Kitabı oxu: «Наполеон: биография»

Name: Наполеон: биография
Author: Эндрю Робертс
ISBN: 9785002230143

Эндрю Робертс

Şrift:

Переводчик Илья Кригер

Научный редактор Владимир Земцов, д-р ист. наук

Редактор Любовь Сумм

Издатель П. Подкосов

Руководитель проекта А. Казакова

Ассистент редакции М. Короченская

Корректоры Е. Воеводина, Е. Рудницкая

Компьютерная верстка А. Ларионов

Художественное оформление и макет Ю. Буга

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Посвящается моей сестре Эшли Гердон и братьям Мэттью и Элиоту Робертсам

Список карт

Революционная и наполеоновская Франция

Париж при Наполеоне

Северная Италия (1796–1797)

Центральная Европа после Кампоформийского мира (1797)

Египетский и Сирийский походы Наполеона (1798–1799)

Северная Италия (1796–1800)

Сражение при Маренго (1800)

Европа после Люневильского мира (1801)

Переход Великой армии от Ла-Манша к Рейну (август – октябрь 1803 года)

От Ульма к Аустерлицу

Сражение при Аустерлице (1805)

Рейнский союз (1807)

Прусская и Польская кампании (1806–1807)

Йенская операция и битва при Йене и Ауэрштедте (1806)

Битва при Прейсиш-Эйлау (1807)

Фридландское сражение (1807)

Испания и Португалия в наполеоновское время

Ландсхутская кампания (1809)

Битва при Ваграме (1809)

Наполеоновская Европа (1812)

Путь Наполеона к Москве и обратно (1812)

Бородинское сражение (1812)

Кампания 1813 года

Дрезденское сражение (1813)

Битва под Лейпцигом (1813)

Кампания 1814 года

«Дорога Наполеона» (1815)

Кампания Ватерлоо (1815)

Битва при Ватерлоо (1815)

Благодарности

Потратив на изыскания и сочинение этой книги больше времени, чем Наполеон в совокупности провел на Эльбе и острове Святой Елены, я встретил поразительно много людей, которых следует поблагодарить за неизменную щедрость, добросердечие, за уделенное мне время и оказанную помощь.

Среди них: президент Николя Саркози (я благодарен ему за рассуждения об отношении к Наполеону в современной Франции); Дэвид Кэмерон и Родни Мелвилл (они позволили мне изучить хранящуюся в Чекерсе корреспонденцию Наполеона); Ксавье Даркос из Французской академии и Института Франции (спасибо за знакомство с Парижем); Мервин Кинг (за соображения о французских и английских финансах и кредите времен Наполеоновских войн); Кароль Опуа (за то, что показала мне вошь – такую же, как те, которые распространяли тиф, истреблявший наполеоновские войска в России); покойный эрцгерцог Отто фон Габсбург (за мнение о «неравном» браке Марии-Луизы с Наполеоном); леди Мэри Берри (за то, что показала стулья, на которых сидели участники Венского конгресса); Роберт Райтсмен (за то, что показал мне свою коллекцию наполеоновских книжных переплетов); Роберт Пири (за поддержку); покойная леди Александра Дакр (за ее мемуары об императрице Евгении); Душан Фриборт (за то, что у Аустерлица позволил мне выстрелить из ружья наполеоновского времени); Эван Латимер (за позволение осмотреть якобы наполеоновское «сухожилие»); Шарль-Анри и Жан-Паскаль Транье, Джерри и Джейн дель Мисьер (за удивительное гостеприимство, оказанное мне у Женевского озера); Николас Стид (за данные о деятельности Наполеона на Мальте); граф и графиня Карнарвон (за то, что показали мне стул Наполеона из Фонтенбло и его стол из Тюильри); Робин Берли (за щедрость); графиня Розбери (за то, что показала мне походную библиотеку императора); доктор Генри Киссинджер (за то, что поделился со мной мыслями о Венском конгрессе); профессор Чарльз Эсдейл (за то, что в 2007 году пригласил меня на свою прекрасную конференцию «Наполеон в зените» в Ливерпульском университете); Дебора Эдльманн, Рюрик Ингрэм, мои двоюродные брат и сестра Филип и Сандра Энгелен (за то, что приютили меня в Кейптауне во время путешествия на остров Святой Елены; оно заняло у меня две недели, которые я провел в основном на английском пакетботе); Зак Гертлер (за отзывчивость и гостеприимство в Тель-Авиве); Кэролайн Далмени (за локон волос Наполеона, во время работы находившийся у меня на столе и вдохновлявший меня), а также Бодуэн Про из банка BNP Paribas (за позволение посетить комнату, в которой Наполеон и Жозефина заключили брак). Кроме того, я хотел бы принести глубокие извинения Жерому Треку и смотрителям дворца Фонтенбло за не менее чем троекратное срабатывание сигнализации в тронном зале.

Избегающий полей сражений военный историк подобен детективу, ленящемуся осмотреть место преступления. За время работы над книгой я посетил (в большинстве случаев в обществе выдающегося военного историка Джона Ли) 53 из 60 мест сражений Наполеона. Это был один из наиболее приятных аспектов работы – прогулки с Джоном у Монтенотте, Мондови, Лоди, Мантуи, Арколе, Кастильоне, Риволи, Роверето, Дего, Маренго, Ульма, Аустерлица, Йены, Эйлау, Фридланда, Абенсберга, Ландсхута, Экмюля, Регенсбурга, Асперна и Эсслинга, Ваграма, Малоярославца, Люцена, Бауцена, Дрездена, Лейпцига, Рейхенбаха, Бриенна, Ла-Ротьера, Шампобера, Монмирай, Шато-Тьерри, Вошана, Монтро, Краона, Лаона, Реймса, Арси-сюр-Об и Сен-Дизье. Советы и идеи Джона в нашей бурной электронной переписке несравненны, заметки о наполеоновских кампаниях оказались поистине бесценными, а дружба с ним – большая радость. Я не могу в должной мере воздать ни ему, ни его супруге Селии, очень часто сопровождавшей нас на полях сражений.

В 69 архивах, библиотеках, музеях и исследовательских институтах в 15 странах, посещенных во время работы над книгой, я неизменно находил поддержку и теплоту. Отдельно я хочу поблагодарить…

…во Франции: Сашу Топалович и Флоранс Тарно (из Национального архива Парижа); И. Бамратта и Лоранс ле Бра (из Национальной библиотеки Франции, соответственно из корпусов на улицах Толбьяк и Ришелье); Анн Жоржон-Лескен («Центр архива дипломатии», Ла-Курнёв); Клода Понну и Тизьо Бернара (Служба истории обороны (Service Historique de la Défense), Венсен); Сильви Бье и Даниэля Шартье (Библиотека Тьера); Жерара Лериса (Музей Карнавале); английского посла в Париже сэра Питера Уэстмакотта и его дворецкого Бена Ньюика (за то, что показали мне парижский дом Полины Боргезе, где сейчас располагается посольство Великобритании); германского посла во Франции Сюзанну Вазум-Райнер (за то, что показала мне свою резиденцию в Отеле Богарне, безупречный подарок Жозефины своему сыну Евгению); Леонор Лоссеран (Сен-Жозеф-де-Карм); хранителя бывшего дворца Сен-Клу Давида Деманжо; Аврору Лакост де Лаваль (Эколь милитэр); Кристофера Палмера, первого секретаря посольства США, и миссис Робин Смит, главу Маршалловского центра (размещается в Отеле Талейран); Анжелику Дюк (Наполеоновский музей Бриенн-Шато); Фанни де Жюбекур (Дом инвалидов и Музей армии); доктора Тьерри Ленса и профессора Питера Хикса за теплый прием в превосходном Фонде Наполеона; Алена Пужту (шато Мальмезон), Ксавье Кайона из Государственного совета (размещается в Пале-Рояле, где прежде заседал трибунат); Марианну Ламбер из принадлежавшего маршалу Ланну шато Мезон Лаффит); господина и госпожу Бенуа д’Абонвиль; Квентина Эмонье из Фор-де-Жу в горах Юра); моего сына Генри и дочь Кассию за то, что сопровождали меня на Корсике; сотрудников музея Дворца Почетного легиона (Париж), Музея префектуры полиции (Париж), пансионата Почетного легиона для девочек в Сен-Дени, Пантеона, музея Феша и Национального музея дома Бонапартов в Аяччо на Корсике;

…в России: Александра Суханова и Эльвиру Чуланову из Бородинского музея-заповедника (за то, что показали мне поле боя), Олега Александрова из фирмы «Три кита» (за возможность посетить поле битвы при Малоярославце); Мачея Моравского из City Events (за возможность посетить в Калининградской области поля сражений при Прейсиш-Эйлау и Фридланде); Константина Назарова из Малоярославецкого военно-исторического музея 1812 года; Александра Панченко из Багратионовского музея истории края – за экскурсию на поле битвы при Прейсиш-Эйлау; Валерия Шабанова и Владимира Каца из Российского государственного военно-исторического архива (Москва), Марину Збоевскую из музея-панорамы «Бородинская битва» (Москва);

…в Беларуси: профессора Игоря Груцо (за то, что показал мне поле битвы при Березине) и Наталью Рахович из Борисовского объединенного музея;

