Kitabı oxu: «Диана. The Crown»

Name: Диана. The Crown
Author: Эндрю Мортон
ISBN: 978-5-17-134891-5

Şrift:

* * *

Благодарности

Эту биографию можно считать уникальной хотя бы потому, что история, рассказанная на этих страницах, никогда бы не появилась, если бы не полное и всеобъемлющее сотрудничество Дианы, покойной принцессы Уэльской. Эта история основана на длительных, зафиксированных на пленку интервью с Дианой, которые были дополнены рассказами ее семьи и друзей. Как и Диана, они говорили честно и откровенно, несмотря на то, что это могло означать отказ от укоренившихся привычек к осмотрительности и преданности, неизменно порождаемых близостью к королевской семье. И поэтому моя благодарность им за сотрудничество еще более сильная и искренняя.

Также я очень благодарен брату принцессы Уэльской Чарльзу, 9-му графу Спенсеру, за его рассказы и воспоминания о сестре, в особенности о ее детстве и юности.

Также я признателен баронессе Фалкендер, Кэролайн Бартоломью, Сью Бичи, доктору Джеймсу Колтерсту, Джеймсу Гилби, Малкольму Гроувсу, Люсинде Крейг Харви, Питеру и Нилу Хиклингам, Феликсу Лайлу, Майклу Нэшу, Делиссе Нидхэм, Адаму Расселу, Рори Скотту, Анджеле Сероте, которая в настоящее время является баронессой Бернштейн из Крэйгвейла, Мюриэл Стивенс, Уне Тоффало и Стивену Твиггу.

Выражаю признательность профессору Джону Тейлору и доктору Франку Прочаске за их идеи и размышления на тему наследия монархии и ее будущего.

Есть и те, чье положение в обществе не позволяет мне публично признать их помощь. Но их неустанные консультации поистине бесценны.

Благодарю моего издателя Майкла О’Мару за его наставления и поддержку на этом сложном пути от идеи и до самого конца, результатом которого стало большое количество изданий, рассказывающих о трагически-неизбежном пути Дианы.

Признательность за фотографии

В марте 1992 года отец принцессы Уэльской Джон Спенсер, 8-й граф Спенсер, незадолго до своей кончины любезно предоставил доступ к личным семейным фотоальбомам. Многие фотографии, представленные в этой книге, как раз из этих альбомов. Выражаю глубокую признательность за этот щедрый вклад.

Источники всех остальных фотографий представлены в сопроводительной надписи.

Предисловие

Сложно поверить в эту историю даже спустя 25 лет. Голливудские продюсеры пренебрегли бы ею, будь она сюжетом для фильма, за неправдоподобность: красивая, но несчастная принцесса, неизвестный писатель, дилетант-посредник и книга, которая изменила бы жизнь принцессы навсегда.

В 1991 году принцессе Диане исполнилось 30 лет. Всю свою сознательную взрослую жизнь она была в центре всеобщего внимания. В 1981 году архиепископ Кентерберийский описал брак Дианы с принцем Чарльзом как «сказку». В народном воображении принц и принцесса, благословленные двумя маленькими сыновьями, принцами Уильямом и Гарри, были образцовым лицом Дома Виндзоров.

Сама идея о том, что их десятилетний брак находится на грани катастрофы, казалась немыслимой – даже для печально известной своим воображением бульварной прессы. Издание «Сандей Миррор», описывая их совместную поездку в Бразилию, совершенную в том же году, охарактеризовало пару как «единый фронт против всего мира», подчеркивая, что их близость вызывала «мурашки восхищения» среди многочисленных представителей средств массовой информации.

Вскоре после этого мне пришлось узнать чистую правду. Неожиданным было и место этого необычайного разоблачения: это было простое кафе, где обедали рабочие, в малоизвестном пригороде Лондона Райслипе. В то время как клиенты жадно поедали яичницу с беконом и запеченные бобы, я надел наушники, включил потрепанный диктофон и с нарастающим изумлением слушал неповторимый голос Дианы, которая изливала в стремительном потоке сознания свою печальную историю. Это было похоже на визит в другую вселенную, где принцесса рассказывает о том, как она несчастна, об ощущении предательства, о своих попытках самоубийства и двух вещах, о которых я раньше никогда не слышал: нервной булимии (расстройстве пищевого поведения) и женщине по имени Камилла.

Я вышел из кафе в растерянности, едва способный поверить в то, что услышал. Словно бы меня приняли в тайный клуб, который охраняет секрет. Страшный секрет. В тот вечер по пути домой я держался как можно дальше от края платформы в метро, пока мое подсознание окутывала та же паранойя, которую я испытал после просмотра фильма «Вся президентская рать»¹, рассказывающего о президенте Никсоне, проникновении в отель «Уотергейт» и последующем расследовании Вудворда и Бернстайна.

Вот уже почти десять лет я писал о королевской семье и был частью медийного цирка, который вел хронику их деятельности во время поездок по всему миру. Как говорили члены так называемой «королевской крысиной стайки»², эти поездки были самым веселым из того, что можно сделать одетым. Множество раз я встречался с принцем Чарльзом и принцессой Дианой на приемах для прессы, которые проводились в начале каждого тура. Разговоры с принцессой были легкими, яркими и банальными: обычно речь заходила о моих пестрых галстуках.

Однако жизнь королевского репортера не была одним сплошным развлечением. За кулисами королевского театра скрывалась масса упорной работы, налаживания контактов в стенах Букингемского и Кенсингтонского дворцов, где принц и принцесса Уэльские занимали апартаменты восемь и девять, с целью выяснить, как выглядит королевская жизнь без прикрас Имея опыт написания книг о различных дворцах, богатстве королевской семьи и биографии герцогини Йоркской, а также и других работ, я был достаточно хорошо знаком с королевскими друзьями и придворными и полагал, что прекрасно понимаю, что происходит за коваными железными королевскими воротами. К такому я был не готов.

Мое приобщение к истине произошло только благодаря человеку, ответственному за запись на этом диктофоне. Впервые я встретился с доктором Джеймсом Колтерстом в центре Лондона, в октябре 1986 года, во время обычного королевского визита: он сопровождал Диану после того, как она торжественно открыла новый компьютерный томограф в рентгенологическом отделении в больнице Святого Томаса³. Позже, за чаем с печеньем, я расспросил его о визите Дианы. Вскоре выяснилось, что Колтерст, выпускник Итонского колледжа и сын баронета, семья которого более века владеет замком Бларни в Ирландии, знает принцессу уже много лет.

Я решил, что это может быть полезным знакомством. Мы подружились, сыграв в сквош на кортах Святого Томаса, прежде чем отправиться на обед в итальянский ресторан, расположенный неподалеку. Болтливый, но рассеянный Джеймс был очень рад поговорить о чем-нибудь, кроме принцессы. Безусловно, он был знаком с ней достаточно хорошо, чтобы навещать ее, когда она еще была незамужней девушкой, жившей со своими подругами в Колхерн-Корте в Кенсингтоне, и слушать, как она вздыхала по принцу Чарльзу. Они с компанией друзей даже как-то съездили во Францию покататься на лыжах. Когда она возвысилась до статуса принцессы Уэльской, вся свойственная ей легкая фамильярность была утеряна. Диана все так же с нежностью говорила о своем Колхерн-Корте, но уже в прошедшем времени.

Колтерст и принцесса возобновили свою дружбу только после ее визита в больницу Святого Томаса и теперь время от времени встречались за обедом. Со временем и его приняли в тайный клуб, позволявший заглянуть в реальную жизнь, которая выпала на долю принцессы, и это уже была не сказка. Было совершенно ясно, что ее брак потерпел неудачу, как и то, что у ее мужа был роман с Камиллой Паркер-Боулз, женой его армейского друга Эндрю, который имел любопытный титул при королевском дворе: Silver Stick in Waiting⁴. Миссис Паркер-Боулз, жившая неподалеку от Хайгроув, загородного имения Уэльских, была так близка с принцем, что постоянно устраивала обеды и другие мероприятия для его друзей в его имении в Глостершире.

Хотя Колтерст и чувствовал, что ему доверили тайну, он был не единственным. От телохранителя, сопровождавшего принца во время его ночных визитов в дом Камиллы в Мидлвик-хаус, до дворецкого и шеф-повара, которым было приказано готовить и подавать ужин, к которому, как им было известно, он не притронется, так как отправился на встречу с любовницей. И до камердинера, который отмечал программы в телегиде «Радио Таймс», чтобы создать впечатление, словно принц провел спокойный тихий вечер дома. Все, кто работал на принца и принцессу, были вовлечены в обман, пусть и зачастую против своей воли. Камердинер принца Кен Стронах страдал от этой ежедневной лжи, их пресс-секретарь Дики Арбитер, по его словам, оказался в «невыносимом положении», поддерживая во всем мире иллюзию счастливой семьи, закрывая глаза на личную дистанцию между ними.

В июне 1990 года, когда принц Чарльз сломал руку во время игры в поло и был доставлен в больницу Сайренсестер, его подчиненные внимательно слушали полицейские радиосводки, которые сообщали о перемещениях принцессы Уэльской по пути из Лондона в больницу. Они прекрасно понимали, что до прибытия Дианы им необходимо вывести первого посетителя принца – Камиллу Паркер-Боулз.

Все, кто был посвящен в эту тайну, понимали, что кипящий котел обмана, уловок и двуличия рано или поздно выплеснется. Каждый день они спрашивали себя, как долго может продолжаться заговор с целью обмана будущей королевы. Возможно, бесконечно. Или до тех пор, пока принцесса не будет сведена с ума теми, кому она доверяла, кем она восхищалась, кто вновь и вновь говорил ей, что Камилла – всего лишь подруга. Все полагали, что ее подозрения были неуместны, всего лишь воображение «глупышки», как говорила королева-мать своему окружению.

Спустя много лет, в своем знаменитом телеинтервью в программе BBC Panorama Диана объясняла: «Друзья моего мужа указывали на то, что я вновь нестабильна, больна и меня стоит поместить в какое-нибудь заведение, чтобы мне стало лучше. Я была почти что позором для них».

Подозрения Дианы были не только далеки от бреда сумасшедшей, но и полностью оправдались, и болезненное осознание того, что ее повсеместно обманывал не только ее муж, но и все те, кто принадлежал к королевской свите, привело к абсолютному и вполне объяснимому недоверию и презрению ко всему истеблишменту. Это была позиция, которая определила ее поведение на всю оставшуюся жизнь.

Пока Колтерст увлеченно поедал свою котлету по-киевски, он наблюдал за тем, как Диана играла с увядшими листьями салата и со смесью ярости и печали рассказывала о своем все более невыносимом положении. Она пришла к пониманию того, что, если она не предпримет радикальных действий, то будет пожизненно заперта в оковах безысходности и лжи. Ее первой мыслью было собрать чемоданы и сбежать в Австралию вместе со своими малышами. Подобная мысль была отголоском поведения ее собственной матери Фрэнсис Шанд Кидд, которая после болезненного развода с отцом Дианы, графом Спенсером, жила практически затворницей на мрачном острове Сейл на северо-западе Шотландии.

Однако такая позиция была лишь бравадой и ничего не решала. Главным вопросом было: как дать понять публике ее точку зрения на эту историю, пока будут распутываться юридические, эмоциональные и конституционные узлы, которые держали ее привязанной к монархии. Это было действительно затруднительное положение. Если бы она просто собрала свои вещи и уехала, общественность и СМИ, которые твердо верили в сказку, сочли бы ее поведение неразумным, истеричным и в крайней степени неподобающим. Казалось бы, она сделала все, что было в ее силах, чтобы решить эту проблему. Она говорила с Чарльзом и была проигнорирована. Затем говорила с королевой, но тоже натолкнулась на глухую стену.

Мало того, что она считала себя пленницей, запертой в горьком, несостоявшемся браке, но также ощущала на себе оковы совершенно нереалистичных публичных представлений о своей королевской жизни, а еще антипатию королевской элиты, которой, по ее словам, правили «серые кардиналы». Она чувствовала себя бесправной не только как женщина, но и как человек. Внутри дворца к ней относились с любезной снисходительностью и видели в ней только изысканное украшение для своего титулованного мужа. «А пока Ее Королевское Высочество продолжит выполнять лишь небольшую часть своих обязанностей, но будет выполнять их наилучшим образом», – прокомментировал ее личный секретарь на встрече, которая была посвящена обсуждению будущих обязательств.

Помните, это была та самая женщина, которая в 1987 году сделала больше, чем кто-либо другой, для избавления от клейма, связанного со смертельным вирусом СПИДа, пожав руку неизлечимо больному пациенту в лондонской больнице Мидлсекс. Диана видела себя в гуманитарной деятельности, хотя она и не могла это выразить в полной мере, и это выходило за рамки унылого круга традиционных королевских обязательств.

Стоило ей только выглянуть из своей одинокой тюрьмы, не проходило и дня, как раздавался звук очередной захлопывающейся двери или скрежет очередного запертого замка, в то время как придуманная сказка все больше приукрашивалась в сознании общественности. «Она чувствовала, как над ней закрывается крышка, – позже вспоминал Колтерст. – В отличие от других женщин, у нее не было той свободы, чтобы уехать вместе с детьми».

Подобно узнице, осужденной за преступление, которого не совершала, Диана отчаянно нуждалась в том, чтобы рассказать миру правду о своей жизни, о страданиях, которые она испытывала, и о своих амбициях. Ее чувство несправедливости было абсолютным. Проще говоря, она хотела свободы высказывать свое мнение, возможности рассказать людям всю историю своей жизни и, исходя из этого, позволить им судить ее.

По какой-то причине Диана чувствовала, что, если у нее будет возможность изложить свою историю людям, своему народу, те действительно смогут понять ее, пока не стало слишком поздно. «Пусть они будут моими судьями», – сказала она, будучи уверенной, что публика не будет критиковать принцессу так же безжалостно, как это делала королевская семья или СМИ. Тем не менее желание рассказать свою правду сопровождалось мучительным страхом, что в любой момент ее враги из дворца могут счесть ее душевнобольной и упрятать под замок. И это не было безосновательным страхом: когда в 1995 году интервью Дианы показали в программе BBC Panorama, Николас Соумс, на тот момент действующий министр вооруженных сил, близкий друг принца Чарльза и в прошлом его конюший, назвал ее поведение «паранойей в острой фазе».

Постепенно Диана и ее ближайшее окружение осознали, что до тех пор, пока история ее жизни не будет рассказана, общественность никогда не осознает и не поймет мотивов, которые побудили принцессу к тем действиям, решение о которых она приняла. Она обдумывала несколько вариантов: от заказа серии газетных статей до создания телевизионного документального фильма и публикации своей биографии. Диана знала, что хочет сказать; она изо всех сил пыталась найти посредника, через которого она сможет это сделать.

Как она тогда могла тайно передать свое послание внешнему миру? Анализируя социальный ландшафт Британии, она увидела, что у ее истории существует всего лишь несколько выходов. Виндзоры – самая влиятельная семья в стране, ее щупальца плотно обвивают тех, кто принимает решения на телевидении и в прессе. Авторитетные СМИ, такие как BBC, ITV, и так называемые солидные издания подверглись бы всеобщей критике, если бы Диана дала понять, что хочет, чтобы они опубликовали правду о ее положении. Опять-таки, если бы ее история появилась в бульварной прессе, высшее общество опровергло бы ее, назвав преувеличенным вздором.

Что же делать? В небольшом кругу ее близких друзей переживали по поводу душевного состояния Дианы, некоторые опасались за безопасность принцессы. Было известно, что в прошлом она предпринимала несколько нерешительных попыток самоубийства, и по мере нарастания ее отчаяния друзья искренне беспокоились, что она может свести счеты с жизнью. Переживания смягчала лишь уверенность, что в конечном итоге любовь к своим детям никогда не приведет ее на этот путь.

Тогда она знала, что я изучаю ее биографию, и была вполне довольна более ранней работой «Дневником Дианы»⁵. Главным образом потому, что эта книга раздражала принца Уэльского подробным описанием интерьера Хайгроува. Пока я собирал сведения для «Дневника…», уже слышал намеки и слухи о том, что не все так хорошо в мире Уэльских. Эти разговоры были лишь пресной закуской перед грозящим несварением пиршеством информации, которое нас ожидало.

Диана постепенно проверяла меня, конечно, не ставя об этом в известность. Она ясно дала понять Колтерсту, что не против того, чтобы он делился со мной крошечными кусочками информации. В марте 1991 года он позвонил мне из телефонной будки откуда-то с южной окраины Ирландии и сообщил, что уволен личный секретарь принца Чарльза сэр Кристофер Эйри. Вышедшая в результате статья в газете «Сандей Таймс» привела Диану в тихий восторг от осознания, что она тайно произвела собственный залп в сторону собственного мужа. Были и другие проверки, которые хоть и не были загадками принцессы Турандот из оперы Пуччини, но требовали успешного разрешения.

Диана хотела сменить своего давнего парикмахера Ричарда Далтона и вновь попробовать завивку. Вопрос состоял в том, как лучше тактично отказаться от его услуг без участия газет, которым тот мог бы продать свою историю. Мы с Колтерстом посоветовали написать Далтону честное и открытое письмо, купить ему дорогой подарок и отправить все на его адрес. Простая стратегия сработала.

В то время я просто не понимал, что эти пустяковые, но самостоятельные решения и акты неповиновения давали женщине, которая жила в системе, где каждое важное решение принималось кем-то другим, чувство контроля. Для нее это было каким-то невероятным освобождением.

В какой-то момент она спросила Колтерста: «Эндрю хочет получить интервью?» Это было умопомрачительное предложение по любым меркам. Принцессы обычно не дают интервью, в особенности это касается самых обсуждаемых и часто фотографируемых принцесс эпохи. Это было за несколько дней до ее исповеди на программе BBC Panorama и до того, как принц Чарльз выступил на телевидении с признанием своей супружеской неверности с миссис Паркер-Боулз. Это было просто неслыханно.

Через несколько дней после предложения Дианы Колтерст позвал меня в то самое кафе для рабочих в Райслипе, чтобы дать прослушать отрывок истории, которую она должна была рассказать. Я предполагал, что это будет несколько коротких предложений о ее благотворительной деятельности и идей о ее гуманитарных целях. Снова ошибся.

Сделав заметки о ее попытках покончить с собой, расстройствах пищевого поведения, супружеской неверности ее мужа с женщиной по имени Камилла, я немедленно отправился к своему издателю Майклу О’Мара. Закурив перед обедом сигару, он выслушал краткий пересказ моей встречи. Затем, подозревая Колтерста в искусном мошенничестве, он заявил: «Если она так несчастна, то почему она всегда улыбается на фотографиях?»

Мы подошли к сути вопроса. Если я собирался плыть против течения общественного мнения в отношении принцессы Уэльской и ее супруга, мне нужна была помощь. Несколько сделанных на изношенный магнитофон записей на потертой пленке не подходят. Было необходимо сотрудничество принцессы, насколько это только возможно, для написания биографии, которая расскажет историю всей ее жизни, а не только королевской карьеры, и это позволит найти место ее тревогам, надеждам и мечтам в рамках истории. Во всех отношениях книга, ставшая результатом этого сотрудничества, была ее автобиографией, личным свидетельством женщины, которая в то время считала себя не имеющей ни права голоса, ни сил.

Изначально участие Дианы в этом проекте выразилось в немедленном и наивном энтузиазме, поскольку она задавалась вопросом: сколько дней понадобится для публикации книги? Основным камнем преткновения стала проблема: как проводить интервью с Дианой. Не могло быть и речи о том, чтобы поговорить с принцессой напрямую, хоть я этого очень хотел. Ростом шесть футов четыре дюйма⁶ и известный дворцовому персоналу писатель, я едва ли остался бы незамеченным. Как только становилось известно, что в Кенсингтонский дворец прибыл журналист, а принц Чарльз проживал в резиденции лишь номинально, тут же поднимался переполох, и Диану удерживали от дальнейших опрометчивых поступков.

Различные уловки и ухищрения были единственным способом обойти вечно бдительное королевское общество. В этом также убедился и телевизионный журналист Мартин Башир, который брал интервью у принцессы позже. Так, в ноябре 1995 года, тихим воскресным днем он тайно провел свою съемочную группу в Кенсингтонский дворец, пока все сотрудники отсутствовали.

В моем случае с Дианой беседовало доверенное лицо, Джеймс Колтерст, который был идеальным агентом для выполнения этой деликатной и, как оказалось позднее, исторической миссии. Колтерст, вооружившись подготовленным мной списком вопросов и своим диктофоном, забрался на свой велосипед и с беспечным видом покатил по подъездной дорожке Кенсингтонского дворца. В мае 1991 года он провел первое из шести записанных на пленку интервью, которые продолжались все лето и осень и в конечном итоге навсегда изменили представление мира о принцессе и королевской семье.

Колтерст прекрасно помнит ту первую встречу: «Мы сидели в ее гостиной. Диана была одета довольно небрежно – в джинсы и синюю рубашку. Прежде чем начать, она сняла телефонную трубку и закрыла дверь. Когда нас кто-то прерывал стуком в дверь, она снимала с себя микрофон и прятала его межу подушек на диване».

