Kitabı oxu: «517-й день Гейдельберга»

2.10.1964

Небо было застлано тёмно-серыми тучами, которые зловеще нависали над всем Гейдельбергом. В этом маленьком городке к Юго-Западу от Берлина практически не осталось постоянного населения. Многие приезжали по работе, ещё больше — уезжали. Здесь на постоянной основе оставались жить лишь бедные семьи, родители в которых не имели возможности получить государственную должность, потому что часто не принимали из-за образования, ещё чаще — из-за взглядов… Гейдельберг был одним из самых экономически неразвитых городов Франгервела, с самым неудачным географическим положением. Родиться здесь означало всю жизнь бедствовать и ощущать на себе все возможные последствия отсутствия социального лифта. Поговаривали, что люди, родившиеся в Гейдельберге, умирали в нем же, не продвинувшись ни в личной, ни в профессиональной сфере. Существование жителей этого городка было, можно сказать, бессмысленно. А всё было из-за одного: Гейдельберг находился в двух днях езды на лошади от столицы, что, в отсутствии любого другого транспорта, было очень далеко. С другой стороны — город был не настолько далек от столицы, что подразумевало его нахождение под полным контролем государства и невозможность избежания формальностей и законов. Но несмотря на всё это, в Гейдельберге можно было найти счастливых людей, хотя их и было мало. Нужно было лишь зайти вглубь леса, в самую чащу, где на опушке стояла четверка одиноких кирпичных башен, маленькая деревянная пристройка с конюшней и загоном для коров…

Поглядывая на скудные улочки города, Шэрон Кингсли поежилась, прикладывая дрожащие от тревоги пальцы к тёплой шее своего гнедого коня. Её голову переполняли всевозможные мысли, зубы сами по себе кусали раскрасневшиеся губы, и сердце билось чаще, чем прежде. Она боялась, по-настоящему боялась, и не могла скрывать ни своего страха за будущее, за себя, за жизнь, ни страха за весь мир. Плотнее усевшись в седло, Шэрон подтолкнула Ферда вперед вжимающим движением в его бока. Она проезжала по вымощенной крупным камнем Тропе философов мимо дома своего друга, герра Дальмайера.

Домик старичка был деревянный, построенный на скорую руку в первые послевоенные годы, когда жилищ в городе было катастрофически мало. Он находился в тени поредевших деревьев, кустарничков и высоких столбов радиостанций. На крохотном участке перед домом располагались коротенькие ряды грядок, в которых была уложена некрасивая, сероватая земля, а в ней проклевывались росточки недавно засеянных кустиков. Поодаль красовалась одна единственная яблоня, на которой поспевали маленькие зеленые кисленькие плоды.

Подъехав совсем близко к жёлтому низенькому заборчику, Шэрон замедлилась и подняла взгляд на окошко, занавешенное изнутри розово-беленьким тюлем. За полупрозрачной тканью виднелось нахмуренное личико старичка. Даже с улицы Шэрон могла заметить его усталый вид, глубокие морщины и жиденькую седину, покрывавшую его маленькую голову. Герр Дальмайер вдруг встрепенулся, и в его руках девушка заметила знакомый конверт. Ещё рано утром она собственноручно выводила на этих листах пергамента подзабытые буквы, стараясь как можно короче выразить свои чувства на бумаге. Сердце её пропустило удар, когда Шэрон увидела, как по старческой щеке вдруг скатилась слеза.

Она хотела было уйти незамеченной, но Ферд заржал, нарочито привлекая внимание герра Дальмайера. Тот, услышав знакомый звук, повернулся к окну и заметил Шэрон, которая пыталась скрыться из виду, давя коню бока каблуками сапог. Ферд не подчинялся и не сдвигался с места, как бы девушка не старалась приказывать ему. Через несколько мгновений дверка дома со скрипом отворилась, и на пороге показался сухощавый, жилистый человечек, одетый в тёмно-серые одежды, смотря на которые сложно было понять, были на нём штаны или длинная юбка, кофта, куртка или свитер, а, может, и всё вместе. Шэрон вздрогнула от нерешительности, взглянув ему в блестящие глаза, и впервые за несколько дней улыбнулась маленькой, еле-заметной мягкой улыбкой.

— Бросаешь нас? — услышала она негромкий старческий голос.

Герр Дальмайер неспешно спустился по узким ступенькам, не сводя грустных глаз с Шэрон. Та лишь отвернулась и закачала головой.

— Вы знаете, что это важно для меня. Всегда было важно, — прошептала Шэрон, игнорируя подступающие к горлу слёзы.

Старичок что-то пробормотал себе под нос и махнул рукой.

— Слезай, фрау Кингсли, — сказал он, наконец. — Попрощаемся, как должно.

Никогда еще Шэрон так быстро не соскакивала с коня, как в тот момент. Ферд даже боднул её головой, когда девушка и так была близка к тому, чтобы упасть. Герр Дальмайер раскинул руки, и Шэрон, перепрыгнув через невысокий заборчик, оказалась в его объятьях. Что-то нежное отцовское было в голосе старичка, когда он стал шептать ей на ухо слова ободрения.

— Ты подружишься с кем-нибудь. Станете близкими-близкими друг дружке. Прям как ты с Марго. Найдешь свою любовь, я тебе это обещаю…

Шэрон почувствовала, как её глаза становятся мокрыми от подступающих слез, и совсем скоро по её щекам побежали горячие струйки.

— Ты изменишь мир, изменишься сама…

— Я не хочу меняться, — всхлипнула она, ещё глубже зарываясь лицом в его кофту, от которой пахло старыми книжками и пряными специями.

— Не плачь, — резко сказал герр Дальмайер и отстранил девушку от себя. — Фрау Кингсли, ты ещё не выросла. Меняться — это нормально. Это обыденность, повторяющееся событие нашей жизни. Ты успеешь изменить все свои представления о жизни, а может, даже и чужие.

Шэрон покачала головой, вытирая впалые щёки рукавом тёмно-синей шерстяной кофты. Чтобы успокоиться, она стала глубоко дышать, , а герр Дальмайер продолжал говорить:

— Говоря о Марго, где эта негодница? Не едет с тобой?

— Едет! — уверенно ответила Шэрон, шмыгнув носом. — Мы собирались встретиться у реки, но я…

— Но ты решила зайти ко мне, — закончил за неё старичок. — Ничего страшного, она в любом случае пройдет мимо. Подождем её внутри, — сказал он решительно, направляясь к домику.

Шэрон застыла на месте и отрицательно помотала головой.

— Нет, герр, мне нужно идти, я же писала вам, что мне нужно там быть…

— Я не желаю этого слышать, — нараспев прервал её Дальмайер. — Я только вчера зашел к фрау Торнвел, и она отдала мне пучки сушеной травы для заварки чая. Представляешь, даром! — сказал он, заходя в дом и начиная копошиться в ящичках и шкафчиках.

Шэрон уже было собиралась что-то ему ответить, перебить, напомнить о том, что ей надо было уходить, надо было покидать её родной дом и своих друзей. Но только девушка открыла рот, чтобы сказать об этом, сзади, как эхом, раздался голос.

— Даром! Эта жадная женщина никогда не продает мне свой чай, даже если я предлагаю бартер!

Шэрон обернулась и лучезарной улыбкой встретила свою давнюю подругу. Марго спрыгнула с чёрного высокого коня и, похлопав его по шее, подошла к заборчику. Ферд и Марс, конь Марго, одновременно фыркнули в знак приветствия.

— Я так и знала, что ты будешь здесь, — сказала Марго, откинув чёрные пряди челки с улыбающегося лица. — И, почему-то, так и знала, что ты будешь плакать.

— Марго пришла! — воскликнул Дальмайер и выглянул из-за двери, чтобы махнуть обеим девушкам рукой. — Заходите же!

— Герр… — снова начала говорить Шэрон, но Марго схватила её за рукав кофты и потянула внутрь домика.

Никогда ещё Шэрон не было так грустно находиться в этом маленьком уютном помещении, пропитанном запахом специй, чая и пыли. В доме герра Дальмайера было две комнаты: спальня с узкой кроватью и тонким неудобным матрасом и кухонька, в которой располагался мягкий диван, небольшой деревянный стол, на котором стояла ваза с засохшими цветами и пару фарфоровых чашек. Все стены были увешаны пустыми деревянными полочками и шкафчиками, которые напоминали старичку его прежние книжные полки. Однажды Шэрон, зайдя к нему в гости, застала друга за странноватым занятием: тот, подставив стул к стене и встав на него, разрисовывал стены разноцветными прямоугольниками, чтобы со стороны казалось, будто там действительно стояли книги. Старичок ничего не объяснил, только вздохнул, выводя на нарисованном корешке книги немецкие буквы.

Шэрон и Марго уселись на объемное сиденье кожаного диванчика и наклонились к столу, наблюдая за тем, как герр Дальмайер снимает чайник с огня и заливает кружки крутым кипятком. В конце концов он достал с верхней полки одного из шкафов тарелку с серо-коричневыми печеньями и, поставив её перед девушками, сам сел за стол. Несколько минут каждый думал о чем-то своем, никто не начинал разговор, потому что им казалось, будто любые разговоры были бессмысленны в тот момент. Однако и напряженной тишины между ними не было, только мягкое, растекающееся по всему домику спокойствие, казалось, отгораживало девочек от внешнего мира. Дальмайер поднял на них внимательный взгляд и немного сощурился, как он делал часто, когда Шэрон и Марго совершали какие-то ошибки.

Шэрон смотрела в стену и порой поглядывала в окно, чтобы следить за двумя конями, тихо жевавшими траву рядом с забором. Она чувствовала, как приятная тишина начинала перерастать во что-то более жёсткое и острое, будто вопрошающее. Ей не хотелось разговаривать, и она мысленно представляла, как выбегает прочь из этого уютного места, покидает родной город, уезжает на своем коне далеко в лес и не останавливается, пока на горизонте не появляются знаменитые башни «Гелегенхайта». Ей не хотелось забывать Гейдельберг, совсем нет, ей только хотелось избежать новых причин для слез, новых разговоров со старым, уже известным исходом и из раза в раз повторяющихся прощаний. Мысль о предстоящем дне давила на неё, словно тяжеленный валун.

Вдруг тишину прервала Марго:

— Что за печенье? — спросила она, указывая на тарелку перед ними.

— Из сахара, молока и муки, оставшихся с сентября, — ответил герр Дальмайер, кивнув на пустые мешки из-под продуктов, скопившиеся у стены. — Знаете, мне сейчас надо искать новую ОИС, — вздохнул он, и у обеих девушек сердце пропустило удар. — Раз вы уезжаете учиться, я больше не буду считаться состоящим в семье, что означает, что придется искать других одиночек, только чтобы получать еду по карточкам…

Марго нахмурилась, а Шэрон окончательно отвернулась от стола.

— Вам это, наверняка, не приходило в голову, — продолжал старичок. — Но вот так случается в жизни — ваши действия имеют определенные последствия, которые, между прочим, касаются не только вас.

Марго цокнула языком и взяла с тарелки кругленькое печенье. Оно оказалось совсем сухое, поэтому девушка стала макать его в горячий чай. Заметив её движение, Шэрон скривилась и потянулась к своей чашке.

— Я не понимаю вашу позицию, — вскинула брови Марго, запихивая размокшее тесто в рот. — То вы поддерживаете наше стремление получить образование, то вы критикуете всю систему образования, то обижаетесь уже не на министерство, а на нас. Вот, как сейчас, например.

Герр Дальмайер вздохнул.

— Я тебе объясню свою позицию, — сказал он, откинувшись на спинку деревянного стула. — Конечно, я не препятствую вашим желаниям, не останавливаю, хотя, надо признать, хочется.

Шэрон взглянула на него с толикой вины.

— Но ты права, Марго, я действительно недолюбливаю нашу систему образования… Она определенно лучше, чем была в сороковые годы, но в сущности ничего не изменилось, вы это знаете. Я считаю, что вам будут промывать мозги, это неизбежно, — он вздохнул. — Однако если вы так хотите, если вы уже получили письма, если уже собрали вещи, то я не вижу причин оставаться. Здесь все равно ничего нового, ничего, что могло бы помочь вам в развитии. Я видел, как вы страдали эти три года из-за отсутствия школы…

— Это она страдала, — перебила его Марго, указывая на Шэрон.

Та усмехнулась.

— Нет, не только она, Марго, ты тоже. Ты скучала не по домашней работе, может быть, не по получению оценок, но по умственной деятельности — это точно. Это ещё одна ошибка государства. Нельзя ни при каких обстоятельствах прерывать обучение во всех странах Франгервела, а потом ещё и делать его частью элитарной, недоступной культуры.

Шэрон и Марго одновременно кивнули.

— А по поводу ОИС я разберусь, — улыбнулся Дальмайер. — Я почему-то уверен, что в организации скульпторов Гейдельберга найдется местечко и для меня.

— Вы ужасно лепите, — одновременно сказали Марго и Шэрон, и обе тут же засмеялись.

Герр Дальмайер показал девушкам кулак, хотя на его губах играла еле заметная усмешка.

Шэрон и Марго вышли от Дальмайера, когда сидеть на месте уже не представлялось возможным по двум причинам: с одной стороны, обе подрагивали от тревоги, с другой — время на въезд в школу было ограничено. Девушки уселись на своих коней и приготовились к дороге.

— Может, мне пойти с вами? — задумчиво пробубнил старичок, осматривая подруг влажными глазами.

Марго фыркнула и помотала головой:

— Не стоит.

— Мы справимся, — добавила Шэрон, сжимая поводья окостеневшими пальцами.

Чувство тревоги всё не уходило от неё, оно всё так же сидело где-то внутри и очерняло всё вокруг, словно вирус, поражающий клетки.

Старичок тяжело вздохнул, будто ожидая, что они переменят свое решение, но этого так и не случилось. Он чувствовал, как где-то в его сердце рвутся тоненькие ниточки, что из него течет кровь, что места разрыва болят и воспаляются, что всю грудную клетку тянет из-за этой боли. Боль была нестерпима, почти осязаема, но Дальмайер не мог показать ни одной эмоции на своем морщинистом лице. Он, потерявшись в своих мыслях, наблюдал за тем, как Шэрон и Марго начинали перекидываться то взглядами, то насмешливыми фразами. Он боялся, что смеялись они над ним, пока не расслышал последние строки:

— Нам необходимо это сделать, — прошептала Марго, и Шэрон засмеялась. — Нет, ты только представь, сколько еды у нас будет, если мы подкупим кого-то из булочников.

— Чем ты их подкупать собираешься? Опять бартер предложишь?

— У меня самый выгодный бартер во всем городе. Они мне хлеб, а я им белок.

— Радиоактивных, — добавила Шэрон.

Герр Дальмайер мягко улыбнулся и открыл рот, чтобы сказать:

— Найдите способ писать письма, хорошо? Или звоните — я уверен, там будет стационарный телефон.

— Обязательно, — с улыбкой сказала Шэрон и наклонилась к нему для уже привычного прощального объятия.

Вместо этого герр Дальмайер взял её голову в свои большие руки и поцеловал её лоб, кольнув мягкую кожу старческой бородой. Девушка на секунду зажмурилась, чтобы запечатлеть этот момент в своей памяти навечно. Точно так же Дальмайер попрощался с Марго, которая одарила его лучезарной улыбкой. Эта улыбка быстро спала, когда старичок, немного отойдя, стал поднимать руку, чтобы окрестить девушек. Марго тут же пресекла его намерение махом руки и повышенным голосом:

— Герр, прекратите! Увидят!

Старичок все равно закончил благословение, и, опустив руку в карман, кивнул им с неловкой усмешкой на губах.

— Фрау Беккер, я не могу этого не сделать, ты знаешь. Я бы жалел, если бы ничего не сделал, я бы не мог спать спокойно с мыслью, что отпустил вас без защиты Божией.

— Простой жест не защитит нас, — покачала головой Марго и уже хотела было сказать что-то ещё, но герр Дальмайер перебил её.

— Я не хочу с тобой спорить, тем более перед вашим уходом. Поезжайте.

Старичок одарил их прощальной улыбкой и решительно кивнул, будто заверяя их и давая им надежду. Девушки помахали ему ладошками и, отвернувшись, поскакали вниз по улице. Герр Дальмайер долго смотрел им вслед, и на его маленьких глазах выступали сверкающие капельки горьких слез.

Постоянно соревнуясь, громко смеясь и перегоняя друг друга, Марго и Шэрон добрались до входа в лес, и там Марс вышел перед Фердом на узкую тропинку. Каждый шаг коней сопровождался звонким хрустом сухих веток и хлюпающим звуком размокшей после дождя земли. Шэрон окликнула Марго, когда они заходили в чащу леса:

— Ты знаешь, куда идти?

Марго слегка обернулась назад.

— Я не уверена. В поддельных письмах не пишут адрес.

Шэрон вскинула брови, потянувшись за своим конвертом в карман.

— Правда? А у меня он есть.

На пару секунд наступила тишина, когда Марго не нашла, что ответить. В конце концов, она непринужденно воскликнула:

— А! Наверное, герр Кармайкл знал, что мы поедем вместе, вот и написал его только тебе.

Шэрон нахмурилась. Она перекинулась через шею своего коня и передала письмо подруге, чтобы та шла по прикрепленной внутри карте местности. «Гелегенхайт» находился на опушке леса в нескольких километрах от города.

Чтобы не идти в тишине, Шэрон включила карманный радиоприемник, который ещё в военное время ей подарили родители. Из него, сквозь скрежет, донесся голос Аджери Меренберг, директрисы Гелегенхайта:

«Дорогие друзья, я хочу сегодня вам напомнить о том, кто мы такие, и чего хотим добиться. Меня зовут Аджери Меренберг, я государственный деятель нашей огромной страны, а также директор школы-интернат „Гелегенхайт“. Мы, дорогие друзья, хотим улучшения, восстановления жизни всех и каждого после событий 1961 года. Именно поэтому, немного оправившись после апокалипсиса, наш незаменимый и вездесущий Вальтер Краузе, президент нашей великой страны, одарил несколько городов в Франгервеле школами, одной из которых является Гелегенхайт, расположенная в лесу города Гейдельберг. Для поступления в одну из школ вам, дорогие друзья, нужно всего лишь отправить заявку в виде письма на почту президента Краузе, нашего спасителя. Наш добрый президент очень часто совершает воистину заслуживающие уважения поступки, и обязательно принимает заявки каждого! Образование, дорогие друзья, оно для всех! Мы, дорогие…»

— Выключи это, — попросила Марго.