…в Израиле: доктора Эадо Хехта (за то, что показал мне Какун, гору Табор и Яффу); доктора Алона Кебланоффа (за то, что показал мне места, связанные с осадой Акры); профессора Азара Гата из Тель-Авивского университета; Лиат Марголит из археологического музея Тель-Дор;

…на острове Святой Елены: Мишеля Дансуан-Мартино (чрезвычайно старательного почетного консула Франции, хранителя Лонгвуда, за исключительно приятно проведенное там время); Арона Легга (за то, что показал мне Маунт-Плезент, гору Дайана, Просперос-Бэй, усадьбу «Брайарс», Сэнди-Бэй и Джеймстаун); Эндрю Уэллса, бывшего главного секретаря островной администрации;

…в Бельгии: Иена Флетчера и полковника Джона Хьюза-Уилсона, сопровождавших меня у Ватерлоо; Бенуа Истаса, главу музея битвы при Линьи, показавшего мне место сражения, и графа Франсуа и графиню Сюзанну Корне д’Эльзи, владельцев Ла-э-Сент;

…в Великобритании: Люси Маккэнн (Библиотека Роудса, Оксфорд); Ли Маккирнана (читальный зал специального хранилища Бодлианской библиотеки, Оксфорд); профессора Ника Мейхью из Кабинета медалей и монет Ашмолеанского музея в Оксфорде; Аллена Пэквуда из Архива Черчилля в Кембридже); Джозефин Оксли из Эпсли-хауса; Пола Робертса из Британского музея; Кэти Канейлс и Пима Додда из Национального музея армии; Хилари Бертон и Джона Рочестера из Королевского госпиталя в Челси); Ричарда Дэниелса из Лондонского колледжа коммуникаций; Ричарда Теннента из Британской военно-исторической комиссии; сотрудников музея ВМФ в Портсмуте, Британской и Лондонской библиотек;

…в Италии: Ларио Цербини из музея Риволи; мою дочь Кассию за то, что сопроводила меня на остров Эльба; Нелло Ансельми из часовни Мадонна дель Монте в Марчиане (Эльба); Элизабетту Лалатта из Фрнда Сербеллони (дворец Сербеллони в Милане); Рикардо Бьянчели из Герцогского дворца (Мантуя); сотрудников римского Наполеоновского музея и Музея Маренго (Спинетта-Маренго), виллы «Реале» (Монца) и «Сан-Мартино» (Эльба);

…в Чехии: Симону Липовску из музея «Курган мира» и Яну Слукову из замка Славков;

…в Австрии: Гельмута Тиллера из Музея Асперн-Эсслингской битвы, Руперта Дебрика из Музея Ваграма, сотрудников Шёнбруннского дворца и венского Музея истории армии (Heeresgeschichtliches Museum);

…в Португалии: Марка Крэтхорна и Луиса Салданья-Лопеса (за то, что показали мне форты 40, 41, 42, 95 линий Торриш-Ведраш); сотрудников лиссабонского Военного музея;

…в Германии: сотрудников Баварского военного музея в Ингольштадте, Музея 1806 года (Йена – Коспеда) и Музея городских ворот (Марклеберг);

…в США: Джей Барксдейл и Элизабет Дэнлингер (соответственно зал Аллена и кабинет Пфорцхеймера, Нью-Йоркская публичная библиотека); Деклана Кили (Библиотека Пирпонта Моргана); Кэтрин Джеймс и Стива Росса (соответственно Библиотека Бейнеке и Мемориальная библиотека Стерлинга, Йельский университет); Элейн Энгст и Лорана Ферри (Рукописное собрание библиотеки Карла Кроча, Корнеллский университет); семейство Меррил, щедро оплатившее мое пребывание в Корнелле в качестве приглашенного профессора; профессора Барри и доктора Марсию Строс из Корнеллского университета (за исключительное гостеприимство) и студентов, поделившихся со мной своими соображениями о причинах похода Наполеона в Россию; профессора Р. Блауфарба, директора Института Наполеона и Французской революции (за мое приятное пребывание в Университете Флориды); Эрика Робинсона (Библиотека Нью-Йоркского исторического общества); Кэти Маккормик (Библиотека Роберта Мэннинга Строциера, спецхран Университета штата Флорида); Элизабет Фэрмен (Центр английского искусства Йельского университета); Роберта Пикеринга, хранителя Музея Джилкриста в Тульсе, штат Оклахома, и Уильяма Лейдмена (директор отдела военных игр, «Лаборатория сражений» (Warfighting Laboratory), Корпус морской пехоты США);

…в Швеции: Авиву Коэн-Сильбер (за то, что показала мне покои Бернадота в королевском дворце в Стокгольме);

…в Швейцарии: Паолу Джаноли-Туэна из замка Коппе на Женевском озере;

…в Канаде: Брюса Макнивена (за экскурсию по Наполеоновской галерее в Монреальском музее изобразительных искусств).

Хочу также поблагодарить Джоша Саттона, Чарли Митчелла, Кэти Рассел и особенно неутомимого Жиля Воклера – за исторические изыскания, Жюли ди Филиппо – за переводы с немецкого языка, Беату Видулинскую – с польского, Тимоти Чапмена – с испанского, Эадо Хехта – с иврита, д-ра Галину Бабкову – с русского, а Аннализу Эллидж, Елену Фош, Максин Харфилд-Нейран, Жиля Воклера и Кароль Опуа – с французского. Помощь и поддержка Максин оказались особенно полезными в не всегда простых переговорах с пятью парижскими исследовательскими институтами.

Я писал книгу, одновременно снимая для Би-би-си документальный сериал о Наполеоне, и я хочу поблагодарить Дэвида Нотмен-Уотта, Саймона Шэпса, Дэвида Бэрри, Анну Дангур, Патрика Дювала и Тони Берка за то, что сделали процесс настолько приятным и стимулирующим работу мысли.

Поскольку смерть Наполеона вызвала столько споров (на мой взгляд, напрасных), я консультировался по этому поводу с врачами Тимом Бэрри, Айрой Джейкобсеном (профессором Корнеллского университета), Альбертом Кнаппом, Робертом Краснером, Арчаной Ватс, Джеймсом Ле Фаню, Памелой Яблон, Ги О’Кифом и Майклом Крамплином; им я выражаю благодарность. Кроме того, я хотел бы поблагодарить Фрэнка Резника – за его оценку проблем Наполеона с зубами на острове Святой Елены.

За чтение моей рукописи и неоценимые замечания спасибо Елене Фош, Судхиру Хазарисингху, Джону Ли, Стивену Паркеру, Юргену Захту и Жилю Воклеру.

Мой литературный агент Джорджина Кейпл из агентства Capel & Land и издатели Стюарт Проффит и Джой де Менил из издательства Penguin, как обычно, выступили эталонами эффективности, профессионализма и обаяния, как и мои вдохновенные редакторы Питер Джеймс и Шарлотта Райдингс. Кропотливая работа Стюарта и Джоя значительно улучшила книгу, и за это я не в состоянии в полной мере их отблагодарить. Я также чрезвычайно признателен Ричарду Дугуду, Имоджен Скотт и Лайзе Симмондс из Penguin. Сесилия Маккей при поиске иллюстраций проявила находчивость и чутье.

Сьюзан Гилкрист, моя невероятная супруга, осматривала вместе со мной лезвия гильотин; пересчитывала черепа убитых монахов в крипте церкви, где содержали под арестом Жозефину; сопровождала меня на «Дороге Наполеона» и в каирской мечети аль-Азхар (туда мы явились не только из-за архитектурных достоинств и культурного значения сооружения, но и потому, что там началось и угасло восстание 1798 года). Я не сумел бы написать эту книгу без ее любви и поддержки. Она моя Жозефина, Мария-Луиза и Мария Валевская в одном лице.

Я посвящаю книгу своей сестре Эшли Гердон и братьям Мэттью и Элиоту Робертсам, так долго и смиренно терпевшим старшего брата-всезнайку.

Семейство Бонапартов

Близкие родственники Наполеона и Жозефины

Введение

В октябре 1944 года, вскоре после того как Нидерланды были освобождены от нацистов, великий голландский историк Питер Гейл завершил книгу о Наполеоне – одну из самых оригинальных из тех десятков тысяч, которые появились за последние 215 лет. Оригинальность ее заключается не в отношении к Наполеону самого Гейла (хотя из книги совершенно ясно, что он думает о персонаже), а в том, каким образом он излагает чужие взгляды и прослеживает, как репутация императора менялась с 1815 года до середины XX века. Поскольку фигура Наполеона, занимающая огромное место в политико-историческом ландшафте XIX – начала XX века, сильно идеализирована и демонизирована, мнения, которые выделил Гейл, нередко диаметрально противоположны (и это не странно) и, как правило, отражают политические пристрастия их авторов. После выхода книги Гейла европейский опыт Второй мировой войны повлиял (это не удивительно, но, по-моему, вводит в заблуждение) на интерпретацию событий наполеоновской эпохи и до сих пор иногда бросает на них тень.

