Kitabı oxu: «Убийство Уильяма Норвичского. Происхождение кровавого навета в средневековой Европе»

Предисловие переводчика. О передаче имен и географических названий

Работая над данной книгой при передаче имен и названий, я руководствовалась принципами, сформулированными ранее авторским коллективом, в который я входила, в процессе работы над учебными материалами:

«Проблема, встающая перед каждым исследователем западной (и в особенности английской) культуры, пишущим по-русски, – это передача имен собственных и географических названий. Совершенно очевидно, что для многих из них существуют устоявшиеся в русской научной традиции соответствия; при наличии таких соответствий авторы следовали им, не учитывая адекватности или неадекватности устоявшегося варианта передачи имени английскому произношению (Суссекс, Суффолк и т. д.). Однако во многих случаях таких соответствий для одного имени или названия бытует несколько. В таких случаях авторы учебника выбирали тот вариант, который казался им наиболее обоснованным и удачным. <…> В том случае, если в отечественной научной традиции не существует устоявшейся нормы передачи имени, авторы передавали имя, ориентируясь на нормы произношения соответствующей эпохи <…> Отдельную проблему представляет написание слов «нормандский» – «норманнский». Словом «нормандский» мы обозначаем все, связанное с герцогством Нормандия во Франции и происходящее на его территории. Словом «норманнский» обозначается все, связанное с деятельностью выходцев из Нормандии на территории Англии после победы при Гастингсе»¹.

Поэтому, в частности, подмастерье Уильям (Вильгельм) именуется, в соответствии с отечественной научной традицией, Уильямом Норвичским, тогда как граф да Варенн – Вильгельмом, настоятель монастыря Клерво – Бернардом и т. д.

Татьяна Ковалевская

Посвящается моей семье

Ил. 1. Карта Европы, на которой отмечен Норвич

Хронология событий

1066 – Нормандское завоевание Англии.

1096 – основан Норвичский собор.

1119 – умирает епископ Герберт Лозинга.

1135 – умирает Генрих I; на престол восходит Стефан Блуаский; гражданская война.

1144 (март) – смерть подмастерья Уильяма.

1145 – епископ Эборард Норвичский удаляется в Фонтене в Бургундии.

1145 (декабрь) – папа Евгений III издает буллу Quantum praedecessores; король Людовик VII Французский ратует за крестовый поход.

1146 (март) – Бернард Клервоский проповедует крестовый поход в Везле, Бургундия.

1146 (лето и осень) – Ральф «Облаиватель» проповедует крестовый поход.

1146/1147 – Уильям Тарб избран епископом Норвичским; умирает шериф Джон де Чезни.

1147–1149 – Второй крестовый поход.

1147 (июнь) – англо-норманны присоединяются к французским крестоносцам на континенте.

1148 (январь) – французы и остатки немецкого войска попадают в засаду; среди погибших – Вильгельм де Варенн, граф Суррея.

1149 – крестоносцы разрозненными группами возвращаются в западную Европу.

1149/1150 – убит Дельсаль, суд над Симоном де Новером в Норвиче по обвинению в убийстве.

Ил. 2. Карта Норвича в 1140‐х годах

ок. 1150 – суд над Симоном де Новером в Лондоне; останки Уильяма Норвичского перенесены с кладбища в помещение капитула; Томас Монмутский начинает писать «Житие и страсти».

1151 – останки Уильяма Норвичского перенесены из здания капитула к центральному алтарю собора.

1168 – брак Матильды Английской и Генриха Льва, герцога Саксонского; смерть Гарольда Глостерского.

1170 – коронация сына Генриха II (молодого Генриха); пожар в Норвичском соборе; обвинения в убийстве ребенка выдвинуты во Франции.

1171 – сожжение евреев в Блуа.

ок. 1172 – Томас Монмутский завершает «Житие и страсти Уильяма Норвичского».

ок. 1173 – смерть епископа Уильяма Тарба.

1179 – Третий Латеранский собор.

1180 – Филипп II Август становится королем Франции; смерть аббата Хью Берийского; реформа чеканки денег в Англии.

1181 – смерть младенца Роберта из Бери-Сент-Эдмундс.

1182 – изгнание евреев из королевских владений во Франции.

1190 – резня в Йорке, бунты и массовые убийства, изгнание евреев из Бери-Сент-Эдмундс.

1290 – изгнание евреев из Англии.

Ил. 3. Томас Монмутский. Житие и страсти св. Уильяма Норвичского. Библиотека Кембриджского университета, ед. хр. 3037, л. 1 прав.

Часть I
Монах, рыцарь, епископ и банкир

До сих пор точно не установлено происхождение кровавого навета, то есть обвинения евреев в ритуальном убийстве христианских детей ради использования их крови в медицинских или ритуальных целях, а также в поношение или из ненависти к Христу². Такие обвинения возникают в Европе в Средние века, в эпоху Возрождения и в Новое время; они появляются в Англии, Франции, Испании, Италии, Германии, Польше, Венгрии, Греции и России, в некоторых общинах в США, а также в исламских странах. Тем не менее кровавый навет стал по сути своей «средневековым» обвинением, вобравшим в себя, как представляется многим, все самое темное, что только было в Средних веках.

По большинству обвинений не проводилось официального расследования, и только в нескольких случаях состоялся суд, где были представлены некие улики (обычно полученные под пытками). Подобные утверждения постоянно опровергались церковью, а также христианскими императорами, королями и турецким султаном, не говоря уже о самих евреях и многих крещеных евреях³. Было хорошо известно, что еврейское право запрещает употребление крови.

Все обвинения рассыпались, когда историки начали тщательно их изучать. Все предполагаемые жертвы исчезли из католических святцев⁴. Но представления о кровавом навете дожили до сегодняшнего дня. Самый ранний известный нам случай обвинения в ритуальном убийстве произошел в Англии в середине XII века. В 1150 году Томас Монмутский, бенедиктинский монах из монастыря при кафедральном соборе в Норвиче в Восточной Англии, начал собирать заметки для повествования, которое он завершил более двадцати лет спустя. Это «Житие и страсти святого Уильяма Норвичского». Текст Томаса дошел до нас в единственной рукописи XII века, которая ныне хранится в библиотеке Кембриджского университета⁵. Томас Монмутский сообщал, что несколькими годами ранее, еще до того, как он прибыл в Норвич, юному подмастерью кожевника по имени Уильям якобы обещали работу у архидьякона. Вместо этого его отвели в дом некоего известного в Норвиче еврея, где он и пробыл несколько дней. Затем по указанию этого еврея, одного из ведущих норвичских банкиров, Уильяма тайно держали в плену, подвергли «всем мучениям Христовым» и убили. Как пишет Томас, увенчав Уильяма терновым венцом, евреи обмотали ему голову веревкой с завязанными на ней узлами и засунули ему в рот кляп; затем они унесли изувеченное тело юноши в лес и повесили⁶. В конце концов его тело нашли под деревом за городскими стенами.

Томас Монмутский утверждает, что евреи провели этот предполагаемый ритуал в насмешку над Распятием и христианством и что поэтому Уильяма следует почитать как святого. Повествование Томаса состоит из двух книг, где он подробно описывает житие и страсти Уильяма, и еще пяти, где описываются чудеса, которые святой якобы совершил после смерти. Автор «Жития» заявлял, что Уильям достоин почитания, и представлял его важным покровителем Норвичского собора. Тем не менее в современный ему период слава Уильяма оказалась эфемерной и быстро увяла даже в Норвиче (хотя в позднем Средневековье интерес к юному подмастерью на короткое время внезапно вспыхнул вновь), но история эта и мысль о том, что евреи совершают ритуальные убийства, в общих чертах твердо укоренились в европейском воображении⁷.

В данной книге заново рассматриваются обстоятельства смерти Уильяма и интерпретация этой смерти в сочинении Томаса; основной предмет моего внимания – автор и главные герои его повествования. Обычно это обвинение в ритуальном убийстве изучается в длинном ряду обобщений, связанных с многовековой историей христианско-еврейских отношений; моя же цель состоит в том, чтобы рассмотреть его в конкретном историческом контексте событий, происходивших в провинциальном англо-норманнском городе эпохи Высокого Средневековья. Я также уделяю особое внимание еще одному эпизоду, описанному в «Житии и страстях святого Уильяма Норвичского», а именно суду по обвинению в другом убийстве, совершенном в 1150 году. На этом суде снова заговорили о смерти Уильяма. Жертвой второго убийства был еврейский банкир, а обвиняемым – рыцарь Симон де Новер, не имевший возможности уплатить свои долги. Уильям Тарб, епископ, которому служил рыцарь, выступил в его защиту перед королевским судом в Лондоне, настаивая, что убитого банкира и всю еврейскую общину следует обвинить в насильственной смерти юного Уильяма. Именно после этого суда Томас Монмутский создал свое повествование.

Совершенно справедливо утверждают, что «Житие и страсти» Томаса – скорее трактат о мученичестве, чем юридический документ: яркий, эмоциональный призыв, а не представление улик на суде⁸. Монах признает, что рассказывает о суде так, как он его себе вообразил, и нет никаких сомнений, что с точки зрения наших представлений об объективных исторических свидетельствах текст Томаса весьма проблематичен⁹. Но все же, несмотря на то, что рассказ Томаса Монмутского о суде являет собой tour de force по части риторики, не следует считать его просто вымыслом. Сколь бы Томас ни манипулировал своим материалом, он вряд ли мог выдумать присутствие на процессе короля Стефана; более того, многие из участников судебного процесса были еще живы много лет спустя, когда агиограф завершил свой труд¹⁰. Изложение событий у Томаса подверглось риторической и художественной обработке, потому что оно должно было соответствовать существующим канонам написания житий святых и – особенно в части описания суда – еврейско-христианским диспутам¹¹. Но содержание «Жития» пересекается с историей как таковой по крайней мере в двух важных аспектах: во-первых, его автор пишет об исторических фигурах и событиях, местных деталях и хронологии, сообщая мельчайшие подробности, словно он сверялся с альманахом¹²; и, во-вторых, автор надеется на то, что, когда его труд начнут переписывать и распространять, эта работа обретет для позднейших читателей статус авторитетного повествования о произошедших событиях¹³. Какова бы ни была природа «Жития» как литературного документа, оно содержит описание самого раннего известного обвинения в ритуальном убийстве, а потому de facto является источником кровавого навета. Анализ ключевых элементов и черт нарратива Томаса в контексте других типов исторических свидетельств дает нам возможность проникнуть в события, о которых он пишет, а также понять, как сложилось и обрело свою форму обвинение в ритуальном убийстве ребенка.

Эти события произошли в эпоху Высокого Средневековья, в период стремительных социально-политических и экономических преобразований. Так называемый ренессанс XII века характеризовался быстрым ростом населения; расширялась торговля; продолжались крестовые походы; возродились греческая наука и римское право; развивалась чиновничья система европейских государств¹⁴. Создание школ и университетов, быстрая урбанизация, усовершенствования в методах ведения сельского хозяйства привели к интеллектуальному подъему, о котором свидетельствуют достижения в архитектуре (кульминация романского стиля и зарождение готики), расцвет поэзии, куртуазных романов и исторических трудов, философских дебатов, а также развитие идеалов рыцарства. Расширение популярности паломничеств и поклонения мощам святых предвосхитило живой интерес к почитанию Девы Марии и к сосредоточению на теологии евхаристии, которая будет окончательно сформулирована в следующем столетии. Все шире распространялись аффективная набожность и религиозный экстаз. Ничто не предвещало демографических кризисов, которые грянули во время «катастрофического» XIV века и Черной смерти (1348–1350). Но в то же самое время этот культурный расцвет XII века сопровождался кризисом сеньориальной системы, новыми попытками направить насилие в приемлемое русло и все возрастающими усилиями идентифицировать, маргинализировать и покарать тех, кто обитал на периферии христианского общества¹⁵.

Убийство Уильяма Норвичского произошло почти через сто лет после Нормандского завоевания (1066 год), когда Англией стали править норманнские короли, также имевшие большие владения на французской территории. Для Норвича это событие приобрело драматические последствия: многие дома в центре старого города были разрушены, строились новые французские районы. К XII веку франкофонная англо-норманнская элита продолжала править страной, но уже заключались смешанные браки, норманны приспособились к англоговорящему англосаксонскому большинству и создали новую динамичную социально-политическую культуру¹⁶.

Хотя в истории смерти Уильяма есть сильный английский (то есть англосаксонский) элемент, в ней практически отсутствуют указания на то, что конфликт между норманнскими завоевателями и местными англосаксами все еще продолжался. В Норвиче середины XII века непосредственные заботы, связанные с гражданской войной и Вторым крестовым походом, были много важнее Нормандского завоевания, связанного с далеким прошлым. После того как младший сын Вильгельма Завоевателя Генрих I умер в 1135 году, его дочь Матильда, жена графа Анжуйского, и племянник Стефан Блуаский, граф Булонский, соперничали за власть. Это привело к длительной гражданской войне и безвластию; политическая ситуация окончательно разрешилась лишь тогда, когда после смерти короля Стефана в 1154 году на престол взошел сын Матильды Генрих II, первый Плантагенет. Именно в этот бурный, полный насилия период и был убит юный Уильям. Второй крестовый поход (1147–1149) внес свою лепту в общее смятение, возбуждая всеобщие ожидания, пожирая средства своих участников и увеличивая неопределенность политической власти. После гражданской войны нелегко было перестраивать инфраструктуру и восстанавливать гражданское общество в Восточной Англии, особенно потому, что столько внимания, энтузиазма и ресурсов было направлено на Святую землю и предвосхищаемые победы – как духовные, так и земные.

Норвич, где произошло убийство, являлся вторым во величине городом в средневековой Англии. Расположенный в нескольких днях езды на северо-восток от Лондона, процветающий норманнский город, выстроенный на древнем фундаменте, Норвич был правительственным, церковным и экономическим центром восточной Англии (Восточной Англии)¹⁷; поэтому там располагались процветающий рынок, мощный укрепленный замок и великолепный собор, одно из величайших произведений романской архитектуры того времени. Река Уэнсум, протекающая через город, и река Яр, текущая к порту Большой Ярмут, обеспечивали Норвичу удобный доступ к центральным графствам, откуда в город шли шерсть и скот, и к морю, что давало возможность вести международную торговлю. Растущий город был хорошо обеспечен рыбой для пропитания и торфом для отопления в холодное время.

Евреи впервые прибыли в Англию вместе с норманнами, но к XII веку они только-только начали селиться за пределами Лондона. Упоминание норвичских евреев у Томаса Монмутского – также первое документальное свидетельство существования там еврейской общины. Мало что известно о еврейских общинах начала XII века: большая часть информации о них выводится из налогового списка (donum) 1159 года, который позволяет нам примерно оценить сравнительные размеры и благосостояние разных общин, существовавших к этому времени. В начале XIII века в Норвиче с населением где-то в пять тысяч человек численность еврейской общины составляла примерно двести человек¹⁸. Ее быстрый рост говорит о том, что Норвич был одним из тех мест, где предпочитали селиться прибывшие из‐за границы евреи. В этом процветающем городе проживало много норманнов, там имелся порт, Норвич установил тесные культурные связи с континентальной Европой; во время гражданской войны он оставался одним из оплотов короля Стефана. Демографические и финансовые данные подтверждают привлекательность города. К 1159 году по сумме налогов, выплачиваемых евреями королю, Норвич уступал только Лондону, хотя они жили в Норвиче менее одного поколения¹⁹. Для евреев Норвич также был бастионом науки, интеллектуального меценатства и международной торговли²⁰. Ближе к концу столетия он стал для них и своего рода убежищем, потому что другие английские города, например Тетфорд в Норфолке и Бангей в Суффолке, в то время уже были далеко не столь гостеприимны.

Евреи в Англии занимались разными видами деятельности; главным образом они давали деньги в долг, что являлось, однако, для них далеко не единственным занятием. Они также вели торговлю и практиковали всяческие ремесла – особенно славились врачебным искусством; в Европе того времени (следовательно, по всей вероятности, и в Англии) евреи были известны умением работать с драгоценными металлами, они занимались ювелирным делом, владели монетными дворами и чеканили монету. В 1140‐х годах они, по всей видимости, были тесно связаны с обменом иностранных денег. Хотя в «Житии и страстях» Томаса Монмутского постоянно встречаются намеки на трудности, с которыми евреи сталкивались, вписываясь в жизнь христианской Англии, на самом деле XII век оказался для евреев достаточно мирным временем – вплоть до бунтов, которыми сопровождалась коронация Ричарда I в 1189 году, и до изгнания их из страны столетием позже (1290 год). В Англии не было вспышек насилия, – таких, как, например, массовые убийства евреев в прирейнских землях во время Первого крестового похода (1096 год). Поэтому оформление Томасом Монмутским обвинения в ритуальном убийстве воспринимается как поворотный момент в истории евреев в средневековой Англии.

Эта книга – о людях, живших обычной жизнью средневекового города, а не о великих или могущественных особах, таких как короли и графы, папы и архиепископы, ученые и канцлеры, королевы и куртизанки. Я также не затрагиваю жизнь деревенских жителей, необразованных поселян, брошенных жен, невежественных пахарей или еретически настроенных, но не имеющих возможности высказаться крестьян. Основные персонажи нашей книги получили какое-то образование, обладали некоторым влиянием и придерживались традиционных религиозных воззрений. Они имели достаточный вес в обществе – до нас дошли их имена, они владели землями, делали вклады в монастыри, сражались в битвах, приносили публичные клятвы, распоряжались собственностью, свидетельствовали и подписывали документы, появлялись в суде, платили за лечение, читали книги, путешествовали за границу, заботились о своих детях и давали им образование, их помнили члены их семей, друзья и коллеги. Они представляются вполне типичными представителями своих социальных групп.

Никто из этих мужчин и женщин не кажется невероятным глупцом, простофилей или чудовищным злодеем. И все же, когда судебный процесс над рыцарем-убийцей свел их вместе, на свет родился один из самых гнусных нарративов в истории Средневековья и раннего Нового времени. Обвинение евреев в том, что они убивали детей, чтобы воспользоваться их кровью, ждала долгая и тлетворная жизнь, и оно оставило свой отпечаток как на народном воображении, так и на взглядах элиты.

За те века, что прошли с момента возникновения кровавого навета – начиная с повествования Томаса Монмутского, – он стал причиной пыток, смертей и изгнания тысяч евреев по всей Европе вплоть до истребления целых общин; из‐за него множество евреев было выслано, казнено, сожжено на кострах или умерло в тюрьме. Обвинения в ритуальном убийстве – а временами даже просто слухи о нем – вызывали беспорядки в каждом столетии вплоть до двадцатого, восемь веков спустя после смерти Уильяма Норвичского. Даже в тех случаях, когда евреев судили по обвинению в смерти ребенка и оправдывали, подобные обвинения сами по себе закладывали основания для их огульного осуждения и изгнания.