Шэрон ткнула на кнопку радиоприемника, и тот замолчал. Письмо, которое каждый из подростков Гейдельберга отправлял президенту в надежде на получение образования, каким-то образом никогда до того не доходило. А радиоприемники каждый день скандировали об одном и том же: о возможностях, о благополучии граждан, о том, что образование доступно всем. Словом, о равенстве, которого не было. Страна, даже не сумевшая оправиться после Второй Мировой войны, растеряла всё во Всеконтинентальной войне 1961 года. И, хотя все вокруг верили в лучшее, надеялись оправиться после многочисленных политических конфликтов, никто не представлял такое будущее возможным. Только из-за этого Шэрон и Марго договорились поступать в «Гелегенхайт» — они хотели, чтобы будущее не было таким туманным, размытым и неясным. Хотелось иметь хоть какую-то опору, даже если самую маленькую и непримечательную, хотелось иметь знакомства с другими жителями Франгервела. В основном, такие школы, как «Гелегенхайт» и «Орфей» в Германии, «Тур» во Франции, «Зенит» в Великобритании или «Эбенбур» в Бельгии, принимали подростков из «высшего» общества. Это могли быть дети чиновников, ученых, политиков, финансистов и других. С одной стороны, Дальмайер постоянно повторял Шэрон, что такие связи важны, что они помогут ей продвинуться в обществе, но с другой, именно таких знакомств девушка боялась больше всего. Она боялась не вписаться, выделиться на фоне остальных и не уметь себя вести в их обществе, боялась, что не сможет подружиться ни с кем, что она и Марго будут общаться только друг с другом. Чего только она не боялась…

Фрау Шульц, управляющая «Гелегенхайта», принимала в своем кабинете Францисску и Меган. Две студентки сидели за столом напротив нее и что-то говорили воспитательнице об уроках, когда вдруг затрезвонил телефон, который фрау Шульц прожигала своим взглядом, слушая девушек. Она опомнилась, когда голос Меган стих, и подняла трубку к уху.

— Агнес Шульц, «Гелегенхайт», — сказала она заученную фразу.

Меган попыталась поймать взгляд Францисски, но та не обращала на одноклассницу никакого внимания. Францисска только серьезно, немного нахмуренно смотрела перед собой, будто стараясь расслышать телефонный разговор.

— Всё верно, — сказала фрау Шульц, кивнув, и зачем-то достала листок пергамента из ящика своего стола. — Хорошо, отлично. Повторите, пожалуйста, — попросила она, выводя буквы на листе.

Несколько секунд она записывала какую-то информацию и поддакивала в динамик трубки. Затем она услышала что-то ещё, и лицо её изменилось.

— Как вы сказали? Кингсли? Вы уверены?

На этот раз Францисска вскинула брови и все-таки повернулась к Меган. Обе студентки посмотрели друг на друга в немом вопросе, и точно такой же взгляд они перевели на фрау Шульц. Та удивленно кивнула и записала что-то ещё. Спустя несколько мгновений фрау Шульц положила трубку и взглянула на девушек.

— К нам приезжают новенькие.

— Это же хорошо? — неуверенно спросила Меган, смотря то на управляющую, то на Францисску.

Фрау Шульц пожала плечами.

— А что вы сказали про Кингсли? — наклонилась вперед Меган.

Воспитательница собиралась было что-то ответить, но её остановила Францисска, встав из-за стола.

— Не надо. Меган, мы давно решили вопрос насчет фамилий, не начинай всё заново.

Меган исступленно кивнула, подавив в себе огромное любопытство. Тогда Францисска повернулась к фрау Шульц и сказала:

— Тогда я попрошу Йенса сделать новые таблички на двери. И подготовлю комнаты.

Фрау Шульц немного улыбнулась.

— Спасибо, Францисска. Только прибираться в комнатах не входит в обязанности старосты, я пошлю туда горничных. В твоем распоряжении — подготовить письменные принадлежности для новеньких и оповестить учителей. И возьми себе в помощников кого-нибудь из тех бездельников, что своровали сегодня бутылку вина из Южной башни.

Францисска покраснела, вспомнив, что проникала в башню вместе со всеми, но сдержала свою улыбку.

— Хорошо, фрау Шульц, — сказала она и направилась к выходу.

— И передай им, что сегодня нет повода для празднеств с выпивкой! — сетовала воспитательница вслед.

— Вы только что подали нам повод, — рассмеялась Францисска и вышла из кабинета, не дожидаясь ответных возмущений фрау Шульц.

— Угадай, что?

С такими словами Мадс Краузе толкнул дверь с бронзовой табличкой, на которой было выведено «Францисска» и зашел в комнату своей сестры.

Девушка накидывала бордовый платок на свои плечи, стоя у высокого зеркала. Заметив Мадса, она обернулась на него и улыбнулась.

— Что?

Парень воскликнул:

— Новенькие!

Францисска усмехнулась и кивнула, поворачиваясь обратно к зеркалу.

— Я знаю, — сказала она, начав завязывать длинные русые волосы в косичку. — Кто-то позвонил фрау Шульц, когда я и Меган жаловались на фрау Беречанг. А тебе кто сказал?

— Меган, — ответил Мадс. — А кто ей звонил? Кто-то из солдат?

— Скорее всего. Подай, пожалуйста, мою ленту…

Мадс прошел к столу сестры и взял с него голубенькую полоску ткани, которой Францисска по обыкновению завязывала волосы, и отдал ей.

— Спасибо, — улыбнулась она и отвернулась от зеркала. — Мне нужно идти на выживание и поговорить с Йенсом.

— Конечно, — кивнул Мадс, идя к выходу вместе с ней. — Нужно что-то подготовить к приезду новеньких?

— Да, если у тебя сейчас нет никаких уроков, сходи с Гарри в Южную за двумя чашками и тарелками. И если найдете что-то ещё нужное новеньким, возьмите тоже.

Мадс открыл перед Францисской дверь, и они вышли в коридор, освещенный желтыми огоньками свечей.

— Что ты думаешь насчет них? — спросила Францисска.

Мадс пожал плечами.

— Мы уже два года учимся в одном составе, ни одного новенького. Думаю, это будет интересно.

— Интересно… — задумчиво повторила за ним девушка.

Вдруг она остановилась и внимательно посмотрела на брата.

— Ты помнишь наш договор?

— Я никому не скажу, сестренка, обещаю.

Францисска бросила на него сомневающийся взгляд.

— Не забудь.

— Тонем по-отдельности? — усмехнулся Мадс.

— Да. Идет?

Мадс взглянул на нее, потом на дверь комнаты Гарри, которую они проходили мимо.

— Идет, — сказал он, они стукнулись сжатыми кулачками на прощание, и парень свернул к Гарри.

Йенс, хлопнув дверью, вышел из конюшни с вилами и начал сгребать сено в одну кучу. Под шум листвы, слабое дуновение прохладного, осеннего ветра и ржание лошадей в стойлах он постепенно успокаивался. С того момента, как он выпустился из Гелегенхайта и начал работать там же конюхом, прошло всего одно лето. Он всё еще помнил, как заканчивал школу и не хотел покидать её стен. И нашёл способ, как это устроить. Помнил свои сомнения, свои амбиции. Помнил, как ему хотелось выбраться из Гейдельберга и переехать в столицу — в Берлин. Помнил, как до войны ему хотелось уехать из Германии куда-нибудь далеко-далеко. И кто знает, правильно он сделал, что остался, или нет. Йенса иногда посещали такие мысли — что бы было, если бы еще до ядерных взрывов по всему земному шару он сбежал бы, например, в Австралию, которая на протяжении всех военных действий придерживалась нейтралитета. Что было бы, если бы он не остался?

Вдруг он услышал стук копыт поблизости и обернулся. Из чащи леса к школе подъезжали две девушки на лошадях.

Он приставил вилы к стене конюшни и побежал к Восточной Башне. Только он хотел потянуть дубовую дверь на себя, как она сама распахнулась, едва не задев его.

— Герр Кёллер! — воскликнула пожилая дама и от испуга схватилась за сердце. — Что за безобразие?

— Прошу прощения, фрау Шульц, позвольте сообщить, что к школе едут посетители.

Исподлобья она посмотрела на него цепким взглядом.

— Я знаю, что едут. Это новые ученицы. Меня известили солдаты об их отбытии из города.

Йенс почему-то просиял, сам не понял, из-за чего. Но Агнес Шульц, управляющей в Гелегенхайте, это, кажется, не понравилось.

— Не радуйтесь так, молодой человек, от новеньких всегда одни хлопоты, — проговорила она и поспешила открывать ворота новоприбывшим.

Меган внимательно слушала фрау Мэгкем, учительницу по истории и межкультурным коммуникациям, когда Кейджер подбросил ей скомканную записку. Девушка развернула ее и прочитала написанное: «Мегги, у нас новенькие?». В ответ Меган лишь посмотрела на юношу с чёрными волосами и кивнула. Тот просиял и перегнулся через свою парту, чтобы передать информацию впереди сидящим: парню с коротко подстриженными волосами и девушке с невероятно длинными ресницами.

— Кейджер, Гарри и Габриэла! — услышала их учительница.

Она была молодой, около тридцати лет, её рыжевато-каштановые прямые волосы были собраны в низкий пучок, а темно-зеленые глаза выражали строгость и укор. Она была одета в тёмно-бордовое платье, а на её груди был прикреплен именной значок. Фрау Мэгкем объясняла тему государства Франгервел, показывая на меловой доске схему устройства власти.

Трое учеников послушно замолкли после предупреждения учительницы, но думать о новоприбывших не перестали. Вскоре Кейджер получил записку от Гарри:

«Девочка или парень?»

А потом эту же бумажку получила Меган.

Раздраженно вздохнув, девушка написала краткий ответ: «Две девочки»

Удивленный Кейджер показал всему классу два пальца и сделал вид, будто красит губы и ресницы, чтобы объяснить другим то, что новенькие — девушки. Некоторые тихо захихикали, а фрау Мэгкем опять остановила лекцию, сделав паузу и грозно посмотрев на Кейджера.

— Кейджер, я понимаю, что информация о том, что девушек в вашем коллективе станет больше, чем юношей, тебя сильно ущемляет, но позволь мне продолжить рассказ о государственной думе.

— Да, конечно, фрау, позволяю, — с ухмылкой сказал он и пристыжено уставился в пергамент, на котором рисовал вместо того, чтобы вести конспект.

— Кейджер, я спрошу это на зачёте. Тебя — в первую очередь.

Парень вздохнул, не смея поднять на неё взгляда, и посмотрел в окно. Так для него прошла вторая половина лекции.

Удобство быть новым человеком в коллективе — возможность показать себя не тем, кем являешься. Можно создавать свою личность заново, и никто никогда не узнает прошлых неудач и проступков.

Шэрон наклонилась, перекинувшись через шею коня, чтобы открыть калитку, но обнаружила, что на ней висит массивный замок. В этот момент из здания кто-то вышел, и девушки увидели приближавшуюся женщину, лет шестидесяти, в объемном бордовом платье с белым фартуком, с платком на голове и свечой в руке. На улице сгущались сумерки, и было довольно сложно разглядеть её лицо в отблесках огня.

— Ну и видок у неё. Будто умер кто-то, — проговорила Марго, доставая свое рекомендательное письмо из сумки.

Шэрон не смогла сдержаться и тихо хихикнула, в то время, как женщина уже была возле них.

— Новые ученицы, — кивнула она, зорко посмотрев на девушек. — Ваши письма?

Подруги переглянулись и протянули ей сложенные пергаменты. Старушка взяла их в руки, повертела, приставила к свече и только потом глянула на девушек.

— Шэрон и Марго, прошу, — она запихнула себе под одежды письма и, выудив оттуда же связку массивных ключей, выбрала один толстый. Им она открыла замок на калитке.

Пройдя через ворота они навсегда оставили свои прошлые жизни позади. Навсегда оставили там и самих себя.

Когда женщина остановилась около небольшой двери и выжидающе глянула на девушек, Шэрон вынула ноги из стремян и спрыгнула на землю.

— Лошадей сейчас заберет герр Кёллер.

— Куда? — спросила она, поглаживая шею Ферда и мысленно прощаясь с ним навсегда.

— В стойло, куда же ещё?

— Их не убьют? — что-то в сердце Шэрон ёкнуло. Может, надежда.

Старушка изумленно посмотрела на девушку.

— Мы учителя, Шэрон, а не живодеры. Нечего пропадать таким хорошим коням, о них будут заботиться, пока вы сами не можете, — она вздохнула. — Ну, полно разговоров. Сейчас у ребят заканчиваются занятия, а потом вы можете присоединится к ним на ужине. Оставьте коней и идём внутрь.

Шэрон обернулась, сжимая шею Ферда, уткнулась ему в плечо, вдыхая родной запах. В ответ конь мягко боднул девушку в голову.

— Ладно, мой мальчик. Хорошей тебе жизни с другими сородичами.

Откуда-то из-за башни вышел молодой парень лет двадцати и, подбегая к девушкам, приветственно махнул рукой старушке.

— Добрый день, — кивнул он им, лучезарно улыбнувшись и поправив свои растрепанные темные волосы. — Как звать этих красавцев? — парень подошел к черному коню Марго, протягивая ему кусочек сахара на ладони.

Марго вскинула подбородок, смотря парню прямо в глаза, и через несколько мгновений проговорила:

— Это Марс, — показала она на своего. — А там Ферд.

Парень внимательно оглядел Шэрон и усмехнулся.

— Ты назвала коня… «конь»?

Шэрон улыбнулась и кивнула.

Юноша неопределенно пожал плечами, а потом поочередно пожал им обеим руки.

— Меня зовут Йенс.

— Шэрон Кингсли, — ответила девушка, а парень, услышав это, как-то странно наклонил голову.

— Я Марго Беккер, — ответила вторая, всё еще не отводя взгляда от темноволосого парня.

— Добро пожаловать, — улыбнулся Йенс.

Он взял коней за поводья и, кивнув девушкам на прощание, ушёл, скрывшись в темноте.

Старушка, наконец завоевав внимание подруг, отворила тяжелую дверь и пропустила их в темный коридор. Они оказались в довольно тесном проходе, стены которого были холодные, кирпичные, а единственное, что освещало им путь, было пламя догорающей свечи в руках пожилой женщины.

— Моё имя — Агнес Шульц. Я являюсь воспитателем в этой школе, и вы должны обращаться ко мне, как фрау Шульц. И ко всем остальным в заведении вы обязаны обращаться с уважительной припиской, будь то фрау или герр, исключая учеников, таких, как вы, — проговорила она, чуть обернувшись.

Старуха задула свечку, и на мгновение стало еще темнее. Затем раздался тихий скрип, и появилась маленькая, тоненькая полоска света, которая вскоре разрослась, открывая перед ними коридор, но отличавшийся от прошлого своим количеством света и красок. Шэрон почувствовала перемену покрытия пола и глянула вниз. Вся поверхность коридора была застелена ковром бордового цвета, из-за чего тот сливался со однотонными стенами, украшенными редкими картинами.

Шэрон восхищенно вертела головой из стороны в сторону, пытаясь осознать, что это не было сном. Она помнила, как еще с 1962 года, когда люди уже немного восстановились после войны, и жена президента Краузе по фамилии Меренберг придумала частные школы, чтобы дать возможность подросткам получить образование, Шэрон мечтала поступить. Но, пропустив первые несколько лет подачи рекомендательных писем в Гелегенхайт, она решилась лишь в 1964 году. А решившись, вдруг пожалела.

— Здание школы, как вы могли заметить, состоит из четырех башен: Северная, Восточная, Южная и Западная. Мы в жилом корпусе, Восточная башня. Занятия проходят в Северной и Западной, — проговорила фрау Шульц.

— А что находится в Южной? — спросила Шэрон.

— Склад. Первое время туда вы можете заходить в сопровождении студентов вашего курса, чтобы найти какие-либо необходимые вещи, — произнесла она.

— А что там можно найти? — спросила Марго.

— Всё, что угодно, — улыбнулась воспитательница. — В разумных пределах, естественно. Пергаменты, канцелярские принадлежности, игрушки, одежду. Недавно я видела из окна своего кабинета, как мальчики нашли детский велосипед и ездили на нем между башнями. Вообщем, студенты всё вам расскажут сами. — фрау Шульц пропустила девушек в круглый зал, в котором находились комнаты учеников. — Постарайтесь соблюдать тишину в жилом корпусе. Это правило общежития.

Шэрон зашла в комнату, которая, как сказала ей фрау Шульц, стала её собственной. Ничего примечательного в ней не было: низкий кирпичный потолок, обклеенные бордовыми обоями стены, неказистый стол и расшатанная табуретка подле окна, вместительный деревянный комод с выдвижными ящиками и кровать, примыкающая к стене, на которой лежали тонкий матрас, пуховое одеяло с подушкой и колючий красный плед. Девушка огляделась. Единственное, что её больше всего заинтересовало — было окно. Вид был красивый для здешних мест: посмотрев вниз, она могла увидеть усыпанную мелким гравием территорию Гелегенхайта, её границу. Чуть выше, чуть дальше, располагалась широкая полоска густого леса, а за ней — холмы. Высокие, красивые, с зелёными вершинами и пологими склонами, они возвышались над Гейдельбергом, укрывая его от остального мира. Засмотревшись на этих гигантов, Шэрон не услышала, как к ней в комнату кто-то зашел. Она обернулась лишь на свое имя.

— Шэрон, твое расписание занятий. Сегодня прошу явиться на ужин, уроки только что закончились, — сказала фрау Шульц, отдала девушке пергамент с расписанием, еще раз окинула взглядом её саму и добавила. — И переоденься, школьная форма в комоде, — а затем скрылась, закрыв за собой дверь.

Шэрон всмотрелась в распорядок дня. Уроки были самые разные: биохимия, история, астрономия, хоровое искусство, математика и математический анализ, конный спорт, а также курсы по выбору (стрельба из лука и базовые навыки выживания, финансовая грамотность и маркетинговое дело, начальные познания о медицине и оказание первой помощи, дипломатия и международные отношения). В день, в среднем, ей нужно было посещать четыре лекции, до начала которых был завтрак, а после занятий было свободное время и ужин перед сном.

Улыбнувшись началу чему-то нового, Шэрон села на кровать, еще раз оглядывая комнату. Ей больше не приходилось ночевать в развалинах каменной многоэтажки, каждый день искать еду, охотиться в лесу и радоваться одной единственной пойманной белке. Она могла перестать бояться на свою жизнь — по крайней мере, на ближайшие шесть лет обучения. И после осознания этой мысли в груди Шэрон зародилось едкое чувство стыда. Она почувствовала, что не заслуживала этого: ни образования, ни двукратного ежедневного питания, ни крыши над головой. Кто она такая, чем отличалась от других? Почему эту зиму она могла пережить в теплых помещениях, засыпать и просыпаться под одеялом, с собственной подушкой под головой? Какое право на нормальную жизнь было у нее, и почему этих возможностей не было у остальных в Гейдельберге? Стыд за себя, перед другими. Фактически бросив своего друга, герра Дальмайера, в городе, она посмела уехать, ничего не дав, не подарив ему на прощание.

Красные, кровавые стены, казалось, сжимались, отодвигались и снова приближались друг к другу, заставляя голову девушки немного кружиться. Шэрон зажмурилась, отгоняя скверные мысли, и, встав, подошла к окну. Она схватилась за ржавую ручку и с усилием повернула её вверх, открывая форточку нараспашку. Прохладный осенний ветерок проник в душную комнату и почти сразу успокоил девушку, обволакивая её плечи нежным дуновением и пробираясь сквозь её волосы. Она закрыла глаза, наслаждаясь моментом, как вдруг дверь её комнаты вновь распахнулась.