Работая над своей книгой, я старался не слишком полагаться на толкования предшественников, а обращаться, насколько возможно, к словам самого Наполеона и людей, лично его знавших. Разумеется, и здесь совершенно отсутствует согласие. Рассказы современников, как правило, сильно зависят от положения этих людей при жизни Наполеона и после его смерти. Те, кто писал вскоре после его отречения, искали у Бурбонов должностей или пенсий или просто добивались права публиковаться, и в десятках случаев это вредило объективности. Так, Клер де Ремюза в письмах 1804–1813 годов к мужу, придворному Наполеона, ласкова к императору, но в ее мемуарах (1818) он предстает «неспособным к щедрости» чудовищем с «дьявольской улыбкой». Что же произошло между 1813 и 1818 годами? А вот что: муж мадам де Ремюза добивался у Бурбонов должности префекта. В 1815 году Клер де Ремюза сожгла свои дневниковые записи и позднее пыталась воскресить то, что Шатобриан назвал «воспоминаниями о воспоминаниях».

Другой пример: на наши представления о Наполеоне во многом повлияли чрезвычайно сомнительные мемуары, сочиненные его бывшим соучеником Луи-Антуаном де Бурьенном. После назначения секретарем Наполеона (в 1797 году, во время переговоров с австрийцами в Леобене) Бурьенну уже не позволялось обращаться к нему на «ты» (tu). Это, по словам Бурьенна, явилось «малой платой» за право возглавить личную канцелярию, но Наполеону пришлось дважды изгонять его за коррупцию, и расстались они в плохих отношениях. Историки считают мемуары Бурьенна довольно объективными, хотя они и написаны в том числе писателем-фантастом Шарлем-Максимом де Вильмаре. В 1830 году близко знавшие Наполеона люди (в том числе его брат Жозеф) опубликовали двухтомную книгу (общий объем – 800 страниц), в которой опровергли многие из заявлений Бурьенна. Сам я воспринимаю записки Бурьенна скептически и прибегаю к ним лишь для рассказа о событиях, в которых он сам, несомненно, принимал участие.

Подобных «источников», к которым следует относиться с осторожностью, в бонапартовском каноне много. Граф де Монтолон, последовавший за Наполеоном на остров Святой Елены, записал свой «Рассказ о заточении…» двадцать лет спустя, не имея под рукой дневников, причем над текстом потрудился писатель Александр Дюма (он приложил руку и к мемуарам Франсуа-Жозефа Тальма, любимого актера Наполеона). Лору д’Абрантес Наполеон выслал в 1813 году из Парижа. К 1830-м годам, когда из печати вышли ее мемуары, герцогиня д’Абрантес уже была опиоманкой, но утверждала, что дословно помнит долгие задушевные разговоры с императором. Некоторые из восемнадцати томов ее мемуаров (поправленных Бальзаком) были написаны, чтобы расплатиться с кредиторами. Воспоминания шефа наполеоновской полиции Жозефа Фуше принадлежат перу наемного писателя Альфонса де Бошана. Мадемуазель Жорж, одна из фавориток Наполеона, также не писала мемуары самостоятельно. Причем актриса, сочтя текст чересчур пресным, сдобрила его пикантными подробностями (например, рассказом о том, как Наполеон засовывал в ее корсет пачки банкнот).

В отсутствие законов об авторском праве была возможной публикация даже «мемуаров», якобы подготовленных живыми еще участниками событий (например, Жозефом Бонапартом, маршалом Огюстом-Фредериком-Луи Мармоном и министром иностранных дел [с 21 марта по 8 июля 1815 года] Арманом де Коленкуром), и предполагаемые авторы не могли обратиться за судебной защитой. В 1837 году мошенница по имени Шарлотта де Сор после короткой встречи в 1826 году с Коленкуром напечатала его «мемуары» (настоящие опубликованы в 1934 году). Хотя в воспоминаниях Талейрана записи о наполеоновском времени сделаны в 1820-х годах, в 1860-х годах их сильно поправил Адольф де Бакур, а ему Наполеон был глубоко несимпатичен. Записки Меттерниха (в которых он выгораживает себя) также сочинены не без помощи другого лица. Мемуары Поля Барраса, некогда любовника Жозефины, – памятник злобе, жалости к себе и мстительности. Луи Гойе, которого Наполеон переиграл 18 брюмера, в предисловии к мемуарам обещает, что он, «беспристрастный автор», воздаст Наполеону «сполна», но увы, в двухтомной книге мы находим мало что, кроме желчной брани. Ни министр внутренних дел Лазар Карно, ни маршал Эммануэль Груши не оставили мемуаров: их впоследствии состряпали по сохранившимся документам. Так называемые мемуары дипломата Андре-Франсуа Мио де Мелито написаны его зятем полвека спустя.

При этом множество людей желало поделиться впечатлениями о необыкновенном человеке. Целый ряд близких к Наполеону людей вели дневники и не ославили его, чтобы при новом режиме получить место, как и не преувеличили ради выгоды близость с ним. Ценность, например, записок маркиза де Коленкура 1812–1814 годов, или дневника, который Анри Бертран вел на острове Святой Елены, или воспоминаний Камбасереса сильно увеличивает тот факт, что эти тексты не предназначались для немедленной публикации, а были обнародованы много позднее – соответственно в 1930-, 1950- и 1970-х годах. Барон Луи-Франсуа-Жозеф де Боссе-Рокфор, человек малоизвестный, служил префектом императорского дворца, был ближе к Наполеону, нежели Бурьенн, и еще при Бурбонах отважно напечатал свои мемуары. Столь же взвешенный рассказ мы находим у Клода-Франсуа де Меневаля и Агатона Фэна, занимавших после Бурьенна должность личного секретаря Наполеона. Разумеется, все сообщаемые сведения следует проверять и сопоставлять с другими источниками, но в итоге они, как правило, дают портрет императора более целостный и достоверный, чем «черная легенда», вскоре после его смерти сочиненная врагами и литературными наемниками.

У наполеоновского биографа, блуждающего в этом лабиринте в 2014 году, есть огромное преимущество перед предшественниками. В 2004 году парижский Фонд Наполеона начал публикацию 33 000 сохранившихся писем Наполеона. Не менее трети их никогда не публиковалось, а в других, уже изданных в 1850–1860-х годах, восстановлены сокращения и изъятия. Это колоссальное новое издание, которое поистине позволяет произвести переоценку Наполеона, легло в основу моей книги.

Сейчас, через двести лет после Ватерлоо, все стороны жизни Наполеона документированы и изучены в мельчайших подробностях. Так, в четверг, 19 июля 1804 года, будучи в Пикардии, он остановился близ Бюиньи-Сен-Маклу, выпил чашку кофе с молоком у местного кузнеца и дал его приятно удивленным домочадцам несколько золотых монет. Об одном этом событии написан 15-страничный трактат. При этом ни пристальное внимание, ни масса фактов о жизни Наполеона не привели к согласию касательно его характера, политики, мотивов, даже достижений. В этой книге я следую давней традиции спора о Наполеоне, зародившейся (как я указываю в гл. 1) еще прежде, чем ему исполнилось тридцать лет (тогда появилась его первая биография). В 1817 году швейцарский историк Фредерик Люллен де Шатовье писал, что Наполеон «с ураганной силой смел окаменевшие препятствия на пути прогресса и сделал для [европейской] расы больше, чем сделали Габсбурги за восемьсот лет своего правления или Бурбоны – за шестьсот». В 1818 году мадам де Сталь назвала Наполеона «кондотьером без манер, без родины, без морали; восточным деспотом, новым Аттилой, солдафоном, умеющим лишь портить и крушить». Иоганн Вольфганг фон Гёте, встретившийся с Наполеоном в 1808 году, отметил его «постоянное состояние просветленности». Так кем же был Наполеон: разрушителем или созидателем, освободителем или тираном, государственным деятелем или авантюристом? «Спор продолжается», – констатирует Гейл в последнем предложении своей книги. К концу моей, надеюсь, у читателя не останется сомнений в том, почему я назвал Наполеона Великим.

Часть первая
Возвышение

Корсика

Чтобы заинтересовать нас, персонаж трагедии не должен быть ни целиком грешен, ни целиком невинен… К несчастью, все слабости и все противоречия уживаются в человеческом сердце, образуя поистине трагический колорит.
Наполеон о пьесе «Тамплиеры» Франсуа-Жюста-Мари Ренуара

Чтение исторических книг очень скоро привело меня к мысли, что я способен достичь не меньшего, чем люди, занимающие самые видные места в наших хрониках.
Наполеон – маркизу де Коленкуру

Наполеоне ди Буонапарте (как он подписывался до совершеннолетия) родился в Аяччо, одном из крупнейших городов Корсики, незадолго до полудня 15 августа 1769 года, во вторник. «Она возвращалась домой из церкви, когда почувствовала схватки, – рассказал он позднее о своей матери, – и едва успела войти в дом, когда родился я – не на кровати, а на груде ковров»¹. Родители Наполеона выбрали для ребенка имя редкое, однако не уникальное: оно встречается в «Истории Флоренции» Макиавелли, а если говорить о временах сравнительно недавних, то его носил один из двоюродных дедов мальчика.

