отправим в космос первых колонистов, вырастим идеального солдата – бесстрашного, способного видеть в темноте, как кошка…

О, кажется в слаженном хоре  благих намерений прозвучал какой-то инородный звук?

*

Вообразим, что война и мир – это в железнодорожные составы и запустим их беспрерывный бег по бесконечным путям. А сами сядем наблюдать, как они начнут сталкиваться лоб в лоб.

Да, и непременно заглянем внутрь, чтобы иметь возможность сравнивать.

*

Летят под откос вагоны, гремят мощные взрывы, темнеет небо, а хаос становится нормой. Война не терпит порядка. Даже если её состав заранее рассчитан, продуман, взвешен, и разложен по полкам, он выглядит так, будто собран впопыхах, и укомплектован непонятно где, и непонятно кем. Но точно кем-то равнодушным и торопливым, с дурно пахнущим ртом и массивными перстнями на плохо вымытых руках.

Состав войны длинный и возглавляет его головной вагон. К головному плюсуются шесть основных вагонов и много добавочных. Эти идут прицепом. Их количество зависит от энергии, заложенной в головном вагоне. Чем больше энергии, а значит тягловой силы – тем длиннее состав.

Главные в составе два вагона – головной и первый. И если головной  – энергия войны, то первый – её мозг. В нём заседают правители и главнокомандующие, спонсоры и банкиры, дипломаты и бойцы невидимых фронтов и царит атмосфера покоя.

Снуют секретари, шуршат мощными шинами представительские автомобили, искрится в хрустальных бокалах влага пузырьков, призывно алеют полураскрытые в манящем приглашении губы. Камерный оркестр играет Вивальди. Женщины первого обворожительны, в их расшитых бисером сумочках спрятаны  микрофоны, в шампанском ждёт своего часа снотворное. Война играет в первом в хорошие манеры, демонстрирует умение красиво лгать и вежливо улыбаться, изощряется в словесных хитросплетениях, плетёт паутины интриг. Здесь редко проливается кровь и пахнет дорогим парфюмом, а панели кабинетов обшиты ценными породами дерева. Пружинит под ногами толстый ворс ковров, звенят хрустальные подвески дорогих люстр, и лишь мутные потоки плещущихся за окнами первого финансовых рек напоминают об его истинном предназначении.

 Во втором вагоне обычно политики, поэтому там стоит невообразимый шум. Все толпятся и напирают друг на друга, толкаются локтями, скандируют речёвки, грызутся между собой, а кто-то вспарывает живот ближнему, или пускает себе пулю в висок. Беспрерывно сменяются похожие друг на друга, как две капли воды, лидеры, у них вытянутые шеи и большие уши-антенны. Скапливается в уголках ощерившихся ртов ядовитая слюна.

Лидерам необходимы длинные шеи и большие уши. Важно не пропустить момент подачки. Распахнётся дверь первого, мелькнёт в открывшемся проёме холёная рука, зашвырнёт в вагон истекающее свежей кровью мясо, и мгновенно исчезнет за наглухо захлопнувшейся следом дверью. И нельзя зевать и давать слабину, иначе соперники обставят и растопчут в кровавую жижу. Поэтому жми, напирай, иди по головам, отхвати брошенный кусок и заглотни его, не разжёвывая, если не хочешь сгинуть раньше положенного времени, конечно.

В третьем вагоне заседают штабные. Их поведение загадочно, видимые глазу манипуляции не связаны с итогами: у безупречных с виду армий может быть печальный конец, и, наоборот, при наглядном разгильдяйстве случаются блестящие военные победы. Иногда штабные смешиваются в одну большую кучу и становится невозможно понять, кто свой, кто чужой, кто гений стратегии, а кто лишь ловкий тактик,  кто неуч, и кто профессионал. Хаос, царящий в третьем, как нельзя лучше объясняет натуру войны, расположение её внутренних органов, их взаимодействие или взаимное отторжение. Штабные зависимы от обстоятельств, результаты их расчётов непредсказуемы, а прогнозы бессмысленны, ведь у войны свои предсказатели, жрецы, палачи и жертвы. Она не нуждается в помощи.

В четвёртом едут солдаты, поэтому запах пропотевших гимнастёрок настолько силён, что становится осязаемым, а воздух похож на штору из-за плотной завесы дыма. В четвёртом куются характеры, вершатся подвиги, льются потоки крови и звучит неумолчная канонада. Его герои умирают с улыбкой, их души уплывают к небесам через отверстие в потолке, в которое заглядывает днём солнце, а ночами молчит над ним высокомерная луна, и слышно, как воют в далёких синих лесах голодные волки.