«В первые двадцать минут того первого интервью она была очень счастлива и все время смеялась, особенно когда рассказывала о происшествиях в школьные годы. Когда она добралась до серьезных вопросов, таких как попытки самоубийства, Камилла, ее булимия, она, несомненно, испытала чувство освобождения, душевного облегчения».

В самом начале их первого разговора Колтерст сказал ей: «Дай мне знать, если ты не захочешь касаться какой-то темы». Ее ответом было: «Нет-нет, все в порядке». Было очевидно, Диана хотела, чтобы мир узнал всю правду такой, как ее видела она.

Временами ее раздражало и приводило в ярость то, как ее муж и королевская система обращались с ней, и все же, несмотря на ранимое состояние, то, что рассказывала принцесса, было очень правдоподобным, как если бы кусочки пазла начали складываться в единую картинку. Глубоко укоренившееся и сильное чувство одиночества и отверженности, которое преследовало ее большую часть жизни, вышло на поверхность. Хоть ее детство и было привилегированным, оно было еще и несчастным. Диана описала безрадостную эмоциональную атмосферу, в которой она вспоминала о своей вине за то, что не родилась мальчиком, чтобы продолжить род; вспоминала слезы разведенной матери, одинокое молчание отца и всхлипывания брата Чарльза по ночам.

Интервью на расстоянии нельзя назвать совершенным методом, который позволял бы получить ответы немедленно, но многие вопросы были просто излишни, потому что стоило Диане только начать говорить, она едва переводила дыхание, чтобы поведать свою историю. Это было невероятным освобождением и своего рода исповедью. «Я была на пределе. Я была в отчаянии, – заявила Диана во время своего последующего телевизионного интервью. – Думаю, мне так надоело, что меня считали неудачницей, неспособной организовать собственную жизнь, потому что я очень сильный человек, и я знаю, что это и создает сложности для системы, в которой я живу».

Простой разговор о ее жизни вызвал множество воспоминаний, некоторые были радостные, другие было сложно передать словами. Подобно порыву ветра на пшеничном поле, ее настроение без конца менялось. Несмотря на то, что Диана была искренней и даже немного эксцентричной, когда рассказывала о своем расстройстве пищевого поведения, нервной булимии и неудачных попытках самоубийства, когда речь зашла о ее первых днях в королевской семье, она очень расстроилась. «Темные годы», – так она сама назвала это время.

Снова и снова Диана подчеркивала искреннюю веру в предназначение: веру в то, что она никогда не станет королевой, но что ей была уготована особая роль. В глубине души она знала, что ее судьба – идти по дороге, где монархия второстепенна по сравнению с ее истинным призванием. Оглядываясь назад, понимаешь, что в ее словах было поразительное предвидение.

Временами она забавно оживлялась, особенно когда речь заходила о ее короткой жизни незамужней девушки. С тоской в голосе рассказывала о своем романе с принцем Чарльзом, с печалью – о своем несчастном детстве и пылко – о влиянии Камиллы Паркер-Боулз на ее жизнь. На самом деле, Диана так хотела, чтобы ее не сочли параноиком или глупой, как ей часто повторяли друзья ее мужа, что показала нам несколько писем и открыток от миссис Паркер-Боулз, которые та прислала принцу Чарльзу, в качестве доказательств, что она не выдумала их отношения.

Эти любовные письма, полные страсти, нежности и желания, не оставили ни у меня, ни у моего издателя каких-либо сомнений, что подозрения Дианы были оправданны. Было совершенно очевидно, что Камилла, обращавшаяся к принцу Чарльзу «мой самый дорогой возлюбленный», была женщиной, чья любовь оставалась непоколебимой, несмотря на время и трудности, через которые ей приходилось пройти ради верности чувству. «Я ненавижу то, что не могу сказать, как сильно я люблю тебя», – писала миссис Паркер-Боулз, говоря, как сильно она хотела быть с Чарльзом и что она навечно принадлежит ему. Особенно хорошо мне запомнился один яркий отрывок, в котором говорилось: «Моя душа и тело тянутся к тебе».

Тем не менее, как нам сообщил ведущий адвокат по делам, связанным с клеветой, в соответствии со строгим британским законодательством, тот факт, что вы знаете что-то и знаете, что это правда, не дает права говорить об этом всем. Несмотря на неопровержимые доказательства, к огромному раздражению Дианы, в то время я не мог написать, что принц Чарльз и Камилла Паркер-Боулз были любовниками. Вместо этого мне пришлось сослаться на «тайную дружбу», которая бросила мрачную тень на королевский брак. Что более важно, возможно, и Диана поняла, что после прочтения этой тайной переписки любые надежды на сохранение ее десятилетнего брака, которые она могла питать, были полностью обречены.

Несмотря на то, что она была вовлечена в проект и полна энтузиазма, обсуждение сложных неразрешенных вопросов, особенно об отношениях ее мужа с миссис Паркер-Боулз, часто оставляли ее опустошенной.

Поскольку я работал дистанционно, мне приходилось лишь догадываться о ее настроении и действовать соответственно. Как правило, по утрам принцесса была наиболее подвижной и энергичной, особенно если принц Чарльз отсутствовал. Такие интервью были самыми продуктивными: Диана говорила, торопясь и задыхаясь, изливая свою историю. Она могла быть пугающе жизнерадостной, даже когда говорила о самых интимных и трудных периодах своей жизни.

После того как Диана впервые рассказала о своих попытках самоубийства, мне, естественно, нужно было знать гораздо больше о том, когда и где они произошли. Впоследствии я передал ей множество вопросов касательно этой темы. Когда ей представили список, она восприняла это как шутку. «Он довольно хорошо написал мой некролог», – сказала она Колтерсту.

С другой стороны, если интервью было запланировано на вторую половину дня, когда она была практически без сил, разговор был менее плодотворным. Особенно это было ощутимо, если пресса негативно высказывалась в ее адрес или принцесса ссорилась с мужем. Как правило, в таком случае лучше было сосредоточиться на счастливых временах, воспоминаниях юности или на ее двух детях, принцах Уильяме и Гарри. Несмотря на все эти трудности, по прошествии нескольких недель стало ясно, что ее воодушевление и вовлеченность в процесс только росли, в особенности когда дело дошло до принятия решения о названии книги. Например, если бы она знала, что я беру интервью у доверенного круга друзей, она бы сделала все, что могла, чтобы помочь, передавая очередной клочок информации, новую забавную историю или исправление, касающееся вопросов, заданных мной ранее.

Хотя она отчаянно, почти до неосторожности, хотела, чтобы ее слова дошли до широкой публики, это настроение сдерживалось опасением, что Букингемский дворец раскроет ее личность как секретный источник, если хотите, «Глубокую глотку»⁷ моей книги. Мы понимали, что Диане необходимо отрицать свою причастность, чтобы, если ее спросят: «Вы встречались с Эндрю Мортоном?», она могла ответить только решительное «НЕТ». Фактически принцесса была последней, кто осознал важность отрицания, но, как только она узнала, что ее причастность будут крепко удерживать в тайне, она воодушевилась.

Первой линией такого отрицания были ее друзья, которых использовали как прикрытие, чтобы скрыть ее участие. Я разослал несколько писем ближайшим друзьям Дианы с просьбой об интервью, в то время как составлял вопросы для самой принцессы. Они, в свою очередь, связались с Дианой, чтобы узнать, стоит им сотрудничать или нет. Такая процедура время от времени повторялась. Интервью с одними она одобряла, с другими не давала однозначного ответа: все зависело от того, насколько хорошо они знакомы.

Многие их тех, кто знал настоящую Диану, искренне верили, что жизнь для нее не может стать хуже, утверждая: что угодно будет лучше, чем сложившаяся ситуация. Также было и ощущение того, что плотина может прорваться в любой момент и история может выйти на свет раньше, и если ее источником станет принц Уэльский, это, очевидно, будет не в пользу Дианы. В этой лихорадочной обстановке ее друзья говорили честно и откровенно, храбро осознавая, что своими действиями привлекут к себе нежелательное внимание СМИ. Позже они даже готовы были подписать документы, подтверждающие их причастность к книге, чтобы развеять сомнения Эндрю Нила, редактора «Сандей Таймс», который должен был опубликовать отрывки из книги. Позже Диана объяснила, почему ее друзья заговорили: «Многие люди видели то, как я жила в страдании, и они чувствовали: то, что они делают, – это способ поддержки».

Дебби Франк, ее подруга и астролог, подтвердила этот факт, когда рассказывала о жизни Дианы за несколько месяцев до публикации книги. «Были времена, когда я уходила со встречи с Дианой с чувством тревоги и беспокойства, потому что я знала, что она держит в себе. Я почувствовала облегчение, когда книга Эндрю Мортона была опубликована, потому что мир был готов узнать ее тайну».

По мере того, как мои интервью продолжались, ее друзья и знакомые подтверждали, что за улыбками на публике и очаровательным образом скрывается одинокая и несчастная молодая женщина, которая переживала брак без любви. В глазах королевы и остальных членов королевской семьи Диана была чужой и часто противоречащей целям и задачам монархии. И все-таки одним из обнадеживающих фактов в этой истории было то, как Диана с переменным успехом стремилась свыкнуться со своей жизнью, превращаясь из жертвы в женщину, которая контролирует свою судьбу. Это был процесс, который принцесса продолжала до самого конца.

После первого интервью с доктором Колтерстом Диана знала, что перешла личный Рубикон. Она избавилась от традиционного пути, выбранного для нее королевской семьей, и прокладывала свой собственный маршрут, имея лишь смутное представление о направлении. На самом деле она дистанционно разговаривала с человеком, которого едва знала, о вещах, которые могут разрушить ее репутацию в случае ненадлежащего использования полученной информации. По любым меркам это был на редкость безрассудный и отчаянно смелый поступок. И это принесло триумф.

В течение этого необычного года секретности и уловок О’Мара, я и Колтерст осознали, что не только пишем, изучаем и публикуем то, что должно было стать уникальным литературным монстром, «разрешенной неразрешенной» биографией, но и становились ее тайными придворными, ее наемными советниками. Все, от решения кадровых проблем до работы со средствами массовой информации, и даже подготовка речей для ее выступлений было под нашей эгидой.

Как вспоминает Колтерст: «Выступления значили для нее многое. Она поняла, что это та область, с помощью которой может донести свое собственное послание. Это дало ей чувство расширения прав, возможностей и достижений, потому что аудитория не просто оценивала ее одежду или прическу, а действительно слушала то, что она говорила. Обычно она звонила очень взволнованная, если о ней говорили на телевидении или радио, радовалась, когда ее хвалили или признавали ее идеи».

То время было забавным и волнующим для всех нас, каждого, кто помогал формировать будущее самой известной в мире молодой женщины прямо под носом Флит-стрит⁸ и Букингемского дворца.

Пусть иногда бывали и светлые моменты, но это была игра с очень высокими ставками, где победитель получает все. Мои бывшие коллеги с Флит-стрит дважды предупреждали меня, что после серии достоверных статей о войне между принцем и принцессой Уэльскими в «Сандей Таймс» в Букингемском дворце велись усиленные поиски крота. Вскоре после одного такого предупреждения в мой офис вломились и рылись в моих текущих файлах, но ничего особенно важного не было украдено, за исключением камеры. С того момента зашифрованные телефоны и местные телефоны-автоматы были единственным надежным способом, который позволял Диане чувствовать себя достаточно защищенной, чтобы говорить открыто. Для большей уверенности Диана «прочесала» свою гостиную в Кенсингтонском дворце в поисках подслушивающих устройств – ни одно из таких не было обнаружено – и регулярно измельчала каждый листок бумаги, который попадал на ее стол. Никому из королевской свиты она не доверяла. Или, если на то пошло, никому из всего королевского мира.

Она не была до конца откровенной даже с Джеймсом Колтерстом. В то время она была в гневе на своего мужа и его неверность, она скрывала тот факт, что у нее был длительный, хоть и эпизодический роман с майором Джеймсом Хьюитом, командиром танкового эскадрона во время первой войны в Персидском заливе, а также короткая интрижка со старым другом Джеймсом Гилби. Позже он был разоблачен как мужчина, чей голос был записан на печально известных кассетах Сквиджигейт (Squidgygate)⁹, на которых незаконным путем записаны телефонные разговоры между Гилби и принцессой на Новый, 1990 год. У нас также не было ни малейшего представления о ее увлеченности Оливером Хоаром, торговцем произведениями искусства, который был объектом ее любви и преданности во время написания книги.

Оглядываясь в прошлое, можно сказать, что от ее дерзости захватывало дух, и остается только гадать, хотела ли Диана первой опубликовать свою историю, чтобы избежать обвинений в разрушении брака. На этот вопрос никогда не найти правильного ответа. На самом деле, одним из самых непоколебимых и, вероятно, интригующих качеств Дианы была ее скрытность: не имело значения, насколько бы близкими не считали себя ее друзья, она всегда что-то скрывала, держа каждого как можно дальше от остальных.

По мере того как написание книги набирало обороты вместе с многочисленными телефонными разговорами между Колтерстом и принцессой о ее ежедневных житейских заботах, времени или желания, чтобы обдумать ее мотивы, было очень мало. Приоритетом было создание книги, которая точно, сочувственно и достоверно отражала бы ее личность. Учитывая шокирующий характер истории Дианы и секретность ее участия, книга должна была выглядеть достоверной и правдоподобной.

Первая серьезная проверка произошла, когда принцесса прочла рукопись, которую доставляли ей по частям при любой возможности. Подобная передача была самодеятельной и необдуманной операцией, впрочем, как и все, что было связано с этой книгой. Одним из таких примеров был случай, который произошел поздним субботним утром, когда для передачи последнего материала мне пришлось отправиться на велосипеде в посольство Бразилии в Мейфэре, где принцесса обедала с Лусией Флеча де Лаймой, супругой посла.

Разумеется, я очень хотел узнать, что справедливо и точно истолковал чувства и слова обожаемой миром женщины, чью историю мне посчастливилось написать.

К моему огромному облегчению, она все одобрила; в одном из интервью Диана призналась, что плакала от горя, так сильно была тронута пронзительностью собственной истории.

Она внесла ряд изменений в записанные факты и расставила акценты, но только одно имело значение: правка, которая дала представление о ее уважении к королеве. Во время интервью она рассказывала, как королева первой оказалась на месте происшествия, когда Диана бросилась вниз с лестницы в Сандрингеме, будучи беременной принцем Уильямом. В рукописи Диана изменила текст и добавила имя королевы-матери, предположительно, из уважения к монарху.

Оставались и другие трудности. В то время как некоторые близкие друзья Дианы были готовы подписать документы для подтверждения подлинности собственных слов, принцесса согласилась с тем, что книга нуждается в прямой связи с ее собственной семьей, чтобы сделать ее более достоверной. После небольшого обсуждения она согласилась предоставить фотоальбомы семьи Спенсер, которые содержали множество потрясающих портретов подрастающей Дианы. Многие из этих фотографий были сделаны ее покойным отцом, графом Спенсером.

Незадолго до его смерти принцесса отправила отцу короткую записку, в которой объясняла, почему она принимала участие в написании книги о своей жизни.

Я хотела бы попросить тебя об особом одолжении. А именно, я хотела бы, чтобы ты сохранил этот секрет между нами. Прошу тебя, сделай это.

Автор, оказавший мне особую услугу, сейчас пишет книгу обо мне как о Диане, а не как о принцессе Уэльской. Я полностью ему доверяю, и для того есть все основания. Он долгое время испытывал ощущение, что королевское общество затмило мою собственную жизнь, и он хотел бы написать подробную книгу обо мне как о личности.

Это шанс для меня, чтобы выплыть на поверхность, а не быть потерянной в системе. Для меня это скорее спасательный круг, чтобы не утонуть, и это невероятно важно для меня – я поняла это, когда показывала мальчикам альбомы – помнить, кем я являюсь.

После этого она навестила своего отца и попросила его предоставить семейные альбомы для книги, и – вуаля! – спустя пару дней несколько больших, красных, тисненных золотом семейных альбомов прибыли в южный Лондон, где располагался офис моего издателя. Несколько фотографий отобрали и скопировали, после чего альбомы были возвращены. Принцесса лично помогала опознавать людей, запечатленных с ней на снимках, и этот процесс очень ей понравился, поскольку вернул множество счастливых воспоминаний, особенно о ее подростковом возрасте.

Она оценила и то, что для того, чтобы сделать книгу по-настоящему особенной, на обложке должен быть снимок, не публиковавшийся ранее. Поскольку о ее участии в фотосессии не могло идти и речи, она лично выбрала и предоставила очаровательную фотографию, сделанную Патриком Демаршелье, для обложки. Она хранила ее в ящике рабочего стола в кабинете в Кенсингтонском дворце. Этот снимок, а также фотографии Дианы и детей, которые использованы в книге, были ее самыми любимыми. Мы выбрали неопубликованный раннее снимок Демаршелье для обложки юбилейного издания книги.

Это время было затишьем перед бурей. Книга должна была быть опубликована 16 июня 1992 года, и, по мере приближения назначенной даты, напряжение в Кенсингтонском дворце стало осязаемым.

Недавно назначенный личный секретарь принцессы Патрик Джефсон так описывал эту атмосферу: «словно наблюдаешь за медленно растекающейся лужей крови, просачивающейся из-под запертой двери». В январе 1992 года Диану предупредили, что Букингемский дворец осведомлен о ее сотрудничестве с автором книги, хотя на тот момент они не знали ее содержания. Несмотря на это, принцесса оставалась непреклонной в своем решении. Она знала, что в ближайшем будущем грядет катастрофа, но не сомневалась, что справится с этим.

Примерно за полгода до публикации книги в письме Джеймсу Колтерсту она написала: «Очевидно, что мы готовимся к извержению вулкана, и я чувствую себя лучше подготовленной, чтобы преодолеть все, что встретится на нашем пути! Спасибо за твою веру в меня и за то, что нашел в себе силы понять меня – это такое облегчение понимать, что я больше не одинока и нормально быть мной».

Извержение вулкана началось 7 июня 1992 года, когда в «Сандей Таймс» появился первый фрагмент из книги под заголовком: «Диану довели до пяти попыток самоубийства из-за „безразличия“ Чарльза». Ниже следовал подзаголовок: «Крах брака привел к болезни; принцесса заявляет, что она не станет королевой».

Сейчас, когда история ее несчастной жизни является общепринятой точкой зрения, доказательством чему сегодня служит счастливый брак принца Чарльза и Камиллы Паркер-Боулз вот уже в течение 12 лет, сложно представить, с каким шоком, отвращением и изумлением встретили эти первые отрывки. Критика была суровой и безжалостной. Архиепископ Кентерберийский предупредил об ущербе, нанесенном сыновьям; один из членов парламента предложил заключить меня в лондонский Тауэр, а лорд Макгрегор, председатель комиссии по жалобам в адрес прессы, обвинил СМИ в том, что они «своими пальцами ковыряются в людских душах».

За фурором последовало осуждение, книга была отвергнута многими крупными книжными магазинами и супермаркетами, став самой запрещенной книгой в Великобритании 1990-х годов. Ирония всего этого действа состоит в том, что биографию, написанную и созданную при восторженном и полном сотрудничестве с главной героиней, бойкотировали из благочестивых намерений и подозрений в том, что опубликованная книга ложно изображает жизнь Дианы.

Что же касается самой героини, то она чувствовала освобождение, потому что наконец-то ее история увидела свет. И в то же время отчаянно беспокоилась, что ее история прикрытия не выдержит критики. У нее должна была оставаться возможность отрицать свою причастность перед всем дворцом, который готов был отправить ее на скамью подсудимых.

Это была та роль, которую Диана сыграла с достоинством. Клив Джеймс, писатель и телезвезда, с теплотой вспоминал о том, как спросил ее за обедом, была ли она причастна к книге. Он писал: «По крайней мере однажды она откровенно солгала мне. „Я действительно не имею ничего общего с книгой Эндрю Мортона, – ответила она и добавила: – Но мне пришлось поддержать своих друзей, после того как они пообщались с ним“. Она смотрела мне прямо в глаза, когда говорила это, поэтому я видел, насколько убедительной она может быть, рассказывая чушь».

Разумеется, первые несколько дней после первоначальной публикации были испытанием решимости Дианы на пределе возможностей. Вскоре, однако, она начала получать поддержку от публики, которая всегда так много значила для нее. Несмотря на то, что образ Дианы в глазах общественности претерпел колоссальные изменения после рассказанной ею истории, я не думаю, что принцесса когда-либо по-настоящему задумывалась о последствиях своих действий. Позже, когда ей задали этот вопрос, ее ответ был неуверенным: «Не знаю. Может быть, люди понимают лучше, может быть, есть множество женщин, которые точно так же страдают, но в совершенно другом окружении и не могут постоять за себя, потому что их самооценка снижена вдвое». И вновь ее интуиция подсказала ей единственно верный ответ. Тысячи женщин, в большинстве своем из Америки, рассказывали, как благодаря прочтению книги о ее жизни они многое открыли для себя и обнаружили что-то важное в собственных жизнях. Приходило огромное количество писем. Многие были от людей, страдавших расстройством пищевого поведения и уже молча смирившихся со своей судьбой. Лично для меня самым трогательным примером служит письмо от страдающей булимией молодой женщины из Перта в Западной Австралии. Она не умела толком ни читать, ни писать, но поклялась стать более образованной и исправить свою жизнь, так как вдохновилась личным мужеством Дианы. Весьма необычный случай – и он очень многое значил для принцессы.