Первоначально Буонапарте были землевладельцами и жили между Флоренцией и Ливорно. Фамилию Буонапарте флорентийские предки Наполеона приняли в 1261 году. Старшая линия семьи осталась на Апеннинском полуострове, а Франческо Буонапарте в 1529 году переехал на Корсику, и в следующие два с половиной века его потомки, как правило, выбирали благородные профессии в области права, наук и церкви². Ко времени рождения Наполеона семейство Буонапарте занимало место между крупной буржуазией (haute bourgeoisie) и самым мелким дворянством.

После того как Наполеон получил власть во Франции, люди пытались возвести его род к трапезундским императорам XIII века. Наполеон напомнил, что в действительности его династия восходит ко времени возглавленного им военного переворота. «Я нахожу историков моей родословной, которые хотят довести мой род до времен Потопа, – объяснял Наполеон князю Клеменсу фон Меттерниху, австрийскому дипломату, – и есть мнения, что я не дворянин по рождению. Истина между двумя этими крайностями. Буонапарте – хорошие корсиканские дворяне, малоизвестные, потому что мы никогда не выходили за пределы нашего острова, но они во много раз лучше тех пустозвонов, которые хотели бы нас унизить»³. Он редко говорил о своих итальянских корнях и утверждал, что он потомок древних римлян. «Я принадлежу к расе основателей империй», – однажды похвалился он⁴.

Семья не была особенно богатой, однако имела достаточно земли для того, чтобы Бонапартам не приходилось – как выразился двоюродный дядя Наполеона Лучано, архидиакон Аяччо, – покупать вино, хлеб и оливковое масло. В подвале «Каса Буонапарте» (просторного трехэтажного дома на улице Сен-Шарль в Аяччо, который семья занимала с 1682 года) до сих пор можно увидеть жернов для муки. У родителей Наполеона имелся загородный дом, недвижимость по меньшей мере еще в трех городах, а также овечье стадо и виноградник. Бонапарты нанимали няньку, горничную и повара. «На Корсике нет богачей, – много позднее вспоминал Жозеф, старший брат Наполеона, – и даже у самых богатых едва ли найдется 20 000 ливров сбережений; но, поскольку все относительно, состояние нашей семьи было одним из самых значительных в Аяччо». Молодой Наполеон соглашался: «Роскошь на Корсике – вещь вредная»⁵.

В 1765 году, за четыре года до рождения Наполеона, остров посетил шотландский адвокат и литератор Джеймс Босуэлл. Увиденное привело его в восторг: «Аяччо – прекраснейший из городов Корсики. Там множество очень приятных улиц, красивых садов, дворец генуэзского губернатора. В этом городе живут благороднейшие из островитян, имеющие тесные сношения с французами». Три года спустя корсиканцам (около 140 000 человек, главным образом крестьянам) пришлось иметь гораздо более тесные сношения с французами (которых насчитывалось до 28 млн), чем рассчитывало или желало большинство жителей острова.

Генуэзская республика, более двух столетий номинально владевшая Корсикой, почти никогда не пыталась распространить свою власть за пределы приморских городов, и население гористых внутренних районов острова ожесточенно сопротивлялось покушениям на свою свободу. В 1755 году Паскуале (Паскаль) Паоли, харизматичный вождь корсиканских националистов, провозгласил Корсиканскую республику, но настоящую независимость островитяне получили после его победы в 1763 году при Педикосте. Паоли (которого корсиканцы прозвали Il Babbù [di a Patria], «отцом отечества») скоро взялся за реформирование финансов, правовой системы и образования. Он строил дороги, открыл типографию и добился подобия примирения корсиканских кланов. Наполеон вырос, почитая Паоли как законодателя, реформатора и подлинно благожелательного диктатора.

У Генуи не было никакого желания воевать с корсиканцами, и в январе 1768 года республика за 40 млн франков уступила остров Франции. Герцог де Шуазель, министр иностранных дел Людовика XV, назначил управлять островом корсиканца Маттео Буттафуоко. Паоли, естественно, воспротивился этому. Король поручил графу де Во, человеку суровому, с 30 000 солдат усмирить мятеж и вскоре заменил Буттафуоко французом – графом Шарлем-Луи-Рене де Марбёфом.

Родители Наполеона – Карло Бонапарт и его прелестная молодая жена Летиция – были сторонниками Паоли и, когда Летиция забеременела Наполеоном, укрывались в горах. Карло исполнял обязанности секретаря и адъютанта Паоли, но, после того как 8 мая 1769 года де Во разбил корсиканцев у Понте-Нуово, Карло и Летиция (к тому времени на последних месяцах беременности) отказались отправиться в изгнание с Паоли и еще 340 непримиримыми⁶. Вместо этого Карло на встрече Марбёфа с представителями корсиканской знати поклялся в верности Людовику XV и так сумел сохранить свои должности судебного асессора в Аяччо и инспектора островной школы лесничих. Через два месяца после битвы при Понте-Нуово Карло отобедал с графом де Во, и это обратили против него те корсиканцы, которые продолжили сопротивление захватчикам. В следующие два десятилетия спорадически происходивших партизанских действий против французов погибли сотни человек, хотя с середины 1770-х годов крупные стычки стали редким явлением⁷. «Он сделался хорошим французом, – писал Жозеф Бонапарт об отце, – и в единстве с Францией видел огромную выгоду для своей страны»⁸. В 1777 году Карло отправили в Париж депутатом от корсиканского дворянства, и в этом качестве он был дважды приглашен в Версаль к Людовику XVI.

Нередко утверждают, что Наполеон (в юности пламенный корсиканский националист) презирал отца за то, что тот стал лоялистом, однако этому нет доказательств, кроме желчных замечаний Луи-Антуана де Бурьенна, однокашника и секретаря Наполеона, которого тот дважды изгонял за огромную растрату. В 1789 году Наполеон в письме к Паоли осудил корсиканцев, вставших на сторону французов, но не адресовал этот упрек своему уже покойному родителю. Наполеон назвал собственного сына Шарлем, что он едва ли сделал бы, если бы считал отца предателем. Бонапарты были напористыми, энергичными, дружными мелкими дворянами («petits gentilshommes», по выражению Наполеона), и они понимали: в том, чтобы оказаться на стороне проигравших, нет ничего хорошего.

Иноземное владычество оказалось малообременительным. Марбёф стремился убедить корсиканскую элиту в благотворности французского правления, и Карло выиграл от этого едва ли не более всех островитян. И если образцом государственного деятеля маленькому Наполеону служил Паоли, то Карло воплощал собой именно такого нефранцуза, чья готовность к сотрудничеству с Францией впоследствии оказалась жизненно важна для функционирования империи.

Карло был высокого роста, красив и пользовался успехом. Он был прекрасным наездником. Отец Наполеона хорошо говорил по-французски, был знаком с идеями просветителей (Локка, Монтескье, Юма, Руссо, Гоббса) и даже сочинял вольнодумные, в вольтеровском духе, эссе об официальной религии, распространяемые частным тиражом⁹. Во взрослом возрасте Наполеон называл Карло «мотом». Тот действительно тратил больше, чем позволял его нерегулярный доход, и наделал долгов¹⁰. Карло был любящим отцом, однако слабохарактерным и в некоторой степени легкомысленным. От него Наполеону мало что досталось, кроме долгов, серо-голубых глаз и болезни, которая рано свела в могилу их обоих. «Своей матери, – говорил Наполеон, – я обязан удачей и всем, что я сделал стоящего»¹¹.

Мария-Летиция Буонапарте (в девичестве Рамолино) была привлекательной, решительной, но совершенно необразованной женщиной из хорошей семьи: ее отец служил губернатором Аяччо, позднее – инспектором дорог и мостов Корсики. 2 июня 1764 года Летиция вышла замуж за 18-летнего Карло Буонапарте; брак устроили их родители. (Поскольку архивы в Аяччо сгорели во время революции, точный ее возраст неизвестен.) Карло считал себя человеком современным, просвещенным, и пара обошлась без торжественной церемонии, но позже архидиакон Лучано подделал церковные записи, добавив упоминание о бракосочетании. (Бонапарты рано занялись подчисткой архивов¹².) Приданое Летиции, оценивавшееся во внушительную сумму 175 000 франков, включало «печь для обжига и примыкающее здание», дом, виноградник и 8 акров земли¹. Все это взяло верх над чувством, которое беспутный Карло, кажется, в то время испытывал к другой женщине¹³.