Помимо отверстия для умерших душ, есть в четвёртом и дыры. Они в нижней части вагона и сквозь них уходят в небытие не совершившие подвигов солдаты и сбегают дезертиры и предатели. Сбежать можно только в одном направлении – в следующий вагон. Между четвёртым и пятым нет тамбура, есть лишь небольшая смычка. Она легко преодолевается, если бежать в сторону пятого, но становится непреодолимой при желании вернуться обратно.

В пятом слабые духом и одержимые страстью к наживе и бессмысленному убийству. Пятый всегда переполнен, в нём совсем нечем дышать, из него нельзя выйти, а с его ступенек нельзя соскочить, даже когда наступает мир. Внешне обитатели пятого как две капли воды похожи на солдат из четвёртого – та же форма, то же оружие, те же привычки, разве что, говорить они любят больше, отчего стоит в пятом беспрерывный гул. То тут, то там случаются стычки, ждут в карманах вонючих шинелей своего часа остро наточенные ножи, сыплется из надломившейся самокрутки тяжёлая трава и хрустит ломкими костями беспрерывный кровавый мордобой.

Пятый герметичен. Из него нет выхода, только вход и после смерти души его обитателей остаются в вагоне, разлагаются, смердят и липнут к подошвам жадно чавкающих сапог. Подбирают их остатки снующие повсюду крысы.

В шестом вагоне едет медицинский персонал, и те, кто обслуживает фронт: повара, шофёры, фоторепортёры и журналисты. В нём пахнет кровью и лекарствами, звучат военные марши, и весёлая, полная ностальгии музыка. Стоны раненых здесь сродни гимнам, врачи выворачивают себя наизнанку, медсёстры отдают жизни на полях сражений и гибнут под руинами разбомблённых госпиталей. Падают навзничь пронзённые  подлыми пулями журналисты и снимают хронику боёв отчаянные операторы. Гудят над ними набитые контейнерами с сухпайками транспортные самолёты, паромы и катера везут по штормящим пенистым волнам когорты испуганных беженцев. Круглосточно не смолкает детский плач.

Тем не менее, шестой светлее других вагонов. В нём круглосуточно горят лампы и кипит работа, в него несложно попасть, из него несложно выйти. С любого входа, и в любое время суток. Шестой – это лёгкие войны, она дышит им, периодически выплёвывая в пространство кровавые сгустки.

А ещё в шестом живёт любовь. Особенная и отчаянная, бессмысленная и возвышенная, немыслимая в мирной жизни из-за концентрации чувств.

Войне по нраву пограничные состояния. Это её образ мыслей, её психика, её жаргон.

Следующие после шестого вагоны не имеют номеров, и просто тянутся за ним бесконечными цепочками жизни и смерти. Растворяются в их чёрных от копоти котлах традиции и устои народов, выстраиваются палаточные городки и лагеря для военнопленных, дымят газовые трубы, работают военно-полевые суды, зияют дырами разрушенных строений города. Одичавшие собаки уступают места у растерзанных трупов случайно выжившим свиньям, ползут сквозь толпы беженцев переполненные машины, громоздятся друг на друга в речных водах взорванные мостов, разбиты дороги. Ночное небо озаряется заревом непрекращающихся пожаров и болтаются на виселицах изуродованные пытками трупы партизан.

Снуют туда-сюда деловитые хозяйственники и спекулянты.

Состав войны всегда переполнен, в нём не бывает свободных мест. Обычно он набирает ход постепенно, но всё быстрей и быстрей настолько, что головной вагон разогревается до звёздных температур, а скорость становится запредельной. Когда она превышает нормы допустимых пределов, обрушиваются, наползая друг на друга вагоны, разлетаются в разные стороны судьбы, меняются ландшафты и границы, соединяются в экстазе взаимной ненависти победители и побеждённые, выкидываются за ненадобностью разом пришедшие в негодность традиции, горят картины и книги. Толпы мародёров предаются безудержному разврату, грабят и насилуют, уничтожают материальные ценности и превращают города и страны в пустыню. Спят в грязных подвалах осиротевшие дети, смерть становится обыденностью, сходятся в смертельных поединках многочисленные банды, гражданские лица определяют по звуку тип оружия и плачут сухими слезами.