За прошедшие годы выдвигалось множество предположений о том, что она сожалела о своем участии в книге; о том, что она предоставила мрачное фото трудного периода ее жизни. Правда заключается в том, что Диана оставила позади то, что сама называла «темными годами» своей жизни, и очень переживала о начале своего путешествия в полноценное будущее. Лорд Паттнэм, кинорежиссер и ее друг, позже вспоминал: «Она полностью владела ситуацией. Она знала, что делает, и пошла на осознанный риск, хотя она была до ужаса напугана. Но клянусь вам, я никогда не слышал от нее ни слова сожаления».

После этого знаменательного события всего лишь за несколько месяцев книга не только изменила мнение общественности в отношении к монархии, но и наконец-то заставила принца и принцессу обратить внимание на их разрушенный брак. Это принесло Диане то, о чем она давно мечтала, – надежду, шанс на самореализацию, свободу и будущее, в котором она сможет стать самостоятельной полноправной личностью.

В последние пять лет и несколько месяцев ее жизни мир был свидетелем того, как укреплялся дух Дианы вместе с качествами, которые, я уверен, были бы похоронены, если бы ей не хватило смелости и решимости рассказать общественности о ее реальной жизни. Диана достигла этой цели и об общественном отношении можно судить по горе цветов возле Кенсингтонского дворца и во всем мире и по тому горю, что потрясло не только ее родную страну, но и всю планету 31 августа 1997 года, когда она безвременно погибла в автокатастрофе в Париже.

Ее больше нет, но слова ее с нами навечно. История, рассказанная на страницах этой книги, слетела с ее уст. Без камер, репетиций, вторых дублей и музыкального фона. Ее слова шли из самого сердца, описывая в красочных и порой мучительных деталях то горе и одиночество, что испытывала женщина, которой восхищаются и которую обожают во всем мире.

Когда писалась книга, все ее свидетельства использовались словно бы sotto voce¹⁰ – в качестве прямой цитаты или с отсылкой к третьим лицам. Одна из неизменных горестей ее жизни заключалась в том, что, по словам ее брата, у нее никогда не было возможности «петь публично». После ее смерти я наконец-то смог включить в новое издание книги расшифровку ее слов без прикрас. Но даже тогда ограниченность технологий не позволила нам показать все то, что мы хотели бы. Например, в одном случае Колтерст брал интервью под прикрытием осмотра и лечения травмы плеча принцессы; к сожалению, машина, на которой он в тот день приехал, оказалась слишком близко к микрофону, заглушая их разговор и создавая помехи в записи. На сегодняшний день, благодаря достижениям в области современных технологий, нам удалось извлечь ее слова, и теперь я могу поделиться более подробным описанием ее жизни, сделав интервью действительно уникальным.

Как вы можете увидеть, этот том разделен на три части: первая – отредактированная стенограмма интервью Дианы, которое легло в основу первой публикации книги, вторая – сама биография; последняя часть представляет собой отчет о последствиях с момента публикации книги в 1992 году и до наших дней.

Если бы Диана дожила до преклонных лет, вероятно, она бы сама в какой-то момент написала свои собственные мемуары. К сожалению, это невозможно. Все свидетельства, представленные ниже, – история ее жизни, которую она хотела рассказать. Теперь ее слова – это все, что у нас есть, ее завещание, самая близкая к ее автобиографии история. Никто не может ей в этом отказать.

Диана, принцесса Уэльская
История, записанная с ее слов

Заметка издателя: все последующие слова выбраны и отредактированы из обширных записей интервью, данных Дианой, принцессой Уэльской, Эндрю Мортону в 1991–1992 годах для публикации книги первого издания под названием «Диана. Ее истинная история».

Детство

На самом деле, моим первым воспоминанием был запах внутри моей детской коляски. Запах пластика и капюшона. Я родилась дома, а не в больнице.

Самым сильным потрясением в те годы было решение мамы сбежать. Это наше общее яркое детское воспоминание, которое у нас осталось – у всех четверых. У каждого из нас есть своя точка зрения на то, что должно было случиться и что произошло в действительности. Люди выбирали чью-то сторону. Многие не разговаривали друг с другом. Для нас с братом это был очень неприятный и болезненный опыт.

В один из дней Чарльз¹¹ сказал мне, что он не понимал, как сильно повлиял на него развод родителей, до тех пор, пока сам не женился и не начал вести свою собственную жизнь. Сестры же взрослели не на наших глазах. С ними мы виделись в каникулы. Я не помню, чтобы это было чем-то особенным.

Я боготворила свою старшую сестру и занималась всей ее стиркой, когда она возвращалась из школы. Я собирала ее чемоданы, наполняла ванну, застилала ее постель – и тому подобное. Я делала все это и думала, что это замечательно. Вскоре я поняла, что это была не очень хорошая идея. Я всегда очень заботилась о своем брате. Две мои сестры были очень независимыми.

У нас постоянно менялись няни, потому что папа был очень привлекательным разведенным мужчиной и отличной приманкой для некоторых. Мы склонялись к мнению, что няни приходили скорее ради него, а не для того, чтобы присматривать за мной и моим братом. Если они нам не нравились, мы подкладывали булавки им на стул и выбрасывали всю одежду в окно. Мы всегда думали, что они представляют угрозу, потому что они пытались занять место мамы. Все они были очень молоды и достаточно хороши собой. Их выбирал мой отец. Было ужасно утомительно возвращаться из школы и обнаруживать дома новую няню.

Я всегда чувствовала себя непохожей на других, была отстраненной. Я знала, что мне предстоит уехать в другое место, но я тогда понятия не имела, куда именно. Когда мне было тринадцать, я сказала своему отцу: «Я знаю, что выйду замуж за кого-то, кто всегда в центре внимания общественности», – предполагая, что буду женой посла – не самого высшего ранга, но близкого к нему.

Наше детство было очень несчастливым. Родители постоянно были заняты выяснением отношений. Я все время видела нашу маму плачущей. Папа никогда не разговаривал с нами об этом. Мы никогда не могли задавать вопросы. Слишком часто менялись няни, во всем чувствовалась постоянная нестабильность. В целом мы были очень отстранены ото всех и несчастны.

Помню, в четырнадцать лет я считала, что я безнадежна, что у меня ничего не получается, потому что брат всегда сдавал школьные экзамены, а я постоянно была на грани отчисления. Я не могла понять, почему я, как мне казалось, доставляла всем неудобства, позже я отчасти воспринимала себя заменой сына, который умер еще до моего рождения. И родители просто сходили с ума, мечтая о сыне, наследнике; а тут на свет появляется третья дочь. Какая жалость, придется попробовать еще раз. Теперь я это понимаю. Я давно знала об этом и сейчас понимаю, что все нормально. Я принимаю это.

Я безумно любила животных, морских свинок и им подобных. У меня было огромное количество кроликов, морских свинок и хомяков. Хомяки размножаются быстрее многих других; а я никак их не разделяла. У каждого из них были имена, но я не могу вспомнить самого первого. У нас было нескончаемое количество животных. Но все они умирали. Помню, когда это произошло с золотой рыбкой, ее спустили в туалет. Кроликов всегда хоронили под деревом в коробках из-под обуви Clarks¹².

На моей постели было двадцать плюшевых игрушек, которые каждую ночь занимали все пространство в моей кровати, оставляя малюсенькое место для меня.

Я обожала каждую из них. На каждой из игрушек был мой бейджик из подготовительной школы – Д. Спенсер.

Такой была моя семья. Я ненавидела темноту, и в то же время она меня очаровывала, и пока мне не исполнилось десять, всегда за дверью должен был гореть свет. Я слышала, как плачет мой брат в своей постели в другом крыле дома, плакал он из-за мамы, он тоже был несчастен, как и мой отец в другом крыле дома, и это было так тяжело. Мне никогда не удавалось набраться смелости, чтобы выбраться из постели и подойти к брату. Я помню это и по сей день.

Я помню, как на моих глазах отец ударил мать по лицу. Я пряталась за дверью, а мама плакала. Помню, мама плакала навзрыд и каждую субботу, когда мы поднимались к ней или приезжали на выходные; в каждый субботний вечер она начинала плакать, и это было уже традицией. «В чем дело, мама?» – «О, я просто не хочу, чтобы вы завтра уезжали…» И это, знаете ли, было катастрофой для девятилетнего ребенка. Помню и самое мучительное решение, которое мне когда-либо приходилось принимать. Я была подружкой невесты у своей двоюродной сестры и должна была посетить репетицию свадьбы, но для этого нужно было быть элегантной и подобрать платье. Моя мама подарила мне зеленое платье, а папа – белое, и оба эти платья были такими изящными, что я до сих пор не могу вспомнить, какое из них я в итоге надела, но я помню, как тяжело переживала, потому что выбор платья по сути демонстрировал, словно я делаю выбор в пользу одного из родителей.

Помню и то, как мне предстоял серьезный разговор с судьей, который должен был приехать в Риддлсворт¹³ и спросить, с кем из родителей я предпочла бы жить. Судья так и не появился, но тут внезапно в нашей жизни возник мой отчим¹⁴. Это произошло, когда я и мой брат Чарльз отправились в Лондон. Тогда я спросила у мамы: «Где же он? Где твой новый муж?», она ответила: «Он у билетной кассы». И там стоял очень красивый мужчина, которого впоследствии мы полюбили и приняли его, он же был очень мил к нам и страшно избаловал. И было очень приятно быть избалованной, потому что родители, живя по отдельности, не были к этому расположены. Питер же держался подальше от их проблем. Он был немного маниакальным или даже слегка маниакально-депрессивным. Он сам был для себя злейшим врагом. Так что, когда у него было плохое настроение, мы просто старались держаться подальше. Если он выходил из себя, то он действительно выходил из себя. Для нас это никогда не было проблемой.

По сути, мы с Чарльзом не могли дождаться момента, когда станем независимыми, чтобы расправить крылья и заняться своим делом. Мы стали совсем другими в школе, потому что наши родители были в разводе, в то время как родители других учеников – нет. Но спустя пять лет, к моменту окончания подготовительной школы, все изменилось: родители почти каждого ученика развелись.

Я всегда отличалась от остальных. Постоянно чувствовала внутри, что была другой. Не знаю почему. Я даже не могла кому-то сказать об этом, но эта мысль всегда была со мной.

Развод родителей помог мне наладить отношения со всеми, кто переживал из-за проблем в семье, не важно, был ли это синдром отчима, когда тот уделял излишнее внимание падчерице, или проблемы с матерью или что-либо еще, – я понимала это. Я была рядом и помогала справиться.

Я всегда хорошо ладила со всеми: не важно, был ли это садовник, местная полиция или кто-то еще – я всегда подходила поговорить. Мой отец часто повторял: «Относись к каждому как к личности, никогда не выпячивай свой статус».

Каждое Рождество и день рождения папа усаживал нас за стол, и нам давалось 24 часа, чтобы написать благодарственные письма в ответ на подарки. Теперь же, если я этого не сделаю, то впадаю в панику. Если я возвращаюсь с праздничного ужина или другого мероприятия, которое подразумевает благодарственное письмо, даже в полночь сажусь и пишу его, чтобы не ждать следующего утра, потому что иначе меня замучает совесть. Уильям перенял от меня эту привычку, и это здорово. Приятно, когда все стороны ценят друг друга.

На каникулы нас всегда отправляли в Сандрингем¹⁵. Раньше постоянно ходили смотреть фильм «Пиф-паф, ой-ой-ой»¹⁶. Как мы ненавидели этот фильм! Я терпеть не могла проводить там время. Атмосфера всегда была очень странной, стоило только приехать, и я постоянно пиналась и дралась с каждым, кто пытался заставить нас сходить на этот фильм. Папа был очень настойчив, потому что мое поведение было очень грубым. А я говорила, что не хочу смотреть «Пиф-паф, ой-ой-ой» третий год подряд. Каникулы всегда были очень мрачные, потому что длились они около четырех недель. Две недели – у мамы, две недели – у папы и душевная травма от переживаний и перемещений из одного дома в другой, где каждый родитель пытался восполнить все негативные эмоции материальными благами вместо чувств и объятий, которых мы оба жаждали, но ни один из нас не получал этого. Когда я говорю «ни один из нас», имею в виду меня и брата, с которым мы держались вместе, пока наши две старшие сестры учились в частной школе и их не бывало дома.

Дни рождения, разумеется, были настоящим праздником. Однажды отец даже заказал верблюда, который катал нас по лужайке. Он заполучил его из зоопарка Бристоля. Дни рождения были хорошим временем. Папа обожал вечеринки. Но по-прежнему не было ни руки на плече, ни объятий. Всегда было что-то другое.

Я всегда хотела получить на день рождения коляску или куклу. Всегда была одержима куклами и колясками. А еще собирала фарфоровые фигурки – всевозможные сказочные персонажи и крошечные кролики. Я имею в виду, все эти вещи были маленькими, и это казалось мне просто восхитительным.

Школьные годы

Я обожала свою подготовительную школу в Риддлсворт-Холле. Однако там я чувствовала себя отверженной, потому что большую часть времени была занята тем, что присматривала за отцом, пока неожиданно для себя не осознала, что мне предстоит быть вдали от него. Поэтому я часто угрожала ему: «Если ты меня любишь, ты не оставишь меня там», – что в то время было достаточно грубо по отношению к нему. На самом деле, мне нравилось в школе. Я была очень непослушной в том смысле, что мне все время хотелось смеяться и слоняться без дела, а не сидеть в классе в четырех стенах.

Помню школьные спектакли и восторг, когда наносила макияж.

Например, был один из рождественских спектаклей, где я была одним из волхвов, которые подходили поклониться малышу Иисусу. В другом я была голландской куклой или чем-то в этом роде. Мой важный момент. Но я никогда не выдвигала свою кандидатуру на участие в пьесе. Никогда не читала во время школьных уроков. Сидела тихо. Когда же меня просили поучаствовать, то ставила условие, что готова сделать это, если не придется говорить.

Моим первым спортивным достижением стали прыжки в воду, за что я получила свой кубок. На самом деле, я выигрывала его четыре года подряд! Я всегда выигрывала все кубки по плаванию и прыжкам в воду. Выигрывала всевозможные призы за лучшее содержание морской свинки – может быть, потому что моя была единственной в секции морских свинок. Но об успехах в учебе можно было забыть!

В школе нам разрешали спать только с одной плюшевой игрушкой. У меня был зеленый бегемот, которому я раскрасила глаза светящейся в темноте краской, поэтому по ночам казалось, будто бы он смотрит на меня, – я все еще ненавидела темноту.

Меня чуть не исключили из-за одного ночного происшествия. Кто-то сказал мне: «Готова рискнуть?» Я подумала: «Почему бы и нет? Жизнь такая скучная». И они отправили меня в 9 часов пройти по дороге длиной в полмили в кромешной тьме. Я должна была выйти и забрать конфеты у ворот у кого-то по имени Полли Филлимор, кажется, так ее звали. Я пришла на место, но там никого не было. Я спряталась за воротами, когда въезжали полицейские машины. Больше я об этом не думала. Я видела, как в школе загорелся свет. Испугавшись, побрела обратно и обнаружила, что какая-то дуреха в моей спальне сказала, что у нее аппендицит. Потом они спросили: «Где Диана?» – «Я не знаю, она куда-то делась».

Обоих моих родителей вызвали в школу – тогда они уже были разведены. Папа был в восторге, а мама сказала: «Не думала, что ты способна на подобное». Никакого выговора за этим не последовало. Множество девочек проделывали это и раньше – думаю, они встречались с мальчиками или что-то в этом роде, и их исключали. В нашем коллективе происходило много всего, а я просто присоединялась к ним, чтобы немного развлечься. Мне было где-то одиннадцать или двенадцать лет.

Я ела, ела и ела. Это стало отличной шуткой: давайте заставим Диану съесть на завтрак три порции копченой селедки и шесть кусочков хлеба, и я съедала все это.

Моя сестра [Джейн] была старостой в West Heath School, и в свой первый семестр я вела себя просто отвратительно. Я была задирой, потому что думала, как это замечательно, иметь сестру-старосту. Я чувствовала себя очень значимой, но уже во втором семестре мне воздали по заслугам те, с кем я ужасно себя вела, но к третьему семестру я успокоилась и все уладила.

Помню еду – ужас! Еда была просто отвратительной. Там был огромный, недавно построенный зал. И я прокрадывалась ночью, с наступлением темноты включала музыку и часами занималась балетом в этом огромном зале, и там никто никогда меня не находил. Все мои друзья знали, где я пропадала, когда ускользала из комнаты, я же освобождалась от колоссального психологического напряжения. Сейчас я это осознаю в полной мере, но тогда это казалось просто хорошей идеей.

Мне нравились все предметы. История очаровала меня. Я восхищалась Тюдорами и Стюартами. Подумать только, эти люди жили много лет назад. Я никогда не ожидала, что стану частью системы, что обо мне тоже напишут в книгах. Во время уроков английского я полюбила такие романы, как «Вдали от обезумевшей толпы»¹⁷ и «Гордость и предубеждение»¹⁸. Но при подготовке к выпускным экзаменам приходится досконально изучать каждую строчку, поэтому это стало скорее обязанностью, а не удовольствием. Я сдавала пять экзаменов и за большинство из них получила двойки. Это даже не проходной балл. Помню, когда я писала эссе, то написала в десять раз больше, чем следовало. Это просто вышло из-под пера. Снова и снова.

Но я и подумать не могла, что окажусь в такой ситуации, где мне придется использовать всю полученную информацию. Я просто предполагала, что там будет лишь часть курса, которую мы только что изучали. Если бы сейчас я могла выбрать предмет для изучения, я бы выбрала науку о людях. О сознании. Совершенно определенно о сознании. Я хотела бы изучать психологию.

В школьные годы я играла на пианино. Занималась чечеткой, которую обожала, теннисом, была капитаном команды по нетболу¹⁹; меня называли клюшкой из-за роста. Я была одной из самых высоких в команде. Я безумно любила проводить время на свежем воздухе, раз в неделю навещала пожилых людей, раз в неделю ходила в местную психиатрическую больницу. Мне очень нравилось этим заниматься. Это было своего рода началом собственного большого дела. Затем, когда я доучилась до старшей школы, у всех моих подружек были парни, но не у меня, потому что я каким-то образом понимала, что должна вести себя очень осторожно, чтобы ни происходило на моем жизненном пути.

Подруг всегда было больше, чем друзей. Я всегда проводила время с девочками, а не с парнями. Но у меня не было настоящих друзей на долгие годы.

Я не была хорошим ребенком, в том смысле, что я была дьяволенком. Всегда искала неприятности. Да, я была популярна. Я не выкрикивала ответы во время уроков, потому что не была уверена, что знаю их. Но всегда знала, как себя вести. Когда стоит помолчать, а когда можно пошуметь. Я всегда умела подстраиваться под ситуацию. Но всегда чувствовала, что отличаюсь от остальных, как будто была не на своем месте.

Я влюблялась, по-настоящему влюблялась в разных людей, особенно в бойфрендов моей сестры. И если их когда-нибудь исключали из ее списка претендентов, я брала инициативу в свои руки. Мне было их так жаль, потому что все они были очень милыми. Это абсолютная правда. В любом случае, это был полный провал.

Переезд в Элторп

Мы переехали в Элторп, что располагается в Нортгемптоншире, когда мне было тринадцать. И тот факт, что мы покинули Норфолк, стал для меня тяжелым ударом, ведь там жили все, с кем я провела свое детство. Нам пришлось переехать из-за смерти дедушки, и жизнь резко изменилась, потому что судьба преподнесла нам еще один сюрприз: в нашей жизни, якобы случайно, появилась Рейн, моя мачеха. Она в некотором роде старалась подружиться с нами, неожиданно находила нас на различных мероприятиях, присаживалась рядом и осыпала нас подарками, но мы все так сильно ее ненавидели, потому что думали, что она заберет у нас папу, однако в действительности она переживала о том же.