Францисска вышла из Северной башни, обдумывая накопившиеся за этот год хлопоты. С того момента, как она поступила в Гелегенхайт вместе со всеми ребятами из их класса, прошло два года, но никто из них не знал, как реагировать на новеньких. Разумеется, время от времени в школе появлялись новые лица, да они и сами приходили куда-то в первый раз, но сейчас всё ощущалось иначе. Для Францисски, Гелегенхайт был первым домом; вторым была квартира её мамы в Берлине, откуда девушка уехала, чтобы получить образование. Францисска помнила свои смешанные чувства, сомнения и разногласия. Помнила бурную, негативную реакцию отца и слабую, но искреннюю улыбку матери.

Погружная в воспоминания, девушка не заметила, как оказалась у входа в свою комнату. Открыв дверь, она заметила лежащее на столе письмо. Его сложно было не увидеть — оно нарушало идеальный порядок в комнате девушки. Францисска подошла к столу, положила конспекты и зажгла свечу. Увидев красную восковую печать на конверте, девушка сразу же поняла, откуда он пришел. Достав письмо, она развернула лист и пробежалась глазами по содержимому. Затем, подняв одну бровь, Францисска хмыкнула и спешно вышла из комнаты. Она уже пересекла жилую залу, дойдя до комнаты с табличкой «Мадс», когда, оглянувшись, увидела напротив дверь, ведущую в прежде пустующую комнату. Её внимание привлекло то, что внутри горела свеча, а значит, в комнате кто-то находился.

На ходу сообразив, что нужно сделать, чтобы унять свое любопытство, девушка побежала к двери напротив, на которой еще не было таблички с именем жильца. Францисска без стука открыла дверь, заглядывая внутрь. У окна стояла Шэрон. Услышав скрип двери, она резко обернулась. Взгляды девушек встретились и на секунду время для них остановилось. Францисска рассматривала новенькую изумленным взглядом, невинным, будто она сама не понимала, каким образом оказалась в её комнате. Шэрон, в свою очередь, прошлась глазами по Францисске медленно двигаясь с головы до ног и обратно, пока обе не вернулись к реальности.

Придав своему взгляду извиняющееся выражение, Францисска заглянула в карие глаза новенькой и пролепетала:

— Прости, перепутала.

После чего она еле заметно улыбнулась и убежала, закрыв за собой дверь.

Глава 2. Посвящение

Францисска, довольная собой, наконец зашла в комнату к Мадсу. В это время он сидел на стуле и что-то записывал пером на выцветшем листе пергамента. Девушка подошла к парню и положила раскрытое письмо на стол, в поле его зрения.

— Что это? — спросил он, отвлекшись от своих дел.

— Письмо от фрау Меренберг. Она приезжает, — ответила Францисска.

Промычав что-то нечленораздельное, Мадс вернулся к написанию конспекта. Девушка плюхнулась на кровать рядом.

— А еще я новенькую видела.

Юноша стремительно отодвинул перо с пергаментными листами и повернулся к девушке.

— И как?

Францисска неопределенно пожала плечами.

— Стояла, смотрела в окно, когда я зашла. Она, кстати, напротив тебя теперь живет.

— Вы говорили?

— Нет, я притворилась, что ошиблась дверью.

Мадс рассмеялся.

— Ты тут уже два года учишься, и она об этом знает. Разумеется, она не поверила, что ты еще расположения комнат не запомнила.

Францисска пожала плечами.

— Будем надеяться, что поверила.

На ужин Шэрон не пошла. Она просидела в своей комнате, не чувствуя голода, зато остро ощущая страх неизвестности. Увидев одну из студенток, она окончательно почувствовала себя не в своей тарелке. Та девушка была опрятная, одетая в бордовое платье с белоснежным хлопковым фартуком, её светлые волосы были собраны в аккуратный низкий пучок. Её зелёные глаза так стремительно изучали саму Шэрон, что той стало не по себе. Разумеется, подумала девушка, она пришла посмотреть на неё. Она ясно понимала, что все остальные студенты обучались в Гелегенхайте все вместе, как минимум два года. Она могла допустить мысль о том, что та девушка действительно ошиблась комнатой, но эта теория казалось слишком нереальной. И раз она придумала такую хитрую уловку, значит девушка эта была не из простых. Шэрон размышляла о таинственной незнакомке, об остальных ребятах, смотря в окно, когда к ней в комнату ворвалась Марго.

— Тебя почему на ужине не было?

Шэрон пожала плечами.

— Не голодна.

— Суть не в еде, а в знакомствах. Я уже почти всех запомнила, давай расскажу.

Девушка кивнула, и Марго уселась рядом с ней на кровать, подкладывая ноги под себя.

— Итак, мальчиков и девочек поровну, — начала она. — Все в одинаковых вещах: девочки в таких платьях, — Марго показала на себя. — Мальчики — в бордовых костюмах с белыми рубашками.

— Почему бордовый, интересно? — спросила Шэрон недоуменно.

Собеседница лишь пожала плечами.

— Говорят, это любимый цвет президента. Но я не уверена в достоверности этой теории, — она вздохнула и продолжила. — Итак, четыре мальчика и четыре девочки. С кого начать?

— Без разницы.

— Ладно, давай с девочек. Меган, Габриэла, Сьюзен и, кажется, Францисска. Меган с коротко подстриженными темными волосами, смуглой кожей. Но глаза у неё такие, — Марго сделала паузу, чтобы правильно подобрать слово. — Ледяные. Дальше Габриэла. Она постоянно крутится около одного парня, Гарри, который, кажется, спортсмен. У неё прямо кукольная внешность: голубые глаза, серовато-пепельные волосы, а губы… Как будто её пчела укусила.

Шэрон прыснула, пытаясь запомнить все имена и представить себе студенток Гелегенхайта.

— Так, дальше Сьюзен. Честно, она меня раздражает, не знаю, как объяснить.

— А что с ней?

— У неё такие жёлтые волосы, как стог сена. Огромные серые глазища, которыми она на меня смотрела всё время. Писклявый голосок, будто у неё вместо связок в горле гармошка. Низенькая, но всё время обращает на себя внимание. Не знаю, кто она, и как сюда попала. И, наконец, Францисска. Она меня тоже раздражает.

Шэрон хмыкнула, догадавшись, что девушку, которую она видела недавно, звали именно так, раз подо все остальные описания её внешность не подходила.

— В общем, она вот такая, — Марго встала с кровати, выпрямилась и сделала надменный взгляд, уставившись на Шэрон. — Кажется высокомерной. У неё такие светлые волосы, которые немного золотыми казались из-за свечей, зелёные глаза, как у меня, только чуть светлее.

— Ты же понимаешь, что есть сотни людей с зелёными глазами?

— Шэрон, — покачала головой Марго.

— Ну, что?

Девушка махнула рукой и продолжила изображать Францисску, надменно глядя на Шэрон.

— Она возомнила себя главной. Сидит, ест, молчит, смотрит на всех так… с презрением.

— Может, она и есть главная? — поинтересовалась Шэрон, облокотившись на стену.

— Я не переживу этого, – ответила Марго.

Марго обратно села на кровать, резко хлопнув ладонями по коленям Шэрон, от чего та вздрогнула.

— Дальше мальчики.

Шэрон насмешливо глянула на неё.

— Рассказывай.

— Гарри, Луи, Кейджер и Мадс. Гарри, как я уже говорила, выглядит, как спортсмен. У него бритая голова, серые, маленькие глаза, нос прямой, да и профиль довольно правильный. Вроде бы накачанный, но рубашка всё скрывает. Потом — Луи. Он тихий, не слишком заметный. Рыжий, с веснушками, глаза такие добрые, но немного холодные. За ужином Кейджер шутил, а Луи – подхватывал. Они вдвоем первые подошли познакомиться. Еще спрашивали, где вторая.

— То есть, я?

— Ты. Я отшутилась, так как правда не знала, что случилось, — кивнула Марго. — Стой, я не рассказала про Кейджера и Мадса. У первого черные волосы и широкие брови, глаза карие, как мне показалось. Он, как я уже сказала, шутит смешно вместе с Луи: то про Гарри, то про учителей, за что на него шикнула фрау Шульц, то про домашнюю работу. И Мадс, — она сделала паузу, вспоминая внешность парня. — У него такая небрежная укладка, светло-русые волосы, кожа бледная, глаза, к слову, тоже зелёные. Он просто тихо сидел весь ужин, думал о чем-то своем, хотя иногда и смеялся над Луи с Кейджером.

Шэрон задумалась.

— Ты, кажется, с ними сдружилась, — сказала она, когда подруга направлялась к выходу.

— Еще нет, но я в процессе, — улыбнулась она, а потом добавила: — Кстати, на завтрак ты обязана пойти. Во-первых, ты с утра не ела, а во-вторых нам с ними учиться шесть лет. Надо же подружиться хоть с кем-нибудь.

Шэрон это понимала, но принять ей вдруг стало сложно.

— Я не люблю знакомиться, — сказала она. Придется заново открываться кому-то. Они же меня совсем не знают!

— Так воспользуйся этим, — сказала Марго и вышла из комнаты Шэрон, закрыв за собой дверь.

Гарри поднес к сжатым губам рацию и сдавленно проговорил:

— Вы на связи?

Ответом ему было резкое «Да», произнесенное вразнобой несколькими людьми.

— Приходите в седьмую аудиторию, только без новеньких.

— Есть.

Парень ухмыльнулся и сложил руки на груди, ожидая прихода остальных. Он внимательным взглядом осмотрел классную комнату, в которой голые кирпичные стены казались еще более устрашающими при свете луны. Тёмная комната, ненавистные им деревянные парты, стол учителя, за которым ему, наконец, удалось оказаться хотя бы в вечернее время. Оказавшись здесь, он почувствовал какую-то неописуемую власть, будто он способен завоевать весь мир. Тихо рассмеявшись собственным мыслям, Гарри вдруг заметил чьё-то присутствие. Он прищурился, чтобы лучше разглядеть в темноте чей-то силуэт.

— Придумываешь очередной план по свержению президента? — услышал он голос из противоположного угла аудитории.

— Хорошая идея, поможешь? Ты своего папочку знаешь лучше, чем я, — ответил Гарри.

По ступенькам к учительскому столу спускался светловолосый парень, засунув руки в карманы.

— И не подумаю, — проговорил он, поднимая свои зелёные глаза на Гарри.

— А ты попробуй, это полезное дело… Оглянуться не успеешь, как сестренка организует революцию.

Мадс усмехнулся.

— Многовато позволяешь себе.

— Отнюдь, мы все равны, — напомнил ему Гарри.

— Нет, — засмеялся Мадс. — Я — выходец из высшего общества, а ты — глуповатый спортсмен.

Гарри в шутку замахнулся на него кулаком.

— Я хотя бы настоящий спортсмен, — гордо сказал он. — По утрам бегаю. А ты когда присоединишься?

Мадс отмахнулся.

— Когда настолько сойду сума от мыслей или от чего-нибудь ещё, чтобы пытать своё тело ранними подъемами и физкультурой.

Гарри покачал головой, и в этот момент в аудиторию зашли еще шесть человек и, спустившись по ступеням между парт, окружили учительский стол. Францисска приветственно кивнула Мадсу, а затем глянула на Гарри. Тот встал, оглядывая присутствующих, и продекламировал:

— В нашем коллективе новенькие. Я позвал вас всех сюда только с одной целью — радушно их принять. И у меня есть отличная идея, как это сделать, — он ухмыльнулся.

Шэрон проснулась от внезапного шока, спровоцированного ледяной водой, разлитой ей на голову. Она резко поднялась на кровати, открыв рот, пытаясь впустить хоть немного кислорода в грудь, и тут же пожалела о своем действии — между её зубами оказалась противная, мокрая тряпка, сразу же завязанная сзади её головы. Раздраженно выдохнув, она собралась открыть глаза, но и этого у неё не вышло — вторая тряпка вновь была кем-то завязана, закрыв ей доступ к зрению.

Ровно в этот же момент она услышала, как кто-то вздохнул сзади неё, пытаясь скрепить ей руки, когда кто-то другой тряпкой или верёвкой (она не могла разобрать, чем именно) связывал лодыжки.

Сердце девушки бешено заколотилось, и его стук отдавался в ушах. Она почувствовала, как её тело подхватили несколько человек и куда-то понесли. В её голове проносился рой мыслей о возможных исходах, о том, что можно сделать, и как спастись. Её несли и несли, а она не видела, кто сзади неё, что происходит вокруг, и, что главное, куда они направляются. Коридоры, казалось, не заканчивались, но Шэрон не теряла надежды пытаться ударить похитителей, хотя и изрядно устала биться в их руках.

Вскоре она услышала скрип двери и ощутила прохладное дуновение осеннего ветра. Пройдя еще пару шагов, кто-то жёстко бросил её на холодную землю, после чего Шэрон собралась бежать. Но оцепенение задержало её, сжало ей и ноги, и руки, и самое главное — помутило разум. Шэрон вдруг стало невыносимо страшно. Она почувствовала, как кровь бушует в венах, сердце бьется с каждой секундой все сильнее, а глаза беспокойно поворачиваются из стороны в сторону, будто с надеждой, что сумеют снять повязку. Пальцами она пыталась развязать тряпку на запястьях, но лишь царапала себя своими же ногтями. В её голове пронеслась мысль, что так она и умрет. Ничего не добившись, не обучившись в Гелегенхайте и года, умрёт, и никто её не вспомнит. А главное — умрёт связанной, скованной и лишенной свободы.

Она внезапно поняла, что всё тщетно. Бесполезно было ползать, пытаться спастись. Как вдруг у неё получилось поддеть узел на запястьях. Вскоре девушка смогла снять с рук повязку и откинула её куда-то в сторону, принявшись развязывать себе глаза. Но в этот момент её руки перехватили за головой, и она почувствовала, как кто-то наклонился к её уху и прошептал:

— Не так быстро.

Она выдохнула с такой силой, что из горла вырвался крик. Спустя несколько секунд её носа коснулся едкий запах керосина. Шэрон прекрасно отличала его от всех остальных, так как часто её родители-изобретатели ставили опыты с горючими веществами. Она знала, что идет после керосина. И к чему это ведет.

И, услышав чирканье спички, девушка начала вырываться из чьих-то рук с еще пущей напористостью. Она стала брыкаться, пинать гравий, щипать пальцами кожу сзади стоящего человека. Ощутив на своей коже жар пламени, она стала кричать сквозь тряпку во рту. Вдруг ей на голову откуда-то сверху вылилось целое ведро ледяной воды.

Отдышавшись, она стала поворачиваться из стороны в сторону, но руки сзади держали её крепче прежнего. Как вдруг человек отпустил её руки и отошел назад. Шэрон моментально сняла с глаз повязку и огляделась, пытаясь прийти в себя.

Вокруг неё стояло четверо людей в масках: клоун, какой-то непонятный кот, лошадь и странная птица. Они все смотрели на неё, а перед их ногами пылало кольцо огня. А Шэрон сидела в его центре. Её сердце остановилось, а в мыслях было пусто.

Так же страшно ей было в начале Всеконтинентальной войны, когда в Гейдельберг вторглись азиатские армии и начали перестреливать гражданских. В тот момент она сидела в школе, на уроке математики — это она помнила отлично. В их класс забежало несколько солдат, и они стали стрелять своими автоматами над их головами, пытаясь лишь испугать учеников. Но несколько человек из её класса всё же умерло, включая учительницу. Шэрон всё это время пряталась под партой, сжимая в своих руках тело своей подруги, которая не успела быстро нагнуться под стол. Кажется, многие в тот момент подумали, что Шэрон ничего не поняла. Они так решили из-за того, что она не плакала. И хотя Шэрон никому ничего не говорила, сама для себя она осознала многое: то, что очень удобно — скрывать то, что чувствуешь; то, что в войне нет правила «каждый сам за себя», и безумно важно — думать о других. Всю свою оставшуюся жизнь смерть подруги она будет считать своей виной.

Огромными глазами девушка рассматривала присутствующих, но ничего не могла предпринять. Страх сковал всё её тело. Так бывает — чувство, когда не можешь пошевелить и пальцем, занимает все пространство.

В огненное кольцо шагнул человек с маской орла, постепенно стягивая её с лица. Шэрон не вспомнила описания, данные Марго, и не смогла понять, кто стоит перед ней. Пламя освещало худое лицо снизу, создавая акценты на острых скулах. Кейджер? Русые волосы и серьезные, решительные зеленые глаза. Гарри? Все портреты студентов в её голове перемешались. Парень подошел к Шэрон ближе и протянул ей руку. Девушка попятилась, но вскоре остановилась, когда ощутила спиной жар огня и поняла, что бежать будет крайне глупо. Она подняла глаза на юношу, который всё еще протягивал ей руку, хотя его лицо ничего не выражало. Ни любезности, ни презрения.

— Ты Мадс? — шепотом спросила она.

Он наклонил голову, изучая девушку с головы до ног.

— А ты Шэрон?

Оцепенение в её теле куда-то ушло, а адреналин подскочил. Шэрон резко развернулась, подставила связанные тряпкой ноги к огню, и повязка загорелась. Обжигая её лодыжки, ткань сама собой разъединила её ноги, после чего девушка поднялась, прыгнула через огонь и побежала, но вскоре упала на землю из-за жгучей боли. Она спешно поднялась и понеслась по площадке, усыпанной гравием, который больно впивался в её ступни, прежде чем осознала, что за ней вразвалочку медленно идет Мадс. Шэрон обернулась на ходу, а потом остановилась у забора, огораживающего территорию, пытаясь отдышаться. Внезапно она полностью ощутила все недостатки её положения: она была дважды облита из вёдер ледяной водой, вся одежда липла к телу, ожоги на ногах пылали, голова кружилась, и всё тело болело после того, как её бросили на землю. А также она только что прибыла в Гелегенхайт, не успев отучиться и одного дня. От чего она бежала? Она и сама не знала.

Мадс и еще трое студентов, которые уже сняли маски, подошли и остановились в двух метрах от Шэрон. Девушка обернулась и оглядела их всех, пытаясь вспомнить имя хоть одного. И вспомнила. С маской черного кота в руках стояла студентка с распущенными светлыми прямыми волосами, которые спускались до её поясницы. Она всматривалась в лицо Шэрон. Взгляд её казался высокомерным. Францисска.

— Посвящение? — воскликнула вдруг Шэрон, всплеснув руками. — Серьёзно?

Парень, стоящий справа от Францисски, усмехнулся, наклоняя свою бритую голову и нагло рассматривая девушку. Шэрон вдруг почувствовала себя голой, хотя и была одета в свою белую ночнушку.

— Прости, — подала голос девушка, стоящая слева от нее. — Традиция.

У неё были короткие темные волосы и светлые глаза, контрастирующие со смуглой кожей. Её Шэрон узнала — Меган.

— Я так понимаю, что эта традиция зародилась сегодня, — хмыкнула Шэрон.

— А что? — пожала плечами Меган. — Вы с Марго — первые новенькие за несколько лет. Надо же когда-то начинать традиции.

Шэрон вздохнула и отвела от неё взгляд. Она покачала головой, после чего заметила, как через ребят к ней подходит Францисска. Девушка откинула с правого плеча волосы, и Шэрон вдруг показалось что-то необычное. Она не успела понять, что её смутило, когда Францисска заговорила спокойным голосом:

— Раз мы создаем традиции, я добавлю кое-что от себя, — она протянула Шэрон свою тонкую, изящную руку. — Меня зовут Францисска Доннован, я староста. Добро пожаловать в Гелегенхайт.