Тем не менее, это конец войны. Её силы иссякли, плоть истончилась, и она утекает в невидимые щели. От внезапно наступившей тишины с непривычки лопаются барабанные перепонки, а самоубийство сродни очищению.

Самое время для второго состава.

*

Мир.

Поначалу он осторожен. Крадучись, выглядывает из-под разрухи вставленной в оконный проём рамой, будит ранним утром по-домашнему уютным криком невесть откуда взявшегося  петуха, робко пробует запустить городские службы и частную торговлю предметами первой необходимости.

Мир одинок и не уверен в себе, ему требуются силы, чтобы разобрать завалы, открыть пункты помощи, пригнать цистерны с водой, захоронить неопознанные останки, запустить дизельные движки, найти учителей и врачей, укротить грабителей и наладить выпечку хлеба.

Но чем дальше, тем крепче его поступь, выше рост и ярче взгляд. Играет на его лице первая улыбка.

Мир восстанавливает железнодорожные пути, ставит на рельсы обновлённый состав и постепенно заполняет его пассажирами. Вновь сверкают радужными брызгами фонтаны, горят лампы в бесчисленных окна вновь выстроенных домов, играют дети, радуются взрослые, возлагают цветы к вечному огню молодожёны. В небесах цвета синьки парят белоснежные птицы счастья. Золотом лучей заливает их щедрое солнце.

Светлеет с каждым днём его лик, ликуют народы, набирает скорость состав и вот уже впереди появляется тёмная точка тоннеля. Точка стремительно приближается и растёт, превращается в громадный зев. За ним тоннель и состав влетает в его чёрное жерло на полном ходу. Путь в тоннеле длинный и муторный. Слышно, как капает водаи чем дальше, тем отчётливой пахнет гнилью. В вагонах ощущается нехватка воздуха, наливаются злостью нетерпеливые, слепнут слабовидящие, глохнут слабослышащие, затевают возню политики, штабные поспешно садятся за заваленные картами столы и, как выясняется, вовремя, ведь на ближайшей за тоннелем станции уже поджидает состав возникшая из небытия война. Стоит на загаженной платформе, нетерпеливо перебирает железными лапами, играет крепнущими на глазах мускулами, клацает вставной челюстью.

Искажается пробегающей периодически судорогой её бесстрастное лицо.

– Ты готов? – спрашивает она, распахивая объятия. – Иди ко мне. Иди-иди. Нам столько надо друг другу сказать.

***

Смерть Брежнева.

(заметка по поводу дня кончины).

 Для меня Брежнев всегда был мертвецом.

 Живые так не разговаривают.

 Он механически открывал прикреплённую челюсть и из неё вылетали склеенные наспех слова–мякиши. Моментами челюсть буксовала, тогда мертвец, с трудом расшатывая заевшие клёпки, после почти осязаемых усилий всё же выталкивал очередное слово из чёрного зева.

 Когда он шёл, не сам конечно, а с помощью ассистентов, чувствовалось, как трудно даётся ему каждый шаг.

 Я росла впечатлительной. Для меня и события попроще имели значение, а тут – живой мертвец. Как завороженная, я смотрела на неуклюжую мумию, застыв, в трансе слушала вылетавшие из неё слова.

 Мёртвый живой Брежнев. Плоть от плоти порождение безвременья, впитывающее в своё бесплодное чрево пустые прилавки и рулоны туалетной бумаги.

 Видимо поэтому его подлинная, физическая смерть удивила.

 Разве мертвые умирают?

Помню дикую скуку и пыль в воздухе от развеянного праха.

 Трудно дышать. Трудно думать. Нечего говорить. Хочется спать.

***

РУССКИЙ ЯЗЫК.

Русский язык внедрился в меня ещё в бытность пребывания в материнском лоне. Я уверена в этом из-за контроля, которому денно и нощно подвергаюсь с его стороны. Он чётко отслеживает и пресекает все попытки контактов, не пуская в моё сознание никого, разве что, кроме случайных лазутчиков, и благодушно-презрительно взирает с высоты на их жалкие попытки закрепить позиции в виде строительства языковых форпостов. Как только лазутчики, окрылённые и воодушевлённые возвращаются в свои метрополии, форпосты немедленно сносятся, оставшиеся в них гарнизоны уничтожаются, и мозгу ничего не остаётся, как растерянно бродить по пепелищам, собирая в пластиковые мешки жалкие останки гарнизонных смельчаков.

Исключительно для того, чтобы предать их земле по христианскому обычаю.