Она была очень умна и хотела выйти за моего папу; это была ее цель, вот и все. Я сидела и держала всю злость в себе долгие и долгие годы, и пару лет тому назад [1989], в сентябре, во время свадьбы моего брата, я рассказала ей, что о ней думала и что никогда еще не испытывала такого гнева. Это было связано с тем, что моя мачеха и мой отец были очень грубы с мамой на репетиции перед свадьбой [Чарльза]; они отказывались говорить с ней, даже сидя рядом с ней на одной церковной скамье. Я думала, что хотя бы на один день, ради моего брата, мы все сможем вести себя как взрослые люди и справиться с этой ситуацией. Я считала, что так нельзя. Поэтому взяла на себя ответственность озвучить обиды всех членов моей семьи. И это было очень тяжело. После этого отец полгода не разговаривал со мной. Рейн не разговаривает со мной до сих пор. Но я заступилась за маму, и она сказала, что впервые за последние 22 года кто-то заступился за нее. Я высказала все, что только могла. Рейн тогда сказала: «Ты даже не представляешь, сколько боли твоя мать причинила твоему отцу». Я ответила: «Боли, Рейн? Это слово, определение которому вы даже не знаете. На своей должности и в своем положении я вижу людей, страдающих так, как вы никогда раньше даже не видели, и это вы называете болью? Вам многому стоит научиться». Помню, что готова была вцепиться ей в глотку – так была разгневана. Я сказала: «Я так сильно тебя ненавижу. Если бы ты только знала, как сильно все мы тебя ненавидим за то, что ты сделала. Ты разрушила наш дом, тратила деньги отца, и все ради чего?»

Болезнь отца Дианы

И он пережил инсульт, кровоизлияние в мозг. Он страдал от головных болей, принимал дисприн и никому не говорил об этом. У меня было тревожное предчувствие, что он заболеет, пока я гостила у друзей в Норфолке. Они спрашивали: «Как твой отец?», а я отвечала: «У меня такое странное чувство, что он вот-вот упадет, и если он умрет, то он умрет немедленно; если этого не случится, он будет в порядке». Я слышала, как я это произнесла, и больше не думала об этом. На следующий день зазвонил телефон, и я сказала хозяйке, что это по поводу папы. Так и было. Он потерял сознание. Я была пугающе спокойна, вернулась в Лондон, приехала в больницу и обнаружила, что папа смертельно болен. Мне сказали, что он умирает. Мозг был поврежден, а мы увидели Рейн с неожиданной для нас стороны, так как она фактически преградила нам вход в больницу; она не собиралась позволять нам увидеться с папой.

Моя старшая сестра взяла на себя ответственность и иногда заходила повидаться с ним. Между тем он не мог говорить после трахеотомии, поэтому не мог спросить, где остальные его дети. Бог знает, о чем он тогда думал, потому что никто ничего ему не говорил. Как бы то ни было, ему стало лучше, и его характер буквально изменился. Он был одним человеком до и, безусловно, стал другим после произошедшего. Он стал отчужденным, но любящим. Если он приходил и видел меня, то он действительно видел, если нет, то нет. Больше это не было моей проблемой.

О брате

Я всегда считала его мозгом нашей семьи. До сих пор так считаю. Он отличник, и этим все сказано. Если не говорить про общение с людьми и о том, как справляться с некоторыми ситуациями. Думаю, что мой брат, будучи самым младшим и единственным мальчиком, был просто бесценным, потому что Элторп – великое место, которое заслуживает наследника. Помните, я была девочкой, которая должна была быть мальчиком. Быть третьей наследницей в очереди – хорошая позиция: мне сошло с рук убийство. Я была любимицей отца, в этом нет никаких сомнений. Вы знаете, что он не разговаривал со мной с июля? Невероятно. И он не вручил мне подарок на день рождения, вообще ничего. Он говорит, что собирается за ним в Париж. Он думает, что, позвонив мне и сказав о том, что собирается в Париж, приведет меня в восторг. Мне не нужен подарок из Парижа. Я просто хочу его увидеть. В любом случае. Он уже не тот, что был раньше, до инсульта.

Я всегда старалась быть так же хороша, как и Чарльз на уроках. Я никогда ему не завидовала. Всегда очень его понимала. По некоторым вопросам он уже достаточно зрелый, в других же – совсем как ребенок. Но, ради бога, этого следовало ожидать от единственного мальчика. Он так похож на меня, в отличие от наших двух сестер. Я понимаю, что он один из лучших. И Чарльз всегда будет страдать, потому что он такой же, как я. В нас есть что-то, что привлекает это чувство. В это же время мои сестры счастливы в блаженном неведении в отношении множества вещей.

Окончание школы

В первый месяц после окончания учебы²⁰ я написала около 120 писем. Я чувствовала себя такой несчастной там, поэтому писала, писала и писала. Я чувствовала себя не на своем месте. Научилась кататься на лыжах, но так ни с кем и не нашла общий язык. Испытывала приступы клаустрофобии, несмотря на то, что мы были в горах. Я провела там один семестр. Потом, когда выяснилось, сколько стоило отправить меня туда, я сказала родителям, что это пустая трата их денег. Так что вскоре они вернули меня назад.

Родители сказали: «Ты не можешь переехать в Лондон, ты не можешь снимать квартиру, пока тебе не исполнится восемнадцать». Поэтому я отправилась в Хедли, что недалеко от Бордона в Хэмпшире, где работала с семьей Уитакер, Филиппой и Джереми. Я присматривала за их единственной дочерью Александрой и жила вместе с ними. Все было хорошо. Мне не терпелось отправиться в Лондон, ведь я тогда верила, что, как в поговорке, что у соседа трава зеленее.

Незамужняя девушка в Лондоне

Было здорово жить в одной квартире с девушками. Мне безумно нравилось. С ними я много смеялась. Проводила время наедине с собой. Мне не нужно было полностью планировать расписание, я любила быть сама по себе и до сих пор люблю – невероятное удовольствие.

[О работе няни] Работодатели зачастую были довольно угрюмыми дамами с бархатными ободками для волос. Сестры направляли меня к разным людям – тогда число их друзей стремительно росло. Они все время меня куда-то направляли – это было блаженство. Кадровое агентство «Реши свои проблемы» отправило меня на уборку помещения, но никто меня даже не поблагодарил. Но эта работа была лишь дополнительной по вторникам и четвергам, потому что по понедельникам, средам и пятницам я работала в детском саду. Так у меня было две работы, что было замечательно.

Я прошла кулинарные курсы в Уимблдоне у миссис Рассел. Она француженка. И мне очень нравился процесс, гораздо больше «бархатных ободков». Я ужасно поправилась, потому что мои пальцы постоянно были в кастрюлях, за что меня штрафовали. Это была не моя идея, так хотели родители. В то время это казалось лучшей альтернативой, чем работать за печатной машинкой, – и я получила диплом!

Знакомство с принцем Уэльским

Я знала ее [королеву] с самого детства, так что в этом не было ничего особенного. Меня не интересовали ни Эндрю, ни Эдвард – честно говоря, никогда не обращала внимания на Эндрю. Я все время мысленно говорила себе: «Посмотри, какая у них жизнь, это просто ужасно», поэтому я помню, как в Элторп приехал он, мой муж. Первое, что я подумала: «Боже, какой грустный человек». Он приехал со своим лабрадором Харви. Сестра крутилась вокруг как одержимая, и тогда я подумала: «Боже, он, должно быть, ужасно ненавидит все это». Я держалась от них подальше. Помню себя полной, неповоротливой, недалекой леди без макияжа, зато очень шумной, и ему это понравилось. Он подошел ко мне после ужина, мы потанцевали, и он сказал: «Вы покажете мне галерею?» И я уже готова была это сделать, но тут подошла моя сестра Сара и велела мне убираться вон, на что я ответила: «По крайней мере позволь объяснить, где располагаются выключатели в галерее, потому что иначе ты этого не узнаешь», – и скрылась. Он был очарователен, и когда и на следующий день рядом с ним оказалась я, шестнадцатилетняя, к которой кто-то проявил хоть какое-то внимание, моему удивлению не было предела: «Почему кто-то его уровня заинтересовался мной?» Но он интересовался. И все это продолжалось почти два года. Я видела его с Сарой и без нее, и Сара была в безумном восторге от всего, что происходило вокруг. А потом она заметила то, чего не замечала я: что-то идет не так. Выяснилось это на балу в честь его тридцатилетия, куда я тоже была приглашена.

«Почему Диана тоже идет?» – спрашивала сестра, я ответила, что не знаю, но очень хотела бы пойти. Она сказала «ну ладно» или что-то в этом духе. Чудесно потанцевали – просто потрясающе. И меня совсем не пугал Букингемский дворец: тогда я думала, что это потрясающее место.

Затем в июле 1980 года Филипп де Пасс пригласил меня погостить в их фамильную резиденцию. «Не хотела бы ты приехать и остаться у нас на пару ночей в Петсворте? Потому что у нас остановился принц Уэльский, а ты юна и можешь составить ему приятную компанию». На что я ответила согласием. Мы присели, и тут вошел Чарльз. Он не отрывал от меня взгляда, и это было очень странно. Я тогда подумала: «Это совсем нехорошо». Я полагала, мужчины не должны проявлять свое внимание так очевидно, мне это показалось очень странным. Первый вечер мы провели, сидя на тюках на барбекю неподалеку от дома. Чарльз тогда только расстался с Анной Уоллес. Я сказала ему: «Вы выглядели таким грустным, когда шли по проходу на похоронах лорда Маунтбеттена. В жизни не видела ничего трагичнее. У меня сердце кровью обливалось, когда я смотрела на вас». Я тогда подумала: «Это плохо, что ты так одинок, а должен быть с кем-то, кто заботился бы о тебе».

В тот же миг он практически набросился на меня, и я подумала, что это тоже очень странно. Я не знала, как себя вести. Как бы то ни было, в тот вечер мы говорили о многих вещах, но и только. Холодность – не совсем подходящее слово. Если на то пошло, то Холодность с заглавной «Х». Он сказал: «Ты должна поехать со мной завтра в Лондон. Мне нужно работать в Букингемском дворце, и ты должна поработать со мной». Я подумала, что это слишком, и ответила, что не могу, а сама подумала в тот момент: «И как я объясню свое присутствие в Букингемском дворце, когда я должна быть у Филиппа?»

Позже он пригласил меня в Коуз, на остров Уайт, на «Британию», его яхту, где у него было много старых друзей. Я была напугана, а они все крутились вокруг меня.

Я чувствовала себя очень странно; разумеется, пошли слухи.

Я колебалась, а позже уехала к своей сестре Джейн в Балморал, где Роберт Феллоуз, муж Джейн, служил помощником личного секретаря королевы. Я была в ужасе, потому что еще никогда не бывала в Балморале и хотела все сделать правильно. Ожидание оказалось страшнее действительности. Все хорошо, стоит только пересечь порог. У меня была нормальная односпальная кровать! Просто должна об этом сказать. Сейчас у меня двуспальная кровать, но она служит односпальной. Я всегда сама упаковывала и распаковывала свои вещи. Сейчас, конечно, я этого не делаю – нет времени. Но меня всегда возмущало, что [принц] Чарльз постоянно берет с собой двадцать две единицы ручной клади. Не говоря уже об остальном. У меня всегда четыре или пять. Даже неловко.

Я оставалась в замке из-за внимания прессы. Все посчитали это хорошей идеей. Мистер и миссис Паркер-Боулз были там все время моего визита. Среди них я была самой младшей. Чарльз звонил мне и спрашивал: «Не хочешь пойти прогуляться, отправиться на пикник?» На что я отвечала: «Да, пожалуйста», – и думала, что все просто замечательно.

Предложение

Вот так все и развивалось, а позже за это ухватилась пресса. В нашей квартире стало просто невыносимо, но три мои соседки были замечательные, звездочки, невероятно преданные. В Сандрингеме мне хотелось, чтобы принц Чарльз поторопился и разобрался со всем. Королева была сыта по горло происходящим. Он написал мне из Клостерса, а позже позвонил и сказал: «У меня к тебе очень серьезный вопрос». Женская интуиция подсказала мне, в чем дело. Всю ночь я просидела с девочками, повторяя: «Господи, что мне делать?»

К тому моменту я уже поняла, что рядом был кто-то еще. Я слишком часто останавливалась в поместье Болехайд у семьи Паркер-Боулз и не могла понять, почему она [Камилла] продолжает мне повторять: «Не заставляй его это делать, не надо». Она так много знала о том, чем он занимается в одиночку, и о том, чем мы занимались наедине друг с другом… В конце концов мне удалось во всем разобраться и сделать правильные выводы, а люди готовы были обсудить все со мной.

Как бы то ни было, на следующий день я поехала в Виндзор и прибыла около 5 часов. Он усадил меня и сказал: «Я так скучал по тебе». Но с его стороны никогда не было никаких прикосновений. Это было необычно, но мне не с чем было сравнивать, потому что я раньше не встречалась с парнями. Я всегда держалась от них подальше и думала, что от них одни проблемы, и не могла справиться с эмоциями, была очень взвинчена. Во всяком случае, он произнес: «Ты выйдешь за меня замуж?», и я засмеялась. Помню, как подумала: «Это ведь шутка». Ответила ему: «Ага, хорошо», – и засмеялась. Он был чрезвычайно серьезен. Сказал: «Ты должна понимать, что однажды станешь королевой». И внутренний голос подсказал мне: «Ты не будешь королевой, но тебя ждет трудная роль». Тогда я подумала – ладно, поэтому ответила согласием. Я сказала: «Я так сильно тебя люблю, я так сильно тебя люблю». Он ответил: «Что бы любовь ни значила». Тогда он сказал именно это. Тогда я думала, что все это здорово! Я думала, что он это серьезно! Он побежал наверх и позвонил своей матери.

В своей невероятной наивности я полагала, что он безумно влюблен в меня, как это и выглядело, но, если припомнить, у него всегда был какой-то одурманенный взгляд, который не был искренним: «Кто эта девушка, она совсем непохожа?» Но он не мог этого осознать, потому что тоже был крайне неопытен в этих вопросах. Для меня же это было похоже на чувство долга, в самом деле – иди и помогай людям.

Я вернулась в квартиру и села на свою кровать. «Девочки, угадайте что?» Они сказали: «Он сделал тебе предложение. Что ты ответила?» – «Да, пожалуйста». Они закричали и разрыдались, а потом мы поехали кататься по Лондону с нашей тайной. Родителям я позвонила на следующее утро. Папа был в восторге и сказал: «Замечательно». Мама тоже была в восторге. Помню, как рассказала своему брату, а он переспросил: «За кого?»

После этого через два дня я уехала в Австралию на три недели, чтобы привести мысли в порядок, вместе с мамой составить списки и прочее. Это была полная катастрофа, потому что я тосковала по нему, а он ни разу мне не позвонил. «Очень странно», – думала я. Когда бы я ему ни звонила, его не было на месте, а он никогда не перезванивал. Я подумала: «Ладно». Я просто была великодушна: «Он очень занят одним, другим и третьим». Я вернулась из Австралии, кто-то постучал в мою дверь – кто-то из его секретарей с букетом цветов, и я знала, что они не от Чарльза, потому что там не было записки. Просто в канцелярии принца был кто-то очень тактичный.

Мы влюблялись друг в друга постепенно. Без излишней драматичности. И в одно мгновение все прошло.

Преследование журналистов

Постепенно давление усиливалось, пресса пристально отслеживала каждый мой шаг. Я понимала, что это их работа, но люди не осознавали, что все время держали меня под пристальным наблюдением. Они сняли квартиру напротив, на Олд-Бромптон-роуд, там располагалась библиотека, окна которой выходили на мою спальню, что было некрасиво по отношению к девочкам. Я не могла отключить телефон: вдруг ночью кто-то из их семьи заболеет. Газетчики звонили мне в два часа ночи – они просто сочиняли очередную статью: «Могу ли я подтвердить это или опровергнуть?»

Однажды в Балморале я увидела представителей прессы, поэтому сказала Чарльзу: «Мне стоит отойти в сторону, потому что тебе не нужны осложнения». Поэтому я ушла. И шла долго-долго, до самого берега реки, пряталась за деревом добрых полчаса, пока Чарльз, очевидно, много жаловался и ловил рыбу. Вместо того чтобы светить лицом, я придумала взять пудреницу, чтобы взглянуть на них.

Я провалила первый экзамен по вождению, но сдала во второй раз. Я всегда следила за тем, чтобы успеть проскочить, когда на светофоре загорался красный, пока журналисты были вынуждены стоять. Иногда я ездила на велосипеде. Они везде преследовали меня. Мы говорим не о паре газетчиков – их было около тридцати. Бабушка сказала: «Может, возьмешь мою машину на выходные? Они продолжают следить за вашим метро». И я одолжила ее серебристый «гольф».

Однажды мне пришлось выбираться из Колхерн-Корта, чтобы поехать к нему [принцу Чарльзу] в Броудлендс. Поэтому мы сняли простыни с моей кровати, и я вылезла с чемоданом из окна кухни, которое выходило в переулок. Вот таким окружным путем.

Я всегда была вежливой, неизменно любезной. Никогда не была грубой, не повышала голос. Я рыдала, как ребенок, запертый в комнате. Я просто не могла с этим справиться. Я плакала, потому что ни Чарльз, ни пресс-служба дворца не поддерживали меня. Они лишь сказали: «Ты сама по себе». Тогда я подумала: «Ладно».

Принц Чарльз не поддерживал вовсе. Когда бы он ни звонил, он говорил: «Бедная Камилла Паркер-Боулз. Я звонил ей сегодня вечером, она жаловалась, что у замка Болехайд полно журналистов. Для нее это так непросто». Я никогда не жаловалась ему на прессу, просто не думала, что имею на это право. Я спросила: «Сколько там журналистов?». Он ответил: «По крайней мере четыре». Я подумала: «Боже, здесь их 34!» – и так и не сказала ему.

Я нашла в себе внутреннюю решимость выжить. Как бы то ни было, слава богу, было объявлено о помолвке и, прежде чем я поняла, что произошло, я была в Кларенс-хаусе²¹. Там не было никого, чтобы встретить меня. Я словно заселялась в гостиницу. Позже все спрашивали: «Почему вы в Кларенс-хаусе?», и я говорила, что меня там ждали. А когда я покидала свою квартиру, неожиданно появился охранник. И мой охранник накануне помолвки сказал мне: «Я просто хочу, чтобы вы знали: это ваша последняя ночь свободы за всю оставшуюся жизнь, так что используйте ее по максимуму». Мне словно воткнули кинжал в сердце. «Боже», – подумала я, а затем хихикнула, как маленькая девочка.

Это было примерно за три дня до того, как мы отправились во дворец из Кларенс-хауса. Я помню, как в Кларенс-хаусе утром меня разбудила очень милая пожилая дама, которая принесла мне все документы о помолвке и положила их мне на кровать.

Свадьба с членом королевской семьи

Моя бабушка [Рут, покойная леди Фермой] всегда говорила мне: «Дорогая, ты должна понимать, что их чувство юмора и их образ жизни отличаются, и я не думаю, что это подойдет тебе».

Привлекательность того, чтобы стать принцессой

Видите ли, я сама вела достаточно роскошную жизнь. Я была леди Дианой Спенсер. Жила в большом доме, имела свои собственные деньги. Так что это не выглядело так, словно что-то изменится.

Выбор обручального кольца

Принесли кожаный чемоданчик под видом доставки перстня с печаткой для [принца] Эндрю на его 21-й день рождения, а вместе с ним и те сапфиры. Я имею в виду самородки! Полагаю, я выбрала их, каждый сделал свой вклад, а королева оплатила.

То самое черное платье

Я прекрасно помню свою первую помолвку. Это было волнующе. Я получила то черное платье от Эмануэль²² и подумала, что все в порядке, потому что девушки моего возраста носили такие платья. Я недооценила того, что меня считают леди при королевском дворе, хотя на тот момент у меня было лишь одно кольцо, а не два. Я помню, как зашла в кабинет будущего мужа, и он сказал: «Ты ведь не планируешь надеть это платье, не так ли?» И я ответила: «Планирую». И он сказал: «Оно черное! Только люди в трауре носят черное!» И я сказала: «Да, но я пока еще не часть вашей семьи».

Черный для меня всегда был самым элегантным цветом, который можно было выбрать в девятнадцать лет. Это было настоящее платье для взрослой девушки. Тогда я была достаточно пышногрудая, и всех это ужасно взволновало. В тот вечер я усвоила урок. Помню, как встретила принцессу Грейс, и насколько она была прекрасна и безмятежна, но я понимала, что она не так проста.

Это было чудовищное мероприятие. Я не знала, стоит ли первой проходить в двери. Не знала, держать мне сумочку в левой или правой руке. Я была ужасно напугана – тогда вокруг постоянно что-то происходило. Я помню тот вечер так отчетливо. Я была напугана почти до тошноты.

Помолвка

Это произошло в детской в Виндзоре. Я ужасно скучала по своим подругам, хотела вернуться обратно, сидеть и хихикать, как раньше, одалживать одежду и болтать о глупостях: просто оказаться снова в безопасности. И вот к вам прибывают король и королева Швеции, чтобы вручить свадебный подарок в виде четырех медных подсвечников, а в следующую минуту вы уже принимаете президента еще какой-нибудь страны. Меня словно толкнули в огонь, но должна сказать, воспитание позволило мне с этим справиться. Это не тот случай, как если бы меня выбрали, как «Мою прекрасную леди»²³, и велели продолжать в том же духе. Я действительно знала, как поступать.

Знакомство с Камиллой

Я познакомилась с ней довольно рано. Я была представлена в обществе, но я была угрозой. Такая юная девушка, и уже угроза.