Теперь, когда якобы совершаемые евреями ритуальные убийства более не считаются исторической правдой, по понятным причинам важность, которую эти обвинения имели в прошлом, преуменьшается или отрицается вообще. И христиане, и евреи, будучи не в состоянии прийти к консенсусу по поводу происхождения кровавого навета или объяснить его живучесть, склонны не задумываться о трагических последствиях и длительной вражде, которые он породил. Большинство предпочитает положительные примеры межрелигиозного диалога, культурных заимствований и мирного сосуществования (convivencia), а не проявления крайней и непостижимой враждебности. Поэтому ритуальное убийство и кровавый навет воспринимаются как часть давнего средневекового прошлого. Но все же эта ложная идея остается столь эмоционально болезненной и столь глубоко укорененной в культурной памяти, что даже сегодня она представляет собой визуальное и вербальное мерило исторической злобы²¹.

Кровавый навет имел далеко идущие последствия, но его значимость трудно исчислить – и тем более ее нельзя измерить простым подсчетом примеров из исторических книг и энциклопедий. Некоторые обвинения повлекли за собой длительные тюремные заключения, массовые убийства и изгнания целых общин, которые оставались в памяти столетиями. Другие упоминаются лишь мимоходом, они зафиксированы в давно позабытых и быстро отвергнутых официальными лицами документах. Большую часть обвинений, вынесенных в XII–XIII веках, считали тяжкими преступлениями и воспринимали со всей серьезностью. Подобные обвинения либо выдвигались самыми высокими правительственными инстанциями, либо доводились до их внимания. Другие словно бы составлялись в качестве литературных и риторических нарративов или сатирических аллюзий, которые не следовало воспринимать как факты. Самый известный пример – «Рассказ аббатисы» конца XIV века из «Кентерберийских рассказов» Чосера. Рассказ заканчивается отсылкой к истории Хью Линкольнского, произошедшей столетием ранее. Многие другие подобные повествования были откровенной ложью или же возникали потому, что позднейшие авторы, стремясь подчеркнуть вероломство евреев или, наоборот, их виктимизацию, неверно толковали собственные источники. Во всех этих случаях они полагались на неточные списки текстов, имевшие хождение столетиями и искажавшиеся в процессе бытования.

Нельзя ни сбрасывать со счетов историческую и социокультурную значимость обвинений в ритуальном убийстве, ни преувеличивать их влияние. Например, высказывалось предположение, что в проникнутом насилием позднесредневековом обществе обвинения в ритуальном убийстве не представляли собой ничего особенного²². Но частота их выдвижения не является надежной или адекватной мерой их культурного, экономического или правового воздействия. Некоторые случаи не оставили по себе никакого следа. Другие, например, история Хью Линкольнского (в Англии) в XIII веке или Симона Трентского (в Италии) в XV веке, имели далеко идущие последствия как в свою эпоху, так и столетия спустя. Обвинения, предъявленные в XIX веке в Дамаске и в XX веке в Киеве (суд над Менделем Бейлисом), привлекли огромный интерес общественности. О них подробно писали в популярных газетах, впоследствии их анализировали в серьезных книгах, рассчитанных на широкую аудиторию, и даже сегодня они остаются темой крупных научных трудов²³.

Обвинения в ритуальном убийстве были широко распространены как географически, охватывая северную и южную Европу, Ближний Восток и Америку, так и хронологически, с XII по XX века. Они также имели политические, экономические и правовые последствия колоссального значения. Кровавый навет был не просто обычным мотивом религиозного фольклора, как его теперь часто описывают.

При перечислении соответствующих эпизодов в Средние века не принимается во внимание непосредственный культурный контекст, в котором распространялись такие обвинения. Предполагаемые жертвы прославлялись в балладах и песнях, изображались вместе с Девой Марией на живописных панно и на алтарях, в их честь освящались церкви по всей Европе, их мощи хранились в соборах. Евреев, совершавших эти убийства, также представляли в рукописях, скульптурах, картинах и на витражах. В современную эпоху такие изображения появлялись в печати, на плакатах и открытках и даже на обложках журналов, на видных местах на автобусных остановках, в столовых разных компаний, в парках²⁴. Правовые, финансовые и богословские корни кровавого навета уже давно иссохли, но он оставался влиятельным культурным концептом²⁵.

Попытки объяснения обвинений в ритуальном убийстве, возникавших в разные времена и в разных местах, при весьма различных общественных, религиозных и политических обстоятельствах, необходимо исходят из всеобъемлющих теорий, опирающихся на антропологию, фольклор, психологию и общественные науки, но не на историю. Долгое время исследователи полагали, что истоки кровавого навета восходят к античности, что он являлся продолжением преследований римлянами христиан, когда-то считавшихся иудейской сектой²⁶. Некоторые искали корни навета в таких различных сферах, как еврейские обряды обрезания, кошерный забой скота, праздник Пурим, еврейские праздничные блюда (например, маца, харосет²⁷, хоменташ²⁸), еврейские погромы времени Первого крестового похода или ощущение вины за брошенных или беспризорных детей²⁹. Многие современные авторы видят в кровавом навете или извращение, или предлог демонизировать евреев, особенно евреев-заимодавцев³⁰. Другие рассматривают его как пример психологической проекции³¹. Утверждалось, что христиане сомневались в своей вере, и отсюда рождались «иррациональные фантазии»; например, Томас Монмутский вообразил себе ритуальное распятие, чтобы укрепить собственную веру. На данный момент существует уже обширная специальная историография по обвинениям в ритуальном убийстве³². В частности, много внимания уделялось Уильяму Норвичскому – с тех самых пор, когда в конце XIX века антиквар М. Р. Джеймс обнаружил в приходской библиотеке в Суффолке полный текст его «Жития» и вместе с Огастесом Джессопом, почетным каноником Норвичского собора, отредактировал и опубликовал ставший классическим перевод³³. «Житие и страсти» недавно были заново переведены для современной аудитории, включая фрагменты, выпущенные викторианскими переводчиками из соображений пуританской благопристойности³⁴.

Согласно общепринятой ныне точке зрения, кровавый навет был общеевропейским феноменом, и историческая правда о нем никогда не станет известна³⁵. Литература на эту тему – полемическая, религиозная, научная и апологетическая – обширна и иногда противоречива³⁶. Но именовать обвинение в ритуальном убийстве мифом, фольклором, легендой, называть его басней или литературным мотивом, отмахиваться от него как от простой фантазии или безосновательного слуха значит, по сути дела, утверждать, что для первоначальной истории существует некая вневременная основа. Мнение, будто этот навет находится за пределами рамок исторических изысканий, не только не снижает его значимости, но, напротив, придает ему незаслуженную силу, ибо тем самым вина имплицитно возлагается на его жертв. Еврейские же обычаи, например, упомянутые выше, предположительно послужившие основой обвинения, часто привлекали даже больше внимания, чем сама клевета.

Хотя обвинение в ритуальном убийстве воспринимается как нечто средневековое, наиболее широко оно распространилось уже в Новое время, а XIX век превзошел в этом отношении все предшествующие столетия вместе взятые, особенно в 1870–1935 годы³⁷. Известные даты часто оказываются обманчивыми, поскольку если не во всех, то во многих случаях такое обвинение выдвигалось задним числом, иногда годами, десятилетиями и столетиями спустя после предполагаемых событий³⁸. Если подобное не произошло сегодня, всегда можно было сказать, что оно случилось раньше. Кровавый навет (к которому впоследствии добавилось обвинение в осквернении гостии – облатки для причастия) стал стандартным оговором с узнаваемыми персонажами. Его можно было перелицовывать и наполнять подробностями, связанными с конкретным местом и временем, для каждого следующего поколения.

Поэтому данная книга прежде всего посвящена тем, кто первый рассказал эту историю, а не персонажам их повествований. В ней рассматривается не то, что предположительно делали, думали, говорили и во что верили «вневременные» безымянные евреи, но то, что делали, думали, говорили и во что верили конкретные христиане в конкретное время, в конкретном географическом, политическом и религиозном контексте. Эта книга не столько о тех ментальных конструкциях, которые эти люди создали для себя, сколько о действиях, которые были предприняты на основании этих конструкций. Мой предмет – не вечные истины христианско-еврейских отношений, но особенная их коллизия, взятая во всех ее аспектах, начиная от ее возникновения, истолкования и культурного конструирования и заканчивая распространением в качестве нарратива, получившего очень долгую жизнь.

Ил. 4. Современный вид Маусхолд-Хита (в то время называвшегося Торпвуд) около Норвича, место, где в 1144 году было найдено тело Уильяма из Норвича

Глава 1
Как было найдено мертвое тело

История первого обвинения в ритуальном убийстве начинается с обнаружения трупа. В марте 1144 года молодой подмастерье Уильям был убит, а его тело брошено под деревом на окраине Норвича. Найти мертвое тело всегда означало множество неприятностей. Сразу возникают тягостные вопросы, все внимание сосредотачивается на человеке, который наткнулся на труп, и его обычно втягивают в сложные бюрократические процедуры, не говоря уже о том, что он переживает эмоциональный шок. Все это происходило и в средневековой Англии, где существовали подробные правила относительно процедур, связанных с обнаружением трупа³⁹. Тогда, как и сейчас, убийство было тяжким преступлением, и оно затягивало в свою орбиту семьи, общины, суды и всю иерархию правосудия. Многие полагали разумным перенести мертвое тело, поспешно захоронить его или надеяться, что стихии или дикие звери позаботятся о нем до того, как его обнаружат.

Поэтому, когда крестьянин набрел на мертвое тело в зарослях недалеко от проезжего тракта рядом с Норвичем, он точно знал, что делать: ровным счетом ничего⁴⁰. Еще до крестьянина то же тело увидела знатная норманнская дама леди Легарда, но она также не предприняла никаких шагов и даже ничего не сообщила властям. Она помолилась над телом вместе с другими монахинями, а потом удалилась к себе в монастырь, и более этот вопрос ее, видимо, не волновал⁴¹. Над трупом кружили птицы – это говорило о том, что он лежал на открытом месте. Как часто бывало в подобных случаях, «первый нашедший» тело человек на самом деле был последним из тех, кто на самом деле его обнаружил, но первым, кто был по закону обязан расследовать эту смерть⁴².

В Великую субботу (25 марта) перед Пасхой тело показали лесничему Генри де Спраустону, объезжавшему лес по долгу службы; он следил за порядком, а скорее всего, проверял, чтобы никто не производил незаконной вырубки⁴³. Де Спраустон служил церкви: Норвичскому епископу и монахам. Право на вырубку леса было доходной и рьяно охраняемой привилегией. Дерево использовалось для отопления и приготовления пищи, из него строили дома люди всех сословий, оно шло на строительство соборов, приходских церквей, доков и кораблей, необходимых для перевозки из Нормандии отличного известняка, из которого сооружали Норвичский собор и замок. Особенно высоко ценился добрый английский дуб. Стволы шли на мощные балки в домах знати и простых горожан, а также в хозяйственных постройках; ветви пережигались в уголь или высушивались на растопку; из коры добывали танин для дубильщиков, а из дубовых волокон делали веревки⁴⁴. В это время леса нещадно вырубались по всей Европе: население росло, и землю зачищали под селькохозяйственные посадки; вырубка шла особенно активно вокруг Норвича, одного из самых быстрорастущих городов в уже густонаселенной части страны. Поэтому землевладельцы строго следили за соблюдением прав на вырубку леса.

Лесничий отправлял не только судебные, но хозяйственные обязанности. Епископ и монахи составили сложный план по разделу одного из своих наиболее значительных владений, и по этому плану Торпвудом владел епископ, но часть леса была отдана монахам из Норвичского приората, монастыря при соборе⁴⁵. Управление лесом должно было приносить доход как монастырю, так и епископу, и на вырубку деревьев, как и на продажу леса, требовалось одобрение обеих сторон⁴⁶. Когда в лесу нашли мертвое тело, это затронуло интересы церковных властей и как землевладельцев, и как духовных утешителей семьи убитого юноши.

Крестьянин привел Генри де Спраустона к мертвому телу, возможно, с тем, чтобы отвлечь внимание от своих собственных действий, скорее всего, незаконных. Ни сам крестьянин, ни лесничий не узнали юношу, и никто не мог объяснить, как тело попало в лес. Генри де Спраустон начал расследование, но никаких результатов оно не принесло. Тело опознали. Это был Уильям, юный подмастерье дубильщика, сын Венстана и Эльвивы⁴⁷. Новость быстро распространилась по округе, и горожане бросились в лес посмотреть, что случилось. После того как дядя, брат и кузен Уильяма опознали тело, юношу похоронили. Церемония была очень простой, и надгробная плита тоже была самой обычной⁴⁸.

Сведения об Уильяме и расследовании убийства мы черпаем из «Жития и страстей Уильяма Норвичского» Томаса Монмутского – это одна из всего нескольких сохранившихся рукописей большой библиотеки Норвичского собора XII века. Томас прибыл в монастырь через несколько лет после смерти Уильяма и чрезвычайно заинтересовался покойным юношей по причинам, которые вскоре прояснятся. Томас утверждал, что шесть лет спустя после убийства составил полную картину того, что произошло в Страстную неделю 1144 года. Он был намерен доказать, что Уильям погиб за свою веру, а потому достоин причисления к лику святых.

В позднейшем изложении Томаса Монмутского эта история предстает интригующей загадкой, в которой он сам играет видную роль сражающегося за правду сыщика. Полагаясь на сведения, полученные от семьи жертвы, Томас утверждал, что юного Уильяма убедили сопровождать человека, который предложил ему работу подручным повара архидьякона. Так, по крайней мере, слуга архидьякона сказал матери Уильяма, которая согласилась отпустить сына, несмотря на дурные предчувствия⁴⁹. Когда этот человек (мать не была уверена, христианин он или еврей) на следующий день связался с тетей юноши, ее подозрения настолько обострились, что она послала дочь следовать за Уильямом. Дочь якобы увидела, как этот человек вместе с Уильямом вошел в дом некоего еврея⁵⁰. Как утверждал Томас, именно там через некоторое время Уильяма принесли в жертву в кровавой насмешке над Распятием, после чего его истерзанное тело бросили в лесу за городом, где его в конце концов и нашли. Дядя Уильяма сообщил, что как только мать юноши узнала о смерти сына, она обвинила в этом местных евреев. Как пишет Томас, епископ Эборард Норвичский пытался вызвать этих евреев в суд дать показания, но их защищал шериф Джон де Чезни, так что все надежды привлечь их к суду вскоре развеялись.

Хотя семья Уильяма подняла шум, дело довольно быстро заглохло. Епископ Эборард разрешил дяде юноши обратиться к церковному собранию, синоду, созванному, как обычно, в следующем месяце, но, похоже, дальнейшего расследования не производилось. Как только тело опознали, Уильяма вскоре похоронили там, где нашли, на земле, которой владели епископ и приорат, и о мальчике практически забыли⁵¹. К тому времени, как Томас начал свою весьма творческую работу, брат убитого юноши сам принял постриг в приорате.

Ученые поверили Томасу на слово, полагая, что между смертью Уильяма и написанием «Жития» прошло относительно немного времени, что Томас располагал достаточными сведениями и имел доступ к основным участникам событий и другим заинтересованным сторонам и что он не мог манипулировать фактами, не вызвав возражений⁵². Хотя Томас Монмутский начал свой труд всего шесть лет спустя после смерти Уильяма, закончил «Житие» он только через двадцать лет.

Поэтому нам нужно отделить друг от друга различные наслоения, наложившиеся на этот средневековый «детектив»: события, непосредственно связанные со смертью Уильяма и обнаружением его тела; последующие события, когда вокруг юноши и его предполагаемых убийц была сплетена целая история; завершение этой истории поколение спустя, когда останки Уильяма уже почитались; и распространение основной фабулы этой истории далеко за пределами Норвича. Хотя Томас стремится предстать перед читателями непредвзятым повествователем, он весьма выборочно излагает имевшиеся у него сведения. Например, он не упоминает, что в то время тела выставляли на обозрение в течение трех дней⁵³. Он пренебрегает другими событиями, а их важно учитывать, чтобы понять, на чем основываются его утверждения, будто Уильям был святым, и эти же события также сыграли значительную роль в толковании Томасом происшедшего. Одним из самых важных событий являлась жестокая гражданская война, охватившая норвичские земли; эта война может объяснить и смерть мальчика, и то пренебрежение, с которым к ней первоначально отнеслись. Другие важные факторы – тесная связь его семьи с приоратом и епископским двором, а также юридические процедуры, сопряженные с предполагаемым убийством (которые Томас излагает неверно). Все эти обстоятельства были замяты. Зато всячески подчеркивался ажиотаж вокруг мощей юноши.

До 1150 года, когда Томас начал свой труд, никто, по всей видимости, и думать не думал про юного подмастерья⁵⁴. Всякое отсутствие интереса к Уильяму в Норвиче после его смерти резко контрастирует с тем вниманием, какое народ уделял некоторым святым, жившим в то же время, например св. Вульфрику Хэйзелберийскому, св. Годрику Финчейлскому (их «Жития» включены в ту же рукопись, что и «Житие» Уильяма) и св. Томасу Бекету, которые сразу после смерти были провозглашены могущественными небесными заступниками⁵⁵. Почитание Бекета сложилось сразу, оно было активным и долговременным. Когда его убили в Кентерберийском соборе в 1170 году, пилигримы окунали платки в кровь мученика, которая еще не успела высохнуть. Через два года после его смерти восторженные монахи слагали истории о чудесах, свершаемых его мощами. Через три года авторитетом Бекета Кентерберийского подкрепляли авторитет иных святых: он является в видениях, поддерживая других святых, что указывает на быстрое распространение его славы.

В случае Уильяма из Норвича было удобно вспомнить знамения, которые предположительно провозвещали его мученичество: сладкий аромат, сон матери, сон тетки, цветы, которые расцвели зимой, легкие роды⁵⁶. Однако самые рьяные сторонники Уильяма смогли собрать сведения только об этих пяти чудесах, которые не представляли собой ничего выдающегося⁵⁷. Яркий свет, сиявший над телом Уильяма, указывал на его святость⁵⁸. Нет никаких сведений о том, что люди окунали платки в его кровь, рвали на себе одежду, приносили дары и просили исцеления. Это говорит о том, что несколько чудес, зафиксированных в 1144–1150 годы, представляли собой поздние воспоминания о вполне естественных явлениях.