 Она так и не впустил ко мне двух необходимых, желанных и законных гостей. Абхазцу, неловко переминающемуся с ноги на ногу и теребившему в руках растрёпанные брошюры с абхазской азбукой и гудаутским диалектом, прямо заявил в свойственной ему грубовато–прямолинейной манере:

«Куда прёшь, абориген? Сам-то научись поначалу хоть чему-нибудь»

На робкую попытку возразить, что «Я ей родня, вообще-то», звучит резкий ответ:

»А мне по фигу. Вали отсюда».

 С грузином разговор ещё жестче.

«Ты кто такой?».

«Как, кто! Я грузин!».

»А она кто?».

«Абхазка».

»Вот и вали отсюда!».

 «А ты сам кто такой?! Абхазец, что ли?».

«Абхазец, абхазец! Не твоё дело! Вали, пока цел!».

Конечно, наибольшее терпение и вежливость проявляются русским языком в отношении заморского гостя, сразу по приезду по старинному обычаю предков, открывшему в незнакомых краях совместное предприятие. Англичанин отличается представительной внешностью, он красиво одет и ездит на иномарке. Возможно поэтому ему удаётся продержаться в гостях  какое-то время. Но постепенно вытесняют и его. В основном, при помощи бесконечных придирок со стороны чиновников, бумажной волокиты и откровенного вымогательства дензнаков в иностранной валюте. Надоедает англичанину вся эта возня, и сплюнув досадно, он уезжает, хотя грозится вернуться. Перед отъездом англичанин хорохорится и всем своим видом показывает, что попыток своих не оставит и внедрится обратно при первой же возможности.

Остаёмся мы с русским языком наедине.

Укоризненно смотрю ему прямо в глаза. Он тоже глядит на меня, самодовольно подёргивая театрально приклеенными усами и демонстрируя всем своим видом справедливость известного выражения про победителей, которых, как известно, не судят!

Обращаю внимание, что он хорош собой. Скуластый, светлый лицом, с раскосыми, доставшимися от степных народов, глазами.

– Расслабься милая. Иди, книжки читай, – ласково произносит он. – Хочешь иностранные? Читай в переводах! Что? Шекспир в подлиннике? Да ты хоть знаешь, как звучит Шекспир в подлиннике? Вот именно – Шеакспиа. Да разве же так можно? И это кого они так обозвали? Великого поэта? Да, басурманы они, что с них возьмёшь. Не горюй, красавица, вот тебе леденец! А про этих забудь!

Он темнеет лицом и строго сдвигает брови, затем улыбается и заключает меня в крепкие объятья.

– Ты моя целиком, шепчет он. – И я тебя нежно люблю, холю, и лелею, слова тебе лучшие дарю, а ты из них венки вяжешь. М-м-м. Красивые получаются веночки. Хочешь, на продажу выставим? Что? Полно других продавцов? Ну и что! Продавцов много, а ты у меня одна, ничего не бойся, я тебя защищу, если что.

Вот так и успокоил, утихомирил, обезоружил, привязал к себе крепко-крепко. С той поры разлучить нас сможет только смерть, или отъезд сами знаете куда.

Только т-с-с. А то ещё услышит.

Не отпустит ведь!

***

Цветок.

                              (Из цикла рассказов о космосе "Великая Пустота").

  Лидия спустилась с пригорка первой.

– Иди сюда, Кти, – заливисто смеясь, замахала она руками, призывая спутника присоединиться. – Посмотри, как тут здорово!

Её спутник, молодой пришелец с мудрёным именем, быстро переименованным Лидией на земной лад, коротко, отрицательно замотал причудливо изогнутой головой. Он не имел ни малейшего желания бродить среди каменных глыб с микрофиксатором в руках, записывая на крошечную матрицу окружающий пейзаж лишь для того, чтобы затем часами выстраивать его через собственное представление о действительности. Как они называют это бессмысленное занятие?  Кажется, визуализацией? Малюсенькая коробочка с обтекаемой формой в руках у каждого землянина фиксирует окружающий мир для того, чтобы её хозяин мог выстроить серию наиболее понравившихся ему картинок так, как это воспринимает его сознание. Кти ходил на пару выставок там, дома, и ему в принципе понравилось то, что он увидел. Один и тот же пейзаж, в многомерном изображении пропущенный  через призму авторского сознания – да, это было весьма необычное зрелище, но, чтобы он сам? Нет, и нет.