В 1765–1786 годах Летиция родила тринадцать детей, и восемь из них – необычно много для той эпохи – выжили. Среди них впоследствии оказались император, три короля, королева и две великие герцогини. Хотя Наполеону не слишком нравилось, когда мать поколачивала его за проказы (однажды – за то, что он передразнивал бабушку), телесные наказания тогда были обычным делом, и он всегда говорил о ней с подлинными любовью и восхищением. «Моя мать чудесная женщина, одаренная и отважная, – сказал он генералу Гурго незадолго до своей смерти. – Ее ласки были суровы; у нее голова мужчины и тело женщины». В устах Наполеона это было высшей похвалой. «Она была главой семейства, – прибавил он. – Она была умным человеком!»¹⁴ Получив власть, Наполеон был щедр к матери. Он купил ей замок Пон-сюр-Сен и ежегодно выплачивал 1 млн франков (большую долю она отложила на черный день). Летиция отвечала на подтрунивания: «Кто знает, не придется ли мне когда-нибудь кормить всех этих королей?»¹⁵

Двое детей Бонапартов умерли в младенчестве до рождения Наполеона, а его сестра Мария-Анна, появившаяся на свет следующей, умерла в пятилетнем возрасте. Его старший брат Джузеппе (позднее он назывался Жозефом) родился в январе 1768 года. После Наполеона родились: Лучано (Люсьен) – в марте 1775 года, Мария-Анна (Элиза) – в январе 1777 года, Луи (отметим, что Луи, Людовик – династическое имя французских королей) – в сентябре 1778 года, Мария-Паола (Полина) – в октябре 1780 года, Мария-Аннунциата (Каролина) – в марта 1782 года, Джироламо (Жером) – в ноябре 1784 года. После смерти мужа детей у Летиции больше не было (Карло умер в возрасте 38 лет, когда ей было 33 года или чуть больше). Наполеон считал, что, если бы отец прожил дольше, она родила бы ему и двадцать детей¹⁶.

Переписка Наполеона наглядно демонстрирует его постоянную и глубокую заботу о семье. Идет ли речь о собственности матери на Корсике, образовании братьев или шансах на замужество сестер, Наполеон желает защитить и возвысить клан Бонапартов. «Ты единственный на земле человек, к которому я питаю настоящую, неизменную любовь», – однажды написал он своему брату Жозефу¹⁷. Впоследствии стремление выдвигать родственников сильно повредило его же интересам.

Происхождение Наполеона – уроженца Корсики итальянских корней – впоследствии дало недоброжелателям обильный материал для оскорблений. Уильям Бердон, один из первых английских биографов Наполеона, высказался о его корнях так: «Этому можно приписать мрачную жестокость его характера, в котором больше итальянского коварства, нежели французской открытости и жизнерадостности»¹⁸. В ноябре 1800 года английский журналист Уильям Коббет назвал Наполеона «неотесанным выскочкой с ничтожного острова Корсика». Когда в 1804 году французский сенат предложил Наполеону титул императора, граф Жан-Дени Ланжюине воскликнул: «Как! Вы дадите своей стране повелителя из расы происхождения настолько низкого, что римляне погнушались сделать этих людей своими рабами?»¹⁹ Считалось, что корсиканец Наполеон склонен к кровной мести, однако сведений о том, что Бонапарты следовали этому обычаю, нет, да и сам Наполеон проявил исключительную мягкость к некоторым предавшим его людям, например к министру иностранных дел Шарлю-Морису де Талейрану и министру полиции Жозефу Фуше.

В детстве Наполеон страдал от сухого кашля, что могло быть слабыми приступами невыявленного туберкулеза. После смерти врачи нашли в его левом легком следы этого давно вылеченного заболевания²⁰. Популярный образ тщедушного интроверта с трудом сочетается с семейным прозвищем Rabulione – «баламут». Из-за скудости достоверных источников сведения о раннем детстве Наполеона большей частью отрывочны. Почти нет сомнения, что он рано научился читать, читал очень много и быстро пристрастился к исторической и биографической литературе. Летиция рассказывала некоему министру, что ее сын «никогда не участвовал в забавах ровесников и старательно избегал их, что он обретался в комнатке на третьем этаже, где оставался в одиночестве и часто не спускался даже затем, чтобы поесть с родными. Там, наверху, он безостановочно читал, особенно исторические книги»²¹. Наполеон утверждал, что в возрасте девяти лет прочитал «Новую Элоизу» Жан-Жака Руссо – восьмисотстраничный роман о любви и раскаянии – и что книга ему «вскружила голову»²².

«Не сомневаюсь в сильнейшем влиянии прочитанного им в детстве на его наклонности и качества в юности», – вспоминал Жозеф Бонапарт²³. Жозеф вспоминал, как однажды в начальной школе им предложили сесть под римским или карфагенским флагом и Наполеон, наотрез отказавшись иметь дело с неудачниками-карфагенянами, заставил брата поменяться с ним местами²⁴. (Хотя Жозеф был на восемнадцать месяцев старше, Наполеон всегда был упрямее.) Впоследствии Наполеон призывал своих младших офицеров «читать и перечитывать рассказы о походах Александра Македонского, Ганнибала, Юлия Цезаря, Густава Адольфа, принца Евгения [Савойского] и Фридриха Великого. Это единственный способ стать великим полководцем»²⁵. История Древнего мира стала для него энциклопедией военного дела, учебником политики и источником цитат, к которому он обращался всю свою жизнь. Это влияние оказалось настолько глубоким, что, позируя художникам, он иногда закладывал руку за борт жилета в подражание носившим тогу римлянам.

Родным языком Наполеона был корсиканский – диалект итальянского языка, похожий на генуэзский. В школе он научился читать и писать по-итальянски. Французский язык Наполеон начал изучать почти в десятилетнем возрасте и всегда говорил с сильным корсиканским акцентом (ou или u вместо eu), давая повод для насмешек в школе и в армии. Архитектор Пьер Фонтен, отделавший и украсивший многие из наполеоновских дворцов, считал настолько сильный акцент «невообразимым для человека его положения»²⁶. Наполеон не был особенно силен ни во французской грамматике, ни в орфоэпии. Впрочем, в эпоху до унификации правописания это не считалось большим грехом, и у Наполеона всегда получалось донести свою мысль до других. Почерк Наполеона, твердый и решительный, был почти неразборчивым.

Детство Наполеона нередко изображают полным тревог и невзгод, но в действительности первые девять лет его жизни, проведенные в Аяччо в окружении семьи, друзей и немногочисленной прислуги, были беззаботными и счастливыми. Впоследствии Наполеон щедро отблагодарил свою неграмотную няню Камиллу Иллари²⁷. Проблемы возникли лишь тогда, когда Наполеона отправили во Францию (как выражались корсиканцы, «на материк»), чтобы он стал французским офицером и джентльменом.

В рамках активной политики офранцуживания корсиканской элиты Марбёф в 1770 году предоставил все привилегии французской знати тем корсиканцам, которые сумеют доказать получение дворянского титула не менее двух веков назад. Великий герцог Тосканский официально подтвердил дворянство Джузеппе, отца Карло, а затем архиепископ Пизы признал его «флорентийским патрицием»²⁸. Хотя на Корсике (где не было феодализма) титулы мало что значили, Карло ходатайствовал о признании Бонапартов одним из 78 дворянских семейств острова, и 13 сентября 1771 года корсиканский Высший совет, проследив историю семьи до флорентийских корней, официально подтвердил ее благородное происхождение²⁹.

Теперь Карло мог с полным правом подписывать бумаги «де Буонапарте» и заседать в собрании острова, а его сыновья, которым он едва ли мог дать образование за собственный счет, получили право претендовать на королевские стипендии. Правительство пожелало дать образование примерно 600 отпрыскам небогатых французских аристократов, которые могли представить доказательства своего благородного происхождения, умели читать и писать по-французски, но были не в состоянии заплатить за обучение. Девятилетний Наполеон соответствовал двум из трех критериев. Чтобы он соответствовал и третьему, его отправили в Бургундию, в Отен, и в январе 1779 года Наполеон начал проходить ускоренный курс французского языка.

Де Марбёф лично следил за прохождением ходатайств Карло по инстанциям. Впоследствии это породило слухи, будто граф был любовником Летиции и, возможно, настоящим отцом Наполеона. Это измышление упорно распространяли Бурбоны и английские авторы. Точно так же, как Наполеон всю жизнь стремился к самовозвеличиванию, его враги отыскивали хитрые способы развенчать миф. В 1797 году (когда появились первые биографии 28-летнего героя) шевалье де Бургуан перевел с английского языка книгу анонимного автора «Некоторые записи о первых годах Буонапарте», утверждавшего, что Летиция «привлекла внимание» Марбёфа, и в кратком предисловии сэр Эндрю Дуглас (учившийся с Наполеоном в Отене и, разумеется, не знавший остальных членов семьи Бонапартов) это подтвердил³⁰.

Наполеон почти не обращал внимания на эту клевету, хотя однажды указал выдающемуся математику и химику Гаспару Монжу на то, что Летиция в момент его зачатия находилась в Корте, в крепости Паоли, сражавшегося с Марбёфом. Став императором, Наполеон проявил особую щедрость по отношению к сыну Марбёфа, а когда солдатская банда ограбила дочь графа, мадам де Брюнни, он «отнесся к ней с величайшим вниманием, предоставил эскорт из егерей своей гвардии и отпустил ее довольной и счастливой». Если бы родитель мадам де Брюнни соблазнил мать Наполеона и наставил рога его отцу, ни о чем подобном речи не было бы³¹. Поговаривали также, что настоящий отец Наполеона -Паоли. Эти слухи он также отвергал.