Вполне вероятно, что никто первоначально не обратил внимания на юного Уильяма потому, что его смерть произошла во время гражданской войны между Стефаном и Матильдой, племянником и дочерью Генриха I⁵⁹. Исследователи спорят о том, насколько разрушительной была эта война, но нет никаких сомнений в том, что около 1144 года в Восточной Англии и на ее болотистых торфяниках она велась c особой жестокостью⁶⁰. В часто цитируемом отрывке из рукописи Е «Англосаксонской хроники» из монастыря Питерборо, одном из основных источников наших сведений о гражданской войне, сказано: «Открыто говорили, что Христос и его святые спали»⁶¹.

Страдали не только непосредственные участники боевых действий и крестьяне; горожане и ремесленники, такие, как Уильям и его состоятельная семья, становились объектами преследований и вымогательства⁶². Гарнизоны захватывали «тех вавассоров⁶³ и крестьян, у которых, по слухам, были деньги, и жестокими пытками вынуждали их обещать все, что было угодно похитителям»⁶⁴. Летописец из Питерборо в красочных деталях описывает те зверства, которые творили солдаты во время войны:

…[и] ночью, и среди бела дня они хватали тех, у кого, по их мнению, было чем поживиться, мужчин и женщин без разбору, бросали их в темницу и пытали неописуемыми способами, чтобы заполучить золото и серебро – никаких мучеников не пытали так, как этих людей. Их подвешивали за большие пальцы или за голову, а к ногам привязывали латы. Им обвязывали голову веревкой с узлами и затягивали, пока она не доходила до мозга. Во многих замках была «петля с ловушкой». Ее прикрепляли к балке, а на шею человеку надевали ошейник с шипами, так что он не мог ни сесть, ни лечь, ни спать⁶⁵.

Пытки, описанные в «Англосаксонской хронике», – те же, которые приводят Уильям Мальмсберийский в «Новой истории» (Historia Novella) и автор, продолживший труд Симеона Даремского⁶⁶. По видимости, тем же пыткам подвергли перед смертью Уильяма из Норвича, которого «повесили на дереве» с «обвязанной головой». Летописец из Питерборо вел свои записи недалеко от Норвича.

Насилие творилось по всей Англии. На западе страны на дороге возле Бристоля невинных прохожих изрубили в куски, а рыцари из Бристольского замка прибили носы своих жертв к деревьям⁶⁷. В восточной Англии свирепствовал Жоффруа де Мандевиль, организовавший банду похитителей для вымогательства денег⁶⁸. Под предлогом гражданской войны он вытягивал жалованные грамоты на земельные владения и у Стефана, и у Матильды. Печально прославившийся своей жестокостью де Мандевиль напал на аббатства Рэми и Или и умер от ран, так и не раскаявшись, в конце лета 1144 года, вскоре после убийства Уильяма, в Милденхолле в Суффолке. Возможно, подручные Мандевиля разбойничали в окрестностях Норвича весной того же года, потому что от Норвича до Милденхолла было меньше дня езды. Нет никаких сомнений, что беспорядки затронули самое сердце Норвича: большая библиотека епископа была сожжена именно во время гражданской войны, а не, как обычно полагают, во время городских бунтов следующего столетия⁶⁹. Рыцари угрожали насилием и сеяли хаос вокруг Норвича и в самом городе, вымогая земли у высокопоставленных клириков, владения которых располагались в Восточной Англии. Самые знатные лорды тех земель, включая Гуго Биго и Вильгельма де Варенна, не испытывали никаких угрызений совести, угрозами добиваясь желаемого. Графства Норфолк и Суффолк, составлявшие самый большой источник королевских доходов в 1130 году и на протяжении почти всего правления Генриха II, почти ничего не приносили в казну сразу после гражданской войны⁷⁰.

Поэтому неудивительно, что в такой ситуации местные власти не слишком энергично расследовали смерть юного подмастерья. Тщательное следствие по этому делу могло бы усугубить раскол в обществе, и, скорее всего, ничего хорошего из этого бы не вышло. На жителей Норвича давили со всех сторон: сторонники Стефана (многие, как семейство Чезни, держали земли лично от короля как графа Булонского и сеньора города Ай), сторонники Матильды (епископ Эборард, уроженец Кальна в Солсбери, основной цитадели власти Матильды) и Гуго Биго, граф Норфолкский, который переходил то на одну, то на другую сторону.

Первоначальные судебные действия и процедуры, которые описывает Томас, не отражают судебную практику того времени и не соответствуют ей. Он приводит мельчайшие детали, но в стороне остается тот факт, что не было произведено немедленного следствия и не было созвано жюри присяжных⁷¹, как обычно делалось в то время при расследовании убийства. Дядя Уильяма Годвин обратился за справедливостью в синод диоцеза, ежегодное собрание или церковный совет, созываемый епископом в качестве своеобразной проверки отправления пастырских обязанностей и назначения наказаний для нерадивых. Томас утверждает: в синоде Годвин объявил, что евреи в ответе за смерть его племянника, и был готов доказать свои слова согласием на ордалии⁷².

В отличие от светских судов суд церковный мог прибегнуть к суду Божьему, то есть ордалиям (iudicium dei). Обвиняемых бросали в воду, заставляли держать раскаленное железо или вынуждали вступать в вооруженное единоборство – все эти способы использовались тогда, когда не было улик или же их трудно было собрать⁷³. И все же со времен Карла Великого, то есть уже триста лет, евреев обычно освобождали от ордалий⁷⁴. Если Годвин надеялся чего-то добиться, требуя ордалий, его ждало разочарование. Хотя евреи ужасно боялись ордалий, как пишет Томас, их защищал шериф, уже упомянутый Джон де Чезни⁷⁵. Тем не менее позже ордалии стали постоянной темой подобных обвинений против евреев, поэтому сообщение Томаса о предложении ордалий, возможно, отражает более поздние литературные преувеличения⁷⁶. Ясно то, что судебного преследования не было.

Рассказ Томаса об обращении к синоду, скорее всего, был включен в более позднее «Житие», чтобы подчеркнуть важность церковного контекста и небрежение шерифа де Чезни своими обязанностями, потому что, по мнению Томаса, именно шериф должен был расследовать преступление. Вместо этого шериф встал на сторону евреев (и, подобно Иуде, умер страшной смертью)⁷⁷. Как пишет Томас, епископ Эборард тщетно пытался вызвать евреев в церковный суд, но, пока горячие головы не остыли, шериф взял евреев под свою защиту в Норвичском замке⁷⁸. В смерти Уильяма, возможно, не все было чисто, но никто особо не пытался найти преступника, и никого не судили за это убийство. По всей видимости, ни семья, ни власти не попытались задействовать светское правосудие, даже несмотря на то, что убийство на королевской дороге было серьезным преступлением и его расследование могло принести немалую прибыль⁷⁹. Обвинения против евреев, вероятно, стали ранней формой вымогательства, потому что евреи, по слухам, были богаты. Если цель доноса заключалась в получении материальной компенсации, тогда Годвин сделал верный ход, придя со своей жалобой в синод диоцеза⁸⁰.

Не исключено, что стремление Годвина направить обвиняющий перст на евреев также должно было отвести внимание от Уильяма и от возможности того, что он покончил жизнь самоубийством. Тогда, как и теперь, подростковые самоубийства не были чем-то из ряда вон выходящим⁸¹. Если бы Уильяма признали самоубийцей, его не похоронили бы в освященной земле, а на его семью легло бы пятно позора, связанного с самым известным самоубийцей, Иудой Искариотом. Повесившегося крестьянина обычно считали трусом, которого толкнул на такой шаг сам дьявол. Над его телом издевались, его душа отправлялась прямо в ад, его имущество подлежало конфискации, а его семью позорили и унижали⁸². Поэтому у Годвина были бы все причины переложить вину с жертвы на кого-то другого.

В смерти Уильяма обвиняли не только евреев Норвича, но и их предполагаемого сообщника, Джона де Чезни, который в то время был шерифом и вскоре умер. Вину переложили на шерифа, возможно, в тот краткий промежуток (примерно 1154–1156 годы), когда эту должность не занимал представитель семьи де Чезни. Джон сменил в этой должности своего отца, Роберта Фиц-Уолтера, а его самого сменил его брат Уильям де Чезни (ум. 1174); в целом семейство Чезни управляло Восточной Англией в качестве королевских представителей в течение пятидесяти лет, с 1115 года по 1160‐е годы, и оно имело в Норвиче невероятную власть. Когда семейство вернуло себе прежнюю мощь в конце 1150‐х годов, внимание переключилось на евреев, которых они защищали⁸³. У насельников Норвича были все причины пытаться испортить репутацию Джона де Чезни, потому что во время гражданской войны он захватил церковные земли, которые монахам впоследствии все же удалось вернуть⁸⁴. На смертном одре, два года спустя после смерти Уильяма из Норвича, Джон де Чезни был настолько сокрушен грехами, совершенными во время войны, что, по видимости, наказал своему брату основать Сибтонское аббатство⁸⁵. Именно там сохранился единственный экземпляр «Жития» Томаса Монмутского⁸⁶.

У епископа Эборарда, как и у дяди Годвина, возможно, были свои мотивы добиваться расследования смерти Уильяма, не имеющие никакого отношения к попыткам найти настоящего убийцу. Не исключено, что епископ ухватился за это дело на том основании, что Торпвуд, то есть земля, на которой нашли тело юноши, принадлежал именно ему; он получил эти земли в дар от Генриха I. Быть может, он стремился укрепить свои претензии на эти владения, поскольку и в Или, и в Бери в его диоцезе имелись большие земли, наделенные королевскими привилегиями. И это был серьезный вопрос. Несколько лет спустя в том же диоцезе, на основании старинного дара королевских привилегий, аббатство Бери-Сент-Эдмундс успешно защитило рыцарей аббатства от выдвинутых короной обвинений в измене⁸⁷. Возможно, епископ пытался установить прецедент для судебного рассмотрения подобных преступлений. Если – по традиционной средневековой стратегии – он забрасывал пробный шар в поисках большей автономии и более высокого статуса для своего собора в силу владения святыми мощами, он не преуспел в своих намерениях.

Впоследствии епископ Эборард, по всей видимости, не выказывал особой заинтересованности в канонизации Уильяма. Нет никаких данных, что, когда епископ в 1145 году удалился из Норвича на покой в Фонтене в Бургундии, дело продолжало двигаться по официальным каналам, как церковным, так и светским⁸⁸. В том году Эборард тесно общался с папским легатом, но, по имеющимся сведениям, он не затрагивал вопрос о смерти Уильяма ни в личном общении, ни в письме, которое он написал папе позже. Видимо, он ни слова не сказал об убийстве, которое дядя Уильяма открыто и прилюдно называл «оскорблением, недавно нанесенным всем христианам»⁸⁹. Преемник епископа Эборарда, Уильям Тарб, который на момент смерти Уильяма в 1144 году был приором, также не говорил об этом деле при встречах с коллегами и вышестоящими клириками. И более об Уильяме не упоминается; не фиксируется никаких чудес; а отношения между евреями и христианами идут прежним чередом еще несколько лет. В «Житии» Томас фактически это признает, когда говорит, что память об Уильяме практически умерла⁹⁰.

Но как только в 1150 году за это дело взялся Томас, все изменилось. Год спустя после того, как тело Уильяма было перенесено с Норвичского кладбища в здание капитула, снова произошло перенесение его останков – уже к центральному алтарю; после этого их положили в особой часовне, посвященной мученикам. У Уильяма теперь был личный ризничий (сам брат Томас, работавший тогда над его «Житием»), который должен был следить за мощами и отмечать чудеса, произошедшие рядом с гробницей. Заказали изображение Уильяма, и он уже мог похвастаться собственным днем памяти. Началось восстановление репутации Уильяма как святого.

К тому времени, как Томас начал свой труд, уже было важно представить доказательства притязаний Уильяма на святость, начиная с года его смерти. Поскольку притягательность культа убитого подмастерья была не слишком очевидна жителям Норвича, Томас со всем тщанием разъяснил, что, если Норвич не дорожит своим сокровищем, мощами Уильяма, – другие знают им цену. Угрозы, пусть даже вымышленные, похитить останки Уильяма или рассказы о настоящих похищениях усиливали притягательность мощей и подтверждали их подлинность⁹¹.

Брат Томас сообщает, что идею перенести останки Уильяма под защиту монастыря подал сторонний человек. Эмери, приор богатого аббатства св. Панкратия в Суссексе, услышал рассказ Годвина, когда они вместе оказались в синоде, и вызвался забрать тело юноши. Интерес Эмери может говорить о том, что на тот момент история Уильяма, а также обвинения в ритуальном убийстве были известны по всей стране⁹². Будучи главой старшей обители клюнийцев в Англии, приор аббатства св. Панкратия считался влиятельным лицом в монастырских кругах Восточной Англии. Эмери, однако, не обладал таким же влиянием, что его предшественники, и умер вскоре после того, как занял эту должность⁹³.

Угрозы похищения останков было достаточно, чтобы монахи насторожились и чтобы создалось впечатление, будто мощи Уильяма широко почитаются. Это освященное временем литературное клише, оно встречается, например, в «Житии» св. Вульфрика (ум. 1154): за право на его мощи спорили монахи Монтакьюта и Осберн, священник из Хейзелбери, с прихожанами. Рассказы о желании приора Эмери заполучить мощи Уильяма, возможно, были придуманы post factum, чему способствовало краткое и ничем не примечательное пребывание Эмери в этой должности.

Вероятно, монахи приветствовали перенесение тела Уильяма на монастырское кладбище хотя бы потому, что погребения давали им дополнительный доход⁹⁴. В начале XII века право похоронить Роджера Биго, отца Гуго Биго, первого графа Норфолка, в Норвичском соборе стало предметом судебной тяжбы, разбиравшейся в королевском суде; за это право отчаянно боролись первый епископ Норвичский Герберт Лозинга и монахи из Тетфорда⁹⁵. В середине XII века братия монастыря св. Маргариты в Кингс-Линн в Норфолке получила подтвержденное папской грамотой дозволение хоронить утонувших при несчастных случаях⁹⁶. В XIII веке споры между монахами разных орденов и монастырей о праве на погребения и плату за них возникали часто и длились годами⁹⁷.

Погребение на монастырском кладбище не обязательно свидетельствовало о религиозных заслугах, но подтверждало высокий социальный статус. Социальные различия закреплялись в средневековых погребальных практиках, и погребение рядом с церковью или святыми (ad sanctos) было основным их показателем. На кладбищах существовали различные социальные зоны; под стенами церкви хоронили элиту, а на периферии – сервов и прокаженных. Во многих англо-норманнских монастырях богатые люди и семьи могли купить сотоварищество с монахами⁹⁸. В обмен на богатый вклад в обитель им обещали погребение и поминание в молитвах вместе с усопшими братьями. Пример договора сотоварищества сохранился в епископских письмах и грамотах, и не исключено, что он относится к семье самого Уильяма⁹⁹. Мать Уильяма была похоронена на монастырском кладбище Норвича, возможно, согласно некоей форме сотоварищества, хотя Томас Монмутский пишет: «Почитая сына, мы с честью погребли его мать на своем кладбище»¹⁰⁰.

Описание Томасом перенесения тела Уильяма на монастырское кладбище (чего он сам не видел) соответствует похоронным обрядам для знатного лица¹⁰¹. Тело обмыли, приготовили и положили на одре в центре собора; была отслужена заупокойная месса, после чего тело должны были положить в простой деревянный гроб и похоронить на кладбище под стенами капитула¹⁰². Когда копали могилу, нашли каменный гроб, и Уильяма похоронили в нем. Такие саркофаги, сохранившиеся со времен поздней античности, повышали статус усопшего и придавали ореол преемственности и легитимности гробницам аристократов XII века¹⁰³. Обычно при перенесении святых мощей главную роль играл список приглашенных лиц, и вся церемония продумывалась самым тщательным образом¹⁰⁴. Нет никаких сведений о том, что на заупокойной службе по Уильяму присутствовали какие-то высокопоставленные персоны.

Насильственная смерть Уильяма (кто бы ни сотворил это насилие) также сыграла свою роль в процессе его канонизации. У англосаксов была старинная традиция связывать неожиданную насильственную смерть со святостью¹⁰⁵. В 1147 году в Португалии во время Второго крестового похода англичане прославляли своих соотечественников, павших в битве, как мучеников (вопреки учению церкви) и сразу после смерти сообщали о чудесах, совершавшихся вокруг их тел¹⁰⁶. В Рочестере в графстве Кент в 1201 году пекарь Уильям из Перта попал в засаду и погиб, когда отправлялся в паломничество; вокруг его тела происходили всяческие чудеса. По народной традиции, святость останков определяется не личностью убийцы, а тем, как человек умер¹⁰⁷. Однако Томас Монмутский утверждал, что на самом деле стоит на той же богословски правильной позиции, что и его оппоненты: «Причина страстей, а не сами муки, творит святого»¹⁰⁸.

Самый красноречивый контекст, в котором следует рассматривать утверждения о святости Уильяма, вышел из-под пера аббата Гвиберта Ножанского. Гвиберт, кроме своих воспоминаний и трудов по истории и богословию, также написал трактат о святых и мощах в северной Франции. За два десятилетия до смерти Уильяма Гвиберт (ум. в 1124 году) высмеивал господствующее представление о том, что мальчика из хорошей семьи, погибшего на Пасху, должно автоматически считать особенно святым:

Я воочию видел, о чем со стыдом рассказываю, как обычный юноша, связанный близкими кровными узами с неким знаменитым аббатом и бывший (по слухам) оруженосцем некоего рыцаря, умер в деревушке совсем рядом с Бове в Страстную Пятницу, за два дня до Пасхи. Тогда, ради святого дня, в который он умер, люди начали приписывать умершему юноше неоправданную святость. Когда об этом пошли слухи среди селян, всегда развешивающих уши в ожидании чего-то новенького, к его могиле крестьяне со всей округи понесли пожертвования и восковые свечи. Что тут еще говорить? Над его могилой воздвигли надгробие, окружили ее каменным строением, и даже из Бретани стали приходить огромные группы крестьян, хотя знатных людей не было. Мудрый настоятель и его набожные монахи, видя все это и соблазнившись множеством приносимых даров, терпели измышление фальшивых чудес¹⁰⁹.