Кти был молод, и несмотря на борьбу с влиянием земной цивилизации, которая развернулась на его планете задолго до его рождения, лишь на словах соглашался с основной идеологией. На деле Кти нравилось в землянах всё, а в особенности ему нравились  земные девушки и с этим своим увлечением Кти ничего поделать не мог. Он отлично знал, что на планете Земля не поощрялись контакты с основными соперниками по влиянию в Галактике, а уж интимная связь с ними и вовсе была уделом тех, кто зарабатывал на жизнь собственным телом. На его родной NXY отношение к землянам было примерно таким же, то есть, более, чем настороженным. Чего уж тут говорить о дружбе или взаимных чувствах? Слишком много политики, слишком много идеологии, слишком большое противостояние между двумя  галактическими цивилизациями. Может дело в их относительном сходстве? Кто знает, может и так, но ни те, ни другие не желают этого признавать.

Взаимное отчуждение не означало, что между землянами и энксийцами не случалось романов. Случаилсь, и в немалом количестве, ведь Галактика позволяла прятать концы в воду. Встретились–разошлись, осталось лишь воспоминание, иногда сильное, иногда не очень, но почти всегда мучительное, будто нарушил табу. И тем не менее, боги видят, каждый  мечтал иметь его в закоулках своей памяти.

Лидия и Кти встретились друг с другом на одном из перевалов. Поначалу Кти пытался бороться с навалившимся на него чувством к высокой крепкой космолётчице, но лучистые глаза и весёлая улыбка девушки свели его с ума сразу и бесповоротно. Поняв, что его пленили, Кти перестал сопротивляться. Да и Лидия в свою очередь не смогла оттолкнуть привязавшегося к ней молодого энксийца, тем более, что за случайную  связь с пришельцем на деле никто не осуждал. Спи, с кем хочешь, но никаких прочных союзов, если тебе дорога твоя карьера.

Лидия знала, что это не пустые слова. Карьера давала землянам  множество восхитительных преимуществ, хоть и достигалась путём больших усилий.  Годы учёбы, тысячи тренировок ума и тела, десятки тысяч духовных практик, затем работа. Десять лет, как минимум, работаешь на планету и Федерацию, и если за это время в твоей жизни ничего не изменилось, и ты не умер, не стал космолётчиком-одиночкой, и не отправился на далёкую Данте, чтобы погрузиться там в процесс самопознания,   можешь создать семью и заняться продолжением рода. Если захочешь, конечно. С каждым следующим ребёнком растёт ответственность, потому что правильный контакт с детьми – главное условие, которое стоит перед семейной парой с планеты Земля. Нет правильного контакта – вырастет одиночка, а это не то, чтобы запрещено, ведь на переднем крае уже давно рискуют с помощью роботов и андроидов, но и не поощряется никак. Нет, конечно не страшно, если одиночка будет трудиться где-нибудь в безопасном месте. А если нет? Если он станет астронавтом-исследователем? Или военным, участвующим в операциях по усмирению? Или учёным-экспериментатором? Самые опасные профессии в Галактике. Впрочем, так было всегда и с незапамятных времён в этом направлении ничего не изменилось. Одиночки – это вольные люди. Их уважают, но им не завидуют. Всегда один, в полёте и в быту. И никакого следа после себя. Чему тут завидовать?

 Лидия имела большие планы на будущее. Она мечтала стать знаменитой, найти себе такого же здорового и умного мужчину, какой была она сама, и родить ему не менее четверых детей. Но не сейчас. Ещё пять лет в запасе у неё есть, а значит можно позволить себе маленькие глупости. Например, роман с пришельцем. Кти умён и  даже симпатичен, если конечно не сравнивать его с землянами, вот её и угораздило влезть в интрижку.

Нельзя сказать, что  интрижка с энксийцем не мешала Лидии жить. Особенно, когда сидишь среди своих и слышишь, как они называют энксийцев  обидным прозвищем «гуано». А Кти тем более приходилось несладко, ведь на его родине запреты носили куда более категоричный характер. Просто Кти оказался симпатичным, и в отличие от множества его соотечественников был не болтлив. Возможно поэтому Лидия и подпустила его к себе.

Боги видят, что она ни разу не пожалела об этом.