Шэрон с размаху поймала руку студентки и пожала её.

— Я Шэрон Кингсли.

Что-то промелькнуло в глазах Францисски, но Шэрон вновь не успела оценить этот взгляд и опустила руку.

— Больше не будешь от нас убегать, Шэрон Кингсли? — улыбнулась Францисска, поправив прическу.

— Больше не будете меня связывать и в огонь бросать? — спросила она в ответ.

И тут Шэрон заметила то, что её смутило в первый раз. Светлые волосы девушки струились по её плечам, но с левой стороны её тела они чуть изгибались из-за выпуклости её груди, а справа — нет. Пряди лежали, как на плоской поверхности, и Шэрон недоуменно уставилась на девушку. Францисска перехватила её взгляд и усмехнулась, поворачиваясь назад.

— Пора возвращаться, уже отбой, — громко проговорила она, чуть обернувшись на остальных.

Йенс вышел из конюшни, почувствовав запах гари, и направился на поиски пожара. Он беспокойно отслеживал глазами пламя со стороны Южной башни, пока не подошел ближе и не заметил группу студентов.

— Вы что здесь делаете? — строго спросил он, увидев стоящих в огненном кольце людей.

К нему повернулась девушка с подстриженными под каре чёрными волосами и ухмыльнулась.

— Посвящают меня, насколько я поняла, — сказала она, кивнув на остальных.

Йенс схватил одного из парней за ухо и повернул к себе.

— Кейджер, как это я за вами не уследил? Что вы устроили?

Юноша сощурился от боли и чуть привстал на носки, чтобы уменьшить её.

— Ай, мы… Йенс…

— Говори!

— Ну, тебе же девчонка говорит — посвящение. Отпусти!

Йенс выразительно на него посмотрел и потянул за ухо еще сильнее, от чего Кейджер вскрикнул.

— То есть я вас посвящал походом в горы на конях, а вы их водой обливаете и потом поджигаете?

— Ну, — начал Кейджер без капли стыда, за что Йенс его легонько толкнул, но после отпустил.

— Замучили тебя, — проговорил он, глядя на Марго.

Она была мокрой с головы до ног, причем казалось, что на её коже появились ожоги. Чёрные волосы липли к лицу, одежда — к телу, а она стояла и смеялась над Кейджером. Луи тоже держался за живот, хотя и пытался сдержать улыбку и выглядеть серьёзным. Сьюзен и Габриэла, стоявшие рядом с ними, заливистым, звонким смехом заражали всех вокруг, даже не стараясь скрывать своё веселье.

Йенс усмехнулся и, сказав всем, чтобы ждали его на месте, ушел обратно к конюшне. Там он схватил полотенца и, выйдя из маленького домика, заметил еще одно пламя ближе к Северной башне. Он раздраженно выдохнул, но не успел решить, в какую сторону идти, как оттуда к нему подошла группа студентов во главе с Францисской. Он кивнул в знак приветствия и подал полотенце девушке с длинными каштановыми волосами, опускавшимся ей чуть ниже груди. Она молча кивнула и приняла его.

— Францисска, я одних уже поймал. Всё думал, замешена ли в этом староста, — язвительно сказал он. — Твоя задумка?

Девушка покачала головой.

— Не моя, но я своих не выдам, — ответила она.

Йенс строго глянул на неё.

— Еще один поджог — и я расскажу Шульке.

Шэрон прыснула, услышав прозвище фрау Шульц, и прикрыла лицо полотенцем.

— Брось, — проговорила Францисска. — Иди к остальным, а мы доставим новенькую в целости и сохранности в её комнату.

Йенс недоверчиво на неё посмотрел.

— Вперёд, — староста подтолкнула его плечом.

И Йенс пошел по направлению к Южной башне.

3.10.1964

Шэрон проснулась от стука в дверь её комнаты. Не выспавшись после посвящения, она еле разлепила глаза. Вся комната была так полна солнечным светом, что её глазам было больно, поэтому, сощурившись, девушка накрыла лицо одеялом, не желая просыпаться. Еще несколько секунд она лежала в тишине и, уже готовясь уснуть заново, вновь услышала стук в дверь. Сильный, режущий слух заспанной девушки, он повторялся, раздражая её всё больше. Шэрон промычала что-то неразборчивое, и на мгновение звук стих. Но, раздавшись с новой силой, он вывел её из себя, и девушка скинула одеяло и жёстким шагом направилась к двери, которую тут же открыла.

Послышался сдавленный возглас удивления, и из-за двери на Шэрон уставился Йенс с молотком в руках и гвоздями, зажатыми во рту. Девушка протерла глаза и недоуменно взглянула на гостя.

— Доброе утро, — улыбнулся тот. — Я тебе табличку прибиваю.

Шэрон вышла в коридор, чтобы посмотреть на свою дверь. На ней красовалась деревянная табличка, на которой было ножом вырезано ее имя.

Девушка вздохнула и, повернувшись к Йенсу, хрипло проговорила:

— Не так пишется.

Улыбка с лица парня пропала.

— Что?

— Не та буква.

Йенс цокнул языком и потянулся в карман джинс, доставая оттуда нож. Он протянул его девушке. Взглянув на юношу с каплей раздражения, она выхватила нож и повернулась к двери. Аккуратно выцарапав несколько линий, она взглянула на конечный результат и отдала инструмент обратно Йенсу.

— Всё, довольна? — усмехнулся он.

— Довольна. Ты закончил? — устало произнесла она.

— Закончил, — кивнул он.

Шэрон уже собралась закрывать дверь, как вдруг остановилась. Она опять повернулась к табличке и взглянула на своё имя.

— А почему без фамилии? — спросила она Йенса, который собирал инструменты в коробку.

Тот поднялся и перехватил её взгляд.

— Слышала про тотальное равенство?

Шэрон кивнула. Это то, чем славился Гелегенхайт. Каждая реклама кричала об этом, каждая речь директора, чиновника или президента об интернате содержала в себе это словосочетание.

Йенс указал на двери остальных студентов жилого корпуса.

— Я знаю фамилии всех, но это произошло только по нашей глупости в первые годы обучения. В конце концов, произошел один инцидент, после которого мы решили отказаться от фамилий.

— У вас не принято представляться полными именами?

Йенс покачал головой.

— Даже если у нас есть староста, по сути мы равны. Вдруг я был рабом в Африке? — он улыбнулся. — Ты этого не знаешь. А может, до своего обучения здесь я правил целой страной?

Шэрон непонимающе наклонила голову.

— И?

— И это и есть тотальное равенство. В Гелегенхайте не важно, кто ты: конюх или староста. Важно то, какой ты. Поведение, чувство юмора, умение общаться с людьми, навык прилежной учебы — вот, что важно. Это то, на что смотрят студенты, когда видят вас в первый раз. Поэтому всё зависит от тебя.

Шэрон кивнула.

— Но фрау Шульц обращается по фамилии?

Йенс сощурился.

— Ко мне — да. Ко всем студентам — по имени. Мы попросили.

— А почему к тебе по фамилии?

— Потому что я, считай, не с вами. Уже не равен вам.

— Но ты здесь учишься?

Йенс мотнул головой.

— В прошлом году закончил. Решил остаться здесь, чтобы работать, — он вздохнул. — Я пойду, Шэрон, а тебе советую одеться, — он улыбнулся, глядя на ночную рубашку девушки. — Скоро начнется завтрак, не опаздывай.

И он ушел.

Из дневников Конрада Вертейдигера, высокопоставленного чиновника, приближенного к президенту союза стран Франгервел — В. Краузе.

13.10.1963

Вальтер Верштель Краузе был выбран на пост президента Германии в 1957 году, когда вновь после окончания Второй Мировой войны начались разногласия между мировыми державами. Он правил, стараясь услышать влиятельных людей и помочь им в решении многих вопросов. Проводил реформы: строил новые школы, больницы, боролся с безработицей на рынке труда и старался широко развить промышленность, выйти на мировой рынок, повысить производство ресурсов и добычу полезных ископаемых.

Кажется, именно с момента выборов 1957 года Краузе стал постепенно проникать в жизнь людей. То тут, то там появлялись красочные баннеры и вывески с изображением нового президента, а на них стали всё чаще и чаще возникать надписи, выставлявшие его, как героя и спасителя. Сначала рекламные плакаты только информировали людей о её намерениях, о будущих надеждах и планах. Но вскоре Партия стала неотъемлемой частью жизни каждого человека — не состоять в ней было опасно для жизни.

Не могу сказать, что люди полюбили Краузе с самого начала. Он казался жутко обаятельным, но это и настораживало горожан. Привыкнув к прошлому президенту, срок которого не мог повториться вновь, люди стали нервничать. Как быть? Привычка — замена счастью, как выражался великий поэт. Люди не были готовы строить тот новый мир, которого жаждал Краузе.

Но он не останавливался. Продолжал свою мягкую политику, всё больше и больше проникал в личные жизни людей. Был основан «Краузе холл» — театр, в котором выступали актеры, обучаемые лучшими специалистами и литературоведами. Они разыгрывали сценки из жизни самого Вальтера Краузе, иногда до того смешные, что хохотал весь зал. Он смог заставить людей улыбаться, даже с началом разногласий в мире. Все вокруг боялись повторных войн, опасались всех внешних конфликтов, но новый президент смог убедить жителей Германии в том, что войны — неотъемлемая часть жизни государства, и смог привить народу новую привычку — думать, слышать и говорить о войне. Об этом немного позже. Со временем он завоевал не признание, а интерес публики. Но этого, кажется, хватило.

Волнения внутри страны постепенно сошли на «нет», когда люди увидели потенциал в новом, ранее им незнакомом человеке. Вальтер Краузе открывал неизведанное: прописывал особые льготы кадрам, работающим за счет физической силы. Льготы эти обозначали не только бесплатную медицину для трудящихся, но и базу для веры обычных людей в успех Краузе. Забастовки рабочих стали затихать, они понемногу свыкались с новыми реформами. Он ставил лучшие условия труда, развивал страну, пользовался успехом среди женщин и часто, будто невзначай, упоминал в своих длинных мотивационных речах свою знаменитую фразу:

«Прекрасный пол — вот, кто должен вдохновлять нашу страну. Им не нужно работать, ведь наши сильные и отважные мужчины всегда смогут их прокормить, обходить и спасти. А я, в свою очередь, буду первым, кто встанет на вашу защиту, дорогие дамы.»

Кажется, вспышки прожекторов, направленных на сцену, где стоял Краузе, ослепили наших дорогих дам. А, может, подул сильный ветер, и они не расслышали, что он сказал? Похоже, не расслышал никто, ведь все дружно и хором поддержали смехотворную речь президента.

Вальтер Верштель Краузе — вот, кто нужен был угасающей стране. По крайней мере, так думали люди.

С началом войны новый президент стал меняться. Постепенно он уходил с телевизионных экранов, стал редко выходить на сцену и вскоре совсем пропал из виду. Но это было не важно: посеяв зерно своего вездесущего присутствия, Краузе подтолкнул людей говорить о нём, писать стихи ему, ставить театральные постановки о нём, снимать фильмы и писать книги о нём, даже когда он перестал появляться на улицах Берлина или, хотя бы, звучать в радиопрограммах. Знаете, в те дни мне казалось, будто никто не заметил, что президент вдруг пропал. Будто все продолжали громко и заливисто смеяться, смотря спектакли в «Краузе холл», продолжали писать о нём в газетах и говорить по телевизору. Их новый президент стал огромной частью их повседневной жизни. Девушки в барах то и дело рассказывали друг другу истории, как случайно виделись с этим «привлекательным politicien» — так они по-французски называли своего спасителя. А я сидел, попивал терпкий коньяк и думал: «Ну неужели все вокруг такие глупые?»

Но вскоре Краузе объявился. Это случилось за несколько дней до катастрофы 1961 года.

Глава 3. Наказание

3.10.1964

Марго выглянула из-за своей двери и оглядела жилой корпус. Деревянные двери с табличками, ведущие в комнаты студентов, низкий деревянный потолок и большие свечи, стоящие по четырем углам залы. Девушка тихо вышла из своей комнаты, аккуратно закрывая дверь, и пересекла всё помещение, дойдя до тяжелой двери. Открыв её, он стала всматриваться в коридор, ведущий к столовой и к выходу из Восточной башни. Там, в темноте, мягко, еле заметно, горел огонек маленькой свечи, подрагивающей в чьих-то руках. Огонек продвигался всё дальше и дальше, пока он вместе с носителем не скрылся за дверью. Марго уже запомнила, что эта дверь вела в столовую, и она отлипла от стены, делая маленькие шаги в коридор. Оказавшись в почти полной темноте, ярко контрастирующей с более светлой частью предыдущего коридора, она рвано выдохнула и выпучила глаза, пытаясь разглядеть хоть малую часть окружающего ее пространства. Но лишь когда дверь ярко освещенной столовой вновь распахнулась, Марго смогла увидеть юношу, выходящего оттуда. Он, смахнув со лба тёмные волосы, улыбнулся кому-то и несколько раз кивнул, будто прощаясь. И только потом он перевел взгляд глубоко в темноту коридора, закрывая дверь и отделяя эту часть башни от света. Марго ухмыльнулась и огромными глазами взирала на него, ожидая, пока парень заметит её присутствие. Он потянулся в карман, доставая коробок спичек и нагнулся к своей свечке, которую до этого поставил на пол. Марго, уже привыкнув к отсутствию освещения, следила за каждым его движением с особым вниманием, рассматривая каждый жест, каждый взгляд.

— Йенс Кёллер, — прошептала она еле слышно.

Но юноша услышал. Он стремительно поднял взгляд в темноту, всматриваясь куда-то за спину Марго. Затем он несколько раз обернулся, пытаясь понять происходящее. Зажечь свечку у него не получалось — спички то ломались, то попросту не образовывали искр, издавая лишь тихий скрежет.

— Йенс Кёллер, — повторила она очень тихо.

И тут он поднял голову на звук и заметил. Он разглядел искрящиеся веселые глаза сквозь тёмную пелену. Йенс пялился в них с ноткой ужаса, который пронизывал его тело.

Что-то было невероятное в этом моменте. Быть может, отсутствие света в коридоре, а может, сама неожиданность появления кого-то, ведь он был уверен, что видел всех на завтраке в столовой.

Он нахмурился, тут же осознав, кому принадлежали эти смеющиеся изумрудные глаза, и встал в полный рост, подходя к девушке ближе.

— Да, Марго?

Она ухмыльнулась.

— Запомнил моё имя?

— Как же забыть ту, что чуть не свалилась с коня, засмотревшись на меня?

Девушка пожала плечами.

— Как знать, может, ты память потерял, когда меня увидел.

Йенс усмехнулся, вглядываясь в её лицо.

В конце концов, Марго легко похлопала его по плечу и сказала:

— Ну ладно, я есть хочу, пропусти.

Йенс, улыбаясь глазами, поднял одну бровь.

— Неужели? Ну, я надеюсь, ты знаешь, что пока ты тратила время на то, чтобы пугать людей в темноте, завтрак уже закончился.

— Правда?

Йенс, ухмыльнувшись, кивнул, отступая от стены и протягивая руку в сторону столовой.

— А ты проверь.

Марго уже собралась подойти к двери и дернуть за ручку, чтобы убедиться в том, что она всё еще успеет поесть, как вдруг услышала за собой чьи-то шаги и обернулась. К ним со свечкой в руке подбегала Шэрон с завязанными в длинную косу каштановыми волосами, в бордовом платье с фартуком и маленьких чёрных туфельках. Она остановилась рядом с Марго и Йенсом, недоуменно рассматривая каждого из них.

— В чём дело? — спросила она, подходя к двери столовой.

— Он утверждает, что завтрак уже закончился, — усмехнулась Марго.

Шэрон дернула за ручку двери и заглянула внутрь. За столом с двух сторон сидели студенты Гелегенхайта, переговариваясь между собой. Во главе него расположилась фрау Шульц. Из комнаты проник заманчивый запах овсяной каши и чего-то мясного. Когда Шэрон открыла дверь, несколько студентов развернули на неё свои головы, а кто-то даже помахал рукой.

— Могла бы проверить сама, а не стоять тут и верить всему, что он говорит, — сказала Шэрон, поворачиваясь к Марго.

Та мотнула головой, отвернувшись от подруги, и злобно глянула на Йенса. Юноша, вновь улыбнувшись, похлопал девушку по плечу и ушёл по направлению к выходу из Восточной башни. Вскоре до них донесся звук закрывающейся двери, и девушки зашли в столовую.

Мадс открыл дверь, пропуская Францисску перед собой, и после сам прошел к столу. Он взял подготовленную тарелку и подошёл к нескольким котлам, из которых валил пар и пахло кашей и говяжьим бульоном. Он положил себе такую порцию каши, какую машинально берёт уже год, и налил плошку бульона. Затем, усевшись на стул, на спинке которого было ножом вырезано «Мадс», он уткнулся в тарелку. Мадс выпрямился, запихивая себе в рот несколько ложек каши.

— Что задавали по биохимии? — поднял голову Кейджер, отхлёбывая одновременно немного говяжьего бульона из своей плошки.

— Ничего, мы на прошлом уроке тест писали, — ответил Мадс, запивая кашу сытным бульоном.

— Точно! — воскликнул тот, поворачиваясь ко всем остальным. — Какие у кого баллы?

Некоторые промолчали, а кто-то пожал плечами.

— Герр Петерс не говорил их. Может, завтра узнаем, — проговорила Францисска. — Луи, передай соль, пожалуйста.

Дверь в столовую открылась, и внутрь заглянула девушка с гладко заплетенными тёмно-коричневыми волосами в тугую косу. Она осмотрела комнату большими карими глазами и повернулась куда-то за дверь, что-то сказав рядом стоящему. Почти все повернулись, чтобы разглядеть вошедшую, а Мадс поднял руку и помахал новенькой. Луи, глянув на него, тоже еле заметно улыбнулся девушке. Шэрон кивнула им, мягко улыбаясь, и зашла в столовую в сопровождении девушки с чёрным каре. К ним тут же обратилась Сьюзен, махнув своими жёлтыми пушистыми волосами.

— Новенькие, новенькие! — прокричала она. — Как вам вчерашнее?

— Заткнись, Сьюзен, — донеслось от Гарри.

Фрау Шульц, до этого сидевшая молча, подняла на девушек свой зоркий взгляд.

— Марго и Шэрон, так? Садитесь, пожалуйста, на свободные стулья. Шэрон, ты садись на тот, рядом с Францисской, напротив Мадса, а ты, Марго, сюда, рядом с Луи, напротив Габриэлы, — она помолчала, а потом, вспомнив что-то, добавила. — Сьюзен, о чём ты говорила? Что было вчера?

— Ничего, фрау Шульц, — в разговор вступила Францисска. — Просто я встретила Марго с Шэрон в холле и мы немного поговорили. Сьюзен нас увидела и подумала, что раз я староста, то я их ругаю, поэтому и говорит об этом «выговоре», как о чём-то важном.

Фрау Шульц хмыкнула, но перечить не стала, а лишь снова прищурено глянула на Сьюзен.