Гвиберт описывал ситуацию, необычайно похожую на историю Уильяма из Норвича. Как и юноша из Бове, Уильям происходил из уважаемой семьи; считалось, что Божий перст указал на его истерзанное тело в Страстную пятницу, а обнаружили его на следующий день, в Великую субботу; местные монахи впоследствии поддержали почитание Уильяма. Но жители Норвича проявили тот же скептицизм, который выказывал Гвиберт относительно юноши из Бове. Судя по тому, как часто и рьяно Томас Монмутский в «Житии и страстях» обличал своих неназванных противников, многие сомневались в правоте Томаса. «Они готовы обличать и не желают восхвалять <…> они вредят репутации [Уильяма], унижая растущие хвалы усопшему… и тем самым преследуют его, унижая его, – жаловался Томас на своих противников, добавляя: – Они называют самонадеянностью именовать святым того, кто таковым не является. Мы же утверждаем это без тени сомнения».¹¹⁰

Интерес к насильственной и внезапной смерти Уильяма – каковы бы ни были ее причины – указывает на пылкую веру в освящающие последствия смерти невинных и юных. Такое отношение характерно для англосаксонской и языческой традиций, и оно просуществовало до рубежа XI–XII веков; англичан еще долго завораживали плотская чистота и невинность юных мучеников¹¹¹. Отдельные средневековые жертвы немедленно удостаивались некоторой славы, их сразу горько оплакивали семьи и соседи, но мало кто из них становился объектом подлинного почитания, когда на них устремлялось внимание церковных властей. Уильям из Норвича, как и пекарь из Перта и юноша из Бове, вначале пользовался только мимолетной местной славой; понадобятся несколько лет, одобрение епископа и поддержка приората, чтобы возвести Уильяма в чин святого.

Один из наиболее удивительных аспектов смерти Уильяма связан с положением и личностями его многочисленных родственников, о которых нам, хотя и отрывочно, сообщает Томас Монмутский. В пересказах истории Уильяма он постоянно именуется бедным юным ребенком. Брат Томас описывает Уильяма невинным, юным и ранимым и подчеркивает его наивность; позднейшие читатели полагали, что он родился в крестьянской семье, а закончил свои недолгие дни городским оборвышем, кое-как перебивающимся с хлеба на воду¹¹². Но якобы нищая семья Уильяма – это часть позднейшей литературной традиции его почитания. При ближайшем рассмотрении оказывается, что он был заметным членом норвичского общества.

Сохранившиеся малые крохи документальных свидетельств показывают, что Уильям родился в видной семье, сравнительно богатой и образованной, пустившей в Норвиче глубокие корни. Из документов того времени ясно, что его семья была связана с городом Бери, чудесами св. Эдмунда, она владела церковью в Норвиче, и ей покровительствовал кафедральный приорат. Одним словом, хотя Уильям был англосаксом и не принадлежал к правящему норманнскому классу, члены его семьи являлись представителями церковной элиты Восточной Англии, и перед самим Уильямом открывалось многообещающее будущее.

В опубликованном в 1896 году комментарии к труду Томаса Монмутского М. Р. Джеймс пишет, что про отца Уильяма Венстана «мы узнаем только, что он жил в деревне и был зажиточным земледельцем»¹¹³. Джеймс заключает об этом на том основании, что семья Венстана называется «деревенской» (ruri). Томас Монмутский упоминает десять ближайших членов семьи святого, в том числе родителей Уильяма и его старших братьев, но никто из них не именуется земледельцем или крестьянином. В начале «Жития» говорится только: «Его отцом был некий человек по имени Венстан. Его мать звали Эльвива, и они вели зажиточную жизнь в деревне, имея достаток во всем необходимом»¹¹⁴. Имеющиеся сведения о том, что семья Уильяма стояла на социальной лестнице выше крестьян, заставляют предположить, что слова «от скромных родителей» (ab infimis parentibus), которыми Томас характеризует происхождение будущего святого, говорят не столько об их реальном социальном статусе, сколько о снобизме самого Томаса¹¹⁵. Такое суждение норманна об англосаксонской семье определяется точкой зрения, а не подлинным общественным положением юноши.

Родители Уильяма жили в деревне, но они не были провинциалами в пренебрежительном смысле этого слова¹¹⁶. Уильяма крестили в Хэйверингленде в девяти милях от Норвича, и вырос он предположительно там же¹¹⁷. Продуваемая всеми ветрами норманнская церковь, куда Уильяма, возможно, принесли крестить, сохранилась до сих пор. Мальчиком Уильям перебрался в центр города и c тех пор редко бывал в деревне¹¹⁸. Уильям жил в Норвиче у друга семьи по имени Ульвард; не исключено, что этот Ульвард был ему родней, потому что в то время мальчики часто становились подмастерьями у дяди или двоюродного брата¹¹⁹. Англосаксонское имя Ульвард (так звали деда Уильяма по матери) могло быть традиционным в семье и в конце концов превратилось в норманнское имя Уильям.

Таким образом, Уильям был новым членом городского торгового мира. Он уже некоторое время не жил с родителями. Его мать по-прежнему жила в деревне, и новости доходили до нее не сразу, а ей самой, чтобы добраться до города, требовалось время¹²⁰. Уильям был, как пишет Томас Монмутский, «одарен склонностью к учению, и благодаря своему прилежанию вскоре превзошел своих сверстников в вышеупомянутом ремесле [кожевника], и сравнялся с некоторыми из своих учителей»¹²¹. Именно здесь он мог соприкоснуться с евреями Норвича, которые занимались торговлей. Евреи искали знакомства с ним либо потому, что цены у него были ниже, чем у других, как утверждает Томас, либо потому, что к их числу принадлежали богатейшие представители городского торгового сообщества, и они могли позволить себе щедро платить за хорошую работу¹²².

Судя по тому, что сообщает своим читателям Томас, Уильям был амбициозен и образован. Он знал основные молитвы наизусть, а также умел читать¹²³. Хотя он преуспел в ремесле кожевника, Уильяму якобы предложили работу у повара архидьякона. Если это правда, то такое предложение было весьма заманчиво. В средневековой Англии поваров ценили весьма высоко: так высоко, что они получали земли, жертвовали на церковь и вместе с епископами, рыцарями и официальными лицами свидетельствовали жалованные грамоты. Должность повара была и уважаемой, и доходной, а работа у архидьякона Норфолка могла стать отличным началом успешной карьеры. Уильям оказался бы в таком положении, где перед ним открывались прекрасные возможности.

Начитанный, с хорошими связями, красноречивый, владеющий английским (его родной англосаксонский), возможно, с некоторыми познаниями во французском (на котором говорила англо-норманнская элита) и начатками латыни, Уильям к своим двенадцати годам не был неотесанным деревенщиной; он был юношей, начинающим многообещающий профессиональный путь. В том же десятилетии, когда один архидьякон предположительно нанял Уильяма, другой архидьякон взял к себе на службу подающего надежды юношу родом из Бека. К 1143 году этот протеже, Томас Бекет, уже служил архиепископу Теобальду Кентерберийскому, где и начался его стремительный взлет. Амбициозные норвичские семьи не могли не заметить возможностей, которые сулил такой карьерный путь. Возможно, Томас Монмутский надеялся посмертно создать из Уильяма звезду масштаба св. Томаса Бекета. Он завершил свою книгу об Уильяме через несколько лет после смерти архиепископа в 1170 году.

Будущее Уильяма было радужным, и, зная, какие преимущества могло дать покровительство архидьякона, читатели «Жития» Томаса не задавали слишком много вопросов о том, при каких обстоятельствах мать Уильяма отпустила своего сына с неизвестным человеком прямо перед Пасхой. Только после предполагаемого мученичества она заявила, что человек, который забрал ее сына, «назвался поваром архидьякона, но она совсем ему не доверяет»¹²⁴. Любопытно, что Уильям находился в доме евреев, где с ним обращались хорошо, «не ведая о том, какая участь была ему уготована, и он оставался там до утра»¹²⁵. Это промедление говорит о том, что он знал людей, с которыми ушел из дома. Томас хотел подчеркнуть литературные обертоны, потому что он добавляет, что Уильям был «как невинный агнец, ведомый на заклание» – этот мотив стал типичным клише в последующих обвинениях в кровавом навете. Более того, мать Уильяма изображается корыстной, потому что она взяла деньги за сына. Три шиллинга (36 пенсов), которые она получила за ученичество Уильяма, могли быть риторическим добавлением, или же они говорили о том, как высоко ценили будущего работника; этот мотив Иуды, как и мотив откормленного тельца, стал литературной формулой. Однако вся эта «литературная обработка» событий не может скрыть того, что читатели, вполне возможно, воспримут длительные отношения Уильяма с соседями-евреями без всякого удивления¹²⁶.

Томас пишет, что Уильям происходил из бедной семьи, а его самого называет «заброшенным» (pauperculum atque neglectum), но не исключено, что он имеет в виду ребенка, выросшего без отца в преуспевающем в целом семействе. Как уже отмечалось, скорее всего, родители Уильяма не являлись, в отличие от большинства остального населения, крестьянами-земледельцами; сам он жил в городе и служил подмастерьем кожевника, а это ремесло приносило доход и приобретало все бóльшую популярность. Кожа была вторым по размерам производства и экспорта товаром, производившимся в Англии (на первом месте стояла шерсть); Норвич же в XIII веке стал центром кожевенной торговли¹²⁷. Семью Уильяма в городе помнили еще долго: в XIV веке гильдия кожевников сделала Уильяма своим святым покровителем, и они начали преумножать его известность, делая вклады в церкви во имя св. Уильяма и проводя ежегодные праздники (все сохранившиеся изображения Уильяма относятся к этому позднейшему периоду)¹²⁸. Уильям и по крайней мере один из его братьев, а также его двоюродный брат получили работу, на которую не могли рассчитывать в большинстве своем английские мальчики в Норвиче: далекие от крестьянского труда карьеры ремесленника, повара, монаха и дьякона были весьма почтенными и давали многие преимущества.

Возможно, что связанная с церковью семья Уильяма происходила из Бери-Сент-Эдмундса. Доказать это нельзя, но если это так, то у норвичских клириков был еще один повод особенно заинтересоваться Уильямом. Бери и Норвич соперничали десятилетиями. Аббатство Бери-Сент-Эдмундс считалось одним из богатейших в Англии и всегда дорожило своей незавимостью и властью своего настоятеля. С того момента, как Норвич заполучил епископский престол, его епископы прилагали все усилия, чтобы контролировать аббатство или взять его под свою руку и заполучить хранившиеся там мощи св. Эдмунда, короля и мученика¹²⁹.

Дедом Уильяма по матери был «священник Ульвард, знаменитый в свое время человек», как пишет Томас, скорее всего, тот самый пресвитер Ульвард или Ульвардус, который засвидетельствовал три документа в Бери-Сент-Эдмундсе¹³⁰. В первом, грамоте аббата Эльбольда из Бери (составленной между 1114 и 1119 годами), вдова Жослена из Лоддона получала землю, которую ее муж держал от аббатства св. Эдмунда¹³¹. Лоддон, маленький городок по дороге между Бери и Норвичем, был одним из тех немногих мест, где в позднем Средневековье сохранилось изображение св. Уильяма¹³². Пресвитер Ульвардус засвидетельствовал и две другие грамоты аббата Эльбольда; он также засвидетельствовал грамоту аббата Ансельма Берийского (1121–1148), преемника Эльбольда¹³³. Владельца земли, которую держала семья Уильяма, также звали Вульфвард, и, возможно, это было англосаксонское имя самого Уильяма¹³⁴. Это имя писалось как «Ульвард», «Вульвард» и «Влууард».

Не стоит удивляться тому, что священник оказался дедушкой, потому что женатые священники были распространенным явлением в Восточной Англии и в тот период, и в течение еще ста лет, хотя это было запрещено каноническим правом незадолго до описываемых событий. Когда вышестоящие клирики призывали епископа Герберта Норвичского ограничивать подобную практику, он жаловался, что если запретит служение всех женатых священников своего диоцеза, вряд ли останется хотя бы одна церковь, где будут идти службы¹³⁵.

В Бери и его окрестностях сохранились и иные сведения о пресвитере Ульвардусе и его дочери. В «Чудесах св. Эдмунда» рассказывается, как люди на попавшем в бурю корабле призвали на помощь св. Эдмунда и спаслись, и среди них были священник Вульвард и Роберт, оба из аббатства св. Эдмунда¹³⁶. Учитывая широкое распространение подобных историй о чудесах в XII веке, такого упоминания хватило, чтобы придать особый статус тем, на кого снизошла милость святого¹³⁷. Попавший в бурю почитатель св. Эдмунда, возможно, являлся дедом Уильяма, знаменитым пресвитером Ульвардом, которого в «Чудесах св. Эдмунда» называют «человеком мудрым», а «Житии и страстях Уильяма из Норвича» говорится, что он «умел искусно толковать видения»¹³⁸.

В ранних историях о чудесах, возможно, упоминается и тетя Уильяма, дочь Ульварда. Непосредственно перед рассказом о буре Германн, автор «Чудес св. Эдмунда», пишет о юной девушке по имени Левива, к которой вернулось зрение после того, как она провела ночь подле мощей св. Эдмунда, только что перенесенных в прекрасную новую церковь в Бери в 1095 году¹³⁹. Как пишет Германн, Левива пришла в новую церковь с родителями¹⁴⁰. Если ее семья жила недалеко от Бери, вполне естественно, что они пришли посмотреть, как мощи св. Эдмунда переносят в новую пышную церковь, и искали исцеления у местного святого. Вероятно, священник Ульвард сообщил в церкви как об исцелении дочери, так и о собственном благополучном возвращении из морского путешествия. Таким образом, за десятилетия до того, как Уильям из Норвича стал святым чудотворцем, его семья была связана с почитанием другого английского мученика¹⁴¹. Другие люди, упоминаемые в «Житии и чудесах» Томаса Монмутского, также получали чудесные благословения от различных святых: например, св. Альдхельм даровал чудесное исцеление епископу Эборарду, когда тот был еще архидьяконом в Солсберийском соборе в Уилтшире¹⁴². Пересечение и взаимопроникновение тем, рассказов, чудес и людей также указывает на то, что элементы повествования Томаса Монмутского имели традиционную притягательность и были характерны для общества, в котором этот текст создавался¹⁴³.

Упоминания о семье Уильяма продолжают появляться в официальных документах Норвича и после смерти мальчика. Примерно после 1155 года – целое десятилетие спустя после смерти Уильяма – под эгидой епископа Тарба было достигнуто соглашение между неким Ульвардом из Тимсуорта (крохотная деревушка в четырех милях от Бери-Сент-Эдмундса) и Рэно из Экля (село в десяти милях от Норвича в Норфолкском плесе)¹⁴⁴. Спор шел по поводу церкви св. Михаила в Кослани в Норвиче, которая все еще стоит в центре города, – единственной церкви (кроме самого собора), где был алтарь, посвященный св. Уильяму¹⁴⁵. Из соглашения, достигнутого спорящими сторонами, можно заключить, что, возможно, именно родственник Уильяма владел или утверждал, что владеет, церковью в Норвиче¹⁴⁶. Брат Томас явно с радостью встал на сторону семьи Уильяма, не только укрепив посмертное почитание юноши и написав главный посвященный ему текст, но также всячески очерняя в этом тексте другого священника из церкви св. Михаила. Этот противник Ульварда, викарий Рэно из Экля, был, вероятно, коллегой некоего Ральфа, священника той же церкви, которого Томас Монмутский обвинял в том, что тот тайком взял, а потом вернул псалтирь, переписанную Томасом для себя¹⁴⁷.

Все остальные родственники Уильяма по материнской линии, которых можно установить, были связаны с церковью, или работой, или браком. Двоюродная сестра его матери вышла замуж за священника из Тавершема в Норфолке; его дед и дядя служили священниками, кузен – дьяконом, а брат принял постриг¹⁴⁸. Учитывая такие обширные связи с церковью, становится более вероятным, что брата Уильяма, Роберта, приняли в норвичский приорат не как родственника святого, а благодаря его собственным многочисленным знакомствам. Более того, Томас пишет, что мать Уильяма похоронили на монастырском кладбище в Норвичском кафедральном приорате¹⁴⁹. Ни в одном другом случае предполагаемого ритуального убийства мать юного мученика не хоронили с теми же почестями, что и ее дитя¹⁵⁰. Семья Уильяма была так же тесно связана с церковью в смерти, как и в жизни¹⁵¹.

Похоже, что тесные и долговременные связи с Норвичским собором имелись и у дяди Уильяма – Годвина Старта, священника, который обвинил евреев в убийстве своего племянника и стал основной движущей силой создания культа святого. Возможно, что первый епископ Норвича Герберт Лозинга (ум. в 1119 году) прямо обращался к Годвину в письмах. Если это действительно так, то у семьи Уильяма были гораздо более тесные связи с клиром собора, чем ранее предполагалось. Не исключено, что такие связи сыграли важную роль в последующем прославлении юноши как местного святого – может быть, роль столь же важную, сколь и история его убийства.

Около 1154 года Томас Монмутский называет Годвина священником, но, вероятно, он все еще был дьяконом (то есть занимал более низкое положение в церковной иерархии). В это время он упоминается в одном из писем, которые епископ Герберт Норвичский посылал некоему Годвину и его брату Уильяму¹⁵². Епископ Герберт заверяет обоих братьев, что их отец примирился со своим братом¹⁵³. Епископ также обращался к тому же самому дьякону Годвину ранее, когда упрекал его за отступничество от монашеских обетов: «Но если ты вошел в число наших сограждан и стал монахом нашего монастыря, почему же ты живешь в деревне?»¹⁵⁴.

Согласно документу, подписанному епископом Лозингой до 1119 года, некий дьякон по имени Годвин и его жена сделали щедрый вклад на церковь и собор. Муж отдал все свое имущество, земли и все права, проистекающие из владения «моей церковью в Крессингеме», чтобы монахи приняли их с женой «ради моей души и души моей жены»¹⁵⁵. Затем он обещал, что вернется к монахам: «Я обещаю, что в вышеупомянутой церкви я облачусь в одеяние веры и стану иноком, когда Господь подвигнет на то мою душу и когда господин епископ Герберт обяжет меня к тому после смерти моей жены Эдивы»¹⁵⁶. Хотя совершенно уверенным быть нельзя, весьма маловероятно, что в окрестностях Норвича проживал еще один клирик по имени Годвин с женой и свояченицей по имени Эдива (иногда Эльвива или Левива). Почти наверняка это были дядя и тетя Уильяма.

Как указывалось в документе о дарении, и мужа, и жену должны были похоронить на монастырском кладбище¹⁵⁷. В рукописном списке грамоты Годвина и Эдивы, хранящемся в сокровищнице собора, слова «душа моей жены» (anima uxoris) подчеркнуты – это говорит о том, что впоследствии с грамотой сверялись, возможно, когда в соответствии с документом была затребована привилегия погребения вместе с иноками¹⁵⁸. Не исключено, что и мать Уильяма предприняла аналогичные шаги и что ее, как и ее брата и золовку, похоронили на монастырском кладбище по заранее заключенному договору, вне зависимости от посмертных чудес, якобы совершаемых ее сыном. Поэтому вероятно, что у семьи Уильяма были более сложные и глубокие связи с приоратом, чем это следует из сохранившихся документальных свидетельств.