Лидия выбрала крошечную сырьевую планету Р-93 для своего отпуска по личной причине.  Ей были необходимы впечатления, точнее, свежий взгляд на впечатления. Все космолётчики стремились поразить друг друга картинками, выстроенными в результате поездок по маршрутам, на которых хоть раз в жизни должен побывать всякий уважающий себя землянин. В смотровой ячейке Лидии на её корабле всегда лежал ворох ещё не просмотренных галерей, которыми заваливали друг друга вернувшиеся из отпусков земляне, и чем дальше, тем больше её не устраивало то, что они делали. Каким бы изощрённым путём не следовало их сознание при выстраивании бесконечных галерей, Лидия мгновенно узнавала вдохновлявший их источник, а это было предсказуемо и потому скучно.

 Лидия решила идти другим путём. Она будет фиксировать пейзажи там, где другие не любят бывать даже во время спецрейсов. Кто знает, может ей удастся стать знаменитой, как Блик? Великий визуалист тоже начинал с сырьевых планет. Именно галерея запечатлённых на них картинок, точнее их интерпретаций, сделала его имя известным на всю Галактику. Он видел то, чего не видят другие, и Лидии хотелось доказать всем, в том числе и себе, что она тоже способна на многое.

Поэтому она и Кти  сейчас здесь. Уже третьи планетарные сутки, короткие и некрасивые, как и всё на Р-93.

Серые небеса, тусклое старое солнце, скалы, гладкие, как лысина капитана их космолёта-перевозчика. Белёсые невыразительные равнины, которым не видно конца. Нет, она точно прославится, если сможет выявить в этом царстве уныния хоть какую-нибудь красоту.

Кти не одобрял желаний Лидии, но подчинился им. Как можно отказать земной женщине? Один взгляд её очень небольших по сравнению с его глазищами глаз – и он готов растечься лужей. Никто не может смотреть так, как смотрят земные женщины – призывно, обещающе, ласково, и в то же время требовательно. Хочется быть рядом до конца, любоваться улыбкой, от которой гибкое энксийское тело наливается особенной, приносящей невыносимое удовольствие тяжестью, проводить трёхпалыми конечностями по гладкой тёплой коже, пьянеть от запаха. Ни одна жительница NXY не пахнет, как земная женщина. А как они сильны. Не гибкие, почти несгибаемые по сравнению с энксийцами, зато сильные. Кто бы мог подумать, что именно сила окажется такой притягательной для его народа. На NXY целыми сутками работают специальные залы, в которых  соотечественницы  Кти пытаются сделать крепче гибкую, прихотливо изгибающуюся плоть. Кти понимает их и сочувствует им. Очень трудно устоять перед соблазном быть похожей на земную женщину, и все энксийские девушки и женщины стремятся приблизиться к идеалу, потому что знают: нет в Галактике никого лучше.

Но даже восхищение лучшей в галактике женщиной не могло заставить Кти ползать по местным скалам. Он был полон впечатлений о проведённых с нею часах, и желал лишь их продления. Просто земные женщины не выносливы, им требуется частый отдых, и Лидия не составляла исключения.

«Ты же не хочешь, чтобы я умерла от упадка сил? – тихо шептала она, лёжа с ним на гостиничной кровати. – Мне надо восстановиться, малыш»

Кти млел от прозвища «малыш», на NXY не было принято награждать друг друга ласковыми эпитетами, хотя и эта земная привычка постепенно входила в повседневность. Входила вроде бы медленно, но так же неуклонно, как и множество других земных привычек. Пришлось подчиниться, и вот они уже здесь, среди унылых пейзажей, пытаются найти то, чего нет.

Он уговорил Лидию вернуться только после двух часов беспрерывного лазанья по каменистым склонам, нависавшим с двух сторон прямой, как стрела дороги, проложенной Федерацией в рамках внедрения на сырьевые планеты очередной программы по восстановлению местной флоры.

– Скажи мне, малыш, ты улавливаешь связь между строительством дорог и восстановлением природы? – спросила Лидия, глядя на плод потраченных материальных и физических усилий, простирающийся перед ними до самого горизонта. – Скажи мне, так ли необходимо было протащить дорогу через скалы, чтобы сберечь их?

И засмеялась в ответ на его недоумённую гримасу.

Они наконец повернули назад и Лидия даже спрятала микрофиксатор, чтобы не отвлекаться от общения с ним.

– Расскажи мне о своём детстве, – попросила она, и Кти погрузился в воспоминания.

Ни одной энксийке не пришло бы в голову спросить о прошлом. Обмениваться рассказами о себе было чисто земной привычкой, и Кти в который раз поймал себя на том, что земляне вновь восхищают его.