Мадс, закончив есть, поднял глаза на девушку, сидящую напротив. Она не была особо красивой или примечательной внешности, но что-то в её взгляде заинтриговало его. Из-за своего цвета её глаза создавали образ невинной, но Мадс, кажется, разглядел в них то ли решительность, то ли настороженность. Он разглядывал Шэрон с неподдельным интересом. И вдруг она, почувствовав взгляд Мадса, посмотрела на него как-то по-детски, совсем испуганно, отвлекшись от еды.

Шэрон смотрела за действиями студентов и запоминала, в каком порядке каждый из них обходится с едой. Для начала, овсяную кашу и бульон нужно было набрать из двух больших котлов, затем поесть, запивая всё водой из графина, стоящего на столе, и, в конце, убрать за собой и помыть тарелки с чашкой. Спустя два дня, которые она проживала без еды, девушка стала жадно уплетать кашу и запивать её наваристым бульоном. Проглотив первую ложку овсянки, Шэрон будто сорвалась, вдруг почувствовав, насколько она была голодна всё это время. Она не могла перестать есть, пока все принесённые ею тарелки не опустели. Девушка, допив последнюю каплю супа из плошки, заметила, что все те, кто доедают первыми, встают, убирают за собой и сразу же уходят, не дожидаясь остальных. Это показалось ей странным, и какое-то чувство изнутри подтолкнуло её спросить, неожиданно громким голосом:

— А куда все уходят? — попыталась узнать она у Кейджера, сидящего рядом с ней.

— А, новенькая, — улыбнулся он, будто только что её заметил. — У нас уроки после завтрака, а кто раньше доедает, тот к себе в комнату заходит, чтобы пергаменты с пером взять, — ответил он, поднося к губам стакан с водой.

Шэрон кивнула.

— У нас первым уроком математика, верно? — встрял в разговор Луи, сидящий рядом с Кейджером. — Меган, отдай!

Девушка, сидящая напротив него, вырвала из его рук ложку, когда он с наслаждением запихивал её себе в рот. Она глянула на него своими серыми хитрыми глазами и, изображая рукой самолет, поднесла её к губам Луи. Мадс в это время перевел на них насмешливый взгляд, пытаясь сдержать улыбку.

— Кушай, дорогой Луи, кушай, — проговорила она и с силой запихнула ложку с остывшей кашей меж его зубов.

Рыжий презрительно на неё посмотрел, а потом обиженно проговорил, повернувшись к Францисске.

— Староста, я докладываю о ненормальном отношении к честному и благородному студенту.

Мадс тихо рассмеялся, опустив взгляд в тарелку, а сидящая во главе стола Францисска заправила прядь светлых волос за ухо и посмотрела на Луи. В её глазах заиграли смеющиеся искорки, хотя девушка не улыбалась, а в её взгляде читалась радость.

— Меган, дай ему доесть, — повернулась Францисска к однокласснице, а затем посмотрела на маленькие наручные часы у себя на запястье. — К вашему сведению, урок начнётся через семь минут, нам пора.

Староста встала из-за стола и направилась к раковине.

— Семь минут до урока, а нам уже пора? — встала из-за стола Марго, которая до этого о чем-то переговаривалась с фрау Шульц.

— А ты попробуй за семь минут добежать до Северной башни.

— Настолько далеко? — удивилась Марго, вымывая свою тарелку в раковине.

Луи усмехнулся.

— Нет, конечно. Но пока мы все вместе соберемся, пройдет не только семь минут.

— Зачем всем вместе туда идти? — нахмурилась Шэрон и встала из-за стола.

Кейджер повернулся к ней.

— Это правило. Ходим всегда вместе на уроки. Вы окажетесь одни только в свободное время после лекций, — пояснил он.

— Что за правило? — усмехнулась Марго, уступая место у мойки Шэрон.

— Марго, выражения, — упрекнула девушку фрау Шульц, не поворачиваясь к ней.

Та, стоя у старушки за спиной, скривила кислую рожу и что-то показала пальцами. Луи, заметив её, прыснул в кулак, а Кейджер отвернулся в другую сторону, чтобы воспитательница не заметила, как он смеется.

Францисска с Сьюзен ждали одногруппников около выхода из Восточной башни — места их встречи перед уроками. Сьюзен что-то эмоционально рассказывала своим звонким голосом, попутно жестикулируя руками. Староста, облокотившись спиной на холодную стену, сжимала в руках стопку пергаментных листов, и смотрела в пол, не вслушиваясь в громкие восклицания собеседницы. Францисска вновь кивнула, чтобы обозначить своё участие в разговоре, и задумалась. Она строила в своей голове разные теории по поводу того, что прямо сейчас могло происходить с её матерью. Оставив её в их квартире в столице, девушка, можно сказать, сбежала в Гелегенхайт. Хотя оба родителя знали о её решении, Францисска называла это побегом. От отца, по большей части.

— Привет, — раздалось слева от неё, и девушка обернулась, вынырнув из своих мыслей.

Перед ними стояла Шэрон, рассматривая их своими любопытными карими глазами.

— Привет, — ответила она новенькой.

Сьюзен, увидев новоприбывшую, подбежала к ней.

— Ты Шэрон? — спросила она.

Девушка кивнула.

— Я Сьюзен, — улыбнулась она.

— Я знаю, — вновь кивнула Шэрон.

Девушка, заправив свои пушистые волосы за уши, заулыбалась еще шире.

— Отлично! Сядем вместе на математике?

Шэрон слабо улыбнулась и, будто нехотя, пожала плечами.

— Да, если хочешь.

— Шэрри уже тут! — раздался голос за их спинами.

Девушка обернулась и увидела Кейджера, подбегавшего к одногруппникам.

— Кейджер, где все твои конспекты? — спросила строгим голосом Францисска, осматривая парня в бордовом костюме.

Он ухмыльнулся.

— Кон-спект? — проговорил он по слогам. — Я таких слов не знаю.

Староста лишь вздохнула.

— Ты безнадёжен.

— Как ты меня назвал? — повернулась к нему Шэрон.

— А как я тебя назвал?

Девушка усмехнулась.

— Шэрри?

— А что? Почти «вишенка» по-английски.

Она в ответ улыбнулась.

— Я не знаю английский.

Кейджер закинул свою руку на плечо девушки и сказал:

— Не страшно, я тоже.

— А какой ты знаешь? — поинтересовалась Сьюзен.

— Только немецкий и французский,— ответила Шэрон.

— О, Мадс тоже знает французский! — воскликнула желтоволосая девушка.

— И Марго, — ответила Шэрон.

Сзади вновь послышались шаги, но теперь студентов было в разы больше. Рыжеволосый Луи подошёл к Кейджеру, и они стукнулись сжатыми кулачками в знак приветствия. Точно так же он поздоровался с Шэрон, которая с улыбкой ему ответила. Мадс, Гарри и Габриэла подошли к Францисске и начали что-то тихо обсуждать. Меган, осмотрев одногруппников светлыми глазами, подошла к Сьюзен, и они обнялись. Дождавшись всех, Францисска пересчитала присутствующих и громко сказала:

— Вперед!

И группа из десяти студентов вышла на улицу.

Марго шла рядом с Луи и в какой-то момент наклонилась к нему, зашептав:

— Те, что впереди, — указала она на компанию, состоящую из Францисски, Мадса, Гарри и Габриэлы. — Они у вас считаются элитой?

Шэрон, услышав, о чем они говорят, подбежала ближе, уставившись на Луи.

Тот улыбнулся и покачал головой.

— Нет, мы же все равны.

— На самом деле? — спросила Шэрон

Луи повернулся к ней.

— Мы давным-давно договорились, что равны. После одного инцидента. Но технически можно сказать, что они — элита, — Луи засмеялся. — Но никто их таковыми не считает.

— Что за инцидент? — спросила Шэрон.

Луи несколько раз обернулся, будто опасаясь говорить, а потом зашептал:

— Два года назад, когда мы все только поступили сюда, Францисска и Меган сильно сдружились. Они были неразлучны: сидели вместе на уроках, ходили под ручку, все дела. А потом оказалось, что Меган дружила с ней только из-за фамилии. Мы до тех пор не понимали, какого равенства от нас ждут. Но после их ссоры… О, это было просто ужасно!

— Что случилось? — подняла брови Марго.

— Францисска стала такой, как сейчас. Закрытой, холодной. Меган перестала садиться с ней рядом на уроках, подружилась со Сьюзен. У них до сих пор холодная война, — вздохнул Луи. — Вы, ребята, не спрашивайте фамилии, особенно у Францисски. Это напомнит ей и всем остальным о тех временах. Сейчас мы равны. Как по уставу, так и внутри. Я совершенно точно считаю каждого из них себе ровней.

Луи взглянул вперед, на четверку идущих студентов.

— Ладно, может, это только я так считаю.

— В смысле? — нахмурилась Марго.

— Габриэла. Она о своей фамилии кричит направо и налево, хотя почти никто из нас добровольно не раскрывал их. У неё отец какой-то высокопоставленный чиновник при президенте Краузе, вот она и выпендривается, пытаясь заслужить должное внимание. Делает вид, будто её семья не обанкротилась пару лет назад, — объяснил Луи.

— А чьи-то ещё фамилии вам известны? — спросила Шэрон, вглядываясь в лица впереди идущих.

— Да, — кивнул рыжий. — Францисску заставили сказать, когда назначили старостой. Для протокола — так сказала фрау Шульц. Про Йенса все знают, что он — Кёллер, а фамилию Мадса я знаю, но не помню, как узнал. Кажется, на одной из ночёвок.

— Что за ночёвки? — усмехнулась Марго. До войны они с Шэрон тоже часто собирались то в одной квартире, то в другой. Она посмотрела на подругу и заметила, что та уже смотрит в ответ и ухмыляется. Она тоже помнила эти вечера.

Их нагнала Меган.

— О чём вы тут шепчетесь? — улыбнулась она.

Луи вздрогнул, неловко глянув в голубые глаза девушки.

— О ночёвках, — поспешно ответил он и повернулся обратно к новеньким. — Это традиция. Мы устраиваем ночёвки в начале каждого времени года.

— Отмечаем, что не умерли от голода, — ухмыльнулась Меган.

— Значит, следующая в декабре? — спросила Шэрон и получила ответный кивок от Луи.

Вскоре Францисска перед ними остановилась и обернулась, вновь пересчитав идущих. Шэрон подняла голову на башню, к которой они подошли. Она узнала её — видела на посвящении.

— Для новеньких, это — Северная башня. По больше части занятия проходят тут. На ваших расписаниях написаны номера аудиторий, но вам будет удобнее, если со временем выучите, что и где проходит, — сказала она, глядя на Марго и Шэрон.

— Да, капитан, — усмехнулась Марго.

Францисска улыбнулась и кивнула. После чего она открыла перед ними дверь, и студенты повалили внутрь башни.

Фрау Беречанг была учительницей математики. Высокая женщина лет тридцати, с гладко зачёсанными в низкий пучок русыми волосами. У неё были длинные руки и пальцы, которые украшали все возможные браслеты и кольца, полные разноцветных камней. Увидев, Шэрон стала рассматривать её, а учительница ни разу не взглянула в ответ. Поприветствовав учеников, она начала урок — стала около меловой доски объяснять тему и рисовать графики функций. Сначала Шэрон всё записывала, зарисовывала графики квадратичных функций, графики обратной пропорциональности, но вскоре её отвлекла брошенная к ней на стол записка.

«Новенькая, когда у тебя день рождения?» — было написано там.

Шэрон, украдкой взглянув на учителя и убедившись, что та не обращает на неё никакого внимания, стала писать ответ.

«Называйте меня по имени, пожалуйста,» — начала она. — «Пятнадцатого ноября».

Она обернулась назад и, увидев улыбающегося ей Кейджера, бросила в него кусочком пергамента. Она только повернулась обратно, чтобы продолжить писать конспект, как заметила, что фрау Беречанг строго смотрит на неё.

— Как тебя зовут? — спросила она.

Шэрон пристыжено вздохнула и проговорила:

— Шэрон.

Она уже было открыла рот, чтобы назвать свою фамилию, но спохватилась.

Учительница математики сдержанно кивнула и сказала:

— Шэрон, ты только поступила в нашу школу, а уже отвлекаешься на уроках. Какой тогда был смысл сюда приходить?

Девушка замолчала, уставившись на преподавательницу. Своим взглядом она собиралась показать своё несогласие с её словами. Но, в конце концов, не сдержавшись, всё-таки открыла рот.

— Простите, если моя маленькая бумажка помешала вашим параболам, — сказала она, глядя на фрау Беречанг.

Учительница хмыкнула, записала что-то себе на пергаменте и вернулась к обсуждению темы. А через пятнадцать минут в плечо Шэрон вновь прилетела бумажка.

«Хорошо, Шэрри. А день рождения твой совсем скоро! Как хочешь отмечать?»

«Вы отмечаете? А как можно?» — написала она ответ и незаметно передала записку Мадсу, который сидел сразу за ней.

Светловолосый парень поднял бровь, но, увидев почерк друга, передал кусочек пергамента на следующий ряд Кейджеру, даже не взглянув на содержимое. Шэрон ему улыбнулась, но Мадс, не заметив её взгляда, продолжил зарисовывать синусоиду.

— Шэрон! — вновь услышала девушка голос учительницы и, скривившись, повернулась к ней, готовясь к наказанию.

Фрау Беречанг поманила её к себе пальцем, после чего Шэрон встала и спустилась из зала к доске и учительскому столу.

— Нарисуй нам, пожалуйста, график косинуса, — сказала она и передала девушке мел.

— Я не знаю, что это, фрау Беречанг, — без смущения проговорила Шэрон, не принимая белый камешек.

Преподавательница, будто ожидая такие слова, недобро улыбнулась и положила мел на учительский стол, вытерев свои длинные тонкие пальцы мокрой тряпочкой. Она повернулась обратно к ученице и сладким, елейным голоском сказала:

— Ты наказана.

Шэрон подняла бровь.

— За то, что в пятом классе моей прошлой школы мы не проходили синусы и косинусы?

— За то, что ты смеешь так разговаривать с учителем. Ты должна быть благодарна, что тебя сюда приняли. И обязана учиться, раз такую, как ты, родители пропихнули с огромным трудом, я уверена.

Шэрон не стала говорить, что её родители умерли, и просто замолчала, но не отводила раздраженного взгляда от лица фрау Беречанг. Та ухмыльнулась, отдала ей пергамент, на котором было написано несколько предложений и приказала идти обратно на своё место. Затем учительница подозвала к себе Сьюзен и передала какой-то лист, сказав при этом, чтобы та доставила его фрау Шульц, и Шэрон, услышав это, нахмурилась.

Девушка, чувствовав, как горели её щеки, которые стали пунцовыми, прошла к себе и села за парту, молча раскрыв пергамент.

“ Для Шэрон.

Наказание за непослушание и срыв урока математики: вечером 3.10 и весь день 4.10 помогать уборщице с выносом мусора.

От фрау Беречанг. ”

Усмехнувшись и получив недоброжелательный взгляд от учительницы, Шэрон отбросила листок и ручку, не собираясь записывать остальную часть лекции и облокотилась на спинку стула, скрестив руки на груди.

— Зря, — прошептала ей Марго, наклонившись ближе. — Какое наказание?

Шэрон молча передала ей лист и, услышав тихий смех подруги, отвернулась к окну.

Из дневников Конрада Вертейдигера, высокопоставленного чиновника, приближенного к президенту союза стран Франгервел — В. Краузе.

23.02.1963

Война обратила настрой немецкого народа против мира. Краузе благополучно поспособствовал развитию жёсткой (и жестокой) политики по направлению к армиям. На местах были организованы специальные военные организации, которые контролировали мобилизацию. Все мужчины в возрасте от четырнадцати лет были призваны служить во благо страны. Более молодые (в возрасте от четырнадцати до шестнадцати) оставались в тылу, работали на оружейных фабриках, но подростки старше шестнадцати уходили на фронт. Но продолжалось это недолго.

В сентябре 1961 года началось время, которое историки назвали «Национальная смесь», что означает перемешку всех воюющих стран на территориях. Чтобы мне самому было понятно, я выделил четыре главные стороны войны 1961 года.

Первая сторона — НАТО. Если не включать эмоции, как это любят делать политики, а мыслить рационально, то можно считать, что именно Америка начала войну. Её армии первыми вторглись на территорию СССР — со стороны Аляски. Именно дату переправы американских войск через Берингов пролив я считаю началом Всеконтинентальной Мировой Войны. После вторжения к Америке присоединилась Япония, Канада, страны Западной Европы, включая Великобританию, страны Южной Америки, а так же страны Ближнего Востока и, смешавшись воедино, их войска двинулись внутрь огромной страны. Из-за зависимости Германии и США после Второй Мировой войны, некоторые страны Европы, включая ФРГ, были обязаны присоединиться к более влиятельной державе. Производство ядерного оружия в Германии было прервано в связи с завершением влияния гитлеровской системы. Однако оно возобновилось в связи с угрозой войны. По приказу Краузе были разработанны новейшие экземпляры атомных бомб, урон который обещал вдвое увеличенную площадью поражения.

Вторая сторона — Советский блок, о котором я уже успел упомянуть. В этот блок входят ГДР, Польша, Чехословакия, Венгрия, Румыния и Болгария. На зло цензуре я называю СССР союзом-поддержкой, и не потому, что он кого-то браво поддержал в военных действиях, а потому, что поддержал саму войну. Я не могу представить, как Советскому Союзу нужно было бы поступить по-другому, ведь… Постоянно накаленные отношения между двумя державами будто достигли своего предела и вылились в то, что смы имеем сейчас, — в абсолютное разрушение континентов. Именно поэтому я не имею права осуждать Российское решение о поддержке войны.

Третья сторона — Французская независимая сила. Президент Франции Шарль де Голль стремился создать блок с альтернативной США и СССР политикой. К Франции примкнули страны Центральной и Западной Африки, являющиеся бывшими французскими коллониями (Алжир, Сенегал, Мадагаскар).

Четвертая сторона — Азия. Несогласия между главами СССР и Китаем привели обе страны к началу конца как для них самих, так и для всего мира.

Военные действия, происходящие на территориях Германии, Франции и СССР, не имели определенной национализации войск. Азиаты, вперемешку с русскими, вторглись в Германию, и, захватив Берлин, двинулись дальше. Были также взяты города Магдебург и Вюрцбург, откуда люди бежали на Запад страны, в поисках укромных мест. Одним из таких мест, до куда успели дойти русско-китайские армии, но не сумели захватить, стал город Гейдельберг, стоящий на реке Неккар. Впоследствии, в этом городе вторая жена Краузе, Аджери Меренберг, основала школу-интернат.

Глава 4. Ответственность

На третьей по счету лекции фрау Мэгкем, учительница истории, объясняла полномочия власти в Франгервеле. Гарри слушал вполуха, хотя и переписывал все схемы с доски подчистую. Сначала он старался не отвлекаться, ссылаясь на то, что это может помочь ему в будущем, но через пол часа его внимание сменило свое направление. Гарри стал смотреть в окно и совершенно забыл о том, где находится. Кажется, этим летом он обещал себе прилежно учиться, тренироваться лучше, чем в прошлые годы и готовиться к поиску работы на будущее. Но, проучившись целый месяц лучше, чем когда-либо, его амбиции как-то уменьшились и постепенно померкли, не принимая свою первоначальную форму. Учителя сначала хвалили его организованность, но со временем тоже замолчали, лишь иногда грустно взирая на него своими серьезными, взрослыми глазами. Будто чувствуя их разочарование, Гарри вновь и вновь брался за голову, писал конспекты и делал домашнюю работу с глубокой уверенностью в правильности своих намерений. И опять, несколько раз получив неудовлетворительную оценку за свои старания, ему вдруг стало наплевать. Стало наплевать и на своё будущее, и на оценки, и на уважение в коллективе. Тогда к нему привязалась Габриэла, почему-то подумав, что она ему нравилась, раз он так пренебрежительно к ней относился. Он считал её глупой, считал той, которая не была способна понять его чувства, и, в общем, была пустышкой.