Впрочем, у нас были постоянные дискуссии о Камилле. Однажды я услышала, как он, разговаривая по портативному телефону в своей ванной, произнес: «Что бы ни случилось, я всегда буду любить тебя». Позже я сказала ему, что услышала из-за двери, и мы ужасно поругались.

Когда я приехала в Кларенс-хаус, на моей кровати лежало письмо от Камиллы, датированное двумя днями раннее. В нем говорилось: «Какие потрясающие новости о помолвке. Давайте пообедаем в ближайшее время, когда принц Уэльский отправится в Австралию и Новую Зеландию. Он будет отсутствовать три недели. Я бы очень хотела увидеть кольцо. С огромной любовью, Камилла». И это было «Вау!» Так что я организовала обед. Мы пообедали и, учитывая, что я была очень юна, то ничего не знала о ревности, депрессии или о чем-то подобном. У меня была такая потрясающая жизнь: будучи воспитательницей в детском саду, ты ни от чего подобного не страдаешь, просто устаешь, и все. Вокруг нет никого, кто мог бы заставить тебя страдать. Итак, мы пообедали. И впрямь очень хитро… Она спросила: «Ты ведь не собираешься охотиться, не так ли?» Я сказала: «На чем?» Она сказала: «На лошади. Ты не собираешься охотиться, когда вы уедете жить в Хайгроув, не так ли?». Я ответила отрицательно, и тогда она сказала, что просто хотела узнать. И я думала, что это беспокойство было ее способом общения. Еще слишком юная, чтобы понять знаки, которые встречались на моем пути.

Так или иначе, кто-то из его служащих сказал мне, что мой муж сделал для нее браслет, который она носит по сей день. Это золотой браслет-цепочка с синим эмалевым диском, где переплетены буквы Г и Ф, Глэдис и Фред – их прозвища. Однажды я зашла в кабинет того человека и спросила: «О, а что в этой посылке?» Он ответил: «О, вам не стоит туда заглядывать». Я ответила: «Нет уж, я посмотрю». Я открыла, и там был браслет, тогда я сказала: «Я знаю, кому он предназначен». Я была опустошена. Это произошло примерно за две недели до нашей свадьбы. Служащий сказал: «Он собирался отдать это ей сегодня вечером». Такая ярость, гнев, злоба! «Почему он не может быть честным со мной?» Но нет, он [принц Чарльз] просто меня игнорировал. Словно он принял решение, и если оно не сработает, то не сработает. Он нашел девственницу, жертвенного агнца, и в некотором смысле был одержим мной. Но был и холод, и огонь между нами. Вы никогда не знаете, в каком он будет настроении: то вверх, то вниз, вверх и вниз.

Он забрал браслет в понедельник в обед, в среду мы поженились. Я подошла к его телохранителю, который вернулся в офис, и спросила: «Джон, где принц Чарльз?» А тот ответил: «О, он только что ушел на обед». Я сказала: «Почему ты здесь? Разве ты не должен быть с ним?» – «О, я заберу его позже».

Так я поднялась наверх, пообедала с сестрами, которые были там, и сказала: «Я не могу выйти за него замуж, не могу это сделать, в это просто невозможно поверить». Они были чудесны, сказали: «Ну не повезло, Дач²⁴, но твое лицо уже на каждом чайном полотенце, так что слишком поздно, чтобы струсить». В общем, мы отнеслись к этому легкомысленно.

[О впечатлениях от Букингемского дворца] Я не могла поверить, как холодны все были, как мне тогда казалось, но в действительности происходило кое-что другое. Ложь и обман. Первое, что поразило меня, – то, что мой муж отправлял цветы Камилле Паркер-Боулз, когда у нее был менингит: «Для Глэдис от Фреда».

Я никогда не сталкивалась с подобным. Я просто сказала ему: «Ты всегда должен быть со мной честен». Например, во время медового месяца открываем ежедневники, чтобы обсудить и согласовать кое-какие вещи. Выпадают две фотографии Камиллы. Во время медового месяца у нас ужин white-tie²⁵ с президентом Египта Садатом. Запонки на запястьях Чарльза – две переплетенные С, подобно «Шанель». Угадала с первого раза, знала наверняка: «Камилла их тебе подарила, не так ли?» Он сказал: «Да, что-то не так? Это подарок друга». И снова мы страшно поругались. Ревность, тотальная ревность – и такая хорошая идея для двух С, но в каком-то смысле это было не слишком разумно.

Здесь [во время планирования свадьбы] я была совершенно одна, потому что он уехал в тур в Австралию и Новую Зеландию, и, конечно, вы можете вспомнить фотографию, где я в красном пальто рыдаю, когда он идет к самолету. Это не имело ничего общего с его поездкой. Самая ужасная вещь произошла перед его отъездом. Мы беседовали в его кабинете, когда зазвонил телефон. Это была Камилла, как раз перед пятинедельной поездкой. Я подумала: «Стоит ли мне быть любезной или остаться сидеть здесь?» Я решила быть любезной, так что оставила их наедине. И это просто разбило мне сердце.

Имение Хайгроув

Он сказал, что хотел бы жить в окрестностях герцогства Корнуолл, но это всего в 11 милях от ее дома. Он выбрал дом, а я появилась позже. Впервые поехала туда после покупки. Он покрасил все стены в белый. Он хотел, чтобы я занялась ремонтом, хотя мы даже еще не были обручены. Я подумала, что это очень неприлично, но ему нравился мой вкус.

Публика Хайгроув

Публика Хайгроув появлялась на различных мероприятиях, например, в опере, позже и в ночном клубе Annabel’s. В окружение входили Джереми и Сью Филипс, Чарли и Патти Палмер-Томкинсон, Камилла и Эндрю Паркер-Боулз, Эмили и Хью ван Кутсем, Саймон и Аннабель Эллиот – сестра и зять Камиллы. Они были большими любителями болтовни. Были и те, кто не входил в этот круг.

Я начала думать: «Боже, они весьма странно разговаривают со мной». Я была обычной, в том смысле, что говорила то, что думала, потому что никто и никогда меня не затыкал. Они все подлизывались, буквально ноги ему целовали, и я подумала, что это так пагубно для человека, который и так получает все.

Теперь круг общения расширился. Приходили и другие люди, и они не столько представляли угрозу, сколько в самом деле были ужасно милы со мной. Мы прекрасно с ними поладили. Но те, что были с самого начала, слишком много болтали.

Эмили ван Кутсем была моей лучшей подругой. Она рассказала мне о Камилле. Она была очень убедительна, очень откровенна.

Обустройство двух новых домов

Дадли Поплак десять лет назад делал ремонт в доме моей матери и всегда был ее другом, поэтому я спросила: «Что ты о нем думаешь?» Она сказала: «Задействуй его, он великолепен и очень предан». Я выбрала стиль оформления и была готова обратиться к нему.

Выбор между собором Святого Павла и Вестминстерским аббатством

[Принц] Чарльз сказал, что в соборе Святого Павла люди смогут увидеть гораздо больше, и акустика здесь намного лучше. В семье на эту тему велись ожесточенные споры, которых раньше никогда не бывало. «Я так хочу», – сказал Чарльз. Немая сцена.

Свадебные подарки

Мы с Чарльзом отправились в «Дженерал Трейдинг Компани», модный сувенирный магазин, часто посещаемый представителями светского общества. Если вспомнить, это было забавное занятие. И многие организации предлагали нам различные вещи, и Дадли [Поплак] приехал посмотреть, были ли подарки практичными или мы могли их заменить на что-нибудь другое. Он был великолепен.

Свадьба

Невероятное предвкушение. Счастье, потому что публика поддерживает тебя, – не думаю, что я была счастлива. Свадьба в среду, а в понедельник мы отправляемся в собор Святого Павла на последнюю репетицию, и в тот момент, когда на полную мощность включились прожекторы, и появилось ощущение, каким будет тот день. И я выплакала все глаза. Абсолютно сломленная, и сломленная по разным причинам. Проблема с Камиллой не выходила из головы на протяжении всей нашей помолвки, и в этой ситуации я отчаянно пыталась быть зрелой, но у меня не было никакой опоры, и я не могла ни с кем об этом поговорить.

Помню, мой супруг очень устал – мы оба были совершенно вымотаны. Великий день. Накануне вечером он прислал мне в Кларенс-хаус очень красивое кольцо с печаткой с перьями принца Уэльского²⁶ и милой открыткой, в которой говорилось: «Я так горжусь тобой, и завтра, когда ты придешь, я буду у алтаря ради тебя. Просто посмотри им в глаза и срази наповал».

Накануне ночью у меня случился очень сильный приступ булимии. Я ела все, что только могла найти, что позабавило мою сестру Джейн, она была со мной в Кларенс-хаусе, и никто не понимал, что происходит. Все держалось в строжайшем секрете. Той ночью я была в ужасном состоянии. Такой вот результат происходящих событий.

Следующим утром, когда мы проснулись в Кларенс-хаусе, я была очень спокойна. Должно быть, я проснулась около пяти утра. Забавно, что мне отвели спальню с видом на Мэлл²⁷, это значило, что выспаться мне не удастся. Я была очень, очень спокойна, до ужаса спокойна. Я чувствовала себя агнцем на заклание. Я понимала это и ничего не могла поделать. Моя последняя ночь свободы с Джейн в Кларенс-хаусе.

Отец был так взволнован, он по-дурацки взмахивал руками. Мы проезжали мимо церкви St. Martin-in-the-Fields, а он решил, что мы уже находимся у собора Святого Павла²⁸. Он был готов сойти. Просто чудесно.

В церкви я искала ее [Камиллу], когда шла между рядами. Конечно, я знала, что она будет там. Я искала ее. Так или иначе, я дошла до конца. Я думала, что вся эта история с женитьбой – просто истерика, в том смысле, что это так по-взрослому, а тут Диана – воспитательница детского сада. Так нелепо!

Я много плакала в понедельник, когда мы репетировали, потому что напряжение внезапно подкосило меня. Но к среде все было в порядке, я должна была пройти с отцом к алтарю, и это то, на чем я сосредоточилась, и помню, как ужасно переживала о реверансе королеве. Я помню, как была настолько влюблена в своего мужа, что не могла оторвать от него глаз. Я всерьез полагала, что была самой везучей девушкой во всем мире. Он должен был позаботиться обо мне. Что же, ошиблась ли я в своем предположении?

Так, проходя вдоль рядов, я заметила Камиллу, ее светло-серую шляпку-таблетку с вуалью, увидела ее сына Тома, стоящего на скамье. Знаете, и по сей день все прекрасно помню. Ну вот и все, давайте покончим с этим. Выйти из собора Святого Павла было просто восхитительно, все восторженно кричали, все были счастливы, потому что думали, что счастливы мы, но в моем сознании стоял большой знак вопроса. Я осознала, что взяла на себя грандиозную роль, но не имела ни малейшего понятия, что мне с этим делать.

Вернувшись в Букингемский дворец, сделали все фотографии, никаких объятий, ничего. По сути, я слонялась вокруг вместе с подружками невесты и пажами и пыталась найти свое место, вцепившись в свой длинный шлейф. Выйдя на балкон, мы были ошеломлены тем, что увидели, так гудела толпа: все эти тысячи и тысячи людей счастливы. Это было просто восхитительно. Сидела рядом с ним во время свадебного завтрака, который был обедом. Никто не разговаривал друг с другом – настолько мы были разбиты. Я была ужасно вымотана всем этим.

Моя мама ужасно подвела меня на свадьбе. Она все время плакала, была такой храброй и говорила, что не может справиться с давлением. Я была склонна думать, что я была единственной, кто был под давлением, потому что была невестой. Поэтому я не разговаривала с ней после этого три или четыре года. Она сводила меня с ума, когда я была обручена – снова и снова. Это я была сильной, а она все время рыдала. Гордон Хаником²⁹ постоянно звонил ей по поводу книги о королевской свадьбе. Моя мама была очень привлекательной и любила шумиху. Но ее ранило, когда я не вовлекла ее в подготовку к свадьбе, поэтому ей выписали валиум (Valium)³⁰. С тех пор она продолжает его принимать.

Медовый месяц

Я никогда не пыталась отменить его в том смысле, чтобы всерьез задуматься об этом, но самый худший момент был, когда мы добрались до Броудлендса. Знаете, я думала, там просто мрачно. Внутри теплилась огромная надежда, которая скончалась ко второму дню. Приехали в Броудлендс. На второй вечер вышли романы ван дер Поста, которые он еще не читал³¹. Семь книг прислали в наш медовый месяц. Он их читал, и нам приходилось анализировать их каждый день за обедом. Каждый вечер нам приходилось развлекать высший свет на палубе «Британии», поэтому у нас никогда не было времени побыть наедине. Оказалось, что принять это очень сложно. К тому моменту булимия была ужасающей, абсолютно кошмарной. Она нападала на меня на яхте четыре раза в день. Все, что я могла найти, я проглатывала, чтобы через две минуты меня тошнило – все это очень выматывало. Так что, разумеется, это слегка повлияло на мои перепады настроения, в том смысле, что в одну минуту можно быть счастливой, а в другую – безутешно разрыдаться. Помню, как выплакала все глаза в наш медовый месяц. Я так устала по совершенно неправильным причинам.

Мы все это пережили. После прямо с яхты отправились в Балморал; все ожидали там, чтобы поприветствовать нас, и тут пришло осознание. Мне снились ужасные сны. По ночам мне снилась Камилла. Чарльз просил Лоренса ван дер Поста прийти и помочь мне. Лоренс не понимал меня. Все замечали, что я худела и худела, и мне становилось все хуже и хуже. В сущности, они думали, что я смогу адаптироваться к роли принцессы Уэльской в одночасье. Как бы то ни было, подарком судьбы стал Уильям, зачатый в октябре. Невероятная новость заняла все мои мысли.

Стала совершенно одержима Камиллой. Я не доверяла ему, думала, что он звонит ей каждые пять минут и спрашивает, как уладить его брак. Все, кто приезжал погостить в Балморал, все время пялились на меня, обращались со мной как со стеклянной. Что же касается меня, то я была Дианой с единственной разницей в том, что теперь люди называли меня «мэм», «Ваше Королевское Высочество» и приседали в реверансах. Это было единственное отличие, но я относилась к каждому точно так же и прежде.

Чарльз во время всего нашего медового месяца хотел подолгу гулять вокруг Балморала. Его представление о наслаждении было – вы будете смеяться – сидеть на вершине самого высокого холма в Балморале. Там красиво. Я прекрасно понимаю; он читал мне Лоренса ван дер Поста или Юнга, и учтите, что я не имела ни малейшего понятия о психической энергии или о чем-то подобном, но я знала – что-то во мне еще не проснулось, и я не думала, что это поможет! Так или иначе, мы читали, я вышивала, а он был непередаваемо счастлив, и до тех пор пока он был счастлив, все было в порядке.

Он испытывал трепет перед своей матерью, боялся своего отца, и я всегда была третьим человеком в комнате. Никогда не звучало: «Дорогая, не хочешь ли ты пить?» Всегда было: «Мама, хотите ли пить?», «Бабушка, хотите ли пить?», «Диана, хочешь ли пить?» Хорошо, без проблем. Но мне должны были сказать, что это нормально, потому что я всегда полагала, что сначала жена – что за глупая мысль!

Я ужасно, ужасно похудела. Люди говорили: «У тебя кости видны». Так наступил октябрь, мы оставались там [в Балморале] с августа по октябрь. К октябрю я была в очень плохом состоянии. Я была так подавлена, что пыталась резать свои запястья бритвенными лезвиями. Постоянно лил и лил дождь, и я рано уехала из Балморала, чтобы обратиться за медицинской помощью, не потому что я ненавидела Балморал, а потому что мне было настолько плохо. Во всяком случае, я приехала сюда [в Лондон]. Все специалисты и психиатры, о которых можно только мечтать, усердно пытались разобраться со мной. Назначили мне валиум в больших дозах и еще все, что возможно. Но Диана, которая все еще была там, решила, что сейчас подходящее время; терпение и адаптация – вот и все, что требовалось. Я говорила им, что мне нужно. Они говорили: «Таблетки!» Это должно было их осчастливить – они могли ложиться в кровать и спать по ночам, зная, что принцесса Уэльская никого не заколет ножом.

В те дни моим самым великим наслаждением было то, что мне посчастливилось зачать ребенка. Вышла замуж в июле, а к октябрю я уже была беременна Уильямом.

Беременность

Итак, мне сказали, что я беременна, прекрасно, очень волнительно; затем мы поехали в Уэльс на три дня – визит в качестве принца и принцессы Уэльских. О боже, боже, это был культурный шок во всех смыслах этого слова. Неподходящая одежда, неподходящее все, неподходящее время, ужасное чувство тошноты, беременность, о моем положении еще не было объявлено миру, но я выглядела серой, изможденной, и меня все еще тошнило. Отчаянно пыталась заставить его гордиться мной. Выступила с речью на валлийском языке. Он нервничал больше, чем я. Никогда не получила за это похвал. Я начала осознавать, что это абсолютно нормально. Сплошное разочарование, в Уэльсе все время лил дождь. Было так нелегко, я часто плакала в машине, говоря, что не смогу выйти, не смогу справиться с толпой. «Зачем они пришли к нам? Кто-нибудь, помогите мне». Он говорил: «Тебе просто нужно выйти и сделать это». И я просто делала это. Он старался изо всех сил, и ему это действительно удалось, вытащить меня, и как только я вышла, я была в силах внести свой вклад. Но это дорого мне стоило, потому что я была без сил из-за тошноты, связанной с булимией; не говоря уже о поддержке для него или наоборот.

Я не могла спать, не ела, весь мир вокруг меня рушился. Действительно, очень и очень тяжелая беременность. Постоянная тошнота, булимия и утреннее недомогание. Меня пытались посадить на таблетки от тошноты. Я отказывалась из-за риска, что ребенок станет инвалидом. Постоянно тошнило, тошнило и тошнило. Снова, и снова, и снова. В этой семье никого раньше не тошнило по утрам, поэтому каждый раз, когда в Балморале, Сандрингеме или Виндзоре мне приходилось выходить в вечернем платье, я либо теряла сознание, либо меня тошнило. Это было так унизительно, потому что я не знала ничего, потому что не читала книги для беременных, но я знала, что это утреннее недомогание, потому что ты просто это знаешь. Поэтому я была «проблемой». «Она другая, она делает все то, чего мы никогда не делали. Почему? Бедный Чарльз переживает тяжелые времена». Между тем он решил, что не может предложить слишком многое.

Полагаю, я беспокоилась об Уильяме; с Гарри все было не так уж плохо. С Уильямом было ужасно, почти каждый раз, когда я вставала, меня тошнило. Но это была целая комбинация, я не могла определить, что было или что вызывало это, но, очевидно, я чувствовала, что это было помехой, и меня заставили чувствовать, что я являлась обузой. Внезапно, посреди мероприятия black-tie³² я могла уйти из-за недомогания и вновь вернуться, и они спрашивали: «Почему она не пошла спать?» Я чувствовала, что должна сидеть за столом, должна быть везде. Я не знала, что делать.

Лишь однажды во время моей беременности Уильямом отменили визит в поместье герцогства Корнуолл. И мой муж заставил меня чувствовать себя ужасно виноватой из-за этого. Мне становилось плохо каждый раз, когда я вставала с постели.

Я бросилась с лестницы [в Сандрингеме]. Чарльз сказал, что я жаловалась по пустякам, и я сказала, что я в отчаянии, и безутешно плакала, а он заявил: «Я не собираюсь это слушать. Ты всегда поступаешь так со мной. Я собираюсь прокатиться верхом». Так что я бросилась с лестницы. Появилась королева совершенно испуганная, дрожащая – так сильно она была напугана. Я знала, что не потеряю ребенка; небольшой синяк на животе. Чарльз уехал кататься, а когда вернулся, знаете, он просто проигнорировал, абсолютное безразличие. Он просто вышел за дверь.

Рождение Уильяма

Когда у нас родился Уильям, мы должны были подобрать в расписании дату, которая бы подходила ему и его игре в поло. Роды пришлось стимулировать, потому что я больше не могла выдерживать давление прессы, оно становилось невыносимым. Словно за мной следили каждый день. В любом случае, меня положили в больницу раньше. Я была совершенно подавлена все роды, и это были очень тяжелые роды. Они хотели провести кесарево сечение, и никто ничего мне об этом не говорил. В любом случае, родился мальчик, что вызвало огромный восторг. Все взволнованные, словно под кайфом, – мы нашли дату, когда Чарльз мог слезть со своего пони для поло и я могла родить. Было очень мило со стороны королевы, когда она навестила Уильяма в больнице после родов. Она заглянула в инкубатор и сказала: «Слава богу, уши у него, не как у его отца».

После возвращения домой меня охватила послеродовая депрессия, и причина была не в ребенке, который появился на свет, а в ребенке, который вызывал все, что происходило в моих мыслях. Боже, как я беспокоилась! Если он не пришел домой, когда обещал, я думала, что с ним случилось что-то ужасное. Слезы, паника и все остальное. Он не видел паники, потому что я сидела тихо.