Образование, полученное Наполеоном во Франции, превратило его во француза, и это вовсе не странно: он был юн и провел много времени в этой стране, а ее культурное влияние на Европу в тот период было неоспоримым. Казенную стипендию Наполеон получил 31 декабря 1778 года и на следующий день приступил к учебе в коллеже епископа Отенского. Корсику он вновь увидел почти через восемь лет. В документах он числится как «M.[onsieur] Neapoleonne de Bonnaparte». Аббат Шардон, учитель французского языка, запомнил Наполеона мальчиком «ворчливым и меланхоличным. Он не играл ни с одним из сверстников и обычно гулял совершенно один во дворе… У него было много способностей, он легко все воспринимал и легко учился… А когда я делал ему замечание, он отвечал холодно, почти повелительным тоном: “Я все это уже знаю”»³². У Шардона ушло всего три месяца на то, чтобы научить смышленого и целеустремленного мальчика говорить и читать по-французски и писать короткие тексты.

Наполеона, овладевшего в Отене в нужном объеме французским языком, в апреле 1779 года, за четыре месяца до его десятого дня рождения, приняли в Королевское военное училище в шампанском городе Бриенн-ле-Шато. На следующий день отец уехал, и, поскольку каникул в училище не было, снова они встретились через три года. Наполеон был одним из 50 (среди 110) кадетов, воспитывавшихся на средства казны. Хотя училище в Бриенне было светским, управляли им монахи-францисканцы. Военные дисциплины преподавали приглашенные инструкторы. Условия были спартанскими: учащимся выдавали соломенный матрас и одно одеяло. Впрочем, телесные наказания в училище не применялись. В июне 1782 года, когда Наполеона навестили родители, мать с тревогой отметила, что он очень похудел.

Хотя Бриенн не входил в число самых престижных из двенадцати военных училищ, открытых в 1776 году Людовиком XVI, Наполеон получил прекрасное образование. Восемь часов в день занимали уроки математики, латинского, французского и немецкого языков, истории, географии, физики, фортификации, стрелковая подготовка, а также фехтование, танцы и музыка (присутствие в списке последних трех дисциплин указывало на то, что Бриенн был, кроме прочего, пансионом для детей знатных родителей)³³. Обучение требовало физической и интеллектуальной выносливости. Училище выпустило – кроме Наполеона – целый ряд выдающихся военачальников: Луи-Николя Даву, Этьена Шампьон де Нансути, Антуана де Фелиппо, Жана-Жозефа д’Опуль и др. Будущий завоеватель Голландии и заговорщик-роялист Шарль Пишегрю служил в училище инструктором.

Наполеону хорошо давалась математика. Позднее он заметил: «Чтобы быть хорошим военачальником, нужно знать математику. Она помогает направлять ум во множестве ситуаций»³⁴. Здесь Наполеону пригодилась его исключительная память. «У меня необыкновенная память, – однажды похвалился он. – Мальчиком я знал наизусть логарифмы тридцати или сорока чисел»³⁵. Наполеону позволили посещать занятия по математике прежде положенного двенадцатилетнего возраста, и вскоре он освоил геометрию, алгебру и тригонометрию. Хуже всего Наполеон успевал по немецкому языку (и никогда им не овладел). Еще одно затруднение (и это удивительно для человека, проявлявшего живой интерес к древней истории) представляла латынь. (К счастью, Наполеону не пришлось сдавать экзамены по латинскому языку до самого 1780 года, когда уже стало ясно, что он выберет карьеру военного, а не священника.) Наполеону хорошо давалась география. В конце тетради, после длинного перечня английских владений, он записал: «Sainte-Hélène: petite île» («Святая Елена, маленький остров»)³⁶.

«История может стать для молодого человека школой морали и добродетели», – гласила программа Бриеннского училища. Монахи придерживались того мнения, что выдающиеся личности творят историю, и ставили ученикам в пример героев древности и современности³⁷. Наполеон набрал в школьной библиотеке биографических и исторических книг. Он проглатывал рассказы Плутарха о подвигах, патриотизме и гражданской добродетели. Он читал Цезаря, Цицерона, Вольтера, Дидро и аббата Рейналя, Эразма Роттердамского, Евтропия, Тита Ливия, Федра, Саллюстия, Вергилия и историка Корнелия Непота (I век до н. э.), который в сочинении «О знаменитых людях» уделил внимание среди прочих Фемистоклу, Лисандру, Алкивиаду и Ганнибалу. Одно из прозвищ в училище – Спартанец – Наполеон мог заслужить своим известным восхищением этим государством, а не какими-либо самоограничениями. Мальчик читал наизусть (на французском языке) длинные отрывки из Вергилия, а на уроках неизменно принимал сторону Цезаря, которым восхищался, против Помпея³⁸. Став взрослым, Наполеон предпочитал пьесы, как правило, о героях Античности («Александр Великий», «Андромаха», «Митридат» Расина, а также «Цинна», «Гораций» и «Аттила» Корнеля).

Соученик вспоминал, как Наполеон «спешил» в школьную библиотеку и читал там «с жадностью» Полибия, Плутарха, Арриана и Квинта Курция Руфа (которого «не слишком уважал»)³⁹. Полибий во «Всеобщей истории» запечатлел возвышение Римской республики и рассказал о поражении Ганнибала и гибели Карфагена, чему сам был свидетелем. Два рассказа из «Сравнительных жизнеописаний» Плутарх посвятил любимым героям Наполеона: Александру Македонскому и Цезарю. Арриан написал «Анабасис Александра» (один из лучших источников сведений о походах Александра Македонского). Из работ Квинта Курция Руфа до наших дней дошла лишь «История Александра Македонского». Тема власти, таким образом, возникает уже в книгах, которые Наполеон читал подростком. Пока сверстники занимались во дворе спортом, он глотал все, что мог найти, о наиболее властолюбивых вождях древности. По мнению Наполеона, желание подражать Александру и Цезарю не было удивительным. Учеба давала ему шанс встать однажды рядом с гигантами прошлого.

Наполеона учили не только восхищаться деяниями французов при Карле Великом и Людовике XIV. Он узнал и о недавних поражениях при Плесси, Квебеке, Миндене и в бухте Киберон, а также о «невероятных завоеваниях англичан в Индии»⁴⁰. Правительство стремилось воспитать поколение офицеров, не только безусловно веривших в величие Франции, но и решительно настроенных сбить спесь с англичан, которые воевали в Америке с французами большую часть бриеннского периода жизни Наполеона. Впоследствии яростное противодействие Наполеона Великобритании нередко приписывали его слепой ненависти или корсиканской мстительности. Однако вернее усматривать здесь совершенно рациональную причину: в десятилетие, когда родился Наполеон, Франция по Парижскому договору (1763) лишилась обширных земель (и рынков сбыта) в Индии и Северной Америке, а к тому времени, когда он вошел в пору юности, Англия уже деятельно осваивала и Австралию. Под конец жизни Наполеон дважды ходатайствовал о разрешении поселиться в Англии и восхищался герцогом Мальборо и Оливером Кромвелем, однако в силу своего воспитания продолжал считать англичан заклятыми врагами. Во время учебы в Бриенне единственным живым кумиром Наполеона казался изгнанник Паоли. Мертвым же кумиром ему служил шведский король Карл XII, который в 1700–1706 годах разгромил армии четырех объединившихся против него государей, после чего повел войско в Россию, был наголову разбит и отправился в изгнание.

Наполеон очень любил литературу. (Он вспоминал, что в 1814 году, во время Бриеннского сражения, казак напал на него неподалеку от дуба, под которым Наполеон мальчиком читал «Освобожденный Иерусалим» – рыцарскую поэму Тассо о Первом крестовом походе⁴¹.) Наполеон боготворил Руссо, с восторгом отзывавшегося о Корсике. В возрасте семнадцати лет Наполеон написал хвалебный гимн в честь трактата «Об общественном договоре» и перенял убеждения Руссо, считавшего, что государство должно распоряжаться жизнью и смертью граждан, что оно вправе ограничивать излишнюю роскошь и обязано осуществлять цензуру драматического и музыкального театра⁴². В романе «Юлия, или Новая Элоиза» (один из главных бестселлеров XVIII века, прочитанный Наполеоном еще в детстве и оказавший на него сильное влияние) Руссо доказывал: искренние чувства имеют приоритет перед социальными нормами. Чрезвычайно привлекательная мысль для подростка, тем более наделенного бешеными амбициями. В проекте корсиканской либеральной конституции, подготовленном Руссо в 1765 году, отразилось его преклонение (взаимное) перед Паоли.

Наполеон с удовольствием читал Корнеля, Расина и Вольтера. Любимым же поэтом его был Оссиан. Рассказы о подвигах, свершаемых древними кельтами в сырых болотах и бурном море, приводили Наполеона в восторг. Он брал с собой в походы поэму «Фингал», заказал несколько картин по оссиановским мотивам, а от оперы Жана-Франсуа Лесюэра (с двенадцатью арфами в оркестре) «Оссиан, или Барды» (1804) пришел в такой восторг, что после премьеры сделал композитора кавалером ордена Почетного легиона. В тот же год Наполеон, считавший, как и большинство в то время, что кельты и галлы тесно связаны, учредил Кельтскую академию (Académie Celtique) для изучения галльской истории и археологии (в 1813 году она сменила название на Société des Antiquaires de France – Общество антикваров Франции и теперь располагается в Лувре). По-видимому, Наполеон не слишком огорчился, когда выяснилось, что эпос на самом деле сочинен не Оссианом, а «открывшим» его мистификатором Джеймсом Макферсоном⁴³.