Хотя вышеуказанные отождествления весьма интригующи, они являются предположительными. У нас больше оснований просто сказать, что семья Уильяма была семьей клириков, как говорится в «Житии и страстях» Томаса Монмутского. Особо тесные связи с церковью давали им определенные привилегии. Среди родственников Уильяма имелось три священника, два монаха, а его мать похоронили на монастырском кладбище¹⁵⁹. Возможно, в какой-то момент и самого Уильяма предназначали для церковной карьеры. «Он с великой охотой часто ходил в церковь, – пишет Томас. – Он научился грамоте, выучил псалмы и молитвы и с великим трепетом поклонялся всему, что было связано с Господом»¹⁶⁰. Явившись в видении, Уильям особо просит, чтобы его похоронили под местами для мальчиков в помещении капитула. И «прежде всего мальчики и юноши» приходили увидеть тело Уильяма в Торпвуде, пишет Томас. Поскольку среди них был брат Уильяма Роберт, возможно, это были ученики школы при приорате, основанной, как утверждается, епископом Гербертом¹⁶¹.

У семьи Уильяма имелись надежная работа и доход, они были образованными людьми. Должно быть, семья могла позволить себе щедрый вклад на постриг Роберта. Как отмечалось выше, он принял монашество, когда монастырь еще не получал доходов от мощей его брата. Семьи других монахов предлагали большие дары, чтобы тех приняли в обитель. Сэр Мэтью Певерел, например, подарил земли в Большом Мелтоне и Норфолке по случаю пострига своего брата Питера¹⁶². Эрме де Феррар сделал щедрый вклад на постриг своего брата Ричарда или вскоре после того; племянник Ричарда сделал затем вклад в память приора – своего дяди¹⁶³. Один из тех, кому позже помогло заступничество св. Уильяма, Сибальд, сын Брунстана, подарил земли в Коунсфорде в Норвиче, когда его племянник Грегори постригся в монастырь св. Бенета в Хольме¹⁶⁴. Возможно, что мать Уильяма, а также его брат подарили нечто ценное за дарованные им привилегии – может быть, нечто более осязаемое, чем потенциальный доход от чудотворных мощей.

Иллюстрацией к тому, как трудно было постричься в монахи без значительного вклада, может стать произошедшая в начале XIII века история с «Крестом Господним из Бромхольма». Во многих монастырях Восточной Англии сочли предложенный вклад, состоявший из этого креста и других реликвий, недостаточным, чтобы разрешить дарителю, бедному клирику-крестоносцу, и его двоим сыновьям принять постриг. Клирика с его дарами из Святой земли, включавшими частицу Креста Господня, приняли только в обедневший Бромхольмский приорат в Норфолке. Едва заполучив Крест, приорат, не теряя времени, распространил весть о том, что там хранится столь драгоценная реликвия, о чем упоминается в «Петре Пахаре» и в «Рассказе Мажордома» Чосера; монастырь стал важным паломническим центром позднесредневековой Англии. В этой истории любопытно, с какими трудностями столкнулся бедный местный клирик, пытаясь стать монахом в любом монастыре, но не имея средств сделать достаточный вклад на постриг. Нет никаких намеков на то, что семья Уильяма сталкивалась с подобными трудностями.

Отец Уильяма, носивший необычное имя Венстан (Винстан), умер за много лет до своего сына. Возможно, он также держал земли от аббатства Бери-Сент-Эдмундс. В записях конца XII века в списке держателей земли фигурирует некий Эльфвин, сын Венстана, державший четыре акра и плативший налог в четыре пенса¹⁶⁵. Одним из немногих Венстанов, упоминающихся в Англии XII века, был чеканщик монеты, работавший в Гастингсе в начале правления Стефана¹⁶⁶. Не было ничего необычного в том, что клирик занимался чеканкой монет, поскольку в семьях священников тоже имелись потомственные менялы и чеканщики¹⁶⁷. Чеканщики часто отправлялись в дальний путь и работали в разных уголках страны, и семейное дело переходило из поколения в поколение¹⁶⁸. Если чеканщик Венстан был отцом св. Уильяма, это многое объясняет: в частности, знакомство Уильяма с евреями Норвича – а он часто имел с ними дело, за что его ругали дядя Годвин и землевладелец Вульвард¹⁶⁹. В то время евреи нередко занимались чеканкой и обменом денег, а также давали ссуды. Предположение о том, что чеканщик Венстан был покойным отцом Уильяма, также объясняет богатство и статус семьи: чеканщики, которые по большей части являлись англосаксами, по статусу уступали только королевским чиновникам и принадлежали к высшему слою городского общества – но после чисток среди чеканщиков 1124 и 1158 годов (во время первой чистки чеканщикам отрубали руки) они могли и обеднеть¹⁷⁰. В середине XII века существовало много чеканщиков, хотя монеты их работы и не сохранились (до нас дошла монета Юстаса, чеканщика из Норвича, упоминающегося в «Житии»). Наверняка можно сказать только, что у отца Уильяма было по крайней мере трое сыновей, из них двое занимались работой, далекой от сельского хозяйства. Это говорит о том, что основным источником дохода их отца было не земледелие. При англо-норманнских королях чеканка монеты являлась протоптанной дорожкой к богатству¹⁷¹.

Евреи Норвича, возможно, заинтересовались Уильямом потому, что он был отличным кожевником, или благодаря тому, что он знал несколько языков. Томас Монмутский называет несколько причин, по которым они ему покровительствовали, и одна противоречит другой: «Они полагали, что он им подходит более всего либо потому, что считали его простоватым и умелым работником, или потому, что, понукаемые скупостью, думали, что могут платить ему меньше, чем другим»¹⁷². Возможно, еще одна причина состояла в том, что двенадцатилетний подмастерье знал французский. Евреи в англо-норманнской Англии говорили на норманнском французском, писали на иврите и, возможно, также понимали латынь; маловероятно, что они свободно говорили на английском, а это значит, что от основного населения страны их отделял языковой барьер¹⁷³. Аналогичным образом мало кто из англосаксов, даже взрослых, говорил по-французски: этот факт сочли достойным упоминания в «Житии». На примере Вульфрика Хейзелберийского видно, что знание французского давало англичанину большие преимущества¹⁷⁴. Годрик Финчейлский, еще один святой, чье «Житие» включено в тот же кодекс, что и жития Уильяма и Вульфрика, также немного знал французский; начатки формального образования норфолкский купец получил только тогда, когда, уйдя на покой с поприща международной торговли, стал ходить на занятия вместе со школьниками¹⁷⁵. Напротив, подмастерье Уильям уже в юном возрасте знал грамоту и псалмы¹⁷⁶.

Для ребенка из англосаксонской семьи, живущей в деревне далеко от Лондона, такое двуязычие было примечательно¹⁷⁷. На способность Уильяма легко общаться с евреями не только на темы торговли указывает повторяющееся у Томаса утверждение, что он часто посещал евреев, а также уверения, что он мирно жил у них после того, как его предположительно похитили¹⁷⁸. Похоже, Уильям, как и многие амбициозные молодые люди, перебрался в Норвич не только с тем, чтобы научиться ремеслу, но и чтобы обрести городской лоск, в том числе выучить языки, которых не знала его мать¹⁷⁹. В своем долгом посмертном бытии Уильям служил образцом не только для монашества, но и для городской буржуазии, которая видела свое отражение в его профессиональных амбициях, классовом положении и обширных связях. Человек, подобный св. Уильяму, мог стать мостиком через пропасть, отделявшую, например, неграмотного Годрика Финчейлского от его образованного биографа Реджинальда Даремского.

Уильям также служил мостиком между английскими и норманнскими клириками в Норвиче. Чтобы подтвердить истинную святость своего покровителя, монахи норвичского приората обратились к именитым людям, пользующимся уважением в Норвиче и тесно связанным с его церковной иерархией, а особенно к людям из того поколения, которое выросло под бдительным надзором епископа Герберта Лозинги. В числе самых влиятельных были английские священники Эльвард и Уикман и их старшие друзья и коллеги, происходившие из той же англосаксонской церковной элиты, что и сам Уильям. Вместе с епископом Уильямом Тарбом, преемником Эборарда, эти люди придали вес и достоверность обвинению, против которого иначе возникли бы возражения. Во всем городе они были наименее склонны к разным нововведениям.

Имя Уикмана появляется в «Житии» только время от времени, но его присутствие ощущается во всем тексте брата Томаса; Уикман именуется и монахом, и священником, а также исповедником епископа¹⁸⁰. Он занимал крайне важную должность, ибо принимал исповедь от имени епископа и назначал соответствующую епитимью¹⁸¹. Более того, исповедник также имел право толковать сны, упомянутые на исповеди. Важно то, что, скорее всего, именно Уикман толковал первые сны Томаса Монмутского, когда тот прибыл в Норвич в 1150 году, а также многие сновидения, которые позже придали достоверность культу Уильяма¹⁸². Уикман также фигурирует в различных документах: он засвидетельствовал одну из самых ранних норвичских грамот, и его подпись стоит сразу после подписи первого приора Норвича. Поэтому ко времени кончины Уильяма он был уже в годах и обладал определенным авторитетом. В одном из норвичских документов (около 1145 года), который касается лазарета св. Павла и где также значатся имена нескольких других лиц, упоминающихся в «Житии», он именуется нанимателем землевладения.

Именно Уикман сообщил о предсмертных откровениях видного жителя Норвича Эльварда Дэда, «некоего горожанина, одного из самых богатых и именитых жителей Норвича», кооптированного для подкрепления притязаний Уильяма на святость¹⁸³. Свидетельство Эльварда сыграло ключевую роль, связав евреев с Уильямом, поэтому его положение в Норвиче было важно для тех, кто читал или слушал историю святого. Томас Монмутский утверждал: Эльвард встретил норвичских евреев в лесу посреди ночи, когда они пытались избавиться от тела Уильяма. Как пишет Томас, Эльвард положил руку на мешок, который они несли, и немедленно понял, что происходит. Но Эльвард ничего не сообщал публично и пообещал шерифу Джону де Чезни никогда не рассказывать о происшедшем. Только на смертном одре, после явления ему св. Уильяма (спустя долгое время после смерти самого шерифа), Эльвард рассказал эту историю своему исповеднику Уикману. Исповедник передал эти сведения Томасу Монмутскому.

Этот Эльвард Дэд, о котором Томас в «Житии и страстях» пишет, что он пользовался гражданскими привилегиями нового норманнского поселения, возможно, тот же самый Эльвард, который упоминается в норвичских документах: богатый священник церкви св. Николая¹⁸⁴. Права священника Эльварда на обширные владения подтверждали и епископ Эборард, и епископ Уильям, и, наконец, архиепископ¹⁸⁵. Даты на этих грамотах четко соответствуют датам, связанным с упоминаемым в «Житии» Эльвардом, умершим около 1149 года¹⁸⁶. Учитывая его деятельность на земельном рынке, может быть, именно священник Эльвард одним из первых завязал деловые сношения с евреями-заимодавцами в Норвиче, но документальных подтверждений этому нет.

Не исключено, что Эльвард из «Жития» Томаса Монмутского (это имя также писалось Эйлвард, Айлвард, Эгилвард, Эйлуард, Эйлверд и Эгельвард) – это хорошо известный священник из Норт-Уолшема, который часто фигурирует в норфолкских документах того времени; человек из семьи, известной своей благотворительностью и проживавшей в этом регионе уже многие поколения¹⁸⁷. Эльвард владел землями в Хоутоне и Норт-Уолшеме и, как и многие другие норвичские клирики (например, дядя Уильяма Годвин), был женатым священником и отцом женатого священника, внуки которого унаследовали часть его земель, его церковь и даруемые ею права¹⁸⁸. Редкие имена членов семьи Эльварда также встречаются в семье епископа Эборарда Норвичского, у которого имелось несколько детей, наследовавших ему, и это позволяет предположить, что между двумя семьями существовали определенные связи¹⁸⁹. В Восточной Англии дети, пытавшиеся унаследовать имущество своих отцов-священников, уже давно являлись камнем преткновения¹⁹⁰. В этом вопросе у священников Эльварда и Годвина находились общие интересы¹⁹¹.

В различных официальных документах священник Эльвард тесно связан с епископом и сторонниками нового культа Уильяма в Норвиче. К этой группе людей с общими интересам относятся монах по имени Элиас, позже ставший приором, и конюший (de stabulario) Генри, позже ставший лесничим. В дополнение к ним в число людей, засвидетельствовавших одну грамоту между 1121 и 1135 годами, входят Уильям Тарб (позже епископ), Уильям де Новер и Уильям Певерел; все они позже будут связаны с почитанием св. Уильяма¹⁹². Еще в одной грамоте на имя того же благоприобретателя стоят все те же имена, а также на этот раз фигурирует управляющий (dapifer) Джон, сыну которого, как утверждает Томас Монмутский, примерно в 1151 году помогло заступничество св. Уильяма¹⁹³.

В «Житии и страстях» Эльвард именуется необходимым «законным свидетелем» (testis legitimus). Остальные люди, нашедшие тело Уильяма в лесу, на подобный статус притязать не могли. «Посетив в этот вечер церкви в городе, он возвращался домой из церкви св. Марии Магдалины по опушке леса в сопровождении одного слуги»¹⁹⁴. Именно тогда Эльвард, по его утверждению, якобы увидел евреев, несущих тело. Посещение церквей подтверждает вероятность того, что перед нами действительно священник Эльвард, а не просто богатый мирянин. До кончины Эльварда никто не связывал евреев с телом подмастерья. Но Томас пишет, что на смертном одре в 1149/1150 году Эльвард Дэд исповедался двум близким коллегам, Уикману и еще одному человеку, священнику церкви св. Николая (имя которого в «Житии» не упоминается), рассказав им, что он видел. И, соответственно, вклад Эльварда в повествование Томаса Монмутского о ритуальном убийстве оказывается посмертным и дошедшим до нас через третьи руки¹⁹⁵.

Монахи, поддерживавшие почитание св. Уильяма, были людьми видными и, что важно, самыми старыми насельниками приората, лично знавшими его основателей. Хотя приорат возглавляли норманны, другие сторонники почитания св. Уильяма были местными, англичанами и принадлежали к тому же поколению, что и Годвин, и культ Уильяма отражал многие англосаксонские ценности¹⁹⁶. Еще до того, как они объединились в поддержке нового святого покровителя Норвичского собора, они не один десяток лет трудились бок о бок¹⁹⁷. Их общие интересы возникли не в результате того, что Томас Монмутский написал свое «Житие» – наоборот, «Житие» появилось потому, что эти общие интересы уже существовали. Наиболее рьяные сторонники почитания Уильяма являлись самыми старейшими насельниками монастыря, и во многом культ Уильяма был старомодным, он отражал старинные англосаксонские представления о святости, невинности и насилии¹⁹⁸.

Линии раскола, возникшие в 1144 году, в год убийства Уильяма, отражали не просто противостояние норманнов и англосаксов, христиан и евреев, города и монастырей. Скорее, эти линии раскола оказались типичными для городов XII века, где существовали прочные институциональные связи и церковные клики: это был раскол между монахами соборного приората и монахами церкви св. Михаила; между монахами Норвича и монахами Сибтонского приората, основанного семьей шерифа Джона де Чезни; между инициативами матери-церкви и попытками Годвина утвердить новый культ вне ее; и, прежде всего, между Норвичским собором и аббатством в Бери. Почитание св. Уильяма могло привести к примирению и гармонии или же стать полем битвы, где сталкивались все эти местные противоборствующие стороны.

Интерес к останкам Уильяма, приведший к тому, что подросток был вознесен до положения почитаемого святого покровителя, возник только после трагических событий, произошедших на протяжении пяти лет после его смерти. «Святой» Уильям был порождением кризисного мировоззрения, сложившегося в тяжелый период экономической, социальной, политической и религиозной неопределенности, последовавшей за военными неудачами. Сообразительные церковники поставили его печальную, но непримечательную смерть на службу своим интересам, пытаясь объяснить и понять ключевые события недавнего прошлого. Между тем днем, когда нашли тело Уильяма, и его прославлением как святого заступника трагически закончился Второй крестовый поход. После крестового похода новые толкования прошлых событий превратили евреев в более могущественного врага, Норвич – в благословенный город, а Уильяма – в святого чудотворца. Чтобы понять, как это произошло, нужно обратиться к другому убийству. Случившееся позже убийство еврейского банкира, дававшего деньги в долг сэру Симону де Новеру, стало непосрественным катализатором становления культа св. Уильяма Норвичского и привело к самым ранним известным обвинениям в ритуальном убийстве. Теперь мы обратимся к этому второму убийству и к провалу Второго крестового похода, следствием которого оно оказалось.

Глава 2
Второй крестовый поход

Чудесен более своим началом, нежели своим окончанием.

Аббат Верденский, 1148 год ¹⁹⁹

Второй крестовый поход – и его фиаско – помогают понять, почему спустя пять лет после того, как юный Уильям Норвичский был убит и похоронен, внимание снова обратилось к нему. Воздействие поражения в крестовом походе было очень глубоким. Оно имело далеко идущие политические, экономические, социальные и психологические последствия и глубоко впечаталось в европейское сознание. В Англии, особенно в Восточной, поражение последовало сразу же за гражданской войной, опустошившей огромные территории, и оставило многих крестоносцев под грузом неподъемных долгов, а также требовало больших усилий, чтобы объяснить провал предприятия, представлявшегося делом богоугодным. Находилось множество желающих воспользоваться сложившейся ситуацией, создававшей потенциальную угрозу для еврейских общин, в которых все чаще видели чужеродный элемент в христианском государстве. Поэтому в данной главе мы сосредоточимся на влиянии катастрофического Второго крестового похода на семьи и отдельных людей в Норвиче и окрестностях, прямо или косвенно участвовавших в создании и распространении культа Уильяма Норвичского.

Ил. 5 a и b. Меч XII века. Монета, изготовленная Юстасом, чеканщиком из Норвича

Многие люди, почитавшие Уильяма, происходили из семей крестоносцев; среди них был Вильгельм де Варенн, третий граф Суррей и главный вассал английской короны, державший от короля земли в тринадцати графствах, по большей части в Восточной Англии; де Варенн также выступил в крестовый поход в Святую землю со своими рыцарями. В 1147 году де Варенн во главе своих воинов двинулся в путь из собственных имений в Норфолке, присоединившись к родственникам во французской армии, сопровождавшим их кузена короля Людовика VII по Европе²⁰⁰. Многие крестоносцы из других мест в Англии, про которых также известно, что они отправились в крестовый поход, устремились на Восток, но крупный контингент из Норфолка и Суффолка отплыл на юг по пути в Средиземноморье и принял участие в захвате Лиссабона. Эта победа окажется важным поворотным пунктом в христианской реконкисте Иберийского полуострова и единственным успешным военным предприятием во всем крестовом походе²⁰¹.