На крестинах Уильяма 4 августа 1982 со мной обращались, словно бы меня это не касалось. Никто не спросил у меня, какое время подходило Уильяму, – не могло быть худшего времени, чем 11 утра. Бесконечные фотографии королевы, королевы-матери, Чарльза и Уильяма. В тот день меня полностью изолировали от происходящего. Я была в отчаянии, так как буквально только что родила – Уильяму было всего шесть недель. И все решалось за моей спиной без моего участия. Отсюда и отвратительные фотографии. Все вышло из-под контроля, абсолютно все. Мне было не очень хорошо, и я просто рыдала. Уильям тоже начинал плакать. Ну, он просто почувствовал, что мне совсем не так уж прекрасно и замечательно.

Королевская жизнь

Когда я впервые попала в центр внимания, я постоянно опускала голову. Теперь я понимаю, что это выглядело угрюмо. Я никогда не дулась. Я пришла в ужас от собственной недалекости. Я никогда не дулась, будучи ребенком, это не в моей натуре. Я просто была так напугана тем вниманием, которое получала, что потребовалось шесть лет, чтобы освоиться в этой роли, и сейчас я готова идти вперед.

В одну минуту я была никем, а в следующую стала принцессой Уэльской, матерью, игрушкой для СМИ, членом этой семьи, сами понимаете, это было слишком для одного человека за то время.

В сущности, канцелярия моего мужа была в суматохе, потому что в одну минуту – одно, в другую – другое, а поступающие свадебные подарки были такими феноменальными – от бассейна до письменного стола, рамок для фотографий и шести столовых стульев. Хаос! В итоге я написала свои собственные благодарственные письма. В конце концов мы кое с чем разобрались, и я вновь наняла себе в помощники Оливера Эверетта³³, который раньше работал на моего мужа. Я сводила его с ума, потому что он загнал меня в угол, который мне не подходил. В основном было много слез. С моей стороны!

Эдвард Адин³⁴ был замечательный, мы с ним прекрасно ладили. Он был закоренелым холостяком, и я всегда пыталась подобрать ему идеальную женщину, но безуспешно. Он был милым. Он сказал: «Я знаю несколько очаровательных леди, которые могут стать фрейлинами. Не желаете с ними встретиться и побеседовать?» И я ответила согласием каждой, даже несмотря на то, что я в действительности не знала их, и одна или две девушки ушли, но все остальные оказались очень надежными, также несколько девушек присоединились позже.

[Об организации своего расписания] Помню, что я не хотела заниматься чем-либо самостоятельно. Я была очень напугана. Мысль о том, что я делаю что-то сама, вызывала дрожь, поэтому я придерживалась того, что делал Чарльз. Если это входило в обязанности жены, я отправлялась вместе с ним – куда угодно. Но темп был невероятный. Я знала, что не смогла бы сразу справиться с помолвкой, свадьбой, к тому же еще и ремонтом двух домов.

[О похоронах Грейс, принцессы Монако] Когда Грейс умерла, я сказала Чарльзу: «Я чувствую, что очень хотела быть представителем твоей мамы на похоронах». И он сказал: «Что же, нам стоит спросить ее об этом, но я сомневаюсь, что она тебя отпустит». И я сказала: «Ну, я думаю, что это важно, потому что она была человеком со стороны, который после свадьбы попал в большую семью, как и я, это кажется правильным». Я пришла к личному секретарю ее величества, им был Филипп Мур, который сказал, что не думает, что это возможно, потому что я «всего три или четыре месяца на этой должности». А я сказала, что могу отлично справиться, даже стоя на голове. И не нужно об этом беспокоиться. Я знала совершенно точно, как себя вести, и все остальное, я хотела быть частью ее похорон, потому что очень восхищалась ею; она была так мила со мной.

Поэтому я пошла к королеве и сказала: «Вы знаете, я бы хотела это сделать». А она сказала: «Почему бы и нет, если хочешь, ты можешь это сделать». И я ответила: «Это было бы чудесно, спасибо». Я поехала туда, выполнила свой долг, вернулась, и все накинулись на меня: «О, вы так хорошо справились!» И я подумала: «Что ж, любопытно».

Подбор гардероба

В тот день, когда мы обручились, у меня было буквально одно длинное платье, одна шелковая юбка, одна пара элегантных туфель и все. И тут нам с мамой пришлось отправиться и купить всего по шесть штук. Мы купили столько, сколько посчитали нужным, но все равно оказалось недостаточно. Имейте в виду, вы должны переодеваться четыре раза за день; ваш гардероб внезапно увеличивается просто до невероятных размеров. Вероятно, отсюда была и критика, что у меня постоянно новая одежда, стоило мне стать частью королевской семьи.

Три сезона с января по декабрь я была вынуждена носить шляпы, перчатки и другие аксессуары. После этого я попросила Анну Харви из «Вог» (Vogue), где работали обе мои сестры, приехать и помочь мне с базовыми предметами гардероба: пара тех, три этих и еще вон то. Но потом я занималась этим сама. Позже, когда я познакомилась с такими известными личностями, как Виктор Эдельштейн³⁵ и Кэтрин Уолкер³⁶, я могла сама позвонить им и все обсудить. Но пока этого не случилось, Анна, безусловно, выручала меня весь первый год. Мне нужно было найти нишу, в которой я была бы довольна дизайнером и тем, что мне требовалось. У меня не могло быть модной одежды, потому что это было непрактично для работы, но нужна была одежда, которая должна прослужить весь день, практичной расцветки и с благоразумным декольте и длиной юбки. Я никогда не знала про утяжеление подола [чтобы юбку не поднимало на ветру]. Выяснила все сама. С этим мне никто не помогал.

Первое королевское обручение

Один из самых первых королевских приемов – встреча с Элизабет Тейлор. Был спектакль «Маленькие лисички»³⁷ в театре Виктория Палас. Помню, я появилась в искусственной белой шубе, и все тут же на меня ополчились. Так что она вернулась в шкаф, и больше никто ее никогда не видел. Я была беременна Уильямом, и это было мучительно, потому что мне было нелегко разговаривать с Элизабет Тейлор. Я думала, она заносчивая. Я надеялась, что она поможет мне, потому что она провела больше времени на «сцене», в кавычках, чем я. Помню, пережила тот вечер с чувством изумления.

[О горящих рождественских огнях на Риджент-стрит] Я помню, как надела темно-синие брюки-кюлоты с розовой рубашкой, и мне стало так плохо. Я не смогла их застегнуть, потому что была беременна, но мне больше нечего было надеть. И я так нервничала. Я должна была произнести речь перед всей Риджент-стрит. Чертовски была напугана.

Легче не стало – я просто привыкла к тому, что люди требовали от принцессы Уэльской. О чем думала Диана, не имело смысла – пока что. У меня не было достаточного представления о том, чем должна заниматься принцесса Уэльская. Я смогла адаптироваться, но на это потребовалось некоторое время. Хотя меня никогда не пугало то, что встречалось у меня на пути.

Я поехала в Херефорд, где располагалась штаб-квартира SAS³⁸, и прошла курс вождения. В меня метали бомбы. Это был ужас. Грэм Смит стал моим первым телохранителем; до этого он работал у принцессы Анны. Помню, первое, что я у него спросила, было: «Ты любишь лошадей?» Он ответил: «Нет». Я сказала: «Хорошо», потому что в то время не интересовалась лошадьми. Он был милым, но потребовалось много времени, чтобы привыкнуть к охране – боже, неожиданно в твоей машине оказывается мужчина, музыку приходится выключать. Нужно убедиться, что его накормили, и множество других вещей, которыми я не должна заниматься, но меня научили заботиться о других.

Сейчас я умею держать пистолет. Знаю, как стрелять из пневматического ружья, но только потому, что сама об этом попросила.

Первый международный тур

Тогда это стало для меня переломным временем. Мы поехали в Австралию и Новую Зеландию, начиная с Элис-Спрингс. Это был настоящий тяжелый кризис, конец свободы принцессы Уэльской. За нами следили тысячи представителей прессы. Мы были в туре шесть недель, и в первый же день мы отправились в ту школу в Элис-Спрингс. Было жарко, я устала после перелета, меня тошнило. Я была слишком худой. Весь мир каждый день пристально следил за мной. Я была на первых страницах газет. Я думала, как все ужасно, я не совершила ничего особенного, как если бы забралась на Эверест или проделала еще что-то столь же грандиозное. Однако, вернувшись из этой поездки, я пришла к моей фрейлине, расплакалась и сказала: «Энн [Энн Беквит-Смит], мне нужно домой, я не могу с этим справиться». Она тоже была вымотана, потому что это была ее первая подобная задача. Таким образом, первая неделя была для меня очень травмирующей, я научилась быть членом королевской семьи, в кавычках, за одну неделю. Меня бросили в омут с головой. Сейчас я даже предпочитаю такой способ. Мне никто никогда особо не помогал. Они всегда готовы раскритиковать меня, но никогда не скажут «Молодец!»

После возвращения из шестинедельного тура я была другим человеком. Я стала взрослее, опытнее, но ничто из этого не было похоже на то, через что мне предстояло пройти в следующие четыре или пять лет. В целом тур прошел очень успешно. Когда мы ехали на машине, все всегда говорили: «Ой, мы не с той стороны, мы хотим увидеть ее, мы не хотим видеть его», – вот что мы слышали, когда спускались к толпе, и, очевидно, он такого не ожидал, да и я тоже. Он срывался на мне. Он ревновал, и я понимала его чувства, но не могла объяснить, что не просила об этом. Я продолжала повторять: ты женился на ком-то, и на ком бы ты ни женился, всех интересовала бы ее одежда, и то, как она справляется с одним, другим и третьим, и ты бы строил кирпичик за кирпичиком фундамент для своей жены, на котором она будет стоять, чтобы тоже внести свой вклад. Он совсем этого не понимал.

Первой зарубежной поездкой, в которую мы взяли Уильяма, была Австралия и Новая Зеландия. Она продлилась шесть недель. Все было замечательно – мы были семьей, и все было хорошо. Для меня это было очень непросто психологически, потому что столпотворение было невероятное. Мой муж никогда не видел такой толпы, и я, черт возьми, тоже, и все твердили: все успокоится, когда у вас появится первенец, но толпа никогда не стихала, никогда.

Мы никогда не спорили о том, брать ли принца Уильяма в тур. Человеком, который так и не был оценен по достоинству, стал Малколм Фрейзер, действующий в то время премьер-министр Австралии. Во время тура он уже оставил этот пост. Он написал нам совершенно неожиданно. Все готовы уехать без Уильяма. Я приняла этот факт как часть обязанностей, хотя это было нелегко. Он написал мне и сказал: «Мне кажется, будучи такой молодой семьей, вы хотели бы взять своего ребенка с собой?» И Чарльз спросил: «Что ты думаешь об этом?» Я ответила: «О, это было бы просто замечательно». Он сказал: «Тогда мы можем пробыть шесть недель вместо четырех и сможем охватить Новую Зеландию, так что это было бы идеально».

Я ответила: «Замечательно». Всегда ходили слухи, что мы с королевой поссорились. Мы даже ее не спросили, мы просто сделали это. Это было очень здорово. Мы не часто с ним [Уильямом] виделись, но мы хотя бы были, так сказать, под одним небом. Для меня это было невероятным удовольствием, потому что все хотели знать о его успехах.

Другие зарубежные поездки

С президентом Венгрии и госпожой Гёнц³⁹ удалось очень быстро найти общий язык. Я вышла из самолета, и мы пожали руки. Удивительно, для меня в этом не было ничего особенного. А дома это попало на обложки всех газет. Я помню, что подумала тогда: «Что в этом странного?» После этого отношения с общественностью стали очень напряженными. Внезапные перемены, которые я не могла понять. Мне не с кем было об этом поговорить. Я думала, что взрослею. Запомнила подобный опыт на будущее.

Я думала, что это просто прекрасно, что-то особенное [аудиенция у Папы Иоанна Павла II]. Я была совершенно ошеломлена. И так запугана правилами. Это довольно странно, когда сидишь рядом мужчиной в белом платье. Я сказала ему только одно. Набралась храбрости и спросила: «Как ваши раны?» В него недавно стреляли⁴⁰. А он подумал, что я говорю о своей утробе!⁴¹ Он решил, что у меня будет ребенок! И после этой ошибки я тихонько ушла.

В Испании⁴² мне было совсем плохо: усталость, истощение, я была полностью разбита. Я говорила всем, что устала, но ко мне вернулись приступы булимии. В Португалии⁴³ мы были близки как муж и жена в последний раз. Это было шесть или семь лет назад. После этого – поездка на Майорку [в отпуск с королем и королевой Испании], первая поездка, в которой я все время провела с головой над унитазом. Я так это ненавидела. Потому что они все были заняты мыслями о том, что Чарльз – самое прекрасное создание на свете, а это что за девушка рядом? И я знала, что внутри меня есть что-то, что не выходит наружу, но не знала, как это использовать, в том смысле, чтобы позволить им увидеть это. В той ситуации мне было совсем некомфортно.

Никто никогда не учил меня разговаривать с людьми. Иногда у тебя есть переводчик, в зависимости от того, насколько твои собеседники владеют английским.

Из министерства иностранных дел приходит инструкция, и вы знаете, какие темы не стоит поднимать.

Рождество в Сандрингеме

Это было весьма чревато. Я знаю, что я дарила, но не могу вспомнить, чтобы получала рождественские подарки. Разве это не ужасно? Я делаю подарки всем, и принц Чарльз подписывает открытки. Это было кошмарно и так досадно. Никакого шумного поведения, много напряжения, глупых выходок, глупых шуток, которые посторонние сочли бы странными, но понимали бы посвященные. Конечно, я была такой посторонней.

Церемония выноса знамени

Все вокруг общаются. И те, кто хочет избегать друг друга, – избегают друг друга, а те, кто хочет поговорить друг с другом, разговаривают. Нас слишком много.

Рождение Гарри

Между рождением Уильяма и Гарри царит полная тьма. Я многое не могу вспомнить, я стерла это из памяти, это была такая боль. Однако чудом появился Гарри. Мы были очень близки друг другу за шесть недель до рождения Гарри, были самыми близкими за все то время, что прошло и когда-либо наступит. Затем внезапно, когда родился Гарри, все пошло наперекосяк, наш брак, все пошло насмарку. Я знала, что Гарри будет мальчиком, потому что видела снимки. Чарльз всегда хотел девочку. Он хотел двоих детей и хотел девочку. Я знала, что Гарри родится мальчиком, и не сказала ему. Гарри появился на свет, Гарри был рыжеволосым, Гарри был мальчиком. Первым комментарием было: «О боже, это мальчик». Вторым: «И у него даже рыжие волосы». Внутри меня что-то отгородилось. Но к тому моменту я знала, что он вернулся к своей даме, но каким-то чудом нам удалось зачать Гарри. Гарри был абсолютной радостью и на данный момент ближе к своему отцу, чем, возможно, Уильям.

Чарльз подошел поговорить с моей мамой на крестинах Гарри и сказал: «Мы были так разочарованы – мы думали, что это будет девочка». Мама накинулась на него, сказав: «Вы должны понять, насколько вам повезло, что у вас есть здоровый ребенок». С того момента он отгородился и делает это каждый раз, когда ему кто-то отвечает.

Я выбрала имена Уильям и Гарри потому что альтернативой были Артур и Альберт. Нет, спасибо. Никаких споров из-за этого не было. Это был просто совершившийся факт.

Отношения с королевской семьей. Королева

Отношения, несомненно, изменились после обручения, потому что я представляла угрозу, не так ли? Я восхищаюсь ею. Я хочу проникнуть в ее разум и поговорить с ней, и я сделаю это. Я всегда говорила ей: «Я никогда вас не подведу, но я не могу сказать того же о вашем сыне». Она восприняла это довольно спокойно. Она может расслабиться со мной. Она указала мне на причины, по которым наш брак пошел под откос: причина была в том, что принцу Чарльзу было очень трудно справиться с моей булимией. Она сказала мне это. Она, так сказать, повесила пальто на крючок. И это заставило меня понять, что они видели именно это не одним из симптомов, а единственной причиной проблемы в браке. Я держалась особняком. Я не стучала в двери и не спрашивала совета, потому что сама знала ответы.

Я очень хорошо лажу с ними [со свекрами], но я не стараюсь изо всех сил пойти попить с ними чай.

Принц Чарльз

Меня очень скоро обвинили в том, что я не позволяла ему стрелять и охотиться, – это была полная чушь. Он внезапно стал вегетарианцем и не стал убивать. Его семья думала, что он сошел с ума, и подвергла остракизму в семье.

Они не могли понять и боялись будущего – во всех имениях есть все для стрельбы. Так что, если наследник не собирался проявить интерес, должна была возникнуть паника. Это было влияние задолго до меня, но в конце концов все вернулось в его собственное время. Он постоянно так делает: у него появляется мания, а потом он ее забрасывает.

Я никогда не хотела ни от кого избавляться [в группе друзей Чарльза]. Я просто хотела держать голову над водой. Когда мы только поженились, Чарльз выбрал не выбираться с PTs [Палмер-Томкинсонами], с PBs [Паркер-Боулзами] и остальными. Это было его решение. Он хотел вести в каком-то смысле семейную жизнь, но не знал, как это сделать, потому что его никогда этому не учили. Так что все просто испарилось.

Стивен Барри⁴⁴ был очень добр ко мне. Мы очень хорошо ладили. Во время нашего медового месяца мы стояли со Стивеном и смотрели на Египет, и он сказал мне: «Теперь босс женат, пора и мне двигаться дальше. И я вижу, что теперь он в надежных руках, и я хотел бы двигаться дальше».

У него было очень много всего и в то же время очень мало. Например, у него была ужасная пижама от компании «Аиртекс», которая, честно говоря, была просто отвратительная, поэтому я купила ему несколько шелковых, подобное касалось и туфель.

Да, они были хорошо приняты. Он был в абсолютном восторге.

Чарльз любил детскую жизнь и не мог дождаться, чтобы вернуться и сделать бутылочку или заняться всем остальным. Он был очень хорош, всегда возвращался и кормил ребенка. Я кормила грудью Уильяма три недели, а Гарри – одиннадцать.

Однажды мы были в бассейне в Хайгроуве, и я отчитывала Уильяма, а он повернулся ко мне и сказал: «Ты самая эгоистичная женщина, которую я когда-либо встречал. Все, что ты делаешь, это думаешь о себе». Я была ошеломлена. Я имею в виду, это было семь лет назад. Я спросила: «Где ты это услышал?» – «О, я часто слышал, как это говорит папа». Единственное, чем я всегда могла гордиться, если позволите, – я никогда не была эгоистичным человеком. Но Чарльз постоянно говорил мне, что я веду себя эгоистично, и я отчасти поверила в это.

Он был в ужасе. Он сказал, что я слишком худая⁴⁵.

Его храп можно было слышать через две двери. Я просыпалась четыре раза за ночь. А потом это вошло в привычку. Ему просто надоело, и он ушел в гардеробную.

Королева-мать

[90 лет со дня рождения королевы-матери] Довольно мрачно и высокомерно. Все ее домочадцы настроены против меня. Моя бабушка [Рут, леди Фермой] знатно меня раскритиковала.

Принц Филипп и принц Чарльз

Очень непросто, очень запутанно. Принц Чарльз жаждет, чтобы отец погладил его по головке, в то время как его отец хочет, чтобы у него просили совета, вместо того чтобы слушать советы принца Чарльза. В конце концов именно мой тесть начал заниматься вопросами окружающей среды, но прислушались именно к Чарльзу.

Принц Эндрю

Эндрю был очень шумным и громким. Я подумала, что его что-то беспокоит. Ему было не до меня. Эндрю был очень рад сидеть перед телевизором весь день, смотреть мультфильмы и видео, потому что он домосед. Он не любит заниматься спортом – ему нравится гольф, и это довольно трогательно. Но на него постоянно давит его семья. Его считают идиотом до того, как он что-либо успеет сделать. Он очень находчивый, хотите верьте, хотите нет, и прозорливый.

Старший брат [Чарльз] очень завидовал, когда Эндрю отправился участвовать в Фолклендской войне, потому что он хотел выбраться и что-то сделать.

Милая Ку⁴⁶ обожала его. С ней было очень приятно находиться рядом. Очень ласковая и заботящаяся о нем. Вся ее энергия была направлена на него. Очень тихая. Они так хорошо подходили друг другу. Встречались с ней множество раз.

[Об Эндрю и Ферги] Я знаю только двух одиноких девушек, которые принадлежат к «хорошей породе»: Сьюзи Фенвик, которая уже была замужем, была одной из них; второй была Ферги. На самом деле, я ничего не замечала, но позже Эндрю спрашивал, могу ли я пригласить Сару погостить в Хайгроув. Подобные вещи случались. Они были поглощены друг другом. Я не подталкивала их к этому. Я просто сказала, что буду рядом, если понадоблюсь.