В 1781 году инспектор военных учебных заведений Агафон де Кералио дал Наполеону великолепную аттестацию и два года спустя рекомендовал перевести юношу в престижное военное училище (École Militaire) в Париже: «…хорошего сложения, отличного здоровья, покорного нрава, честен, признателен и весьма добропорядочен в поведении. Всегда отличался прилежанием своим к математике… Он может быть отличным моряком»² ⁴⁴.

Очевидное умственное превосходство Наполеона над однокашниками едва ли способствовало его популярности. В училище его дразнили La Paille-au-Nez (Соломинка-в-носу): очень похоже на «Напойоне» – его имя по-корсикански⁴⁵. Предметами насмешек служили и далекая от совершенства французская речь Наполеона, и его отец, которому пришлось доказывать свое благородное происхождение, и принадлежность к покоренному народу, и слишком крупная для худого тела голова, и, наконец, то обстоятельство, что Наполеон был небогат. «Я был беднее любого из своих товарищей, – признался он придворному в 1811 году. – Они располагали карманными деньгами, у меня же их совсем не было. Я был горд и старался не показывать этого… Я не умел улыбаться или играть, как остальные»⁴⁶. Впоследствии, рассказывая о днях учебы, Наполеон упоминал наставников, которых любил, и мало кого из однокашников.

Соученики быстро отметили (и принялись высмеивать) непохожесть Наполеона. Его слабым местом была непомерная гордость за родину. (Об этом упоминает и аббат Шардон.) Наполеон был чужим среди представителей правящего класса, угнетающего, как он считал, его соотечественников. Насмешки произвели на темпераментного мальчика как раз то действие, которого следовало ожидать: Наполеон стал пламенным националистом, всегда готовым вступиться за Корсику. «Склонность к задумчивости, – вспоминал Бурьенн, – и размышления о завоевании его отчизны и впечатления, произведенные на него бедствиями, коим подверглись Корсика и его семейство, заставляли его искать уединения и делали доступ к нему, но только по наружности, очень неприятным»³ ⁴⁷. В самой первой биографии Наполеона (написанной Эндрю Камингом де Крэгмилланом под псевдонимом «Г-н C. H., один из соучеников» и переведенной на английский язык в 1797 году) изображен замкнутый, необщительный ребенок – по словам рецензента, «бесцеремонный, дерзкий, находчивый и жестокий». Эти четыре эпитета будут сопровождать Наполеона до конца жизни⁴⁸.

По всей вероятности, самый известный рассказ о пребывании Наполеона в Бриенне выдуман. Суровой зимой 1783/84 года Наполеон якобы организовал массовое сражение в снежной крепости, построенной по его же проекту, причем в один день он командовал атакующими, а на следующий – обороняющимися⁴⁹. Эта история мало вяжется с предполагаемой непопулярностью Наполеона. Эпизод о снежной крепости отсутствует в черновиках, переданных Бурьенном людям, писавшим за него мемуары, и вполне может быть сочинен ими. «Эта небольшая примерная война продолжалась две недели, – сказано в записках Бурьенна. – Ее принуждены были запретить, когда небольшие камешки, попавшие в снеговые ядра, нанесли значительные раны многим воспитанникам – как осаждавшим, так и осажденным»⁴ ⁵⁰. Неужели администрация училища две недели не замечала столь опасную забаву?

15 июня 1784 года Наполеон написал первое письмо (из более чем 33 000 сохранившихся) своему дяде Жозефу Фешу, сводному брату Летиции. По мнению Наполеона, его брату Жозефу не стоило идти в солдаты, поскольку «великий творец человеческой судьбы [не] дал ему особой любви к военному делу, какую он дал мне… У него нет мужества, чтобы встретить опасности боя; у него слабое здоровье… Мой брат видит в профессии военного только гарнизонную службу»⁵¹. Если бы тот предпочел связать судьбу с церковью, то родственник Марбёфа епископ Отенский, «несомненно, обеспечил бы ему безбедное существование, и впоследствии Жозеф наверняка бы тоже принял епископский сан. Каким подспорьем это было бы для семьи!»⁵ Что касается желания Жозефа поступить в пехоту, то Наполеон замечает: «Что такое бедолага пехотный офицер? Три четверти своего времени он бездельничает». Это трехстраничное письмо (сейчас оно хранится в нью-йоркской Библиотеке Моргана) пестрит грамматическими ошибками, и почти в каждой строке – орфографическая ошибка: «Saint Cire» вместо «Saint-Cyr», «arivé» вместо «arrivé», «écrie» вместо «écrit» и т. д. При этом почерк четкий и разборчивый. Письмо подписано так: «Ваш смиренный, покорный слуга Напольоне ди Буонапарте». В постскриптуме Наполеон просит «уничтожить это письмо»: раннее проявление желания корректировать историю.

15 сентября 1784 года Наполеон с легкостью сдал выпускные экзамены в Бриенне и в конце следующего месяца был зачислен в Королевское военное училище (École Royale Militaire) в Париже. Это заведение, располагавшееся на левом берегу Сены, было гораздо респектабельнее Бриенна. Здесь трижды в неделю меняли белье, кадетов хорошо кормили, а число слуг, наставников и персонала (в том числе парикмахеров) более чем вдвое превышало число учащихся. Кадеты ежедневно посещали три церковные службы, начиная с мессы в 6 часов утра. В программу входили почти те же предметы, что в Бриенне (но, как ни странно, историю военного дела и стратегию здесь не преподавали), а также стрелковая подготовка, строевые упражнения и верховая езда (здесь была одна из лучших в Европе школ верховой езды). Многие из занимаемых училищем зданий уцелели до наших дней. Они группируются вокруг семнадцати дворов площадью более 11,7 гектара на противоположной от Эйфелевой башни стороне Марсова поля. За год, проведенный в училище, Наполеон мало что увидел в Париже, кроме Марсова поля и самого училища, хотя из книг и от других кадетов, конечно, он довольно много знал о городе, его достопримечательностях, укреплениях, богатствах и архитектурных красотах⁵².

Наполеон продолжал превосходно учиться. В Бриенне он решил не идти во флот – отчасти по той причине, что мать боялась, что он утонет или сгорит (к тому же ей не нравилось, что он будет спать в гамаке), но главным образом потому, что математические способности открыли ему карьеру в гораздо более престижной, нежели флот, артиллерии. В 1784 году из 202 кандидатов из всех военных училищ Франции выпускные испытания выдержали 136 человек, и лишь 14 получили рекомендации в артиллерию, так что Наполеон оказался среди немногих избранных⁵³. Он стал первым корсиканцем, принятым в Парижское училище. Кадет, его приятель, нарисовал добродушную карикатуру, изобразив юного героя рвущимся на защиту Паоли, в то время как взрослый наставник удерживает Наполеона за косицу⁵⁴.

Наполеон учился у выдающегося трио: Луи Монжа (брат Гаспара Монжа, математика и химика), маркиза Пьера-Симона де Лапласа, которого Наполеон впоследствии сделал министром внутренних дел, и Луи Домерона, указавшего, как важно воодушевлять (harangue) солдат перед битвой. Такую речь Шекспир вложил в уста Генриху V, а Фукидид – Периклу. С этой задачей Наполеон блестяще справлялся на поле боя, но не всегда – в публичных собраниях. В Парижском училище Наполеон познакомился с новым взглядом на артиллерийское дело, который после Семилетней войны предложил Жан-Батист де Грибоваль. (Поражение, как часто бывает, стало двигателем реформ.) Кроме того, Наполеон штудировал революционный «Опыт о тактике» (Essai général de tactique, 1770) генерала графа Жака де Гибера: «Регулярному войску, обузе для народа, не добиться великого, победоносного исхода войны, а народная масса, не обученная военному делу, вырождается… Господства в Европе добьется тот народ, который обретет мужественные добродетели и создаст народное войско»⁵⁵. Гибер подчеркивал важность на войне быстроты, неожиданности и подвижности и указывал на предпочтительность снабжения армии из местных ресурсов перед устройством ею крупных складов в укрепленных городах. Другим принципом Гибера был следующий: затруднения в основном могут быть преодолены при наличии высокого боевого духа – esprit de corps.

Проведя пять лет в Бриенне и год в Париже, Наполеон в полной мере впитал в себя воинский этос, повлиявший на его взгляды и убеждения; верность ему он сохранил до конца жизни. С воинским этосом прекрасно сочетались революционные принципы равенства всех перед законом, разумно устроенного государства, меритократии, эффективности, агрессивный национализм, однако Наполеона мало волновали равенство результатов, права человека, свобода прессы и парламентаризм. Наполеон проникся не только уважением к общественной иерархии, закону и порядку, убежденностью в том, что заслуги и храбрость вознаграждаются, но и неприязнью к политикам, юристам, журналистам и англичанам.