Графства Норфолк и Суффолк пылали христианским рвением. От знатных сеньоров и их конных рыцарей до нищих моряков, от военных со специальными навыками, включая стрельбу из арбалета и осадных орудий, до купцов, скромных священников и по крайней мере одного монаха, который отправился в Лиссабон, вся Восточная Англия в середине XII века была готова сражаться²⁰². Множество простого люда, а также двое глухонемых и несколько женщин участвовали в осаде Лиссабона, что говорит о том, насколько широко лихорадка крестового похода охватила Восточную Англию и с каким энтузиазмом люди откликнулись на речи местных проповедников²⁰³. Гораздо меньше известно о тех англичанах, которые отправились прямо в Святую землю, чтобы принять участие в предприятии, оказавшемся военной катастрофой колоссальных масштабов.

Где-то около 1149 года несколько английских солдат кое-как добрались домой с Востока. Нищих, с пустыми руками, павших духом, их не приветствовали, вопреки их былым надеждам, как героев-победителей. Второй крестовый поход бесславно закончился через два года, отняв огромное количество жизней. Французские и английские крестоносцы так и не сумели отвоевать Эдессу в Малой Азии, потеря которой изначально и подстегнула их отправиться в крестовый поход. К тому времени, как они прибыли в Никею, немецкие войска, к которым они присоединились, потеряли множество солдат из‐за наводнений и постоянных нападений из засады, и всего через четыре дня объединенные армии были вынуждены прекратить осаду Дамаска²⁰⁴. Большая часть крестоносцев отказалась от своих намерений, даже не совершив паломничество к святым местам в Иерусалиме.

Откликнувшись на страстный призыв праведного и красноречивого монаха Бернарда, настоятеля монастыря Клерво, эти солдаты рискнули здоровьем и жизнью, но не получили никакой награды. Бернард, по приказанию самого папы, произнес знаменитую проповедь на Пасху 1146 года при французском дворе в присутствии самого короля. Его речь перед людьми, собравшимися на поле Везле в Бургундии, произвела такое мощное впечатление, что они немедленно поклялись отправиться в крестовый поход. Сообщалось, что, когда у Бернарда закончились полотняные кресты, он разорвал собственную рясу и начал раздавать кусочки ткани, помеченные крестом: они показывали, что человек собирается присоединиться к походу (крестоносцы были crucesignati, «обозначенные крестом»). «Это мероприятие тщательно планировалось и скрупулезно выстраивалось»²⁰⁵. Папа снова выпустил буллу, полную индульгенций, духовных и практических стимулов, поощряющих участвовать в походе, включая освобождение от выплаты процентов по ссудам на то время, что заемщики провели в крестовом походе. Те, кто вернулся домой, обозленные и обнищавшие, обнаружили, что их обвиняют в его печальном завершении. Они не только не обеспечили себе место на небесах, но еще и услышали, что потерпели поражение в священной войне из‐за своих грехов. По крайней мере двое современников называли катастрофические события Второго крестового похода делом рук дьявола. Генрих Хантингдонский объяснял в своей Historia Anglorum, где описывается история Англии до 1159 года, что армии «ничего не добились, потому что Господь презрел их»²⁰⁶.

Король Людовик VII Французский и Конрад III, германский император, вернулись живыми и здоровыми, но их элитная конница, цвет европейского рыцарства, была уничтожена по пути в Иерусалим. Многие из знаменитых воинов Англии, включая Вильгельма де Варенна, погибли, попав в засаду по дороге через Малую Азию зимой 1148 года. Уильям Ньюбургский (ум. 1198?) возлагает ответственность за эти несчастья исключительно на самих крестоносцев, заключая, что, «не свершив ничего примечательного, они вернулись бесславно»²⁰⁷.

Историки обычно уделяют основное внимание рьяным крестоносцам, которые с энтузиазмом отправились en masse защищать свою церковь и делать состояния под руководством королей и князей. Почти никто не обращает внимания на жалких, одиноких воинов, возвращающихся без своих сеньоров, без товарищей по оружию, без гроша в кармане и без духовного утешения, заложив свои доспехи и, возможно, даже потеряв коня²⁰⁸. Возвышенный статус крестоносца, отправлявшегося в путь, был серьезно подорван грандиозным публичным провалом. «Пыла славы Божией, пламенеющего среди вас», как описывал Бернард, вряд ли хватило, чтобы компенсировать потерянные годы, разочарование, высокую цену, которую пришлось заплатить, смерть друзей, соседей и близких родственников и море пролитой крови²⁰⁹.

В многочисленных исследованиях рассматривались различные мотивы крестоносцев, проповеди и структура крестовых походов, время и организация армий²¹⁰. Но почти никто не размышляет о демобилизовавшихся крестоносцах, вернувшихся домой, и о долгах, в которые они влезли. Монах Гийом из Сен-Дени был не одинок в своем желании узнать, почему «не выжил почти никто из столь великого множества воинов и армий двух могущественных королей и [почему] те, кто избежал меча и голода, вернулись, ничего не добившись»²¹¹. Многие умерли от полученных в бою ран, от нападений мелких отрядов противника, в кораблекрушениях, от болезней, от голода, многие утонули или умерли от яда. Потери по пути через Малую Азию были столь чудовищными, что хронист похода Вильгельм Тирский пришел к выводу, что девять десятых немцев умерло по дороге²¹². Анонимный биограф того времени замечает, что «многие женщины стали вдовами, а многие малые дети стали сиротами»²¹³. Невеликим утешением было услышать, что все произошло в соответствии с замыслом Божиим. Бернард, в конце концов, уверял их в безопасности и в победе, если они отправятся защищать земли самого Христа от злодеев в тех местах, «где Он родился, жил, был распят и погребен»²¹⁴. Петр Достопочтенный, настоятель аббатства Клюни, утверждал, что «победа несомненна»²¹⁵. Многие соглашались с ожесточенным хронистом из Руана, который писал, что «большинство погибло, не обретя спасения»²¹⁶.

Насколько иначе все было во время Первого крестового похода пятьдесят лет назад! Тогда возвращавшихся победителей приветствовали процессиями, делались блестящие карьеры, складывались поэмы, семейные состояния увеличивались, заключались выгодные браки, закреплялось владение землей. Процветающая экономика Восточной Англии, административным центром которой был Норвич, дала королю Англии Вильгельму II Руфусу средства потакать собственным архитектурным вкусам и военным амбициям своего брата. Задуманное как роскошная и дорогая крепость-дворец и построенное королем в Норвиче здание называли самым амбициозным светским сооружением в Западной Европе. Эта постройка свидетельствует о богатстве и стратегической важности региона и о способности короля извлекать из него богатства и пользоваться ими²¹⁷. Сам Вильгельм Руфус остался в Англии, собирая казну в Вестминстере и жирея на восточноанглийских овцах, а его старший брат, Роберт Куртгез (Короткие Штаны), унаследовавший Нормандское герцогство, заложил его Вильгельму за десять тысяч марок, чтобы отправиться в Первый крестовый поход. К концу Второго крестового похода регион страдал от последствий гражданской войны, а страна – от голода и болезней²¹⁸.

Крестоносцев, возвращавшихся в середине того века, религиозные общины не приветствовали церемониями взаимного уважения. Чаще воины спорили со своими церквями, и благодаря этому мы узнаем то немногое, что нам о них известно. Когда они вернулись домой в 1150 году, четверых спутников Бартельми из Сикона вызвали свидетелями, чтобы подтвердить, что он отказался от сделанного в Иерусалиме обещания вернуть имущество, которое он несправедливо отнял у своей местной церкви перед тем, как отправиться в поход²¹⁹. Алярд из Эсплешена во Фландрии по возвращении начал тяжбу с местным аббатством, которое давало деньги на участие в крестовом походе²²⁰. Аналогичные судебные тяжбы велись с семьей кастеляна Лилльского замка из‐за заключенных им договоренностей; сам кастелян, по всей видимости, умер в походе²²¹. Воины, возвращавшиеся из Второго крестового похода, не привезли с собой ценных реликвий и мощей для своих церквей; они не подарили церкви ни единой реликвии. Но именно в это время спрос на подлинные святые мощи вырос, ибо Святой престол определил, что они должны быть в каждом алтаре. Не нашлось и литературного признания: участники Второго крестового похода известны большей частью по документам, а не по поэмам в их честь.

Второй крестовый поход стал общественным разочарованием по всем статьям – военной, религиозной, политической и общественной. Англо-норманнам, которые отправились прямо в Святую землю, выпали позор, гнев и унижение, усиленные успехом их менее знатных соотечественников, которые добились заметной победы в Португалии (многие остались в Южной Европе пожинать плоды своего триумфа). Солдаты, возвращавшиеся с поражением (и их семьи, друзья и соратники), хотели переложить вину на кого-то еще, восстановить свой статус, дать выход своему гневу и получить духовное утешение. Пережитое ими в крестовом походе подсказало, кого можно было сделать козлом отпущения.

Погибший во время похода Вильгельм де Варенн, кузен французского короля, оказался среди тех, кто принес клятву крестоносца с другими ведущими французскими аристократами на Пасху 1146 года²²². Как и многие англо-норманнские магнаты того периода, он владел землями по обе стороны Ла-Манша. Де Варенн подтвердил клятву крестоносца на следующий год во время большой церемонии на Пасху в замке Экр в Норфолке. Когда знатнейшие английские лорды, такие, как де Варенн, давали клятву крестоносца в основной резиденции (caput) своих обширных владений (своего гонора²²³), они делали это в присутствии толпы друзей, родственников, сторонников, своей личной свиты рыцарей (своей familia) и тех, кто держал от них земли; такую клятву де Варенн ранее принес в присутствии своего сеньора, короля Франции. Граф старательно делал вклады и получал благословения от религиозных учреждений, с которыми его связывали местные и семейные связи, а когда он отправился в крестовый поход, то оставил свои английские земли на попечение своего младшего брата Реджинальда, лорда Уормгей²²⁴.

Рыцари графа, в свою очередь, начинали собственные приготовления, собирали деньги, добывали ссуды, получали одобрение семьи и делали вклады, давали дары и взносы в поддержку местных институтов и начинаний, которые одобрил их сеньор. Один из рыцарей де Варенна, Филипп Бэссет из Постуика, прямо заявил о своем намерении отправиться в крестовый поход, когда осуществлял свои финансовые приготовления в Норфолке²²⁵. Он договорился о ссуде с аббатством св. Бенета в Хольме (бенедиктинское аббатство в Норфолке, тесно связанное с аббатством Бери-Сент-Эдмундс) перед тем, как «в Иерусалим отправились король Франции, и бароны, и сам Филипп»²²⁶. Важно и то, что этот Филипп, один из немногих англо-норманнских крестоносцев, про которых нам хоть что-то известно, самоотождествлялся только с французами и не выразил никакого интереса к тому, чтобы сопровождать группу англичан или англо-норманнов.

Рыцарь Джон де Чезни (не путать с Джоном де Чезни, норвичским шерифом, который умер годом ранее; возможно, это его двоюродный брат), один из самых видных норфолкских воинов, державший землю от Варенна, также занялся финансовыми приготовлениями в то же самое время²²⁷. Он, похоже, готовился к крестовому походу, даровав монахам из Льюиса земли в Брайтоне, половину которых он отдал им ранее. Рыцарь и монахи заключили договор в день св. Марка, 25 апреля 1147 года, во время Пасхальной октавы (octave), сразу после того, как граф со свитой принесли присягу крестоносца, и незадолго до отправки английского войска в поход. Договор засвидетельствовали жена и братья Филиппа и арбалетчик (arbalistarius) Одо, а подтвердили договор граф Вильгельм и король Стефан²²⁸. Уильям из Оби в Норфолке, который четко сообщил аббатству о своих намерениях стать крестоносцем и посетить Гроб Господень, возможно, тоже был из тех, кто выступил в крестовый поход вместе с де Варенном в 1147 году²²⁹. Гуго де Гурне из Кестера в Норфолке, еще один кузен де Варенна (члены его семьи, которых тоже звали Гуго де Гурне, сражались в Третьем и Четвертом крестовом походах), вероятно, также принял участие во Втором крестовом походе.

Англо-норманнские военные обычаи заставляют предположить, что еще один из рыцарей де Варенна, сэр Симон де Новер, фигурирующий в нашей истории Уильяма Норвичского, тоже мог присоединиться к тем, кто отправился из Англии и служил вместе с французами под началом своего сеньора вместе с Джоном де Чезни и Филиппом Бэссетом²³⁰. Феодальные узы были решающим фактором в наборе крестоносцев, и crucesignati часто перечисляли группами просто по феодам, которые они держали непосредственно от короны²³¹. Почти все они отбыли в поход вместе со своими соседями²³². Давление соседей, обещания денег, узы семьи, общины и вассалитета часто были столь же важны, сколь и религиозное рвение, побуждая людей отправляться в Святую землю²³³. Симон де Новер происходил из тех же мест и социальных кругов, что и Джон де Чезни и Филипп Бэссет, и все они держали земли от графа де Варенна и были связаны с ним узами вассальной верности. Английские крестоносцы обычно путешествовали и сражались группами, определяемыми семейными и географическими союзами²³⁴. Они были coniurati, люди, поклявшиеся друг другу в верности, путешествовавшие вместе и делившиеся припасами. Дед де Варенна был знаменитым крестоносцем, а его единоутробный брат, двое кузенов и трое дядьев также дали клятву крестоносца²³⁵. По крайней мере один дед Симона тоже, вероятно, участвовал в Первом крестовом походе, а, возможно, приходившийся ему родственником Кларембольд де Нойер был госпитальером и умер в Иерусалиме во время Третьего крестового похода.

Мы располагаем только косвенными свидетельствами участия Симона в крестовом походе. Известно, что он взял большие ссуды, которые не смог вернуть в 1150 году. Финансирование крестового похода было ключевым вопросом в эти годы и одной из причин, по которой рыцарь в конце 1140‐х годов мог взять в долг большие суммы денег. Несомненно, случались и другие обстоятельства, в которых рыцарю могли быстро понадобиться крупные суммы наличных, так что ему пришлось бы влезать в долги: например уплатить штрафы, платить так называемую денежную помощь королю и своему сеньору, возможно, дать приданое дочери, начать тяжбу в суде или выплатить выкуп, обещанный во время гражданской войны²³⁶. Но ни по одной из этих статей расходы не оказались бы столь велики, не требовались бы в течение столь продолжительного времени и столь отчаянно, как для снаряжения к отправке в Святую землю. Подготовка и финансирование крестового похода, наряду с самими этими походами, вызвали большие перемены в северной Европе на многих уровнях: личном, институциональном и национальном.

Стоимость участия в крестовом походе могла быть неподъемной²³⁷. В течение XII–XIII веков появились соответствующие церковные и светские налоги – именно тогда стало ясно, что сами по себе люди не способны нести такие расходы. В 1188 году, чтобы профинансировать Третий крестовый поход, король Ричард Львиное Сердце собрал «Саладинову десятину» – раннюю форму подоходного налога. Взималось десять процентов доходов и стоимости движимого имущества по всей Англии, самый большой налог, когда-либо собиравшийся в стране. Ранее, в XII веке, общегосударственные налоги еще не были введены, и Второй крестовый поход финансировался по большей части из местных и частных источников²³⁸. В середине XII века система поддержки была ограничена небольшими географическими и социальными единицами. Семья и друзья, родные и сеньоры должны были вносить свой вклад, и именно к ним как к дарителям и заимодавцам честолюбивый рыцарь обращался в первую очередь.

Поскольку крестоносцы являлись вооруженными паломниками, многие из них рассчитывали на помощь населения по дороге, но и до отъезда их ожидало множество расходов. Рыцарям нужно было обзавестись как минимум боевым конем, уздой, седлом, шпорами и оружием, куда входили длинная кольчужная рубашка, латы, шлем, щит, копье и меч²³⁹. Крестоносцам также требовалось удостовериться, что в их отсутствие об их семьях позаботятся.

Первый крестовый поход научил их тому, что отправляться в вооруженное паломничество в Святую землю – дело дорогостоящее, но не тому, сколь тяжким в конце концов может оказаться это бремя. Христианские военные победы в начале XII века давали основания думать, что выжившие могли легко вернуть первоначальные крупные вложения колоссальными доходами с Востока. Кроме исчислимых и неисчислимых духовных наград в виде отпущения грехов, сражения сулили много наград материальных: земли и титулы, возможность выгодно жениться, новый военный чин, социальный престиж, дружбу и доверие могущественных людей, подтверждение права на оспариваемые земли, взятки, выкупы за богатых пленников. Также впереди маячила заманчивая перспектива добычи – золота, драгоценных камней, домашнего имущества, денег, дорогих тканей, кораблей и древностей.

Финансовая выгода занимала видное место среди множества сложных причин, заставлявших рыцарей отправляться за границу. Многие семьи считали крестовый поход практичной инвестицией, а также актом покаяния. Возможно, в финансовом отношении риски были высоки, высок был и первоначальный взнос участника, но есть причины полагать, что экономическая мотивация была важной, если не самой главной, для многих крестоносцев середины XII века.

Несомненно, трансцендентные духовные поиски вдохновили большое количество крестоносцев на огромные жертвы ради веры²⁴⁰. Некоторые полагали участие в крестовом походе деянием любви, другие активно искали мученичества, стремясь не убивать, а быть убитыми²⁴¹. Некоторые отправлялись из желания мести, и ненависть двигала ими в той же мере, что и любовь²⁴². Но многие крестоносцы шли прежде всего за добычей: они стремились найти сокровища и были готовы убивать, чтобы завладеть ими. Таков, например, священник-крестоносец в Лиссабоне, от которого до нас дошли призывы, обращенные к прибывавшим туда английским войскам и отражавшие устремления его северной английской паствы, основным мотивом которой было получить добычу от разграбления города²⁴³. Те, кем двигали духовные мотивы, часто выказывали благочестие, смешанное с практическими соображениями. Крестоносцы были заинтересованы в том, чтобы землевладельцы подтвердили грамоты на дарованные им земли. Они стремились спасти или укрепить репутацию семьи и присоединиться в походе к той социальной группе, с которой они хотели отождествиться, признания которой жаждали. Все эти соображения сыграли свою роль в том, что в крестовые походы отправлялись и мужчины, и женщины. Экономические мотивы не противоречили религиозным; наоборот, они взаимно подкрепляли друг друга, потому что победы христиан подтверждали путь Господень.