Девушка с длинными, прямыми сероватыми волосами и длинными ресницами сидела рядом с Гарри и часто, украдкой поглядывала на него и, словно невзначай, задевала то кончиками пальцев, то коленкой, то острым локтем. Но парень не реагировал, лишь иногда почёсывая широкой ладонью бритую голову и отодвигаясь от неё всё дальше.

— Ты чего? — не выдержала Габриэла.

Гарри, даже не сразу заметив её взгляда, поднял бровь.

— А что?

Габриэла надула губы.

— Ты меня совсем не замечаешь, — прошептала она, глядя на парня сквозь ресницы.

— А должен?

Девушка, резко выдохнув, отвернулась.

После окончания лекций Мадс возвращался в Восточную башню один. Многие разбежались на свои занятия по выбору, но у него было свободное от уроков время. Он шёл, всматриваясь в серое небо, и разглядывал пушистые облака. Парень вспоминал своё прошлое и размышлял о том, где он сейчас находился. Его отец, чью фамилию носит Мадс, словно крест на груди, в детстве мальчика постоянно был занят своими политическими встречами, обсуждениями, лекциями. А когда приходил домой, часто садился на кухне и смотрел в одну точку, пока к нему не подбегала мать и не начинала ему готовить, во всём прислуживать и подливать в стеклянный стакан виски. В такие моменты его светловолосый отец нежно улыбался, и Мадс, криво улыбнувшись, уходил к себе в комнату и запирался на ключ. Он никогда не понимал чувств к своей семье. Сидел у себя, пытаясь отгородиться от них, но чувствовал это необъяснимое чувство вины, думал, думал, и находил в своем сердце любовь. Чаще всего спустя несколько тревожных минут в его комнату закрадывался отец, сладким голосом обращаясь к сыну, заставляя того чувствовать себя любимым ребенком. Или приходила мать со слезами на глазах, которая тут же начинала причитать за то, что Мадс не уважал родителей. Она благоговела перед главой семьи, хотя сама по себе была очень сильной и волевой женщиной, которая даже смогла открыть собственную школу. Под присмотром его отца, разумеется. А он не понимал ни их, ни себя, — вот, как он полюбил отца… Наверное, все его так полюбили — от незнания.

Мадс уже был на подходе к Восточной башне, как вдали, сквозь резные ворота, увидел девушку. Она была одета в форму Гелегенхайта, а в её руках были огромные, наверняка тяжелые, черные мешки. Её каштановые волосы были собраны в аккуратную косу, доходившую девушке до поясницы.

Мадс остановился, размышляя, что делать дальше. Но не прошло и минуты, как парень двинулся прочь от башни к выходу с территории интерната. Он помнил, как какое-то время назад тоже получил наказание выносом мусора от фрау Беречанг, когда несколько раз сказал то, чего той не хотелось слышать.

— Ты меня преследуешь? — услышал он голос девушки, когда нагнал её на лесной тропинке.

— Стало интересно, что несёт таинственная новенькая в таинственных черных пакетах, — ответил Мадс без капли смущения и подошёл к девушке ближе, показываясь в её поле зрения.

— Тело фрау Беречанг, очевидно, — серьезным тоном сказала Шэрон.

— В таком случае, я обязан помочь, — так же сосредоточенно отметил он и забрал из рук девушки один из пакетов.

Мадс улыбнулся, но сразу же отвернулся в другую сторону, когда почувствовал на себе насмешливый взгляд новенькой.

Они молча шли по лесу, думая каждый о своём. Шэрон, наслаждаясь осенним воздухом, набирала им полную грудь и с умиротворением выдыхала. Мадс, будто забыв, что с ним рядом кто-то находится, начал тихо насвистывать знакомую им обоим песню. Шэрон сначала просто кивала головой в такт, а затем, не выдержав, громко пропела:

— Слава Франгервелу, мы вместе, мы — сила. С мудрым Краузе мы все победим!

Мадс засмеялся, покачивая головой и остановился около большого мусорного бака, наблюдая, как девушка забрасывает в него черный мешок. Шэрон отряхнула руки и, улыбаясь, отошла в сторону.

— Что? — спросил у неё Мадс, закидывая пакет в мусорку.

— Ничего, — пожала она плечами. — Просто немного странно, что в своё свободное время в твоей голове играет гимн Франгервела.

Парень улыбнулся и пошёл за ней. Они двинулись обратно к школе.

— А мне кажется странным, что ты знаешь слова наизусть.

Шэрон, будто оскорбившись, остановилась и взглянула на него с поднятой бровью.

— Знаешь… Как тебя?

— Мадс, — поднял брови парень.

— Я фамилию спрашиваю, — коварно улыбнулась Шэрон.

— Руди, — усмехнулся он.

Шэрон прыснула.

— Ну и ну!

— Тебе не говорили, что любопытство до хорошего не доведет?

— Слышу во второй раз за эти два дня.

— Стоит прислушаться, — назидательно сказал он и двинулся к Восточной башне.

Шэрон еще раз вдохнула и пошла за ним, на территорию Гелегенхайта.

— Итак, Мадс Руди, я собиралась сказать, что я — коренная немка, и знаю не только гимн Франгервела, но и Германии.

— Ну-ка, спой, — попросил Мадс, недоверчиво приподняв тёмные брови.

Шэрон улыбнулась.

— Ещё чего.

В каждом из нас когда-либо бушевало чувство ответственности. Не важно, это была ответственность за других или же за себя самого. Мы часто подвержены желанию избавиться от этой тяжести, возложенной на наши плечи, перекладывая её на других. Но мы очень редко сами берем ответственность за других, тем самым спасая их, как утопающего из воды.

Францисска сидела у себя в комнате с ногами на стуле, упираясь подбородком в свою коленку, и делала домашнюю работу по астрономии, высчитывая массу облака, находящегося в межзвездной среде. Она ломала голову над числами, выискивая в своих конспектах различные формулы и правила, которые помогли бы ей решить задачу. Прервав её подсчеты, раздался стук в её дверь.

— Можно! — сказала Францисска, записывая одну из формул скорости облака.

Дверь открылась и на пороге показалась фрау Шульц, держащая в руке свечу.

Францисска, обернувшись и увидев воспитательницу, сразу выпрямилась и спустила ноги вниз, пальцами касаясь деревянного пола.

— Фрау Шульц? Добрый вечер.

— Добрый вечер. Францисска, я хотела бы узнать, что произошло сегодня на математике, — вздохнула старушка. — Фрау Беречанг передала мне размытую информацию, выставляя новенькую ученицу в плохом свете. Так ли всё было?

Францисска поджала губы.

— Я думаю, что Шэрон не виновата. Мы, — начала она, но запнулась, остановив сама себя на этом. Но тут же, собравшись с мыслями, продолжила. — Я несколько раз подбросила ей записку, чтобы узнать получше, но фрау Беречанг видела лишь то, как Шэрон передавала записку обратно, и подумала, что та отвлекается.

Фрау Шульц вновь вздохнула, покачав головой.

— Закончилось всё тем, что её вызвали к доске, но, в силу того, что это был её первый день, Шэрон не смогла ответить на поставленные вопросы, и учительница отругала её, назначив наказание.

Старушка молча разглядывала лицо Францисски.

— Ты меня удивляешь, Францисска, — сверкнула глазами Агнес Шульц. — Я не для этого тебя назначила старостой.

— Не для чего? — спросила девушка, опуская взгляд.

— Не для того, чтобы ты врала, прикрывая других.

Францисска тут же подняла голову, всматриваясь в лицо фрау Шульц.

— Вы мне не верите? Шэрон не виновата, — повторила девушка, нахмурившись.

Старушка замолчала. Спустя минуту напряженной тишины, она покачала головой и уже было собиралась закрыть дверь, как Францисска вновь затараторила:

— Это фрау Беречанг подумала, что Шэрон ничего не знает, что это она во всем виновата. Что сорвала урок, перекидывая записки и совсем не обращая внимания на предмет. Ей было плевать, фрау Шульц, — жалобно посмотрела на воспитательницу староста.

Но старуха лишь вновь вздохнула и ушла, закрыв за собой дверь.

Францисска вернулась к домашней работе, но так и не смогла собраться с мыслями, чтобы решить задачу. Она аккуратно сложила все листы в стопочку, задула свечу и легла на кровать.

Шэрон и Мадс зашли в Восточную башню. Поднимаясь по каменным ступенькам наверх, к тёмному коридору, они молчали. На ходу парень достал из кармана красных брюк спички и зажег одну, освещая им путь.

— У тебя нет с собой свечки? — почему-то шёпотом спросила Шэрон.

— Конечно, есть, у меня же карманы бездонные, — ответил он с сарказмом в голосе.

Девушка цокнула языком.

— Ты же знал, что, когда вернешься в башню, в коридоре будет темно, — сказала она, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь при слабом освещении огоньком.

Вдруг и это маленькое светило погасло, а Мадс еле слышно зашипел от боли на кончиках обожженных пальцев. Они остановились, ожидая, пока Мадс не возьмет еще одну спичку.

— Да, — протянул он, проводя спичкой о коробок. — И ты тоже.

Когда они прошли мимо двери, ведущей в столовую, и зашли в освещенный огнями жилой корпус, Мадс насторожился, услышав какие-то голоса. Шэрон тоже уловила тихий разговор и выгнула шею, чтобы посмотреть, откуда он доносился.

На другом конце помещения, около чей-то открытой двери стояла фрау Шульц и недовольно качала головой. Вдруг сквозь несколько невнятных реплик девушка услышала своё имя и решилась подойти немного ближе. Мадс, нахмурившись, пошёл за ней.

Уже ближе к фрау Шульц, Шэрон осознала, что та с легкостью её заметит, и уже было осторожно повернулась назад, чтобы уйти, бросив эту затею, как Мадс взял её за запястье и потянул на себя. Он легонько приоткрыл ближайшую к ним дверь, протащил туда Шэрон и зашел сам. Он поднес указательный палец к губам, призывая к тишине, и девушка кивнула. Парень специально её сюда привел, чтобы воспитательница не заметила, а Шэрон, в свою очередь, могла подслушать разговор, в котором говорилось о ней.

— Шэрон ничего не знает!… — услышали они тут же. Девушка не могла понять, кому принадлежал этот голос, но Мадс, стоящий рядом с ней, вдруг еще больше нахмурился, отняв палец от губ.

Девушка молча взглянула на него, пытаясь распознать его странное выражение лица, но парень не смотрел в ответ. Он, прижавшись к противоположной стене маленькой нежилой комнатки, буравил настороженным взглядом дверь, которую оставил приоткрытой, чтобы они смогли услышать разговор полностью. Он не понимал, зачем потащил за собой эту девчонку и зачем вообще стал помогать ей. Просто-напросто посмотрела она на него своими большими карими глазами, вот он и сдался.

— …это она во всем виновата! — опять услышала Шэрон обрывки фраз. — …сорвала урок, перекидывая записки и совсем не обращая внимания на предмет.

Девушка устало вздохнула, вдруг осознав, что кто-то из студентов тоже считает фрау Беречанг правой. Почему-то её это задело, хотя в обычной жизни Шэрон не часто принимала чьи-то комментарии близко к сердцу. Наверное, потому что ощущала груз вины. Может, она действительно была неправа?

— Ей было плевать, фрау Шульц, — послышалась из-за двери окончательная фраза разговора.

Кажется, в этот момент фрау Шульц аккуратно закрыла дверь и направилась к выходу. Шэрон уже успела выдохнуть с облегчением, как вдруг дверь их укромного места распахнулась, и на пороге появилась старушка, недобро разглядывая подростков, расположившихся по разным сторонам комнаты.

— Вы что здесь делаете, боюсь спросить? — зорко глянула она сначала на Мадса, а потом на Шэрон.

— Целуемся, — задумчиво ответил Мадс, не глядя на воспитательницу.

Та, будто вспыхнув с ног до головы, мгновенно вышла из себя, захлопнула дверь, и тут же послышались её гулкие, тяжелые шаги.

Шэрон с Мадсом переглянулись, постояли молча с минуту, а потом, отведя взгляды друг от друга, засмеялись.

4.10.1964

На следующий день Марго зашла в столовую, где уже сидели Кейджер, Сьюзен и Францисска. Они спокойно завтракали, когда Францисска достала из-за бордовой шали сложенное письмо с красной сургучной печатью.

— Доброе утро, — проговорила фрау Шульц, обращаясь к вошедшей девушке.

— Доброе утро, — ответила Марго, кивнув присутствующим, и, взяв тарелки со своего места, прошла к котлам с едой.

— Фрау Шульц, — услышала Марго голос Францисски. — Я получила письмо от фрау Меренберг.

Воспитательница насторожилась, отложив столовые приборы, и посмотрела на студентку, показывая взглядом, чтобы та продолжала.

— Она начинает свой путь в школы Франгервела для необычной проверки, как она выразилась, — пояснила староста. — В Гейдельберге она будет через одну или две недели.

Фрау Шульц нахмурилась. Старушка явно занервничала, услышав весть и прибытии директрисы.

— О, великий Краузе, — выдохнула она, схватившись за сердце. — Что нам нужно подготовить?

Но не успела Францисска ничего ответить, как Марго со стуком поставила тарелки на стол и села на своё место. Она уже собралась съесть первую ложку овсянки, но вдруг остановилась, услышав свое имя.

— Марго, я вижу, что ты не слишком в курсе всего дела, — сказала фрау Шульц, подготавливаясь объяснить всё новенькой.

— Нет, фрау, я прекрасно знаю, кто такая фрау Меренберг и чем занимается, — ответила Марго, запихивая ложку каши в рот.

— Да, — кивнула старушка. — Но в нашей школе она имеет особый статус. Нам необходимо представить лучшую сторону нашего Гелегенхайта.

Марго в ответ лишь выгнула бровь.

— Интересно, — начал Кейджер, размахивая ложкой в воздухе. — Что это за необычная проверка, ради которой сама фрау Меренберг посетит нашу лесную школу?

— Кейджер, — с укором взглянула на него воспитательница.

— А что? — не понял тот.

— Она бы и чаще приезжала, если бы только не было так много дел, я уверена. У нас ведь учится… — она не успела закончить, как её перебили.

— Кто будет чаще приезжать? — раздался голос позади.

Марго обернулась и увидела зашедшего Мадса с неряшливо уложенными светлыми волосами и тёмно-красным пиджаком в руках. За ним в дверях показался Гарри, вспотевший, похоже, из-за тренировки, и Шэрон с сосредоточенным взглядом. Когда она заметила подругу, тень с её лица немного сошла, а девушка мягко улыбнулась. Марго ухмыльнулась в ответ и перевела взгляд на Мадса. Он, не отводя глаз от фрау Шульц, подобрал свои тарелки и двинулся набирать себе еду из кастрюль.

— Мадс, — позвала его старушка, и он обернулся к ней, наливая бульон в миску. — Приезжает фрау Меренберг.

Парень на секунду замер, но тут же улыбнулся и кивнул.

— Хорошо.

— У нас есть неделя на приготовления. А затем встретишь её экипаж на подъезде к городу. Йенс выдаст тебе лошадь, — приказала она, сделав маленький глоток воды из стакана.

Мадс вновь, будто нехотя, кивнул и вернулся к столу. Марго прищурено на него посмотрела, словно что-то заподозрив, но её отвлек голос пришедшей Габриэлы.

— Неужели приезжает Аджери Меренберг? — улыбнулась она. — Обожаю её! С какой целью?

— Внеплановая проверка, — ответила воспитательница, поднимаясь со своего места. — Я пойду. Какой у вас первый урок?

— Математика, как и вчера, — вздохнула Габриэла, усаживаясь напротив Сьюзен. — Эй, подай мне соль.

Девушка с заплетенными в две косички пушистыми волосами наклонила голову, будто не понимая, что говорит студентка.

— Ты это мне? — переспросила она.

Габриэла выгнула бровь.

— А кому ещё? Соль прямо у тебя перед носом. Подай, же! — скомандовала она елейным голоском.

Сьюзен фыркнула, но перечить не стала, а передала однокласснице солонку, хотя та находилась прямо между ними. Марго, смотря на происходящее, лишь хмыкнула, отмечая в голове, кто и как себя ведёт с остальными. Она вдруг поняла, что тотальное равенство действительно присутствует… С точки зрения фрау Шульц и любого другого учителя все они — одинаковые ученики. Но лишь некоторые считают иначе. Луи был прав насчет Габриэлы, она действительно возвышалась или по крайней мере пыталась возвыситься над остальными.

Перед уроками в комнату Шэрон зашла фрау Шульц. Она оглядела помещение а потом, переведя свои прищуренные глаза на девушку, сидящую за столом, сказала:

— Шэрон, мне важно с тобой поговорить.

Услышав это, девушка обернулась и внимательно посмотрела на воспитательницу, ожидая от неё дальнейших высказываний.

— Со всех сторон разная информация, — начала старушка тихо, будто размышляя. — Хотя, наверное, стоило сразу пойти к тебе, ведь эта ситуация касается тебя напрямую.

Шэрон, вдруг осознав, о какой именно ситуации говорит фрау Шульц, отвела взгляд к окну.

— Да, может, я и виновата в том, что перекидывалась бумажками во время урока, но никак не в том, что я чего-то не знаю, — проговорила она, разглядывая пейзажи, залитые солнечным светом, за мутным стеклом. — Я три года ничему не училась, как я могла знать, как строить графики функций?

Воспитательница наклонила голову на бок, обдумывая сказанное новенькой. Затем она кашлянула, приставив морщинистую руку к побелевшему лицу, и снова, будто с подозрением, уставилась на Шэрон.

— Кто посылал тебе записки? — спросила она наконец.

Девушка уже было собралась ответить, но запнулась. Сдавать ни в чём невиновного Кейджера ей не хотелось. Может, он ей и подкидывал бумажки, но урок не срывал и ничего плохого ей не желал. Но был тот, кто, похоже, был настроен против неё. Вспомнив вчерашний день, она освежила в памяти подслушанный разговор, в котором Францисска выставляла её в плохом свете перед фрау Шульц. Девушка, будто решаясь, как поступить, молча посмотрела прямо в глаза воспитательнице.

— Не знаю, — вымолвила она спустя минуту тишины. — Я не видела.

Фрау Шульц вопросительно на неё взглянула.

— Как же так? Ты же как-то посылала ответы обратно?

Шэрон, улыбнувшись, пожала плечами.

— Передавала сзади сидящим. А кому перекидывали они, я не знаю. Я же от урока не отвлекалась, — добавила девушка шепотом.

Старушка томно вздохнула.

