Kitabı oxu: «Черешня на краю моста»
Глава I. Теплый бетон
Июнь девяносто второго года в Приднестровье пах не порохом. Порох пахнет резко, кисло, но быстро выветривается, стоит подуть степному ветру со стороны лиманов. В Бендерах пахло перезрелой белой черешней, разбитым шифером и нагретым за день асфальтом.
Сергей Крутов сидел на перевернутом ящике из-под гранат за низким бетонным парапетом набережной, прислонившись спиной к стволу старого каштана. Отсюда, с правого берега Днестра, старый мост просматривался почти весь — серый, выгнутый дугой хребет, связывающий город с левым берегом, с Парканами и Тирасполем. На той стороне, метрах в четырехстах, в густой зелени прятались позиции гвардейцев и четырнадцатой армии. Здесь, на правом берегу, держались свои — те, кто не успел отойти или остался прикрывать коридор.
Крутов неторопливо чистил шомполом затвор автомата. Руки у него были большие, узловатые, с въевшейся в трещины кожи угольной пылью — до весны он работал механиком в автоколонне под Ростовом. На нем была выгоревшая до белесости «афганка», поверх нее — старый, потертый на сгибах казачий бешмет без погон, а на затылке сдвинута черная кубанка с выцветшим красным верхом.
Рядом, вытянув длинные ноги в стоптанных кирзачах, дремал Ленька Скворцов, двадцатилетний парень из-под Новочеркасска. На его коленях лежал старый бинокль с треснувшей линзой, примотанной синей изолентой.
— Дядь Сереж, — не открывая глаз, глухо сказал Ленька. — А правда, что в Тирасполе сейчас трамваи ходят?
— Троллейбусы там, Ленька. Трамваев отродясь не было, — ответил Крутов, щурясь на солнце, которое медленно садилось за крыши пятиэтажек на улице Суворова. — Ходят, куда им деваться. Там тихо. Только канонаду слышно, как гром за рекой.
— Странно это, — Ленька зевнул, потянулся, и его ребра жалобно хрустнули под тощей майкой. — Тут вот, через мост переехать — десять минут на «Урале». Там люди мороженое едят, бабы в сарафанах ходят. А здесь кирпич крошится. Словно стена стеклянная стоит.
— На любой войне так, — Крутов щелкнул крышкой ствольной коробки, проверяя ход затвора. — В сорок первом под Москвой тоже: на трамвае до конечной доедешь, а через два километра уже немецкие танки в бинокль видно. Война — она не по всей земле сразу разливается. Она как оспа: где-то чисто, а где-то до кости выедает.
Из-за угла полуразрушенного двухэтажного особняка, где до войны располагалась какая-то контора, вышел Степан Ильич — старшина их небольшой сводной сотни, пришедшей с Дона еще в марте, когда первые стычки у Дубоссар только перерастали в большую беду. Степану Ильичу было под пятьдесят, седые усы он стриг коротко, по-уставному, и носил на ремне тяжелую офицерскую кобуру от ТТ.
— Тихо пока? — спросил он, присаживаясь на корточки рядом с парапетом и доставая пачку мятых «Примы».
— С обеда молчат, Ильич, — Крутов кивнул в сторону центра города, откуда тянуло горьким дымком тлеющего толя. — Только со стороны крепости часа полтора назад пулемет простучал, коротко так, и заглох. Снайперы ихние на крыше консервного завода сидят, голову поднять не дают. Вон, Ленька сунулся было к воде флягу набрать — сразу две пули в парапет втюхали.
Степан Ильич закурил, выпустил сизую струю дыма в неподвижный воздух.
— Плохо, что молчат. ОПОН подтягивают со стороны Каушан, разведка доложила. И минометы у них на высотках пристреляны. Нам приказ: до темноты мост держать во что бы то ни стало. Ночью с левого берега колонна пойдет — боекомплект, медикаменты, и раненых надо забрать из подвала поликлиники. Там их человек сорок накопилось, тяжёлых много.
— Вывезем? — спросил Ленька, сразу проснувшись и подобрав ноги.
— Должны, — коротко отрезал старшина. — Если к полуночи пролет не перекроют. А ты, Скворец, не дергайся. Твое дело — левый фланг, вон те кусты у лодочной станции. Там берег пологий, могут попробовать на резинках переправиться, чтобы в тыл нам зайти.
Крутов посмотрел на реку. Вода в Днестре была мутной, зеленовато-бурой, но в закатных лучах она казалась густой и тяжелой, как расплавленная бронза. На противоположном берегу, у самого уреза воды, белели стволы старых ив. Оттуда доносился мирный, совершенно нездешний звук — кто-то завел старый трактор, тот чихнул пару раз, затарахтел ровно и стих.
— Зачем мы здесь, дядь Сереж? — вдруг тихо спросил Ленька, глядя на эту мирную полоску левого берега. — Нет, я понимаю — люди русские, язык наш, земля... А вот так, по-честному. В Ростове сейчас у всех дела: кто кооператив открывает, кто машины из Германии гоняет, деньги делают. А мы в чужих окопах сидим за спасибо.
Степан Ильич хмыкнул, но промолчал, переводя взгляд на Крутова.
Крутов достал из кармана бешмета горсть крупной, почти прозрачной белой черешни, сорванной утром в брошенном дворе на соседней улице. Протянул Леньке.
— Ешь, философ. Витамин. А насчет «зачем»... Ты деда своего помнишь? Того, что под Сталинградом ногу оставил?
— Ну, помню.
— Вот и я своего помню. Он мне рассказывал: когда в сорок четвертом они эти места освобождали, тут в каждом селе их как родных встречали. И деды этих людей, что сейчас в подвалах сидят, рядом с нашими в одних цепях на пулеметы шли. Страну одну строили, кровью одной сшивали. А теперь какие-то умники в кабинетах карандашом по карте черту провели — и говорят: всё, вы теперь чужие, друг друга не знаете. Так не бывает, Ленька. Если ты брата в беде бросишь только потому, что вам паспорта разного цвета выдали — грош тебе цена. И мне цена грош.
Он сунул в рот ягоду, аккуратно выплюнул косточку за парапет.
— Ладно, хватит лирики, — Степан Ильич поднялся, отряхнул колени. — Солнце село. Сейчас сумерки упадут — самые гадкие полчаса, когда прицел плывет, а темноты еще нет. Проверьте магазины, гранаты под руку положите. Если начнут — бить будут жестко.