Рыцарям де Варенна, как и большинству крестоносцев, нелегко было бы заплатить за все необходимое снаряжение, не взяв ссуду. Поэтому они обращались туда, где им могли помочь найти деньги на снаряжение, коней, оплату дорожных и текущих расходов²⁴⁴. Финансовые договоренности могли быть сложными и включали в себя закладные на земли и дома, ссуды, куплю-продажу или их различные сочетания. По большей части ссуды были краткосрочными, на два или три года, редко более чем на пять лет²⁴⁵. Главным образом крестоносцы предпочитали закладывать земли богатым монастырям, служившим одним из немногих источников наличности в XII веке²⁴⁶. В результате многие обители получили колоссальные доходы от своих финансовых договоренностей с крестоносцами²⁴⁷. Роджер Моубрей, например, ведя переговоры с местными монахами, хотел помочь отстроить Ньюбургский приорат, получить деньги на крестовый поход и одновременно сохранить наследные бенефиции в руках своих родных, избежав запрета на их наследование путем заключения сложной и изобретательной договоренности²⁴⁸.

Богатые монастыри часто оказывали как духовную, так и финансовую поддержку местным рыцарям, а более бедные обители иногда проявляли готовность расстаться со своей казной, чтобы помочь крестоносцам, но у многих не хватало для этого ресурсов. Английские монастыри были разграблены во время гражданской войны, и к концу 1140‐х годов многие оказались не в состоянии давать деньги в долг. Всего пару лет назад и епископ Или, и настоятель аббатства св. Альбана были вынуждены ободрать золото и иные драгоценности со святынь в своих храмах, чтобы профинансировать короля Стефана²⁴⁹. Более того, из‐за набегов времен гражданской войны даже знаменитое аббатство Клюни не могло получать доходы со своих земель в Англии – в том числе пожалованных самим королем²⁵⁰. В это время аббатство Бери-Сент-Эдмундс все еще имело возможность заказывать поразительные произведения искусства, но, видимо, договорилось оплачивать их в рассрочку. Представление о том, что имущество просто утекало сквозь пальцы, было не совсем метафорическим: церковную утварь отправляли в переплавку, чтобы чеканить монету на плату солдатам во время гражданской войны. Восточной Англии, основному источнику доходов Стефана, досталось особенно тяжело, потому что король требовал постоянного притока средств, чтобы платить своей армии, в значительной степени состоявшей из наемников²⁵¹. Отсутствие доступных ссуд, возможно, охладило энтузиазм некоторых потенциальных крестоносцев в Англии, ведь даже религиозные учреждения, например аббатства Рэмзи и Или, с трудом восстанавливали свои ресурсы.

Норвичский собор и приорат, находившиеся в тяжелом финансовом положении, возможно, испытывали те же трудности. Нет никаких указаний на то, что Норвичский собор предлагал ссуды или заключал финансовые договоренности с кем-то из крестоносцев; завершив дорогостоящее строительство, церковь, скорее всего, сама была в долгах²⁵². Гражданская война резко сократила доходы, и монастырям с трудом удавалось собирать причитающиеся им средства. После войны главным делом стало возвращение потерянных земель и прав²⁵³. Епископа Норвичского силой вынудили передать жадным рыцарям два манора (за что он просил прощения у папы), и к 1166 году его преемнику удалось вернуть только один из них²⁵⁴. Гилберт де Гант, граф Линкольнский, в конце концов возместил Норвичскому собору его потери, отдав ему северные земли; так он компенсировал проступки, совершенные против церкви в Линне во время войны²⁵⁵. Норвич никогда не являлся богатой обителью, большая часть средств приората была получена от первого епископа при основании монастыря, поэтому финансовые возможности Норвича были ограничены.

Если у рыцарей не имелось земли или другого имущества, которое они могли предложить в залог, чтобы получить ссуды от религиозных учреждений, они обращались к одному из единственных оставшихся источников денег: к заимодавцам, многие из которых, хотя и не все, были евреями²⁵⁶. Они (а среди них встречались и мужчины, и женщины) назначали проценты, чтобы возместить высокие риски, связанные с выдачей ссуд ненадежным людям. Успех Первого крестового похода, возможно, подтолкнул заимодавцев быть щедрее, а должников – брать больше, чем они могли рассчитывать вернуть после Второго крестового похода. Если некий рыцарь взял ссуду и отправился в крестовый поход вместе с Вильгельмом де Варенном в 1147 году, к моменту его возвращения в 1149 году срок возврата ссуды уже истек. На родине в Англии церковь больше не защищала его от кредиторов, и ссуды надо было выплачивать вместе с процентами.

Сама природа крестового похода как намеренно насильственного проявления религиозного рвения усложняла взаимоотношения между его участниками, занимавшими деньги, и кредиторами-евреями. Проповедники крестовых походов взращивали чувство праведного гнева, которое приводило к кровавым стычкам в любых местах скопления солдат. Де Варенн вместе со своими рыцарями присоединился к французскому воинству, а они в свою очередь вскоре последовали за немцами. Путешествуя вместе с крестоносцами из континентальной Европы, Вильгельм де Варенн и его рыцари из восточной Англии перенимали основные принципы и предрассудки тесно сплоченной военной клики, участвовавшей в жестоких нападениях на евреев перед отправлением на Восток²⁵⁷. Англо-норманнов сопровождал Арнульф, епископ Лизье, который ранее писал и проповедовал против евреев²⁵⁸.

В течение всего предшествующего лета, пока де Варенн собирал солдат в Англии и до того, как Бернард Клервоский отправился проповедовать, цистерцианский монах Ральф (Рауль, Радульфус) распространял антиеврейскую пропаганду по всем прирейнским землям. «Он отправился в путь из Франции и путешествовал по всем немецким землям. <…> Он повсюду лаял, словно пес, и получил прозвище «облаиватель». <…> Где бы он ни появлялся, он говорил злые вещи о евреях тех земель»²⁵⁹. Хотя Ральфа часто называли «монахом-отступником», его явно уважали, и Бернарду с превеликим трудом удалось заставить его замолчать²⁶⁰. Несколько писем не смогли положить конец проповедям Ральфа, на которые он не получал официального дозволения, и Бернарду пришлось встретиться с ним лично, на что ушли многие месяцы²⁶¹. Несмотря на публичное порицание со стороны Бернарда, о Ральфе вспоминали как о «прекрасном учителе и монахе», полном смирения и крайне активном²⁶². Нам документально известно, что Ральф побывал не только в Кельне, Майнце и Страсбурге, но также и во франко-фламандском Геннегау, где его, по всей видимости, поддержал Ламбер, обладающий большими связями настоятель аббатства Лобб. Знатный предшественник Ламбера в чине настоятеля Лобба сопровождал графа Фландрского во Втором крестовом походе.

Традиционно считается, что во время Второго крестового похода евреев преследовали только в прирейнских землях и что Бернард быстро положил конец этим беспорядкам, отвлекавшим от главной цели похода. В проповедях, побуждавших христиан к войне с мусульманами в Святой земле, евреи упоминаются редко, поэтому утверждается, что они не были заранее намеченными жертвами. Считается, что нападения на местных евреев происходили на периферии основного движения крестоносцев, а тех, кто в них участвовал, обычно именовали прихлебателями²⁶³. Но нет доказательств того, что эти люди были просто хулиганами, находящимися на обочине движения крестоносцев. Предводитель нападений на евреев во время Первого крестового похода, Эмихо из Флонхайма, являлся не бездомным бродягой, как его часто описывали, а могущественным местным аристократом²⁶⁴. Участники нападений на евреев во время Второго крестового похода также пользовались хорошей репутацией и имели хорошее снаряжение – они вовсе не были отбросами общества. Люди, напавшие на евреев возле Башни Клиффорда в Йорке в начале Третьего крестового похода в 1190 году, например, также являлись представителями местной элиты, а не маргиналами²⁶⁵.

Еще до того, как армии Второго крестового похода соединились и двинулись в путь из Вюрцбурга, евреи подвергались жестоким нападениям по всей Германской империи, в Нидерландах, Франции и землях французских сеньоров. Светские и церковные власти с трудом могли их защитить. Сам Бернард мало соприкасался с евреями и распространял собственные стереотипы. Например, ему приписывается создание слова judaizare («еврействовать») в значении «давать деньги под проценты»²⁶⁶. Люди, менее духовно возвышенные, чем праведный монах, легко позволяли пылу крестового похода вырождаться в физическое насилие. Бернард сознавал такую возможность, и это его беспокоило, судя по замечанию в его письме в Англию о крестовом походе: «Евреев не надо преследовать, убивать или даже изгонять»²⁶⁷. В «Житии и страстях Уильяма Норвичского» Томас Монмутский пишет так, как будто всем было хорошо известно, что евреи были готовы к внезапному бегству или изгнанию из своих домов²⁶⁸.

Нападения на евреев в середине XII века происходили не в каком-то одном регионе и осуществлялись не маленькой кучкой подстрекателей. Во время Первого крестового похода христиане, жаждущие покаяния, нападали на евреев по всей Нормандии и в других местах, а не только в знаменитых прирейнских городах, где евреи обосновались уже давно²⁶⁹. Примеров агрессии против евреев – множество и в 1146–1147 годах по всему христианскому миру.

Эфраим из Бонна, которому в то время было тринадцать лет, лично пережил эти нападения и пишет о них в своих воспоминаниях²⁷⁰. На Симона Благочестивого из Трира напали недалеко от Кельна, когда он возвращался из Англии, и убили после того, как он отказался креститься. Два еврейских мальчика подверглись нападению по пути в Волькенбургскую крепость, где они намеревались присоединиться к Эфраиму и другим кельнским евреям. Мине из Шпейера, отважившейся выйти из города, отрезали уши и большие пальцы. Двух евреев из Майнца убили, когда они делали вино, а их дома и имущество захватили. Крестоносцы преследовали и убили юных еврейских ученых родом из Бахраха, пытавшихся найти защиту в Шталеке. В Майнце до сего дня сохранился надгробный камень дочери Исаака (не названной по имени), умершей мученической смертью – ее утопили в апреле 1146 года²⁷¹. Эфраим также сообщает о Гутальде из Ашаффенберга, утопившейся в реке, лишь бы не принимать крещение. Более 150 евреев было убито в Аме (возможно, недалеко от Орлеана в центральной Франции), гораздо больше – в Карантане (возможно, в Нормандии) и в Сюлли²⁷². Также евреев убивали в Кельне и в Вормсе на пути следования крестоносцев. Эфраим из Бонна заключает, что христиане, как и евреи, в то время ожидали подобных нападений и считали их само собой разумеющимися, полагали, что они могут произойти, хотя некоторые ранние историки крестовых походов настаивали, будто это были редкие, непредвиденные или одиночные инциденты.

Таким нападениям подвергались не только городские менялы, которых нищие рыцари часто ненавидели. Крестоносцы бросались на молодых женщин, сельских работников, детей и учеников; они забрасывали их камнями, сжигали, пытали и обезглавливали. На раввина Якоба Тама, ведущего ученого среди евреев севера Европы, писавшего глоссы к Талмуду (Tosaphist), внука знаменитого Раши, напали в Шампани, где он жил²⁷³. По словам Эфраима, нападавшие утверждали, что мстят ему за раны Христовы. Тама спас рыцарь, который в благодарность за свое доброе дело потребовал от раввина отдать ему коня²⁷⁴.

Отнюдь не всегда нападениям подвергались прежде всего те, кто недавно прибыл в город и еще не смог вписаться в его жизнь: археологические данные подтверждают, что еврейская община существовала в Кельне с римских времен, возможно, появившись там раньше христиан²⁷⁵. Их приверженность местной общинной традиции была столь велика, что они на много метров углубились в сплошной камень, чтобы вырубить ритуальную купальню, mikveh. В Нормандии евреи жили в течение нескольких поколений, несомненно больше ста лет; в Регенсбурге они поселились еще до 1000 года.

Напротив, евреи Вюрцбурга впервые упоминаются в документах, описывающих насилие эпохи Второго крестового похода, но обезображенные еврейские надгробия, недавно извлеченные из стены местного монастыря, говорят о том, что евреи обосновались там десятью или более годами ранее. На многих надгробиях встречается слово «убит» на иврите, что обнаружили только в 1987 году, и это косвенно сообщает нам о размахе резни²⁷⁶. Некоторые из еврейских общин, подвергшиеся нападениям крестоносцев, были в основном купеческими, но другие являлись образовательными или религиозными центрами, расположенными в стороне от крупных торговых трактов (Регенсбург, например, представлял собой большой процветающий город, где проживало значительное еврейское меньшинство, постоянно вступавшее с христианами в различные контакты). Некоторые пострадавшие евреи были богатыми и известными, а другие – нет. Упоминания о смертях в Нюрнберге и Ашаффенберге – первые свидетельства существования в этих городах еврейских общин.

Многочисленные места, где происходили нападения, и различные обстоятельства, при которых евреи становились объектом агрессии крестоносцев, говорят о том, что причиной всплеска насилия стала подготовка к крестовому походу. Тот факт, что последующий эдикт короля Людовика VII Французского запрещает насильственные крещения, возможно, указывает на то, что данный вопрос имел непосредственное государственное значение. И все же король издал эдикт, грозивший смертной казнью отступникам, желавшим вернуться в иудаизм. Около 1150 года раввин Там созвал большое собрание евреев, вероятно, чтобы справиться с последствиями крестового похода – в то время евреям угрожали как мусульмане Иберии, так и христиане к северу от Альп²⁷⁷.

Даже если графа де Варенна с его рыцарями не было в Вюрцбурге в начале 1147 года, они имели все возможности узнать широко распространявшиеся новости об обвинении евреев в смерти христианина. В конце февраля, как указывают и христианские, и еврейские источники, солдаты, собиравшиеся в городе, обвинили евреев Вюрцбурга в том, что они убили христианина и сбросили труп в реку²⁷⁸. Двадцать один еврей был казнен после обнаружения тела, вокруг которого якобы стали совершаться чудеса. Сад, где епископ оставил еврейских жертв, затем выкупила еврейская община, и он был превращен в кладбище²⁷⁹. Собравшись в Метце, а затем в июне переправившись через Рейн возле Вормса, французское и англо-норманнское войска прошли через Вюрцбург вскоре после войск Германской империи на пути в Святую землю и, по всей вероятности, слышали эти слухи. Те из отряда де Варенна, кто выжил в крестовом походе и вернулся в Норвич, легко могли распространить данную историю в Англии. Более логично предположить, что рассказы о чудотворном теле из Вюрцбурга способствовали появлению обвинения в ритуальном убийстве в Англии, нежели наоборот, – что сведения о смерти Уильяма из Норвича быстро достигли Германии²⁸⁰.

Внезапная жестокая смерть во время крестового похода, каковы бы ни были ее обстоятельства, часто порождала религиозное почитание. Зафиксировано по крайней мере три примера того, как крестоносцы XII века становились свидетелями чудес, связанных с насильственной смертью их товарищей. Все трое считались погибшими от рук врагов Христа – Теодерик из Вюрцбурга и Джон из Стэмфорда от рук евреев, а Генри из Лиссабона – от рук мусульман. Останки Теодерика из Вюрцбурга, Генри, английского крестоносца, погибшего во время осады Лиссабона, а позднее и Джона из Стэмфорда, убитого в Третьем крестовом походе, тут же стали предметом народного поклонения²⁸¹.

Именно в этом контексте внезапной насильственной смерти в эпоху, и без того полную эмоционального напряжения, следует рассматривать смерть Уильяма Норвичского и суд над его предполагаемым убийцей. Их фоном стали катастрофический заморский поход, мгновенно возникающие культы, складывавшиеся вокруг искалеченных тел, активно пропагандируемая враждебность к евреям и неподъемные ссуды, выплату которых уже нельзя было пересмотреть или перенести, страх греха и надежда на спасение в душах тех, кто творил насилие. Являлся ли Симон де Новер, вассал Вильгельма де Варенна, а также епископа Норвичского, крестоносцем в Святой земле или нет – он был воином без земель, денег и надежд на будущее.

Симон де Новер (Нойер, Нодариис, Нод, Нуайер, Ноер, Нуэр, Нуйер) происходил из знатной норманнской семьи. Один из его предков прибыл в Англию вместе с Вильгельмом Завоевателем в 1066 году; поколение спустя другой его предок, возможно, дед Симона, был самым крупным держателем земли от епископа Норвичского²⁸². В начале XII века он распоряжался огромными землями, многочисленными феодами (feudum, земельный надел, достаточный, чтобы дать рыцарю средства к существованию; от этого слова и образован термин «феодализм»), которые он держал от сеньора в обмен на военную службу. К концу XII века у семьи де Новеров не осталось почти никаких владений. В XIII веке в документах из Восточной Англии указываются земли, бывшие ранее собственностью де Новеров и перешедшие затем в другие руки.

Короче говоря, Симон происходил из рода, который когда-то принадлежал к элите, но стал быстро терять свое положение. Во время правлений Генриха I (1100–1135) и его внука Генриха II (1154–1189) «люди, поднятые из грязи», как писал Ордерик Виталий, заполнили двор и административные должности растущего королевства²⁸³. Эти «новые люди» получали административные должности, богатели благодаря выгодным бракам, освобождению от налогов и другим ценным привилегиям и обязанностям. Симон был не столь удачлив или пронырлив. Нет упоминаний о браке и приданом, нет упоминаний прощенных долгов, нет никаких свидетельств того, что он обладал какими-то другими талантами, кроме умения сражаться верхом. Когда-то он был ценным членом ближнего круга своего сеньора, но в конце жизни Симона его больше не просили заверить документы или важные грамоты.

Историю семьи Симона можно проследить по документам епископа Норвичского. Его первым предком, упомянутым в Англии, был Вильгельм (Гийом) де Новер, королевский бейлиф, управлявший владениями, которые когда-то принадлежали Стиганду, архиепископу Кентерберийскому. Когда сын Завоевателя конфисковал церковные земли в Восточной Англии, он отдал это имущество некоему Вильгельму де Новеру, постоянно фигурирующему в «Книге Судного дня»²⁸⁴. Последнее упоминание Вильгельма связано с землями, которые он продал епископу, и эта сделка подтверждается в грамотах об основании норвичского приората во время строительства монастыря. Неизвестно, что произошло с этим человеком или почему у него не было собственных земельных владений. Его исчезновение из исторических документов можно объяснить разными причинами²⁸⁵. Возможно, он встретил свою смерть на заключительном этапе Первого крестового похода, оказавшись в числе его последних участников, тех, кто отправился из Англии около 1101 года²⁸⁶. Участие в «крестовом походе трусов» вместе со Стефаном Блуаским и Гуго, графом Вермандуа (оба они погибли), может объяснить, почему именно в это время он продал свои земли.