 «Этим и коварны земляне, – учили энксийцев на специальных курсах по противодействию. – Они умеют находить слабые места в сознании остальных и считывают информацию с них, чтобы при случае использовать её. Быть настороже – вот главная задача, которую надо выполнить при контакте. Не можете быть осторожными – деритесь. Конфликт способен разрушить поставленную против вас задачу и одновременно даёт вам время прийти в себя».

Может быть поэтому так много конфликтов возникало в Галактике, что на NXY так и не нашли другого способа удержать свои позиции?

– Ой, смотри Кти, какая здесь ложбина, – вскрикнула Лидия, указывая на просвет между скалами. Было не удивительно, что они не заметили её, когда шли сюда: внушительный каменный выступ, служа естественным препятствием, преграждал узкий проход.

Кти и Лидия не боялись ходить по каменным склонам планеты. Все сырьевые объекты Галактики были давно изучены вдоль и поперёк, и на каждом имелась разработанная в индивидуальном порядке система защиты. Никому не нужны были гигантские штрафы, или  того хуже – отъём лицензий на разработки, поэтому компании как правило не экономили на технике безопасности.

Это был основной закон Галактики. Он так и назывался: »Техника безопасности как основа жизнедеятельности Федерации». Космос не прощал ошибок и дорого обходился тем, кто забывал об этом.

Лидия и Кти пробрались через проход между скалами, и вышли на пологий склон, плавно уходивший в небольшую каменную долину. Место было не то, чтобы красивым – на любой сырьевой планете понятие красоты приобретало весьма специфический оттенок, но достаточно живописным для того, чтобы привлечь внимание мечтающей о художественных лаврах космолётчицы. Лидия вынула из бокового кармана микрофиксатор, активировала его взглядом и медленно, местами почти скользя по склону,  двинулась вниз, в сторону каменных россыпей, одной  рукой держа аппарат, а другой помогая себе удержать равновесие.

Кти предпочёл остаться наверху, издали любуясь сильным натренированным телом своей земной подруги, и чувствуя, как его собственное, гибкое, и почти плоское тело привычно наливается желанным удовольствием, Возможно поэтому он не сразу понял, что с ней что-то произошло, когда Лидия вдруг  громко вскрикнула, и нелепо взмахнув руками, замерла на месте от того, что нечто схватило её изнутри, и стало втягивать в себя.

То, что её втягивает органическое существо, а не зыбь или трясина, Лидия осознала сразу, как только почувствовала захват. То ли зубы, то ли колючки жадно принялись поглощать её вместе с обувью и одеждой, и через невыносимую боль рвущейся плоти она вдруг чётко осознала, что будет съедена в течение  ближайших секунд. Тренированное годами тело и подготовленный к испытаниям мозг дали возможность не умереть от болевого шока сразу, а может поглощавшая Лидию субстанция была нацелена на живую плоть, но в любом случае, от невыносимости мысли о скорой смерти, Лидия позволила себе закричать так громко, как только смогла. К тому времени Кти уже вызвал службу спасения и бросился вниз по склону, держа наготове парализатор, но едва он приблизился к ней на расстояние вытянутой руки, Лидия осознала, что если он просто коснётся её,  его гибель – лишь вопрос времени.

Точнее очень короткого времени.

Сильно побледневшая, с искажённым болью лицом, уже по колени погружённая в плотно обхватившую её тело мясистую, зелёно-бурую субстанцию, она грубо осадила его.

– Пошёл вон отсюда! Не смей прикасаться ко мне, слышишь?

Застигнутый врасплох неожиданной грубостью, Кти резко отпрянул назад, и   воспользовавшись его замешательством,  Лидия крепко обхватила себя обеими руками. Но Кти уже понял правильно её и ему даже не пришло в голову ослушаться. Космос уже давно научил  их главному закону: подчинять эмоции разуму даже тогда, когда это кажется невозможным.

Над местом, где умирала Лидия, кружил один из мобильных спутников спасения, и осуществлённая с него съёмка от начала до конца запечатлела разыгравшуюся трагедию и буквально озолотила корпорацию, которой принадлежали права на трансляцию, ведь в Федерации жило великое множество очень обеспеченных любителей сильных ощущений, готовых за любые деньги получить возможность смотреть на необычные космические случаи.

 Услышав знакомый свист спускаемого аппарата, Кти даже не взглянул наверх. Он  знал, что спутник не спасёт Лидию, и лишь молча смотрел  на неё, а она смотрела на него, и даже успела прощально улыбнуться сквозь выступившие на глазах слёзы перед тем, как с головой исчезла в чавкающей субстанции.