— Тебе лучше говорить мне правду, Шэрон.

— Непременно, фрау, — кивнула она, заверив воспитательницу одним взглядом.

Фрау Шульц вышла из комнаты новенькой, закрыв за собой дверь, и направилась к другой, на которой висела деревянная табличка с именем второй новенькой.

— Марго, ты выбрала дополнительные курсы? — с укором спросила старушка, заглянув к ней в комнату.

Девушка, сидя на кровати, покачала головой, и её короткие волосы разметались в разные стороны.

— Они же дополнительные, зачем их выбирать? — спросила она.

Воспитательница всплеснула руками и тяжело вздохнула.

— Как? Они обязательные, но каждый выбирает сам, что хочет изучать. — она топнула ногой. — Где твое расписание?

Марго неопределенно покачала головой и махнула рукой на стол. Старушка, подойдя к нему, подобрала листы пергамента. Она ахнула, увидев их содержимое.

— Марго, это что?

Девушка нехотя привстала с кровати и подошла к воспитательнице, заглядывая в своё расписание.

— Это акула, — указала она пальцем на рисунок, располагавшийся прямо на графе с списком лекций понедельника.

Ужаснувшись, фрау Шульц бросила листы обратно на стол и развернулась, чтобы уйти. Но около двери она остановилась и вновь грозно посмотрела на Марго, оценивая её взглядом.

— Выбери курс. И скажи Шэрон, чтобы тоже не медлила с этим. И поторапливайся, тебя наверняка все заждались!

Девушка кивнула, хитро улыбаясь.

— Да, конечно, фрау, — проговорила она, услышав звук хлопнувшей двери.

Францисска, толкнув дверь своей комнаты, вышла в коридор, но тут же чуть не врезалась в проходящего мимо студента.

— Гарри! — воскликнула она от испуга.

— Прости, — извинился он, поворачиваясь к ней.

Парень окинул старосту взглядом, а потом взял её под локоть, и они направились к месту встречи.

— Зачем к тебе вчера заходила Шулька? — спросил он, открывая перед ней дверь в тёмный коридор, соединяющий жилой корпус со столовой и спуском из башни.

Францисска заправила выбившиеся светлые пряди за уши и пожала плечами.

— Так, — неопределенно сказала она. — Дела старосты, всё такое.

Гарри бросил на неё недобрый взгляд.

— Ясно, — пробормотал он и отвернулся.

Проходя мимо столовой, Францисска заглянула внутрь и, увидев сидящего за столом Луи с Кейджером, сердито сказала:

— Вы двое, урок скоро начнется!

Рыжеволосый парень от неожиданности выронил из рук ложку с овсянкой, которой, похоже, пытался накормить смеющегося Кейджера. Она упала прямо ему на колени, измазав бордовые брюки и плеснув остатками каши на рядом сидящего одногруппника. Луи раздраженно цокнул языком и повернулся к Францисске.

— Дай поесть нормально!

— Луи, задерживаешься ты, а ругать будут всех, помни об этом.

Кейджер, оттирая салфеткой овсянку с брюк и галстука, воскликнул:

— Ничего, ты нас прикроешь.

Но девушка лишь покачала головой.

— Вы такие избалованные. В этот раз и слова не скажу, — она вздёрнула подбородок и закрыла дверь столовой.

— Они знают тебя, — напомнил Гарри, когда Францисска потянула его за собой к выходу. — Возьмешь ответственность на себя, как обычно.

— Следи за словами, — пригрозила староста, останавливаясь около двери, ведущей на улицу.

Францисска машинально подсчитала головы собравшихся. На их месте встречи уже толпились все, кроме Луи и Кейджера. Она вздохнула, услышав их шаги и тихие смешки за спиной. Когда они пришли и поздоровались с остальными, Меган толкнула Луи по плечу, а Сьюзен хихикнула.

— Вы чем занимались? Урок через две минуты, — Меган явно пыталась казаться строгой, но у неё на губах рисовалась легкая улыбка, которая только развеселила парней.

— Вперед, — скомандовала Францисска, проходя между учениками, и толкнула дверь на улицу.

Её всё довольно сильно раздражало, хотя она и пыталась оставаться спокойной. Гарри со своими расспросами, Кейджер с Луи с безответственным отношением к учебе и фрау Шульц с крайне дотошными вопросами и несуразными доводами. Она вздохнула и взяла под локоть подошедшего Мадса.

— Ты как? — спросил он.

Францисска промолчала, неопределенно наклонив голову. Тогда парень, еле-заметно улыбнувшись, закинул свою руку на её плечо, и они пошли к Северной башне вместе, как в старые времена.

Из работы австралийского публициста Эшли Дроунвер,

1963

Изменения в культуре и социальной жизни при Вальтере Верштель Краузе.

Президент Франгервела доказал свою способность влиять не только на работоспособность своих граждан, но и на их разумы. Мало того, что все вокруг работали, как одержимые, дабы доказать свою преданность немецкому президенту, так они еще и стали сходить сума от его участия в их некогда спокойной жизни.

Итак, наиболее крупные изменения, которые заметны невооруженным глазом:

1. Названия географических объектов. Центральная площадь Берлина, Александерплац, была переименована в Площадь имени Вальтера Краузе.

2. Искусство и театральные постановки. В знаменитом театре Краузе-холл пьесы играют актеры лишь одобренные самим президентом, а сюжеты пьес относятся к ситуациям из жизни В. Краузе. В остальных театрах и концертных залах в свет выходят лишь постановки, прошедшие жесткую цензуру (чаще всего театры с другими постановками закрываются до проверки президента).

3. Сленг и говор поколений. В послевоенное время жители Франгервела разделились на два лагеря: те, кто всем сердцем поддерживает нового президента, и те, кто скрываются, но в душе яро ненавидят систему. Это ярко отразилось в выражениях типа «Боже мой!», «О, Всевышний!», «Благословит Вас Бог!». Неизменными данные восклицания остались у старшего поколения и тех, кто поддерживал В. Краузе и всю систему.

На смену им в молодых слоях граждан и отступников от системы пришли такие выражения, где «Бог» заменялся фамилией президента. «О, Всевышний Краузе!», «Великий Краузе!» и тд. Они произносились с иронией и даже с сарказмом, но не могли являться запрещенными: президенту нравилось, когда его боготворили, и он нередко игнорировал неповиновение в подтексте.

Таким образом, молодое поколение, используя новый говор, могли «узнавать» друг друга из толпы — понять, каких политических взглядов придерживается тот или иной человек.

4. Цензура. Это слово стало появляться так же часто, как и фамилия президента. Музыка, живопись, театры, различные развлекательные заведения — всё это проходило цензуру. Существует лишь две частоты на местном радио: первая, на которой ежесекундно что-то вещают государственные деятели, постоянно упоминая В. Краузе и восхваляя его за «благие

намерения», а также второй, где чаще всего звучат песни (посвященные президенту) и др.

Я пишу это с целью показать всему миру, что то, о чём я говорю в статье, — не вымысел.

Это — наша реальность, но я рада, что могу свободно писать об этом, хотя, будь я в Франгервеле, мою статью не довели бы даже до президента — сразу бы забраковали.

Я благодарна Австралии за то, что та не вступала в войну. Это было лучшим решением.

Глава 5. Признание

Почему мы ничего не говорим? Учитель задаёт вопрос, но ученик сомневается в своём ответе и молчит, хотя потом узнает, что его вариант ответа был верным. Родитель ссорится с ребенком, кричит на него, но ребенок смотрит в пол, потупив взгляд, и не может вымолвить ни слова. Девушка спрашивает у своего возлюбленного, любит ли он её, но тот ничего не говорит. Разные причины, разные вопросы, а ответ всегда один — молчание. Разве так сложно подать голос против? Похоже, что да. Иногда так хочется сказать что-то в ответ, закричать, может, даже зарыдать, а на деле изо рта не выходит ни звука. А когда мы, наконец, решаемся что-то ответить, отстоять свои права, это вдруг становится неуместным и начинает казаться безрассудным и импульсивным действием. Иногда нам кажется, что было бы лучше, если бы в тот или иной момент нашей жизни мы бы не рискнули, не сказали бы ни слова. Лучше бы мы промолчали! И мы идём на поводу у мнения общественности, у своего собственного, у каких-то норм. И вновь замолкаем, запираясь в своей надежной, как нам кажется, раковине, на всю жизнь, лишаясь права голоса.

— Шэрон! — услышала девушка звонкий голос фрау Беречанг и подняла голову, отвлекшись от пергаментов, на которых делала домашнюю работу по биохимии. Она слишком устала вчера, чтобы успеть сделать её, поэтому решила незаметно законспектировать некоторую информацию, полученную на прошлом уроке.

Она аккуратно смешала остальные листы, чтобы не выдать, что отвлекается от урока. Вновь.

— Да? — спросила она невинным голосом, глядя прямо в строгие глаза учительницы. Может, если сохранять спокойствие, она ничего не заметит?

— Чем ты опять занимаешься на моём уроке? — грозно глянула фрау Беречанг на её стол.

— Конспект пишу, — ответила Шэрон, откидываясь на спинку стула, всем своим видом показывая, что ничего не скрывает.

Но учительница подошла к ней еще ближе, схватила своими длинными руками листы пергамента и стала рассматривать. Пока она крутила их в руках, браслеты на её запястьях и кольца на пальцах стукались друг о друга, звенели, раздирая полную тишину аудитории. Когда фрау Беречанг наконец добралась до листа с домашней работой Шэрон, она вытащила его из всей стопки, которую отдала обратно ученице, и пошла к своему столу, ничего не говоря. Шэрон услышала тихий смех с первых парт и посмотрела в ту сторону, увидев довольное лицо Габриэлы. Та легонько толкнула локтем сидящего рядом Гарри и что-то зашептала, не отводя взгляда от новенькой, а когда он обернулся, то лишь поджал губы и отодвинулся от одноклассницы. Она почему-то надула губки и отвернулась в другую сторону. Шэрон наклонила голову, пытаясь понять, чем не угодила Габриэле, но, так и не поняв её поведения, девушка вновь вернулась к реальности.

— Зачем Вы забрали у меня мои записи? — спросила она громко, перебив учительницу, которая уже стала объяснять на графике знаки синуса, косинуса, тангенса и котангенса.

Фрау Беречанг повернулась к ученице и приторно улыбнулась.

— Мне кажется, твои записи по поводу… — она сделала паузу, подбирая пергаменты Шэрон со стола и всматриваясь в их содержимое. — По поводу состава клеток эукариот не относятся к теме тригонометрии, не так ли?

— Верните мне их, пожалуйста, — попросила девушка, презрительно глядя на учительницу.

Фрау Беречанг лишь хмыкнула в ответ, скомкала листок с домашней работой Шэрон по биохимии и бросила в ведро с водой, в котором промывала тряпку от меловой доски.

Шэрон подскочила с места, глядя на то, как учительница безразлично кинула её труд в грязную воду и спокойно продолжила урок, не обращая никакого внимания на перешептывания учеников. Габриэла, видевшая всё с лучших ракурсов, прыснула от смеха, повернувшись к нахмуренному Гарри. Шэрон, ни секунды не раздумывая, бросилась по ступенькам аудитории вниз, к учительскому столу, а, добежав до него, опустилась на колени рядом с ведром. Она опустила руку в грязную воду, от которой неприятно пахло, и выудила оттуда размокший лист пергамента, с которого потекли чернила. Что-то разобрать в нём было возможно, а потому девушка аккуратно стряхнула с него капли, поднялась с колен и, поднявшись обратно к партам учеников, схватила все свои вещи, в том числе и свечу, и, вместо того, чтобы сесть на своё место рядом с Марго, развернулась и без разрешения покинула аудиторию. Последнее, что она слышала за спиной, был голос развеселившейся фрау Беречанг:

— Наказание!

Шэрон фыркнула и захлопнула дверь, пытаясь унять дрожащие от чего-то руки. Ей было немного трудно дышать, голова кружилась, а перед глазами возникало лицо учительницы математики. Кажется, несколько дней назад, Шэрон обещала себе, что не станет перечить ни одному преподавателю, ведь она приложила некоторые усилия, чтобы попасть в Гелегенхайт, а также обучение в интернате было её мечтой. Но что-то внутри не позволило ей промолчать, особенно видя, как её унижают перед классом уже на второй день учёбы.

Шэрон отлипла от стены, собравшись с мыслями, и двинулась к выходу из Северной башни. Толкнув входную тяжелую дверь, она посмотрела куда-то вдаль, сквозь чащу леса, отгородившего её от прошлой жизни.

— Как Вы там? — прошептала она, вспомнив о своём давнем друге — герре Дальмайере.

Будто ощутив его ответный взгляд, почувствовав этот укор совести, девушка отвернулась от леса, шумно выдохнув. Из её рта, при этом, вырвалось облако пара, а Шэрон удивилась: погода с каждым днем становилась всё холоднее. Невольно подумав о своём дне рождении, она отметила, что скорее всего будет лежать снег, и, вопреки плохому настроению, обрадовалась лишь этой мысли.

Она пошла по гравийной дорожке, пиная мелкие камешки носочками уже запылившихся туфелек, и закрыла глаза, успокаиваясь после неприятного и абсолютно бессмысленного спора с фрау Беречанг.

Девушка шла медленно, погрузившись в свои мысли, когда впереди она заметила чей-то силуэт. Шэрон подняла голову и увидела перед собой тёмноволосого конюха, насыпавшего сено из больших мешков. Девушка тихо подошла к нему и улыбнулась, ожидая, пока тот заметит её присутствие. Когда Йенс обернулся и увидел рядом с собой Шэрон, то машинально отпрыгнул в сторону от неожиданности.

— Вы сговорились? Решила добить меня? — прошипел он, положив широкую ладонь себе на сердце.

Шэрон непонимающе наклонила голову.

— Ты о чём?

Конюх махнул рукой.

— Ты что здесь делаешь? Разве у вас нет уроков?

На этот раз отмахнулась уже девушка, отведя взгляд.

Йенс пригрозил ей пальцем, проходя мимо неё и, на секунду заглянув в маленький домик, вытащил оттуда две табуретки и поставил их рядом с конюшней, прямо под «окном», из которого часто выглядывали морды лошадей. Но сейчас там никого не было. Парень сел на один стул, а потом указал рукой на другой, будто приглашая Шэрон сесть.

— Я думаю, мне нужно идти, — покачала головой та.

— Нет-нет, сначала ты расскажешь мне, в чём дело, — отрезал Йенс, похлопывая по деревянной табуретке.

Шэрон оглянулась на Северную башню, словно опасаясь, что кто-то может увидеть её прямо из окон аудиторий, но сдалась и села, прислонившись спиной к стене конюшни. Прямо над её головой кто-то знакомо фыркнул, обрызгав то ли капельками слюны, то ли соплей, но Шэрон, раскрыв глаза от изумления, обернулась и увидела в оконной раме мордочку Ферда. Девушка просияла и стала гладить его по носу, по шее, по гриве и за ушами. Тот довольно наклонял голову, подставляя её под руку хозяйки. Йенс не смог сдержать улыбки, глядя на эту картину.

— Ну? — спросил он, поворачиваясь к ней. — Почему ты тут одна, в учебное время, с мокрыми конспектами, на которых уже ничего не прочесть? — конюх указал на пергаменты в руках Шэрон. — Ну же, я отличный психолог.

Девушка опустила взгляд на свои записи с расплывшимися чернилами и усмехнулась.

— Фрау Беречанг, — ответила она на все вопросы разом.

— Вот оно, что, — понимающе закивал Йенс. — Чем ты уже успела ей испортить настроение?

Шэрон пожала плечами.

— Может, ты можешь что-то посоветовать? — спросила она. — Ты знаешь её около четырёх лет. Как мне на это реагировать?

Йенс задумался, нахмурившись, помолчал минуту, а потом улыбнулся и повернулся к девушке.

— Молча, — сказал он.

— Я так не умею, — усмехнулась Шэрон.

— Надо учиться. С фрау Беречанг по-другому не получится. Тебе придется смириться с тем, что она высказывает своё мнение, и с тем, что позволяет себе вести себя по-детски в отношении к ученикам, и с тем, что унижает тебя перед всеми. Если тебя это успокоит, все твои одноклассники всё прекрасно понимают, и они не станут относиться к тебе хуже лишь из-за того, что фрау Беречанг презирает тебя.

Шэрон вздохнула и покачала головой.

— Кажется, ты не прав.

— Почему это? — нахмурился Йенс.

— Францисска меня уже ненавидит. И Габриэла.

Йенс почему-то рассмеялся.

— Я не ослышался? Францисска? — он закашлялся. — Во-первых, Габриэла ненавидит всех, кроме Гарри. Даже меня, — невинно улыбнулся парень. — А во-вторых, не делай поспешных доводов о Францисске. Ты её совсем не знаешь.

Шэрон не стала упоминать подслушанный ею разговор и, в последний раз поцеловав Ферда в лоб, поднялась с табуретки, поворачиваясь к конюху.

— Спасибо за разговор, герр Кёллер, — улыбнулась она.

— И тебе, Шэрон. Прости, я не запомнил твою фамилию.

— Ничего, она ведь мне больше не понадобится?

Йенс неопределенно пожал плечами, усмехнувшись, и встал со стула, направляясь к маленькому домику.

Шэрон, посмотрев ему вслед, обернулась к Северной башне и вдруг заметила, как оттуда выходят студенты, переговариваясь между собой и не замечая девушки.

Мадс отвлекся от ведения конспекта по математике, когда фрау Беречанг бросила какой-то из конспектов новенькой в ведро с водой. Он переглянулся с рядом сидящей Францисской и уже было хотел что-то сказать учительнице, как Шэрон сама вскочила, вернула свои промокшие записи и выбежала из класса, ничего не сказав. Фрау Беречанг покачала головой.

— Нет, ну чем я её обидела?

Она написала что-то на бумажке и подозвала Сьюзен, чтобы та доставила сообщение фрау Шульц. Девушка ушла, даже не улыбнувшись учительнице. Кажется, даже глупышка Сьюзен понимала, что происходит.

Мадс почему-то посмотрел на место, где до этого сидела Шэрон, и встретился взглядом с Марго. Она нахмурилась, а Мадс отвел глаза, обращаясь к учительнице:

— Зачем Вы так сделали? — спросил он, и весь класс затих. Одна Францисска пнула его коленкой, будто с просьбой замолчать.

Фрау Беречанг всплеснула руками, и её украшения, словно соглашаясь с возмущением их хозяйки, заплескались, зазвенели весёлыми постукиваниями.

— Еще один. Мадс, я думала, мы договорились с тобой еще два года назад, — с укором посмотрела на него она и вернулась к доске. — Итак, если угол поворота…

— Это же были её записи, вы не имели права так поступать, — спокойным голосом продолжил Мадс, не обращая внимания на тему урока.

Все, кроме учительницы, снова повернулись к нему. Фрау Беречанг вздохнула, но, проигнорировав его, рассказывала тему. Мадс замолчал, глядя ей в затылок пронзительным взглядом. В этот момент вернулась Сьюзен, прошла наверх и села на своё место, прямо над партой Мадса и Францисски. Вскоре парень получил записку от старосты.

«Успокойся, что на тебя нашло?»