Принцесса Анна

Между нами всегда предполагались непростые отношения. Я безмерно ею восхищаюсь. Я держусь от нее подальше, но, когда она рядом, я никогда не пытаюсь вывести ее из себя, она меня – тоже. И даже никогда не задумывалась о скандале, связанном с тем, чтобы предложить ей стать крестной Гарри. Про себя я подумала: «Нет смысла становиться крестными родителями, если они уже тетя или дядя». Я сказала: «Пресса поведется на это», и Чарльз сказал: «И что теперь?» У них был прекрасный повод сказать о том, что мы не ладим. Мы невероятно хорошо ладим, но по-своему. Я бы не позвонила ей, если бы у меня появилась проблема, не отправилась бы с ней пообедать, но, когда мы встречаемся, я очень рада ее видеть. Ее ум мотивирует меня, она очаровывает меня, она очень независима и идет своим собственным путем.

Остальные члены королевской семьи

Я всегда обожала Марго [покойную принцессу Маргарет], как я называю ее. Я люблю ее безмерно, и с первого дня она была невероятно мила со мной. Каждый держится сам по себе. Герцоги Глостерские – очень застенчивая пара. Очень жаль ее [герцогиню Кентскую]. Я бы позаботилась о ней, если будет необходимо.

Мать и бабушка Дианы и королевская семья

Когда я был моложе, на маму было особенно приятно смотреть. Она – динамит. Совсем как принцесса Грейс в каком-то забавном смысле.

Мои мама и бабушка никогда не ладили. Между ними происходили ожесточенные столкновения. Мама заступается за меня, а бабушка при любой возможности рвется меня растерзать. Она кормит королевскую семью отвратительными комментариями о моей матери, о том, что она сбежала и бросила детей. Когда бы я ни упоминала имя мамы в королевской семье, чего я почти никогда не делаю, они обрушиваются на меня, как груда кирпичей. Так что я никогда не могу сказать о ней здесь. Они убеждены, что она злодейка и что бедному Джону [отцу] пришлось очень нелегко. Сейчас я знаю, в подобных ситуациях всегда виноваты двое. Мы вчетвером никогда не знали, что произошло, и на самом деле мы не хотим знать. Но мама отделилась очень нехорошо, потому что бабушка сильно испортила ей репутацию. А мой муж даже не разговаривает с ней.

[Об отношениях матери Дианы с Питером Шандом Киддом] Она хотела, чтобы он ушел из дома, поэтому он ушел. Он был немного маниакально-депрессивным и пьющим человеком. И когда мама услышала, что он влюбился в другую даму, она была вне себя. Это было похоже на подростковую влюбленность.

Раньше я звонила ей, и она плакала в трубку. Я говорила ей: «Знаешь, мамочка, ты уже дважды выходила замуж, если тебе не удается сделать все как надо, взгляни на себя. Я застряла в этом, и мне еще хуже, чем тебе». Ей это не понравилось: «Ты должна позволить мне плакать, ты должна мне позволить плакать». И я сказала: «Ты можешь плакать сколько угодно, плакать хорошо, но ты не получишь от меня сочувствия».

Средства массовой информации

Внимание прессы было похоже на рекламу Мэрилин Монро. Ей было достаточно лишь щелкнуть каблуками, и весь мир оказывался у ее ног. Это было очень странно. Я чувствовала себя неуютно. Все время. Я была совершенно загипнотизирована всем этим. Я не могла поверить своим глазам. [Королевская семья] думала: «О, у нее так много газетчиков, должно быть, она делает все правильно».

Одной из худших вещей, которые когда-либо происходили со мной, была поездка в Уэльс после наводнения в 1987 году. В прессе невероятно много писали о том, что Чарльз и я расстаемся, мы сели в самолет, и я разрыдалась. Он спросил: «Боже, в чем дело?», и я сказала: «У меня плохие отношения с прессой». Потому что они буквально охотились за мной. И он сказал: «Ну, если бы ты была на правильном месте, ничего бы из этого не произошло», – указывая мне на то, что я должна быть в Шотландии. Но я ответила: «Я выбираю работать, потому что это моя роль в жизни». И было ужасно то, что он полностью проигнорировал меня.

Это был настоящий крик о помощи. Я не рыдала, потому что слез не осталось. Было только отчаяние. И это было видно на всех фотографиях.

[О том, как избегала появления в сериале «Королевский нокаут»⁴⁷] Я спросила Чарльза: «Почему мы не принимаем участия? Почему мы этого не делаем?»

Он сказал: «Ты, должно быть, шутишь! Никто из нас этого не сделает». Слава богу, мы не приняли участия, мы были так потрясены, когда увидели все. Но до того момента я не хотела оставаться в стороне.

[Об интервью с телеведущим Аластером Бернетом в 1985 году] Меня фактически подкупили, чтобы это случилось. Во-первых, «Американ Нетворк» (American Network) собиралась взять интервью, но я сказала, что не хочу этого делать. Тогда Чарльз сказал: «Хорошо, я это сделаю». Они вернулись и сказали: «Нет-нет, мы хотим видеть вас обоих или же ни одного из вас». Я ответила отказом, так что они не пригласили Чарльза, и позже Эй-ти-эн (ITN) пригласили его и сказали: «Если твоя жена будет вместе с тобой, мы заплатим тебе столько-то денег». Так что, это была взятка – на счета благотворительных фондов, а не нам лично. Вот так это произошло. Он [Аластер Бернет] следил за нами в течение восемнадцать месяцев. Это было довольно странно.

Когда дело дошло до самого интервью с Аластером, помню, я думала: «Боже, я не размахиваю руками, я сижу здесь совершенно спокойно. Но если бы только человек был более восприимчив к тому, что я говорю». Каждый раз, когда он задавал вопрос, он заглядывал в лист бумаги. Никакого зрительного контакта. Я думала, что все безнадежно. Но мой свекор сказал Чарльзу, какое впечатление произвело на него то, что я так спокойно выступила, я тогда этого не оценила. Было очень мило, что он это сказал.

[О Линде Ли-Поттер, обозревателе «Дейли мейл»] Я всегда ею восхищалась, потому что она всегда задевала меня за живое. Казалось, что она хорошо меня знает. Я встретилась с ней в начале этого года на мероприятии «Женщины года» и спросила, может ли кто-нибудь выудить ее оттуда. Я сказала ей: «Мне жаль, что я отвлекла вас от общества, но я просто очень хотела сказать вам большое спасибо за вашу поддержку». И она была очень мила и просто ничего не сказала, но поняла все. Для меня это так много значило.

[О Патрике Демаршелье] Он очень мил. Я предпочитаю, чтобы он был моим фотографом, а не кто-то еще. Потому что он: а) невероятный профессионал и б) он понимает, какого это – быть по ту сторону объектива. Это значит, что фото получается живым. Он знает, когда вы устали, и дает время отдохнуть. Он не наказывает тебя за это.

Благотворительная деятельность

[О первых покровительствах] У меня не было выбора. Все думали: «Тебе интересны дети, давайте займемся деятельностью, связанной с детьми». Без одного или двух я сейчас могла бы обойтись. Но те, что у меня есть – на сегодняшний день их сотни, – я выбираю сама. Как правило, они связаны с неизлечимо больными. У меня пока не хватает смелости остановить их.

[Об идее фонда принцессы] Он не будет продолжать свою деятельность. Мой муж этого не допустит.

[О работе с умирающими] Меня не пугает, что люди умирают, как это было с Адрианом⁴⁸ меня это вовсе не пугает. Он сказал, что хочет, чтобы я оставалась с ним до конца, – это привилегия. Меня не столько вовлекают случаи тех, кому становится лучше. Только те, с кем я чувствую глубокую потребность оставаться до самого конца.

Годы страдания

Я думаю, что очень многие люди пытались помочь мне, потому что видели, что-то идет не так, но я ни на кого никогда не полагалась. Никто из моей семьи не знал об этом. Джейн, моя сестра, после пяти лет замужества приехала проведать меня.

У мне был V-образный вырез. Она спросила: «Дач, что это за след у тебя на груди?» Я сказала: «О, ничего страшного». Она спросила, что это, а накануне вечером, я хотела кое о чем поговорить с Чарльзом. Он не захотел меня слушать и говорил, что я делаю из мухи слона. Так что я взяла перочинный нож с его туалетного стола и принялась усердно царапать грудь и бедра. Было так много крови, но от него не последовало никакой реакции. Джейн просто набросилась на меня. Она сказала: «Ты не должна опускать руки». А я повернулась к ней и сказала: «Отдай мне должное, я не беспокою никого из семьи по этому поводу уже в течение пяти лет». Их восприятие сильно отличается. Их раздражает отсутствие поддержки со стороны моего мужа.

[О других попытках самоубийства] Я бегала с ножом для лимона с зазубренными краями. Я была в таком отчаянии. Я знала, что со мной что-то не так, но никто вокруг не понимал меня. Я нуждалась в отдыхе и заботе в стенах собственного дома, и чтобы люди понимали, какие муки и страдания творятся у меня в голове. Это был отчаянный крик о помощи. Я не избалована – мне просто нужно было дать возможность приспособиться к новому статусу.

Я не знаю, что мой муж скармливал ей [королеве]. Он, очевидно, рассказал о моей булимии, и она рассказала каждому, что именно по этой причине распался мой брак, из-за Дианы, которая много ела, и это должно быть так трудно для Чарльза.

На выставке [в Канаде] я потеряла сознание. Я помню, что никогда до этого не падала в обморок. Мы гуляли уже четыре часа, мы ничего не ели, и, вероятно, я не ела уже несколько дней. Когда я говорю это, я имею в виду еды, которая бы осталась в моем желудке. Помню, как ходила по дому, чувствуя себя ужасно. Я не осмеливалась сказать кому-либо об этом, потому что думала, они решат, что я капризничаю. Я положила руку на плечо своего мужа и сказала: «Дорогой, кажется, я вот-вот упаду», – и соскользнула с него. После этого Дэвид Ройкрофт и Энн Беквит-Смит [королевские помощники], которые были с нами в то время, отвели меня в комнату. Муж меня отчитал. Он сказал, что я могла бы спокойно отключиться где-нибудь в другом месте, за дверью. Это было ужасно неловко. Мой аргумент заключался в том, что я ничего не знала об обмороках. Все были очень обеспокоены. Я потеряла сознание в секции Америки. Пока Энн и Дэвид приводили меня в чувство, Чарльз продолжал осматривать выставку. Он оставил меня наедине со всем. Я вернулась в отель в Ванкувере и выплакала все слезы. В основном я была переутомлена, истощена и стояла на коленях, потому что у меня внутри не было никакой еды. Все говорили: «Она не может выйти сегодня вечером, ей нужно немного поспать». Чарльз ответил: «Она обязана выйти сегодня вечером, иначе появится ощущение страшной драмы, и все будут думать, что с ней действительно что-то не так». В глубине души я знала, что со мной что-то не так, но я была не готова говорить об этом. Доктор пришел и осмотрел меня. Я сказала, что меня тошнит. Он не знал, что сказать, потому что проблема была слишком сложной для него. Он просто дал мне таблетку и заткнул рот.

Все было очень странно, я чувствовала себя просто несчастной. Я знала, что булимия началась через неделю после нашей помолвки. Мой муж положил руку мне на талию и сказал: «О, мы тут немного полноваты, не так ли?», и это пробудило что-то во мне – это и история с Камиллой, я была в отчаянии, в отчаянии.

Помню, когда меня впервые стошнило. Я была так взволнована, думала, что это освобождение от напряжения. В первый раз, когда сняли мерки для свадебного платья, я была 29 дюймов⁴⁹ в талии. В день свадьбы обхват был 23½ дюймов⁵⁰. С февраля по июль я высохла на глазах.

[О людях, пытающихся помочь], но все они шли со стороны Чарльза, например, странная фрейлина. Никто из моих знакомых не приходил на помощь. Я закрылась от своих друзей, потому что не хотела их втягивать в это. Моя мама пыталась давать мне валиум. Кто-то другой – наоборот, пытался отучить меня от него. На самом деле, я никогда его не принимала. Но все это было очень странно. Меня тянуло так много сил, но я понятия не имела, куда повернуть.

У меня не было возможности выбрать людей для терапии. Я не обращалась ни к кому из докторов. Один из них сводил меня с ума. Похоже, именно он нуждался в помощи, а не я. Другой звонил мне в шесть часов, и мне приходилось объяснять ему разговоры, которые я вела с мужем в течение дня. Разговоров было не так много, было больше слез, чем чего-либо еще.

Люди со стороны говорили, что я доставляю мужу много хлопот, что веду себя как избалованный ребенок, но я знала, что мне просто нужен отдых, терпение и время, чтобы привыкнуть ко всем ролям, которые требовались от меня в одночасье.

К тому времени меня охватила безумная ревность, потому что каждый божий день я была на первых полосах газет. Я прочла две газеты, хотя я должна была прочитать их все. Я болезненно воспринимала критику, потому что изо всех сил старалась показать им, что я их не подведу, но, очевидно, на тот момент я производила недостаточно сильное впечатление. Несколько раз пыталась перерезать себе вены, выбрасывала вещи из окон, била стекла. Я бросилась с лестницы, когда была на четвертом месяце беременности Уильямом, пытаясь привлечь внимание своего мужа, чтобы он выслушал меня.

Но он лишь сказал: «Ты жалуешься по пустякам».

Я перепугала всех и каждого. Я не могла спать, я просто никогда не спала. Я провела три ночи без сна. У меня совершенно не было сил для сна. Я думала, что моя булимия была тайной, но довольно много людей в доме осознавали, что происходит, однако никто не упоминал об этом. Все считали забавным то, что я так много ела и никогда не набирала вес.

Я всегда удерживала в себе завтрак. Я не знаю, что, черт возьми, это было. Я не принимала никаких витаминов или чего-либо еще. Просто что-то мне помогло – я не знаю, что именно. Я плавала каждый день, я никогда не выходила по вечерам, не перегорала из-за работы. Я поднималась рано каждое утро, чтобы побыть наедине с собой, только с собой, и по вечерам я рано ложилась спасть, так что это не похоже на то, чтобы я была мазохистом – я была им для общества, но не для энергетического уровня. Я всегда была полна энергии – абсолютно всегда.

Это было тогда и продолжается сейчас. Всего полтора года назад я проснулась с неожиданной мыслью, что я очень быстро опускаюсь на дно. Я плакала при каждом удобном случае, что в некотором смысле приводило людей в восторг, потому что, когда вы плачете на глазах у королевской элиты, значит, вы слабы и следует: «Мы справимся с ней». Но когда вы вновь подпрыгиваете, они спрашивают: «Что, черт возьми, произошло?»

Публичная сторона жизни очень сильно отличалась от частной. Что касается общественности, они хотели, чтобы к ним подошла сказочная принцесса и прикоснулась к ним, и все превратится в золото, а все их проблемы будут забыты. Едва ли они осознавали, что личность распинала себя изнутри, потому что не считала себя достаточно хорошей. «Почему я, к чему вся эта гласность?» Мой муж начинал завидовать и беспокоиться. Внутри элиты ко мне относились совсем по-другому, словно я была чудачкой, и поэтому я думала, что я недостаточно хороша. Но сейчас я думаю, что быть сумасбродной замечательно, слава богу, слава богу, слава богу!

В детстве я много мечтала, желая и надеясь, что мой муж будет заботиться обо мне. Он был бы похож на отца и поддерживал бы меня, подбадривал, говорил «Молодец!» или «Нет, это было недостаточно хорошо», но ничего из этого я не получила. Я не могла в это поверить, я не имела ничего из того, о чем мечтала, это была смена ролей.

Он [принц Чарльз] во всем игнорирует меня. Игнорировал меня всегда и уже долгое время, и, если люди хотят увидеть это сейчас, они немного опоздали. Он просто отвергает меня.

Худшим днем в моей жизни было осознание, что Чарльз вернулся к Камилле.

[О чувстве изолированности] Определенно, разлука с друзьями. Я была слишком смущена, чтобы приглашать их на обед. Я не могла с этим справиться. Я бы извинялась в течение всего обеда.

Ферги

Я познакомилась с Ферги, когда Чарльз был рядом со мной, и она по какой-то причине продолжала появляться повсюду, казалось, она знает о королевской структуре и подобных вещах. Она просто поощряла это. Я не знаю, она просто неожиданно появилась и села в первых рядах на нашей свадьбе – вот и все. Она приехала пообедать в Букингемский дворец и, похоже, ничуть этого не испугалась.

Я не совсем понимала, как к этому относиться. Вдруг все сказали: «О, разве она не чудесна, как глоток свежего воздуха, слава богу, она веселее Дианы». Так я слушала и читала в каждой строчке. Я чувствовала себя ужасно неуверенно. Я думала, может быть, мне следует быть, как Ферги, и мой муж сказал: «Я бы хотел, чтобы ты была похожей на Ферги – всегда в хорошем настроении. Почему ты всегда такая несчастная? Почему не можешь быть похожей на бабушку?» Сейчас я очень рада, что не похожа на бабушку. Я предпринимала столько неудачных попыток, чтобы быть похожей на Ферги. Я ходила на поп-концерты, я была на концерте Дэвида Боуи Spider с Дэвидом Уотерхаусом и Дэвидом Линли. Я пришла в кожаных брюках, которые, по моему мнению, были правильным решением, полностью позабыв, что я будущая королева, а будущие королевы не носят подобные кожаные вещи на публике. Поэтому я подумала, что это было ужасно «с этим», ужасно приятно себя так вести в моем возрасте. Хлопали по рукам. Тем же летом с Аскоте я раскрыла чей-то зонт кому-то в спину.

О моей астрологической карте Пенни Торнтон все время говорила: «Вы поплатитесь за все, что сделаете этим летом». Безусловно, так и произошло. Я многому научилась.

Я ужасно завидовала Ферги, а она ужасно завидовала мне. Она продолжала повторять: «Тебе не о чем переживать, Дач, все будет хорошо, просто позволь мне сделать это, сделать то». Я не могла понять, действительно ли ей нравилось быть там, где она была, в то время как я боролась за выживание. Я не могла понять, как ей это удается с такой легкостью. Я думала, она будет похожа на меня, опустит голову и будет стесняться. Вовсе нет, она была совершенно другой, она добилась симпатии каждого в этой семье, и у нее все хорошо получалось. Она затмевала меня. Очередные темные годы.

Но в Шотландии она делала все, чем я никогда не занималась. Поэтому я подумала: «Это не может продолжаться долго; энергия этого существа просто невероятная». Тем временем все смотрели на меня, приговаривая: «Жаль, что Диана стала такой замкнутой и тихой, она была так занята диетой и попытками разобраться в себе». А затем наступил этот холокост. Я знала, что в конце концов она обернется и скажет: «Дач, как же ты выжила за все эти годы?» Она говорит это сейчас, уже последние два года. Я никогда не объясняю. Я говорю, что это просто случилось.

Интересно наблюдать за тем, как Ферги пытается пробиться. Я стою за кулисами и просто наблюдаю за ней – то, что она делает, очень разумно. Но это не признание, это усилие. Они думают: «О, как здорово, что Сара занимается этим!» Но это не так, вы не получите десять очков за действие. Вы не получите ни одного.

Филипп Данн и майор Дэвид Уотерхаус

Чарльз попросил Ферги найти двух одиноких мужчин для нашего горнолыжного отдыха в Клостерсе. Это было за год до гибели Хью Линдсей.

И оба молодых человека приехали, и они отлично провели время, в особенности Дэвид Уотерхаус. К сожалению, я слишком прониклась к нему. И он очень меня смешил. Филипп Данн был очень мил, но у него не было харизмы Дэвида. И мы поехали кататься на лыжах вчетвером: Кэтрин Сомс, Дэвид, Филипп и я.

Когда мы вернулись [домой], я часто видела Дэвида, иногда с Филиппом, иногда без него. Потом те выходные, когда мы остановились в парке Гатли [дом родителей Данна, Томаса и Генриетты, в Херефордшире]. Пресса была так взволнована, хотя нас, должно быть, было около пятнадцати человек в доме. Очевидно, Филипп был там, как и Дэвид. Чудесные выходные, а потом пресса подобралась к Филиппу. Они знали, что это был один из них, но я думаю, что они набросились на Филиппа, потому что он был красивее. Вот так все пришли в возбуждение, намекая на любовный роман.

Я была совершенно шокирована таким вниманием. Дэвид смеялся над этим, полагая, что все это забавно, я, однако, так не думала. Когда я пошла на концерт Дэвида Боуи, Дэвид Уотерхаус, которого мне в любом случае не стоило приглашать, подошел и сел справа от меня, и вот откуда появилось фото. В понедельник утром оно было на каждой первой полосе.

Я была в слезах. Я была в истерике. Я была в ужасе, подавлена и зла на себя. Я позвонила Дэвиду [в дворцовую кавалерию], чтобы извиниться, и получила весьма странный ответ: «О, все в порядке, все хорошо. Я с этим справлюсь». И я подумала: «Погодите, ему это все нравится». Я была так наивна. Он наслаждался происходящим. А я абсолютно возненавидела это.

Но был кто-то за пределами, кому действительно нравилось проводить со мной время. И для меня это значило все.