Следующий член семьи, упоминающийся в документах, – Эрве де Новер, почти наверняка сын Вильгельма. У Эрве, в свою очередь, было три сына: Симон, Уильям и Жерваз, которые наследовали своему отцу, свидетельствуя документы при дворе епископа (либо впоследствии подтверждая их подлинность). Эрве был еще жив в 1130‐м, потому что в том году он удостоверил некий документ, в конце которого упоминался его сын Симон²⁸⁷. В ряде грамот, датированных между 1121 и 1135 годом, за десять или более лет до Второго крестового похода, Симон заверяет их вместе с монахами Норвичского монастыря, включая управителей Уильяма Тарба и Элиаса (именуемого cellerarius), Эльварда presbiter и Генри de stabulo – всех тех людей, которые сыграют важную роль в культе св. Уильяма²⁸⁸.

К середине 1130‐х годов Симон, видимо, вступил в права наследства. В конце этого десятилетия он постоянно именуется «человеком епископа» и свидетельствует множество документов. Судя по acta епископа, он часто находился при нем и был одним из его придворных²⁸⁹. Симон также держал рыцарский феод (ранее не упоминаемый) от Вильгельма де Варенна (в отличие от церковных картулариев²⁹⁰, от имений де Варенна XII века до нас не дошло никаких документов)²⁹¹. Он ненадолго пропадает из вида в начале 1140‐х годов – вероятнее всего, в это время он сопровождал своего сеньора на войну. Около 1141 года Уильям и Жерваз де Новеры вместе засвидетельствовали некий документ наряду с другими людьми, связанными с епископом Норвичским; имя Симона нигде не встречается²⁹². Это единственный документ, где появляется имя Жерваза²⁹³. Он был младшим из братьев де Новеров, и, скорее всего, его привлекли в роли свидетеля в отсутствие Симона. Старший брат, возможно, находился в отлучке, воюя вместе с де Варенном, одним из основных сторонников короля Стефана и видным участником битвы при Линкольне (1141 год), где короля захватили воины Матильды, а его люди бежали. В феодальной описи, составленной по приказу короля («Владения рыцарей» 1166 года), за Симоном де Новером числится единственный рыцарский феод от епископа, но не тот, который держал Вильгельм де Новер в начале века²⁹⁴. После того как Уильям Тарб стал епископом в 1145 году, Симон вновь исчез из списка людей, свидетельствующих епископские документы. Он остается одним из его рыцарей, но почти не упоминается в документах диоцеза, потому что новый епископ предпочитал, чтобы его официальные документы заверяли его клирики, а не монахи и рыцари.

В епископских грамотах есть лишь намеки на финансовые затруднения Симона, которые зато становятся очевидными в «Житии и страстях Уильяма Норвичского» Томаса Монмутского, где сказано, что в 1150 году рыцарь находился в отчаянном положении. Он снова появляется в документах конца 1160‐х годов как хозяин избитого слуги²⁹⁵. Семья де Новеров была долгое время связана с капитулом собора и его епископом. Возможно, семейные узы соединяли Симона с приором. Бóльшая часть земель, которые держал Вильгельм де Новер в начале века – от двенадцати до тридцати трех владений по лучшим прикидкам, – оказались в руках Ферреров (Ферраров) из Уормгея²⁹⁶. Хотя Уормгеи не оставили по себе памяти крупных жертвователей приорату или епископату, по крайней мере один член их семьи стал монахом и дорос до чина субприора, а потом приора (1150–1158). Этот Ричард де Феррар являлся одним из ранних сторонников св. Уильяма; и в 1166 году племянник Ричарда, Уильям Фиц-Уильям, держал десять рыцарских феодов от епископа. Возможно, Симон был связан с приором Ричардом де Ферраром и домом Уормгеев по женской линии²⁹⁷. Реджинальд де Варенн, управлявший землями своего брата, женился на Алисе де Уормгей, позже основал приорат Уормгей и построил курганно-палисадный замок Уормгей недалеко от Кингс-Линна²⁹⁸.

Возможно, перед нами пример возвышения одной ветви большой семьи эпохи Завоевания за счет другой ветви. Симон де Новер с его единственным землевладением являлся бедным родственником, цеплявшимся за свой феод и требовавшим уважения к себе как к норманнскому рыцарю. Хотя их состояния были несопоставимы, у Симона и приора Ричарда имелся общий интерес в распространении культа св. Уильяма. Симону он послужил, как мы увидим, для оправдания на суде по справедливому обвинению в убийстве. Для де Феррара поддержка бедного родственника путем распространения культа Уильяма могла стать относительно безболезненным способом защитить интересы как семьи, так и церкви.

Катастрофический Второй крестовый поход длился два долгих года. Почти никто из англо-норманнских крестоносцев, отправившихся в путь в начале 1147 года, не вернулся домой²⁹⁹. Вильгельм де Варенн погиб в январе 1148‐го в засаде, которую турки устроили авангарду французской армии (наследницей после него осталась единственная дочь); погибли и его шурин Ги де Понтье, и другие рыцари из Англии, например Стефан де Мандевиль³⁰⁰. Последний предводитель крестоносцев, король Людовик Французский, вернулся на родину летом 1149 года. Единоутробный брат де Варенна Валеран де Мелан, граф Вустерский, потерпел кораблекрушение у берегов южной Франции, возвращаясь домой в декабре. Симон де Новер, возможно, был одним из немногих, кто вернулся в Англию. В любом случае, как уже отмечалось, к концу 1149 года он уже находился в Норвиче и по уши погряз в долгах.

Единственным светлым пятном в общем мраке, окутавшем средневековый христианский мир после Второго крестового похода, был успех небогатых англичан, которые помогли захватить Лиссабон, – моряков, механиков и купцов без благородного предводителя; но это только подчеркивало катастрофу, постигшую тех рыцарей и их высокопоставленных сеньоров, которые откликнулись на призыв папы и отправились прямо в Святую землю³⁰¹. Симон де Новер, несомненно, слышал славные истории о доблести в битве, о богатой добыче и плодородных землях, тогда как сам он зимой 1149 года был вынужден отапливать свой дом торфом с норфолкских болот, думая о жарком солнце, палящем людей, которых он, возможно, знал, – людей, преуспевших в жизни, устроившись на щедрых средиземноморских берегах, пока он сидел в сыром Норвиче, в долгах и в отчаянии, задержанный по обвинению в убийстве³⁰².

Глава 3
Суд

В 1150 году, после пяти лет забвения, Уильям Норвичский неожиданно получил все знаки внимания, полагающиеся святому. Он являлся в многочисленных видениях, его останки немедленно перенесли в монастырское здание, а на следующий год состоялась их translatio («перенесение») вначале к главному алтарю собора, а потом в особую часовню. На гробнице Уильяма появились ковер и свечи, а также крест. Его зубы и обрывки одежды превратились в бережно хранимые реликвии. Рядом с гробницей подобающим образом свершались чудеса, сведения о них собирались, исследовались и тщательно записывались. Уильяма упоминали в хрониках, его слава дошла до Баварии, где его внесли в мартиролог³⁰³. В 1149 году его почти не знали даже в Англии, а к 1150 году Уильям Норвичский именовался святым по обе стороны Ла-Манша.

Это внезапное преображение репутации Уильяма приписывали Томасу Монмутскому, который недавно прибыл в Норвич и, как традиционно утверждается, придумал обвинение в ритуальном убийстве как из личных, так и из общих благочестивых побуждений. В начале жития он сообщает читателям о том, что «особо почитает» Уильяма и преисполнен благочестивых намерений³⁰⁴. Но катализаторами поразительного превращения позабытого юноши, умершего не своей смертью, в повсеместно почитаемого святого были также политика и правосудие, общие интересы светских и религиозных институтов, утвержденные верхушкой церковной иерархии сразу после Второго крестового похода. Это преображение произошло на фоне судебного процесса.

Ил. 6 a и b. Резное изображение епископа в соборе Норвича, XII век. Норвичский замок, центр королевского правления в Восточной Англии, где состоялся первый процесс, расследующий убийство

В 1149 году сэр Симон де Новер, по уши увязший в долгах и не имевший возможности вернуть деньги своему заимодавцу-еврею, подстроил засаду, в которой этот последний и был убит в лесу недалеко от Норвича. Даже Томас Монмутский, сочувствовавший отчаянному положению Симона, не находит достаточно убедительных слов, чтобы оправдать рыцаря:

Этот рыцарь [miles] оказался в тяжком положении, ибо не располагал средствами вернуть долг и каждодневно возобновлял просьбы отложить час уплаты. Его люди [armigeri], видя своего господина в таком затруднении, устроили меж собой тайный совет, как бы освободить его от бремени долга. Посовещавшись, они отправили одного из них подкараулить еврея – который ничего не подозревал об этой уловке – словно бы затем, чтобы вернуть ему причитающееся. <…> Как только еврей прибыл, ведомый оруженосцем, на него немедленно набросились остальные, утащили прочь и убили³⁰⁵.

Тело жертвы нашли и увезли в Лондон, чтобы похоронить³⁰⁶. Возможно, Симон похвалялся этим поступком, потому что о его виновности знали все, и позже он не выказывал раскаяния. «Он стал настолько дерзок и упрям, что, когда мы пришли к нему, чтобы договориться об уплате долга, – утверждали некоторые норвичские евреи (по словам Томаса Монмутского, который этих заявлений не оспаривал), – он осыпал нас проклятиями и угрозами, которых мы не заслуживаем. Поэтому мы считаем виновность рыцаря-убийцы достаточно убедительно доказанной»³⁰⁷.

Большинство англосаксов наверняка с интересом следили за конфликтом среди элиты и с неподдельным любопытством прослеживали титулы и родословные участников событий. История убийства еврея и вины сэра Симона быстро разошлась по Норвичу и окрестностям: «Молва шла повсюду» (necem <…> fama divulgante cognoverunt). Люди хватались за все, что отвлекало их от многомесячных мрачных новостей о потерпевшем неудачу крестовом походе. Симона, возможно, помнили таким, каким он был в лучшие свои времена, когда он свидетельствовал важные юридические документы сразу после епископа, или на военных упражнениях, или молодым человеком, который следовал за своим дедом, управлявшим землями архиепископа. Но в последнее время в нем видели солдата-неудачника, чья жизнь уже клонилась к закату.

Вне зависимости от того, жалели его, восторгались или боялись, Симон был в долгах, и не стоит удивляться тому, что он во всем винил тех, в зависимости от кого находился. Возможно, распаленный проповедями людей, подобных Арнульфу из Лизье, брату Ральфу и иным подобным проповедникам, стареющий рыцарь думал, что ему почти нечего терять, если он убьет своего заимодавца. Следуя совету тех церковных лидеров, кто жестко высказывался против евреев и ростовщичества, Симон чувствовал свою правоту в совершении мести. Он несомненно – и справедливо – полагал, что, если дело дойдет до суда, его будут умело защищать епископ и местные монахи. Вероятно, что статус рыцаря (и, возможно, бывшего крестоносца) также способствовал его оправданию в глазах общества³⁰⁸. Рыцари часто оказывались в долгах. Чтобы платить за дорогостоящее снаряжение, а также поддерживать подобающий стиль жизни и платить своим людям, они обращались за наличными к ростовщикам. Пребывая за границей, они по большей части не получали никаких доходов и по необходимости грабили крестьян³⁰⁹. А если рыцарям не доставалось никакой добычи в военных походах, то им приходилось полагаться на непостоянные доходы от сельского хозяйства, которое вели для них арендаторы на землях, приобретаемых рыцарями в обмен на вассальную службу.

Рыцари были привычны к насилию. «Англосаксонская хроника» и «Деяния Стефана» (1149) свидетельствуют, что акты насилия совершались ими один за другим, и они не стеснялись с особенным удовольствием нападать на церковную собственность. Многие из них признавались в своих преступлениях, пытаясь в конце жизни возместить ущерб³¹⁰. Военное дело, к которому их готовили с отрочества, означало убийства и запугивание. Рыцарство и куртуазная любовь, только начавшие развиваться в литературе XII века, не могли скрыть реальную жестокость средневековых воителей. Было множество примеров того, что рыцари нападали на церкви и монастыри, насиловали, совершали поджоги, занимались вымогательством и творили другие преступления. В Восточной Англии, например, во время гражданской войны Губерт де Мончезни захватил земли аббатства св. Бенета в Хольме, Джон де Чезни с еще одним рыцарем присвоили маноры норвичских монахов, а Вильгельм де Варенн жестоко обошелся с соседними аббатствами³¹¹. Пресловутое нападение на аббатства Рэмзи и Или, совершенное Жоффруа де Мандевиллем, навлекло на него презрение и страх клириков (но когда граф умер в 1144 году, это не помешало двум религиозным учреждениям вступить в жаркий спор за право торжественно похоронить его бренные останки и молиться за упокой его души)³¹².

Еще чаще, чем рассказы о набегах рыцарей на монастыри, встречаются истории о том, как рыцари нападали на еврейских банкиров, чтобы уничтожить свои долговые записи. Самый известный случай произошел в Йорке в 1190 году после коронации Ричарда I в 1189‐м³¹³. Опасения баронов, отразившиеся в Великой хартии вольностей (1215 год), также показывают отчаяние, в которое приходили рыцари из‐за растущих процентов. В конце XII века, пытаясь остановить нападения на дома евреев, совершавшиеся с целью сжечь долговые обязательства, король приказал установить в различных английских городах сундуки (archae), где под королевской охраной держали копии долговых расписок³¹⁴. Значительная часть наших сведений об истории евреев того периода обязана своим существованием изучению документов, сохранившихся в этих archae, потому что туда рыцари добраться не могли³¹⁵. Учреждение archae предполагает, что, будучи не в силах спасти евреев, король хотел спасти хотя бы документы.

Поэтому неудивительно как то, что норвичский рыцарь попытался решить свои финансовые проблемы, убив банкира, которому был должен, так и то, что в 1149 году это преступление не возмутило современников Симона³¹⁶. Равным образом убийство банкира не привлекло и внимания исследователей, ибо имелись все основания полагать, что в XII веке таких нападений происходило много. Во многих отношениях убийство в Норвиче было типичным преступлением того времени.

Даже в лучшие времена насилие мало кого удивляло. Евреи, которые обычно селились компактно, в хорошо построенных домах, поближе к королевскому замку и рынку, позволявшим надеяться хоть на какую-то защиту, были наиболее уязвимы по дороге домой или из дома³¹⁷. Уже к XII веку короли рассматривали нападения на евреев как покушение на королевские прерогативы. Виновных преследовали соответственно. Складывалось представление о том, что евреи были сервами³¹⁸ короля (servi camerae), по сути, его движимой собственностью, подлежавшей его защите. И хотя подобное представление юридически оформилось лишь в XIII веке, самые ранние намеки на это появляются в Англии в рассматриваемый нами период. «Воззри, ибо мы прибегаем к тебе за защитой, к нашему единому и неповторимому прибежищу, в безопасности под твоим покровительством, не сомневаясь в твоем правосудии», – заявляют норвичские евреи королю у Томаса Монмутского³¹⁹. Однако повторяющиеся упоминания о нападениях на евреев говорят о том, что такие преступления происходили постоянно, даже если виновные и несли наказание³²⁰.

Людей, отправлявшихся в долгий путь в Средние века, поджидали очевидные опасности. Путешественники, купцы, чужаки, евреи – все, кто мог иметь при себе деньги, – часто подвергались нападениям. По этой причине купцы всячески старались обезопасить себя, добиваясь охранных грамот и предпочитая путешествовать большими группами. Безопасность на тех дорогах, где общественный порядок поддерживали королевские чиновники, была признаком хорошего правления; ее отсутствие означало торжество беззакония.

По всем этим причинам король Стефан не мог позволить преступлению Симона остаться безнаказанным. Король утверждал, что страна полностью ему подчинялась, и преследование преступлений, караемых смертной казнью, было делом сколь необходимым, столь и прибыльным. В короле должны были видеть источник правосудия, милосердия и христианского правления. Правосудие следовало отправлять так, чтобы об этом знали. Норвич и Восточная Англия оказывали Стефану военную поддержку (его кузину Матильду поддерживали на западе Англии). Если Стефан надеялся создать образ полновластного компетентного правителя, Норвич был для этого самым подходящим местом.

Тем не менее король оказался в затруднительном положении, поскольку не мог позволить себе оттолкнуть ни одну из заинтересованных сторон: ни баронов вроде де Варенна, чья дочь и наследница вышла замуж за второго сына Стефана в 1150 году; ни рыцарей, воинская доблесть которых помогала ему удержаться на престоле; ни евреев, из чьих сундуков извлекались деньги, чтобы платить солдатам; ни епископов, чье институциональное и религиозное одобрение имело ключевое значение для легитимности правления Стефана.

Поэтому суд над Симоном де Новером обещал стать захватывающей историей, вовлекшей в свою орбиту элиту королевства, и продемонстрировать способность Стефана править Англией. Уже тот факт, что суд состоялся, говорит о том, что король смог запустить маховик правительственной машины. Рыцарю было предъявлено обвинение перед королевскими чиновниками (curia regis) и в конечном итоге перед самим монархом (coram rege)³²¹. Король и королевский суд слушали дело сперва в Норвиче, а потом в Лондоне, что говорит о важности, которую Стефан придавал и преследованию тяжких преступлений, и защите евреев³²². Томас Монмутский, чье описание суда – единственный источник наших сведений, сообщает: «Поскольку предмет представлял интерес для всех христиан, король приказал отложить его до следующего совета клириков и баронов в Лондоне. И так и было сделано»³²³. Когда суд собрался в столице, все глаза были прикованы к Симону и его защитнику.

Однако прежде чем обратиться собственно к процессу, нужно взглянуть на тех, кто представлял обвинение и защиту. Начнем с обвинения. В поисках правосудия в деле об убийстве еврея к королю обратились норвичские единоверцы банкира, а потому по сути именно они выступали в роли обвинителей, представляя доказательства самому монарху и обращая указующий перст на преступника, англо-норманнского рыцаря. Как уже отмечалось, Норвич населяли самые разные люди; город был тесно связан с рейнскими землями; именно Норвич стал первым после Лондона английским городом, где евреи создали постоянные общины. Именно от дворян и церковников Восточной Англии до нас дошла самая ранняя документация об их деловых отношениях с евреями. Еврейская община Норвича являлась одной из старейших, богатейших и известнейших во всей Британии³²⁴.