«Не хочу терпеть это каждый урок. Францисска, она просто нашла нового человека, на котором может отыграться» — написал он в ответ и раздраженно бросил записку обратно.

После этого на парту Мадса снова упала скомканная бумажка, но уже не от старосты.

«Может, рассказать Шульке?» — прочитал он внутри и сразу узнал округлый и аккуратный почерк Сьюзен.

Он повертел бумажку в руках, а потом, не написав ответа, передал её Францисске. Девушка раскрыла её и нахмурилась. Потом быстро написала ответ и передала записку Сьюзен. Та, прочитав содержимое, кивнула старосте.

«Что ты ей ответила?» — спросил Мадс у Францисски в новой бумажке.

«Что это бессмысленно.» — было ему ответом.

Что нужно, чтобы заслужить признание в новом коллективе? Выполнить работу лучше всех? Но в таком случае отношение других может только ухудшиться. А если принести что-то от себя в уже сформировавшуюся группу? Но тогда люди смогут почувствовать себя странно, как будто любовь коллектива, уже разделенную на несколько человек, придется делить еще на пару частей. Они, словно хозяева, которые испекли и порезали торт на конкретное количество кусков, узнают, что гостей прибудет больше, и они судорожно пытаются разрезать уже получившиеся кусочки надвое, а то и натрое. И получается, что кому-то всё равно достанется больше. Но дело не в том, какие кусочки достанутся каждому, а то, как они смогут это принять и не пожадничать, если кому-то захочется съесть больше. А, может, кто-то и вовсе переведет всю ситуацию в шутку, тем самым располагая к себе людей.

Кейджер, сидя рядом с Луи, который старался не уснуть, слышал всё, что говорила Габриэла, размахивая своими длинными волосами вокруг Гарри.

— Она срывает урок, это просто возмутительно! — прошептала девушка, но парень лишь вздохнул, явно не желая отвечать на её восклицания. — Ты видел, как она достала свой конспект из этой вонючей воды? — Габриэла тихонько захихикала и толкнула Гарри локтем под ребра. — Не хватай её за руку никогда, это же отвратительно!

Возмутительно, отвратительно и снова возмутительно — вот те слова, которыми Габриэла описывала новенькую. Кейджер вдруг подумал, что еще хорошо, что она обсуждает только одну и пока что не достает еще и Марго. Пришедшие девушки его только интересовали, но никак не раздражали. Отпор, который былы способны дать Шэрон с Марго, их дружелюбность и желание быть частью коллектива — всё это невольно приводило его в восхищение. Кейджер ясно помнил, как жутко боялся в первые дни, недели, даже месяцы. Он боялся быть отвергнутым, никем не понятым. К его счастью, все дети после войны были потеряны и все они боялись одного, поэтому завести разговор с каждым было одновременно непростой и самой легкой задачей. Кейджер был так рад, что их компания сложилась такой. Но он ясно понимал, что от прихода новых людей станет только интереснее, поэтому не мог согласиться с Габриэлой. Он обернулся на девушку, чьё лицо было скрыто за чёрными волосами, и увидел, как та что-то рисует у себя на пергаментах. Он, проверив, не смотрит ли фрау Беречанг, быстро подбросил ей записку.

«Что рисуешь?»

«Тебя» — прочитал он, когда девушка с ухмылкой кинула бумажку обратно.

«Неужели? Покажи» — попросил он, всё время наблюдая за учительницей, чтобы та не обозлилась еще и на вторую новенькую.

Марго беззвучно перекинулась через парту и подсунула на стол Кейджера сложенный лист пергамента. Парень раскрыл его, ожидая увидеть свой портрет, но увидел совершенно другое. На бежевом листе красовалась карикатура на фрау Беречанг: с большой головой и приторной улыбкой, с тонной украшений на руках и массивными кольцами на пальцах, а рядом с ней витало облачко со словом «Наказание!».

Кейджер попытался сдержать смех, но всё же тихо прыснул в кулак от невероятной схожести реального человека и его гиперболизированной версии.

А в классе вдруг наступила невероятная тишина. Кейджер поднял голову и чуть не подпрыгнул от неожиданности. Прямо перед его столом стояла фрау Беречанг и притворно улыбалась.

— Что это у тебя? — спросила она, протянув руку, ожидая пока Кейджер добровольно отдаст ей пергамент.

Но он не собирался этого делать. Кейджер подскочил с места, с размаху открыл окно, рядом с которым сидел, и швырнул рисунок в воздух. Тот полетел, качаясь на легком ветру, и постепенно, кажется, осел на землю.

Учительница ахнула, но за листком бежать не собиралась. Она просто вздернула подбородок и, вернувшись к доске и посмотрев на часы, окинула класс взглядом и громко сказала:

— Урок окочнен!

Студенты повставали со своих мест, молниеносно собрали все свои вещи и направились к выходу из класса. Кейджер, подхватив свои пергаменты и выйдя в коридор, нагнал Марго и извиняюще на неё посмотрел.

— Прости, так надо было. А рисунок довольно реалистичный.

— Да? — ухмыльнулась девушка, и на её щеках появились ямочки. — Ничего, я не глупая, всё понимаю. Лучше лишиться рисунка, чем свободного времени, отбывая её бессмысленные наказания, — Марго вздохнула. — А вот Шэрон, похоже, снова пойдет выбрасывать мусор.

— Вряд ли, — наклонил голову Кейджер. — Она редко дает одни и те же наказания. Скорее всего, пойдет белье развешивать.

Марго рассмеялась. Вскоре они подошли к выходу из Северной башни, Францисска, идущая впереди всех, толкнула дверь, и студенты вышли на свежий воздух.

Проходя мимо окон аудитории фрау Беречанг, Марго подняла голову вверх и показала язык, представив, будто учительница стоит в окне.

— Эй! — воскликнул кто-то, и Марго повернулась, услышав знакомый голос.

Шэрон наклонилась к земле, поднимая оттуда пергамент и тщательно разглядывая его. Она стояла в метрах трех от группы ребят, а потом направилась к ним, размахивая листом над собой. Марго узнала в нём свой рисунок.

— Кто-то нарисовал карикатуру фрау Беречанг! — воскликнула Шэрон, заливаясь смехом и показывая лист всем, кто подходил ближе. Многие стали смеяться, а Францисска, к удивлению новеньких, даже улыбнулась и, кажется, искренне.

Мадс, стоящий рядом со всеми, прыснул от смеха, а Шэрон подняла глаза на Марго.

— Кто же автор этого шедевра? — спросила она, глядя прямо на подругу, и Марго почувствовала, как Кейджер повернулся на неё, а за ним последовали все остальные.

— Ну, я, — ухмыльнулась она и подошла к Шэрон, выхватывая из её рук рисунок.

Францисска повернулась к ним, всё еще улыбаясь, и сказала:

— Лучше спрячь, чтобы…

Но не успела она договорить, как прямо над ними раздался обиженный голос фрау Беречанг — она высунулась из окна и, похоже, увидев карикатуру, закричала:

— Марго, наказание! — и с хлопком закрыла форточку.

Шэрон не сдержалась и засмеялась, поворачиваясь к ним спиной и начиная шагать по направлению к другим башням на следующие уроки. Все, улыбнувшись пошли за ней.

— Отлично, испытание математикой вы прошли успешно, — усмехнулся Кейджер, похлопывая Марго с Шэрон по спинам.

— Получили наказания? — спросила Шэрон с улыбкой на губах.

К ним подбежал Мадс.

— Было бы странно, если бы вы их не получили, — усмехнулся он. — Мы в первый год так же себя вели.

Затем постепенно к этой группке начали подходить всё больше и больше студентов. Они уже проходили мимо Восточной башни, когда Габриэла, втиснувшись рядом с смеющимся Гарри, воскликнула:

— Я не получала наказания!

— По тебе видно, — обронила Марго, а девушка, вспыхнув, отвернулась.

— Да, это немного унизительно, — проговорила Меган. — Но зато мы поняли, что ты, — она показала на Шэрон. — Можешь постоять за себя, а ты, — она следом указала на Марго. — Можешь не воспринимать всё слишком серьезно.

— Только не говорите, что всё это вы подстроили, чтобы разузнать наши качества, которые можно было выявить в совершенно более безобидных ситуациях, — вздохнула Шэрон.

— Думаешь, фрау Беречанг бы на это согласилась? — усмехнулся Луи.

— А тебе что, — подбежала к ним Сьюзен. — Не нравится выкидывать мусор и мыть полы?

Шэрон скривилась. Францисска хихикнула, глядя на них, а потом, когда они, наконец, дошли до Западной башни, открыла перед студентами входную дверь, пропуская вперед.

— Какой у нас сейчас урок? — спросила Марго в темном коридоре.

— Биохимия, — ответил ей совершенно незнакомый мужской голос, и, зажёгши свечу, девушка увидела стоящего в коридоре учителя.

Глава 6. Благодарность

Шэрон всмотрелась в глубину тёмного коридора, пытаясь разглядеть лицо преподавателя в маленьком полыхающем огоньке свечи. Она чувствовала его внимательный взгляд, слышала тихое дыхание, когда, наконец, вперед вышла Францисска.

— Герр Петерс, добрый день, — тихо сказала она.

Учитель кивнул и открыл дверь в светлый класс, из окон которого разливался теплый яркий солнечный свет. Преподаватель придерживал дверь студентам, пока те заходили в аудиторию и рассаживались по своим местам.

Все учебные помещения Гелегенхайта выглядели похоже, а по построению были и вовсе идентичные. Это были прямоугольные комнаты с довольно крутым подъемом вверх, на каждой ступеньке которого располагались парты. Всего их было три длинных ряда, а каждый ряд находился выше предыдущего, благодаря возвышениям. Эти ряды не состояли из отдельных парт, а, наоборот, представляли собой длинные столы — от одной боковой стены класса до другой.

Шэрон, сев на место, которое занимала в предыдущий день на каждом уроке, окинула взглядом зал и отметила про себя особую рассадку студентов. Гарри с Габриэлой всегда сидели на первом ряду, перед учителем. Гарри садился чаще всего левее, около окна, а девушка — поближе к нему. Кейджер с Луи сидели немного наискось, чуть правее, за ними, на втором ряду. Там же, справа от Луи сидела Меган, а около неё — Сьюзен. На третьем ряду расположились Марго, Шэрон, Мадс и Францисска с правого краю. На математике Кейджер почему-то отсаживался на третий ряд, а Марго с Шэрон — на четвертый (в кабинете фрау Беречанг столов было больше, а все ученики садились дальше).

— Рад познакомиться с новыми ученицами, — сказал поставленным голосом мужчина лет сорока, в изношенном бордовом костюме, который, кажется, слегка выцвел за последние годы. У него были немного взъерошенные волосы не то серого, не то коричневого оттенка, широкие густые брови, глубоко посаженные маленькие глаза, большие уши и нос с широкими ноздрями. Его губы были плотно сжаты в тонкую линю, совершенно не выделяющуюся на его лице. — Меня зовут Эдгар Петерс, я — учитель биологии и химии, которые в Гелегенхайте объединены в один предмет. Напишите, пожалуйста, свои имена на бумаге и попросите одноклассников сложить так, чтобы получились таблички, которые вы можете поставить на парту лицом ко мне. Тогда со временем я запомню, как вас зовут, хорошо?

Шэрон и Марго кивнули, доставая чистые листы.

— Отлично, тогда приступим, — сухо сказал преподаватель и направился к доске, предварительно взяв с учительского стола мел. — Сегодня мы начинаем новую тему. Как вы помните, на прошлом уроке вы сдавали зачет по строению клетки, поэтому с этого дня вопрос об органоидах и всех остальных составляющих прокариотов и эукариотов у нас закрыт. Перед тем, как мы перейдем к изучению химии, как части нашего курса, я бы хотел провести небольшой тест у новеньких, чтобы проверить ваши знания, — посмотрел на них герр Петерс.

Марго и Шэрон переглянулись.

— Не пугайтесь, я не стану их как-либо оценивать, но мне нужно понимать, знаете ли вы хоть часть той информации, которую мы проходили с ребятами, — он подошел к своему столу и взял оттуда листы пергаментов, поднялся к третьему ряду и положил их на парты учениц. — У вас есть время всей лекции, но если закончите раньше, сдавайте работы и слушайте то, что я буду рассказывать остальным.

Шэрон аккуратно взяла листы, пробегаясь глазами по содержимому. Все вопросы, таблицы и рисунки были полностью написаны чернилами и, похоже, рукой самого учителя.

— Вопросы у каждой из вас разные, если не знаете — попробуйте догадаться, а не спрашивать у соседки. Мадс, — взглянул герр Петерс на юношу. — Сядь между ними и посматривай, чтоб не списывали.

Парень кивнул и поднялся со своего стула, подходя к Шэрон. Девушка поменялась с ним местами и склонилась над тестом, погружаясь в свои мысли, перед этим услышав только:

— Прекрасно. Теперь, все остальные, готовим ручки, сегодня будем много записывать.

Сдав тест учителю, Марго вернулась на свое место, поглядывая на Мадса. Он, нахмурившись, сосредоточенно записывал с доски уравнения реакций, часто перечеркивая целые строчки, а потом записывая их заново. Глянув на наручные часы, герр Петерс положил мел и обернулся к классу.

— Всё, — он улыбнулся. — Свободны. Разберите, пожалуйста, сами еще несколько заданий из учебника. Францисска, — он окликнул девушку, которая стала собирать вещи. — Проведи всех в библиотеку, я напишу, где взять учебники и какие номера решить.

Староста кивнула и подошла к преподавателю, который записал что-то на маленькой бумажке, подобно той, которую фрау Беречанг использовала для обозначения наказаний. Затем учитель повернулся к классу, в котором все постепенно вставали со своих мест и толпились у выхода из аудитории. Одна Шэрон сидела, что-то судорожно дописывая на пергаментах.

— Шэрон? — наклонил голову герр Петерс. — Ты не закончила?

— Минутку! — девушка чиркнула ручкой в последний раз и поднялась из-за стола. Она собрала все пергаменты, подхватила свечу и сбежала по ступенькам вниз, размещая листы на столе учителя.

Тот внимательно посмотрел на неё, а затем на её работу.

— Любишь биологию? — вдруг спросил он, не улыбаясь.

Девушка неопределенно мотнула головой.

— Интересуюсь. Но эту тему мы проходили ещё в школе, мне много чего вспомнилось.

Тогда герр Петерс кивнул, пряча улыбку.

— До свидания, — сказала Шэрон и двинулась к дверям, около которых её ждала Марго.

— Ты что там так долго писала? — спросила её подруга, когда они проходили по тёмному коридору к следующему кабинету.

— Ответы, — усмехнулась Шэрон.

— Неужели ты помнишь что-то из школы?

Девушка пожала плечами.

— Кажется, помню. Но вопросы были довольно легкие, вряд ли взяты из реальной школьной программы Гелегенхайта.

Марго вздохнула, поворачиваясь к Луи, который шёл рядом с ней и тыкал пальцами в спину впереди идущего Кейджера, который извивался от щекотки.

— Какой у нас урок дальше?

Тот повернулся к ней и сквозь смех сказал:

— Хор.

Марго усмехнулась.

— Хор? — переспросила она, непонимающе.

— Ты расписание совсем не читала? — улыбнулся Кейджер, схватив Луи за пальцы, чтобы тот перестал тыкать его.

Группа студентов остановилась, натыкаясь друг на друга, в тупике. Впереди них были две створки больших дверей, которые толкнула Францисска, и Марго почувствовала запах свеже покрашенных стен, сладких духов и услышала звонкий женский голос, который пропевал несколько чистых нот, одна за другой. Студенты зашли в огромный зал с лакированным полом, по которому каблуками постукивала женщина лет шестидесяти в объемном бордовом платье. Она кружилась около пианино, в полный голос напевая красивую, мелодичную песню на английском языке, хотя слова чем-то отдаленно были похожи на другой язык, и букву «r» она проговаривала очень по-французски. Марго с Шэрон переглянулись и улыбнулись друг другу. Францисска вдруг тоже расплылась в милой улыбке и подошла к роялю. Она села на кушетку, поставила туфельки на педали, изящные руки повисли над клавишами и, в паузе между куплетом и припевом, девушка стукнула пальцами по роялю, подыгрывая старушке, пока та поёт. Кейджер начал танцевать, покачиваясь из стороны в сторону, поднимая руки, ноги и затягивая в свой танец Луи, который двигался вместе с ним, поворачивая голову в те же стороны, в такт пожимая плечами. Шэрон рассмеялась, смотря то на них, то на улыбающуюся женщину. Она, схватив морщинистыми руками свои юбки, кружилась рядом с Францисской, то и дело поглядывая на парней, поддерживающих ее в танце. Марго подбежала к Кейджеру и Луи, ритмично кивая головой так, что черные волосы развивались, ударяя девушку по смеющемуся лицу. Она стала поднимать руки, изгибать их, покачивая в разные стороны, подстраиваясь под юношей. Вдруг дверь хлопнула, и Шэрон обернулась, хотя никто больше не обращал внимания на окружающие звуки. В дверях стоял улыбающийся Мадс, который начал хлопать в ладоши, держа в одной руке папку с пергаментами. Песня потихоньку стихала, женщина допевала последний припев, чуть ли не задыхаясь, и вскоре Францисска сыграла последний аккорд и повернулась в ребятам. Кейджер, Луи и Марго продолжали танцевать, хлопая в ладоши, даже после окончания музыки.

— Браво, на бис! — усмехнулся Мадс, всё еще аплодируя одноклассникам.

Кейджер уже махнул Францисске, чтобы та начинала играть заново, но та сыграла лишь какую-то детскую мелодию одной правой рукой, улыбаясь и смотря на черноволосого юношу.

— Мадс! — покачала старушка головой, поворачиваясь на зачинщика повторных танцев. — Стоп-стоп! — захихикала она, окинув взглядом учеников.

Марго заливисто засмеялась и, пытаясь отдышаться, оперлась рукой на плечо остановившегося Луи.

— Отлично начали урок, но у нас, к сожалению не танцы. Францисска, ma chérie, поднимайся, моя очередь играть, — сказала учительница, и староста послушно отошла от музыкального инструмента, предоставляя место старушке.

Та села, тяжело вздохнув, и повернулась к студентам.

— Располагайтесь на скамейках, в два ряда, как обычно, — приказала она мягким голосом, и ученики стали вставать на возвышения, только Марго с Шэрон остались стоять, не двигаясь с места.

Учительница заметила их и, улыбнувшись, воскликнула:

— Новые ученицы! Добро пожаловать, я совсем вас не заметила, — улыбнулась женщина. — Меня зовут Жаклин Лье, можете звать меня фрау Лье. Я учительница по хоровому искусству. Я надеюсь, вы поете?

Девушки удивленно покачали головой.

— Вранье! — одновременно сказали Луи и Мадс и, испугавшись своей синхронности, уставились друг на друга.

Мадс первый повернулся обратно к девушкам и учительнице.

— Я слышал, как поёт Шэрон. В ноты она попадает.

— Кто из вас Шэрон? — с акцентом произнесла старушка, и девушка, откликнувшись, подняла руку. — Отлично, вставай туда, между Мадсом и Меган.

Девушка прошла к студентам и встала на ступеньку, немного толкнув Мадса локтем.

— Ты слышал только одну строчку гимна Франгервела.