Джейкоб Ротшильд

Джейкоб очень умен, очень умен. Я безмерно им восхищаюсь. Он очарователен. К тому же у него очень хорошая жена. Я обедаю с ним и его партнером. И мне так многому стоит поучиться у него, впитать все, что можно. Он ужасный сплетник – мне приходится быть осторожной в том, что ему говорю. Например, он хочет картину в дом Спенсеров, где я изображена, как одна из трех дочерей Спенсеров.

Он постоянно звонил мне [во время ремонтных работ в доме Спенсеров], спрашивая, не хочу ли я зайти и поговорить со строителями, что я делала с радостью. Так как я чувствовала себя с ним здесь более комфортно, я могла задавать проницательные вопросы, а не говорить: «Боже, Джейкоб, ты великолепен, что отремонтировал дом. Разве это не прекрасно!»

Я не знаю, была ли влюбленность, до сих пор не могу понять. Но я продолжаю восторгаться, потому что Джейкоб очарователен, и я учусь у него. Я не считаю себя влюбленной в него. О нет. Нет-нет-нет.

Поворотный момент
Клостерс, Швейцария, 1988 год

Мы отправились кататься на лыжах. У меня был грипп, я два дня пролежала в постели. Третий день в постели. Ферги вернулась днем в 2.30. Тогда она носила под сердцем Беатрис, она была на четвертом или пятом месяце беременности. Она приземлилась вниз головой в канаву и вернулась потрясенная, бледная и измученная. Я уложила ее в кровать, и мы обе были в шале и услышали, как взлетает вертолет. Я сказала ей: «Сошла лавина», а она сказала: «Что-то не так».

Мы услышали, как Филипп Макки [королевский помощник] вошел в шале. Он не знал, что обе девушки наверху. Мы слышали, как он сказал: «Произошел несчастный случай». Поэтому я крикнула: «Филипп, что происходит?» – и получила в ответ: «О, ничего особенного, ничего, мы скоро все вам расскажем». Я сказала: «Расскажите нам сейчас». Он сказал: «Произошел несчастный случай, и один из участников группы погиб». Мы сидели там, мы просто сидели на верхней ступеньке лестницы, Ферги и я, и мы не знали, кто это был.

Через полчаса выяснилось, что это был мужчина, а затем, через три четверти часа Чарльз позвонил Ферги, чтобы сообщить, что это был не он, а Хью [майор Хью Линдсей, бывший конюх королевы]. Эта новость действительно вывернула меня наизнанку. Всех трясло. Они не знали, что делать дальше. Я сказала Ферги: «Ладно, мы должны подняться наверх и упаковать вещи Хью и сделать это сейчас, пока никто не знает, что мы в курсе. Мы должны забрать паспорт и передать его в полицию». И мы поднялись наверх и все упаковали. Я спустила чемодан и сказала Тони [телохранителю принца Чарльза]: «Я убрала чемодан под твою кровать. Он там, если тебе понадобится, но мы бы хотели вернуть вещи Хью и передать их Саре [жене майора Линдсея], его перстень с печаткой, его часы». А потом все пошло наперекосяк. Мой муж был в центре внимания – как он справлялся с этим и готов ли был сломаться. Входит Чарли Палмер-Томкинсон и говорит: «Патрисии делают вторую операцию на ноге». Итак, как члены одной группы, задаемся вопросом: почему он не с ней? «О, я увижу ее утром», – сказал он. Пришел коронер и рассказал нам довольно странную историю о том, что все произошло из-за опасного снега. По сей день думаю о том, что эти двое – мой муж и Чарли – чувствовали опасность, которая унесла чью-то жизнь. И когда [представители прессы] сказали, что мой муж страдал, хорошо, он страдал, но ничто не сравнится со страданием Сары. Она тогда была на позднем сроке беременности первым ребенком, Алисой. Когда я пошла поговорить со своим мужем о Саре Линдсей и том, как она себя чувствует после потери Хью, он всегда говорил мне: «Я не понимаю, почему она злится».

Я чувствовала себя ужасно ответственной за все это. Я сказала своему супругу: «Мы едем домой, чтобы отвезти тело домой к Саре; мы обязаны Саре отвезти тело домой. И мы не поедем завтра кататься на лыжах». Чарли сказал: «Это не тот случай, когда ты падаешь с лошади и возвращаешься в седло на следующий день, чтобы избавиться от страхов; это так не работает. Мы должны вернуть Хью обратно». Как бы то ни было, по этому вопросу было множество споров. Так что в конце концов нам пришлось использовать слова «эгоистично» и «Сара – вдова», и это сработало. Я попросила своего телохранителя забрать тело Хью из больницы, и мы отвезли его домой.

Так или иначе, мы вернулись в Клостерс, и все говорили: «Бедный Чарльз, бедный тот, бедный этот». Мы вернулись в Нортхолт вместе с гробом Хью на борту самолета, и Сара ждала нас в Нортхолте, на шестом месяце беременности, и это было ужасное зрелище, просто леденящее душу. Нам пришлось наблюдать, как вывозят гроб, и я сказала Саре: «Ты не поверишь, что мы упаковали в чемодан Хью – его черный кудрявый парик». И она рассмеялась над этим. А я подумала: «Боже мой, ты не знаешь, через что тебе придется пройти в ближайшие несколько дней». Позже Сара приехала ко мне в Хайгроув, когда я была одна, и она плакала от рассвета до заката, и приехала моя сестра, и каждый раз, когда мы упоминали имя Хью, были слезы, слезы, но я думала, что хорошо упоминать его имя, потому что ей нужно было очиститься, и ее горе было таким долгим и тяжелым, потому что он погиб в чужой стране, ее не было рядом с ним, они были женаты всего восемь месяцев, она ждала ребенка. Все это было ужасно, и каким он был хорошим человеком. Из всех, кто покинул нас, это никогда не должен был быть он.

Мы с Ферги были ближе к Хью, чем Чарльз. Хью просто жалел Чарльза. Он был очень добр ко всем членам семьи моего мужа, он всегда был душой компании.

Тогда я взяла на себя ответственность. Практически взяла власть в свои руки. Я осознала, что могу справиться с трагедией. Мой муж заставлял меня чувствовать себя такой некомпетентной во всех возможных отношениях, что каждый раз, когда мне что-либо удавалось, он вновь осаждал меня, и два года назад, когда моя булимия закончилась, я чувствовала себя намного сильнее и морально, и физически, и я была способна сражаться в этом мире. Даже если я съедала многое на ужин, Чарльз говорил: «Он [ужин] вновь появится позже? Какая пустая трата». Он разговаривал об этом с моей сестрой и сказал: «Я беспокоюсь о Ди, она не спит, ее тошнит, не могла бы ты поговорить с ней?» Полагаю, он во всем разобрался.

Долгий путь к восстановлению

Полагаю, что булимия на самом деле разбудила меня. Я вдруг осознала, что я потеряю, если все пущу на самотек, и стоило ли это того? Однажды вечером мне позвонила Кэролайн Бартоломью и спросила: «Ты понимаешь, что, если тебя тошнит из-за калия и магния, у тебя может развиться страшная депрессия?» Я сказала: «Нет». – «Ну, вероятно, это то, из-за чего ты мучаешься, ты уже говорила кому-нибудь?» Я снова ответила отрицательно. «Ты должна посетить врача». Я ответила, что не могу. Она сказала: «Ты просто обязана; даю тебе один час, чтобы позвонить своему врачу, и, если ты этого не сделаешь, я расскажу всему миру». Она была так зла на меня, поэтому я связалась с психотерапевтом по имени Морис Липседж. Он приехал и был милым, очень приятным. Он вошел и сказал: «Сколько раз вы пытались покончить с собой?» Моей мыслью было: «Поверить не могу, что он спрашивает о подобном», – и услышала, как сказала: «Четыре или пять». Он задавал все эти вопросы, я была предельно честна с ним, и я провела с ним несколько часов, и он сказал: «Я буду приходить к вам раз в неделю на час, и мы просто все обсудим». Он сказал: «С вами все в порядке, дело в вашем муже». И когда он произнес это, я подумала: «Может, дело и не во мне». Он помог мне вернуть мою самооценку и дал мне несколько книг для прочтения. Я продолжала думать: «Я – это я, я не единственный человек».

Доктор Липседж сказал: «Через полгода вы себя не узнаете. Если вы сможете удерживать еду в себе, вы полностью изменитесь». Должна сказать, что с тех пор я словно заново родилась, только странные всплески, множество странных перепадов, особенно в Балморале (особенно плохо было в Балморале), Сандрингеме и Виндзоре. Постоянная тошнота. В прошлом году со мной все было в порядке, подобное происходило раз в три недели, в то время как раньше было по четыре раза в день; и это огромная победа с моей стороны. Ни моя кожа, ни зубы не пострадали. Когда думаешь обо всей этой кислоте! Меня поражало состояние собственных волос.

С моей точки зрения, если публика видит меня, улыбающейся на обложке газеты «Дейли мейл», она будет думать, что все в порядке. Но я думаю, что они действительно задавались вопросами, но никто их не озвучивал. Портные заметили, но, скорее, как врачи, которые говорят: «О, вы немного похудели», или «Вы немного поправились», или «Что здесь произошло? Вам стоит позаботиться о себе». Но это был тот уровень, на который никто не замахивался.

Я так сильно ненавидела себя, что полагала, что недостаточно хороша для Чарльза, что не была хорошей матерью – я говорю об огромных сомнениях. Во мне есть то, что есть в моей матери. Как бы чертовски плохо вы себя ни чувствовали, вы можете устроить самое удивительное шоу счастья.

Моя мама – эксперт в этой области. Я переняла это, старалась привести дела в порядок, но в темные годы я не могла справиться, поэтому люди говорили: «Это ее вина». Я слышала это отовсюду, от элиты, и СМИ начали говорить, что это я была виноватой – «Я была Мэрилин Монро 1980-х, и я обожала это». Я никогда не садилась и не говорила: «Ура, как замечательно!» Никогда, потому что в тот день, когда я это сделаю, у нас будут проблемы с обстановкой вокруг. Я выполняю свой долг принцессы Уэльской до тех пор, пока есть время. И если я отправлюсь куда-то еще, я отправлюсь куда-то еще. Если жизнь изменится, она изменится, но по крайней мере, когда я закончу, я увижу свои 12–15 лет в качестве принцессы Уэльской… Как ни странно, большего срока я не вижу.

С самого первого дня я всегда знала, что никогда не стану следующей королевой. Никто мне этого не говорил – я просто знала. Шесть лет назад я наняла астролога. Ферги познакомила меня с Пенни Торнтон. Я сказала: «Мне нужно уйти, я больше этого не вынесу», и она сказала мне: «Однажды вам разрешат уйти, но не развестись или что-то подобное». Это навсегда засело в моей голове; она рассказала мне это в 1984 году, так что я знаю это уже некоторое время.

Я бы одевалась, чтобы поехать на ужин, и он [Чарльз] сказал бы: «О, только не это платье снова» – или что-то в этом духе, но один из самых смелых моментов за все мои десять лет был тот, когда мы пошли на отвратительную вечеринку по случаю сорокалетия сестры Камиллы.

Никто не ожидал, что я появлюсь, но внутренний голос снова сказал мне: «Иди туда, черт возьми». Так я настроила себя на что-то ужасное. Я решила, что я не буду целоваться с Камиллой при встрече, но вместо этого просто пожму ей руку. Это был мой большой шаг. И я чувствовала себя ужасно храброй и смелой, и, как правило, Диана собирается уйти, сделав свое дело. Он язвил всю дорогу до Хэм-Коммона, где проходила вечеринка. «О, а почему ты едешь сегодня?» – укол за уколом, укол за уколом всю дорогу. Я не кусалась, но я была в очень сильном напряжении.

Как бы то ни было, я прошла в дом, впервые протягиваю руку Камилле и думаю: «Уф, я это пережила». Нас было около сорока человек, мы все сели и, учитывая то, что все присутствующие были возраста моего мужа, я чувствовала себя не в своей тарелке, но я решила, что буду стараться изо всех сил. Я собиралась произвести впечатление.

После ужина мы все были наверху, я болтала и вдруг заметила, что наверху нет ни Камиллы, ни Чарльза. Это меня встревожило, поэтому я отправилась вниз. Я знала, с чем мне предстоит столкнуться. Они пытались помешать мне пройти вниз: «О, Диана, не ходи туда». – «Я пойду поищу своего мужа, я хотела бы его увидеть». Я пробыла наверху около полутора часов, так что имела право спуститься и поискать его. Я спустилась вниз, и там очень счастливое маленькое трио: Камилла, Чарльз и еще один мужчина заняты разговором. Поэтому я подумала: «Ладно, это твой момент», – и присоединилась к разговору, как если бы мы все были лучшими друзьями. И тогда другой мужчина сказал: «Думаю, нам уже стоит пойти наверх». Мы поднялись с мест, и я сказала: «Камилла, я бы хотела поговорить с вами, если это возможно», – и она выглядела очень смущенной и опустила голову. Я обратилась к мужчинам: «Хорошо, мальчики, я просто переброшусь с Камиллой парой слов и поднимусь через минуту», – и они засеменили наверх, как цыплята с отрубленными головами, и я почувствовала, как наверху разверзся ад: «Что она собирается делать?»

Я спросила Камиллу: «Не хотите ли присесть?» Итак, мы сели, и я совершенно ее испугала, сказав: «Камилла, я просто хотела бы, чтобы вы знали, что я определенно точно вижу, что происходит». Она сказала: «Я не понимаю, о чем вы говорите!» И я ответила: «Я знаю, что происходит между вами и Чарльзом, и я просто хочу, чтобы вы тоже это понимали». И она сказала: «О, это не шпионские игры». Я ответила: «Думаю, что именно они». Я не была так сильна, как мне бы хотелось, но по крайней мере я завела разговор. Она сказала: «Ты никогда не позволяешь ему видеться с детьми, когда он в Шотландии». Я сказала ей: «Камилла, дети либо в Хайгроуве, либо в Лондоне». Это была самая большая ошибка Чарльза: он никогда не видел детей. Но я никогда их не отбирала. На днях, например, Уильям сказал: «Папа, поиграй с нами». – «О, я не знаю, есть ли у меня время». Знаменитая цитата – всегда используется. Так что он не может жаловаться на это.

Во всяком случае, возвращаясь к Камилле, она сказала мне: «У тебя есть все, что ты когда-либо хотела. В тебя влюблены все мужчины мира, и у тебя двое прекрасных детей. Что еще ты хочешь?» Я не могла поверить услышанному и сказала: «Мне нужен мой муж».

1.В оригинале: All the President’s Men – фильм, выпущенный на экраны в 1976 году. – Прим. пер.

2.В оригинале: royal ratpack. Так называют группу журналистов и/или фотографов, которые бестактно и агрессивно преследуют знаменитостей. – Прим. пер.

3.В православии святой Фома. – Прим. пер.

4.Титул, схожий с должностью камергера. – Прим. пер.

5.Речь идет о другом произведении автора – Diana’s Diary: An Intimate Portrait of the Princess of Wales, 1990 год. – Прим. пер.

6.Примерно 1,95 м. – Прим. пер.

7.«Глубокая глотка» – информатор в Уотергейтском скандале (фильм «Вся президентская рать»), о котором автор упоминает и далее. – Прим. ред.

8.Флит-стрит – улица в лондонском Сити, на которой располагалось большинство офисов основных британских газет и информационных агентств. В переносном смысле – цитадель британской прессы. – Прим. ред.

9.В оригинале: Squidgygate или Dianagate – название, данное The Sun, с отсылкой к не менее нашумевшему Уотергейтскому скандалу. – Прим. пер.

10.«Вполголоса», музыкальный термин, в английском языке используемый также в переносном смысле как намеренное уменьшение громкости голоса для акцента, когда говорящий создает впечатление невольного произнесения правды, которая может удивить, потрясти или оскорбить. – Прим. пер.

11.Чарльз Спенсер – младший брат Дианы. – Прим. ред.

12.Компания C&J Clark Ltd основана в 1825 году. Clarks – крупнейший производитель повседневной обуви в мире. По статистике, 30 % школьников в Великобритании носят туфли и ботинки Clarks. – Прим. ред.

13.Подготовительная школа Дианы. – Прим. пер.

14.Питер Шанд Кидд. – Прим. ред.

15.Резиденция королевы в Норфолке. – Прим. пер.

16.Детский мюзикл 1968 года, в оригинале Chitty Chitty Bang Bang. – Прим. пер.

17.Т. Харди. Вдали от обезумевшей толпы. М.: АСТ, 2015. – Прим. пер.

18.Д. Остин. Гордость и предубеждение. М.: ЭКСМО, 2019. – Прим. пер.

19.Игра, вариант баскетбола, только для девочек. – Прим. ред.

20.В институте Альпин Видманет в Швейцарии. – Прим. ред.

21.Лондонская резиденция королевы-матери. – Прим. пер.

22.Дом моды четы Дэвида и Элизабет Эмануэль – дизайнеры, сшившие множество нарядов для принцессы Дианы, в том числе ее знаменитое свадебное платье. – Прим. пер.

23.Отсылка к мюзиклу «Моя прекрасная леди», в оригинале My Fair Lady, 1964 г. – Прим. пер.

24.Duch производное от duchess (герцогиня); так Диану называли в семье, поскольку «когда она была маленькой, вела себя как герцогиня». – Прим. ред.

25.White-tie – строгий дресс-код, подразумевающий строгое соблюдение гардероба. Мужчины должны прибыть во фраке и при галстуке или бабочке; женщины – в вечернем платье в пол и перчатках. – Прим. пер.

26.Перья принца Уэльского являются геральдическим знаком принца Уэльского. Состоит из короны и выходящих из нее трех страусиных перьев. – Прим. пер.

27.Мэлл (The Mall) – улица в лондонском районе Вестминстер, связывающая Букингемский дворец с Трафальгарской площадью. Создана в начале XX века специально для торжественных церемоний с участием британских монархов. – Прим. пер.

28.Церковь Св. Мартина-в-полях расположена недалеко от Кларенс-хауса. До собора Св. Павла ехать еще около 2 км. – Прим. ред.

29.Телеведущий и писатель. – Прим. пер.

30.Диазепам (запатентованное название – валиум) – лекарственное средство, нашедшее широкое применение в медицинской практике. Препарат обладает седативным, снотворным, противотревожным, противосудорожным, миорелаксирующим и амнестическим действием. – Прим. ред.

31.Принц Чарльз восхищался Лоренсом ван дер Постом, южноамериканским философом и путешественником. – Прим. ред.

32.Официальный и торжественный дресс-код, менее требовательный в сравнении с white-tie. Мужчина может надеть смокинг, женщина – вечернее или коктейльное платье. – Прим. пер.

33.Бывший помощник личного секретаря принца Чарльза. – Прим. пер.

34.Личный секретарь принца Чарльза в 1979–1985 гг. – Прим. ред.

35.Один из ведущих модельеров Лондона в 90-х, наиболее известный своим дизайном одежды для Дианы, принцессы Уэльской. В настоящее время занимается живописью и рисунком. – Прим. пер.

36.Британский дизайнер и создатель Catherine Walker & Co. Создала около тысячи платьев для принцессы Дианы. В том числе черного платья, в котором была похоронена принцесса Уэльская. – Прим. пер.

37.В оригинале: The Little Foxes. Пьеса, написанная Лилиан Хеллман в 1939 году. – Прим. пер.

38.Особая воздушная служба (англ. Special Air Service), сокращенно SAS, также расшифровывается как Специальная авиадесантная служба (САС) – специальное подразделение вооруженных сил Великобритании, в том числе занимающееся контртерроризмом. – Прим. ред.

39.Арпад Гёнц стал президентом Венгрии в 1990-м, визит в Венгрию состоялся в мае того же года. – Прим. ред.

40.Имеется в виду второе покушение в феврале 1985 года, встреча состоялась весной того же года. В первый раз в Иоанна Павла II стреляли 13 мая 1981 года (свадьба Дианы и Чарльза – 29 июля 1981-го). – Прим. ред.

41.В английском языке слова wound (рана) и womb (утроба) имеют похожее звучание. – Прим. пер.:

42.Апрель 1987 года. – Прим. ред.

43.Февраль 1987 года. Книга Мортона вышла в 1992-м. – Прим. ред.

44.Камердинер принца Чарльза. – Прим. пер.

45.Когда Диана танцевала на сцене с Уэйном Слипом в королевском театре Ковент-Гарден. – Прим. ред.

46.Американская актриса кино Кэтлин Ди-Энн Старк. – Прим. пер.

47.В оригинале: It’s a Royal Knockout – благотворительный сериал, который был снят BBC, участие в шоу приняли члены британской королевской семьи, а также звезды спорта и шоу-бизнеса. – Прим. пер.

48.Искусствовед Адриан Уорд-Джексон, друг Дианы, который умер от СПИДа. – Прим. ред.

49.Примерно 73,6 см. – Прим. пер.

50.Примерно 59,7 см. – Прим. пер.

Pulsuz fraqment bitdi.