Вокруг воцарилась тишина, нарушавшаяся лишь свистом висевшего на низкой высоте спутника. На склоне появились спасатели. Двое из них бросились оказывать возможную помощь Кти, остальные с парализаторами и бластерами в руках столпились на безопасном расстоянии от растения, поглотившего Лидию. Но не потому, что растерялись, а потому что выросший в процессе её поглощения большой и мясистый обрубок вдруг стал сильно раскачиваться в разные стороны и усиленно вибрировать. Он вибрировал ещё несколько минут, а затем с громким треском выбросил над собой огромный, тут же распустившийся цветок.

Цветок не был красивым, как и всё остальное на этой планете. Очень большой в диаметре, на коротком толстом обрубке явно заменявшим ему стебель, он был словно вылеплен из детского пластилина. И даже был такого же цвета, как пластилин: кислотного, больше похожий на искусственный, чем на живой.

Все как один не сводили с цветка глаз, тем более что им было на что посмотреть.

 Вибрирующие волны шли и шли по нему непрерывно снизу, из коренной части вверх, к кончикам мясистых лепестков. "Словно рябь на спокойной воде танцует танец живота",  сказал в интервью один из спасателей, обнаруживший явную склонность к литературным сравнениям.

Вибрация продолжалась без перерыва и к вечеру было решено отложить операцию по уничтожению цветка до неопределённого времени, тем более, что на планету уже высадилась целая армия учёных, чиновников из Управления, журналистов и экологов, бросившихся на Р-93 со всех концов Галактики, несмотря на серьёзную дороговизну перелётов через ускорители.

Вот так, по-прежнему вибрируя, цветок прожил три дня, а затем умер в один миг, рассыпавшись в труху и усеяв всё вокруг пустой мёртвой крошкой, на которой позже не обнаружили даже бактерий.

Сотни специалистов изучили каждый миллиметр склона, а следом и всю планету,  команда учёных бесчисленное количество раз просмотрела зафиксированную спутником гибель космолётчицы, а специально созданная комиссия подготовила и обобщила выводы, из которых следовало, что Лидию погубила редчайшая разновидность субстанции-мутанта, способной столетиями жить в виде находящихся в состоянии анабиоза микро-спор, в ожидании импульса, испускаемого лишь теплокровными существами. Субстанцию назвали Lydia mortuarii  (Лидия мертвецкая), были описаны и классифицированы все её свойства, виды и подвиды, и сделана подробная карта возможных местонахождений на всех изученных планетах Галактики, а их было ни много ни мало, целых шестьсот тринадцать, включая многочисленные спутники.

На месте трагедии поставили памятный знак, убитая горем семья получила огромную компенсацию от владевшей планетарными недрами корпорации, а Кти в один миг стал галактической знаменитостью, и после долгих изнурительных бесед со специалистами всех уровней дал несколько интервью самым популярным каналам и у себя, на родине, и на Земле, куда его вывезли специальным рейсом и встречали почему-то как героя. Интервью с ним транслировали по всей Федерации, но слава совершенно не интересовала Кти. Он рвался обратно. Туда, где Лидия улыбнулась ему в последнюю секунду жизни.

  Ему удалось добиться разрешения вернуться  на Р-93 через восемь энксийских месяцев. Кти тут же оставил профессию космолётчика и устроился работать на одной из местных радиостанций, откуда вёл резкие, полные сарказма и скрытой боли репортажи, пользовавшиеся, как ни странно, большим успехом среди определённой части слушателей.

Каждый день после работы он приходил к месту гибели Лидии. Сидел там, пока не наступала ночь, мысленно благодарил богов за то, что на планете не было нужды одевать защитные устройства для дыхания. Выходил на связь с семьёй, общался с приятелями, потихоньку стал рисовать. Однажды он встретил  возле памятника Лидии её брата, судя по всему, космолётчика-одиночку. Брат пожал протянутую ему трёхпалую руку, и сказал, что его зовут Дон. Щегольски одетый, он не понравился Кти, хотя внешне был похож на сестру, и видимо понял это. Постоял возле памятного знака ещё некоторое время, и в тот же день улетел прочь на новом космолёте, полученном на причитавшуюся ему часть компенсации.

А Кти продолжал вечерами приходить к памятному знаку, садился рядом, и вроде ждал чего-то.

Он и сам не смог бы объяснить, чего именно он ждал. Даже если бы захотел.

Иногда проще молчать, чем говорить.