Клод-Франсуа де Меневаль, в 1802 году сменивший Бурьенна на посту личного секретаря Наполеона, писал, что после училища «главными качествами его характера были гордость и чувство собственного достоинства, особый воинственный инстинкт, склонность к форме, любовь к порядку и дисциплине»⁶ ⁵⁶. Все это принципы военных. Наполеон стал убежденным консерватором. Будучи офицером, Наполеон верил в субординацию, централизованное управление и важность боевого духа. Порядок в делах управления и образования совершенно необходим. Наполеон испытывал глубокую инстинктивную неприязнь ко всему, имеющему отношение к мятежному сброду (canaille). Это чувство, которое не слишком изменилось во время революции, он сохранил до конца своей жизни.

24 февраля 1785 года тридцативосьмилетний Карло Бонапарт умер (вероятно, от рака желудка или прободной язвы) в Монпелье, на юге Франции, куда он отправился на лечение. Наполеон, тогда пятнадцатилетний, виделся с ним в предыдущие шесть лет всего дважды, и то недолго. «Долгая и мучительная агония отца расстроила его органы и силы, – вспоминал Жозеф, – до такой степени, что за несколько дней до смерти он впал в полное беспамятство»⁵⁷. Вполне возможно, что всегда присущее Наполеону недоверие к докторам (лечащий врач советовал умирающему есть груши) возникло именно в то время. Преждевременная смерть отца также может отчасти объяснить напор и безграничную энергию Наполеона. Он справедливо подозревал, что и сам не проживет долго. Месяц спустя в письме двоюродному дяде Наполеон отозвался о своем отце как о «свободном от предрассудков, неравнодушном и бескорыстном гражданине. И все же небеса позволили ему погибнуть – и где? В ста лье от родной стороны – на чужбине, безразличной к его существованию, далеко от всего, чем он дорожил»⁵⁸. Это письмо замечательно не только похвальным сыновним чувством, но и указанием на то, что Наполеон продолжал считать Францию «чужбиной». Выразив искренние соболезнования, он передал привет крестной, кузине, даже Минане Саверии, служанке Бонапартов, а в постскриптуме прибавил: «27 марта в 7 часов вечера французская королева родила принца, он стал герцогом Нормандским»⁵⁹. В те времена люди стремились не тратить попусту недешевую бумагу, но было странно вставлять столь необязательное сообщение в столь важное письмо.

Хотя Жозеф был старше Наполеона, последний скоро утвердился в роли нового главы семьи. «Он стал пользоваться высшим положением в семье не когда его вознесли власть и слава, – вспоминал Луи, – а с самой юности»⁶⁰. Наполеон рано сдал выпускные экзамены и занял 42-е место (из 58) – не так уж плохо, если учесть, что он экзаменовался всего через год вместо обычных двух-трех лет. Теперь Наполеон мог посвятить себя военной карьере и наведению порядка в запутанных денежных делах покойного отца. Впоследствии Наполеон признавал, что это «повлияло на настроение моего ума и до времени сделало меня серьезным»⁶¹.

Служа в Аяччо судебным заседателем, Карло зарабатывал 22 500 франков в год. Кроме того, он получал деньги, затевая с соседями (однажды даже с дедом собственной жены) хозяйственные споры и придерживая незначительные должности в местной администрации. Но главный способ разбогатеть он видел в обзаведении тутовым питомником. Этот проект принесет его второму сыну много хлопот. «Здесь хорошо растут тутовые деревья, – отмечал Босуэлл в своем “Описании Корсики”, – и им не так грозят бури и гниль, как в Италии или на юге Франции. Поэтому в затишье Корсика может иметь шелк в изобилии»⁶². В 1782 году Карло получил концессию на заведение тутового питомника на участке, принадлежавшем семье со времен Джеронимо Бонапарта. Благодаря беспроцентной королевской ссуде (137 500 франков на срок десять лет) и немалому вложению собственных средств Карло смог посадить много тутовых деревьев. Три года спустя корсиканский парламент расторг договор с ним из-за невыполнения обязательств по содержанию питомника. Карло категорически отрицал свою вину. Договор был формально расторгнут 7 мая 1786 года, через пятнадцать месяцев после смерти Карло. Необходимость возвратить ссуду, а также уход за питомником, ответственность за который по-прежнему лежала на Бонапартах, сильно их тяготили.

Наполеон взял в полку длительный отпуск, чтобы помочь матери уладить дело о тутовом питомнике, грозившее ей разорением. Бюрократы несколько лет отравляли жизнь Бонапартам, и тяжба требовала таких расходов, что первые раскаты революции семья восприняла исключительно с точки зрения своей выгоды: не удастся ли избавиться от долга и нельзя ли рассчитывать еще на одну государственную ссуду, чтобы сделать питомник процветающим предприятием?⁶³ Наполеон никогда не вел себя мелочнее, чем во время тяжбы: она грозила Бонапартам разорением и Наполеон энергично занимался этим делом. Пытаясь найти выход из положения, на Корсике и в Париже он обхаживал всех, кого мог, и написал множество ходатайств от имени матери. Также он исправно отсылал домой столько, сколько мог выделить из жалованья су-лейтенанта (1100 франков в год). Летиции («вдове Буонапарте», как Наполеон называл ее в многочисленных прошениях генеральному контролеру финансов) едва не пришлось продать столовое серебро, чтобы вернуть некоему французскому офицеру одолженные у него 600 франков⁶⁴. В тот раз Бонапартов спас от судебных приставов Лучано, однако семья постоянно нуждалась до 1791 года, когда архидиакон умер и родные унаследовали его состояние.

1 сентября 1785 года Наполеон получил назначение в бомбардирскую роту капитана Масона-д’Отюма 5-й бригады 1-го батальона полка Ла-Фер, стоявшего в Валансе, на левом берегу Роны. Этот чрезвычайно престижный полк был одним из пяти старейших артиллерийских полков в стране⁶⁵. Шестнадцатилетний Наполеон стал одним из самых молодых его офицеров – и единственным во всей французской армии корсиканцем-артиллеристом. Впоследствии Наполеон вспоминал годы, проведенные в Валансе, без ностальгии. Всю меблировку его комнаты составляли кровать, стол и кресло, и иногда ему приходилось жертвовать обедом ради покупки книг, поглощаемых с прежней жадностью. Отчасти он жил на подачки. Став первым консулом, Наполеон попросил министра внутренних дел справиться о владелице кафе в Валансе, часто угощавшей его кофе. Узнав, что она еще жива, Наполеон сказал: «Я опасаюсь, что в свое время недостаточно точно оплатил все чашки кофе, выпитые у нее. Возьмите пятьдесят луидоров [1000 франков] и передайте ей от меня»⁶⁶. В ту пору Наполеон не торопился платить по счетам. Современник вспоминал: «Те, кто обедал с ним в тавернах и кофейнях, когда ему было удобно не расплачиваться, уверяли меня, что его спутники всегда демонстрировали (несмотря на то, что он был их младше и беднее) своего рода почтительность и даже покорность, хотя он этого не требовал. В ту пору он, ни в коем случае не будучи скупым, очень внимательно вникал в расходы»⁶⁷. Наполеон не мог позволить себе забыть кошмар тутового питомника.

Список книг, из которых Наполеон делал обширные выписки в 1786–1791 годах, длинен, и среди них значится история арабов, Венеции, обеих Индий, Англии, Турции, Швейцарии, а также Сорбонны. Он проштудировал «Опыт о нравах и духе народов» Вольтера, «Историю Флоренции» Макиавелли, «Очерк о “письмах с печатью” и государственных тюрьмах» Мирабо и «Древнюю историю» Шарля Роллена. Наполеон изучал книги по современной географии и политике, например направленную против аристократии «Критическую историю дворянства» Жака-Антуана Дюлора и полные сплетен «Тайные мемуары о царствовании Людовика XIV, регентстве и царствовании Людовика XV» Шарля Дюкло⁶⁸. В тот же период он заучивает наизусть стихи Корнеля, Расина и Вольтера – вероятно, чтобы произвести впечатление на прелестную Каролину дю Коломбье. «И кто может поверить, – рассказывал позднее Наполеон об их невинных прогулках на рассвете, – что все наше счастье состояло в том, что мы вместе ели черешни!»⁶⁹ В Валансе Наполеон стал брать уроки танцев, вероятно признав, сколь важно офицеру быть презентабельным⁷. Когда в декабре 1808 года Дотель, его бывший учитель танцев, теперь сильно нуждавшийся, написал Наполеону («Ваше величество! Человек, который учил вас первым шагам в свете, поручает себя вашему великодушию»), тот нашел ему место⁷⁰.

В Валансе 26 апреля 1786 года Наполеон написал первое из его сохранившихся эссе – о праве корсиканцев на сопротивление французам. Учеба Наполеона окончилась, и это сочинение написано скорее для себя, а не для публикации: необычное для французского офицера тех дней времяпрепровождение. В написанном по случаю шестьдесят первого дня рождения Паоли эссе Наполеон утверждал, что законы устанавливает или народ, или государь – во имя независимости первого. Он писал: «Корсиканцы смогли, следуя всем законам справедливости, сбросить иго генуэзцев, и они смогут также свергнуть иго французов. Аминь»⁷¹. Написать такое для французского офицера было странным и даже небезопасным, но Наполеон со школьной скамьи боготворил Паоли, а жизнь самого Наполеона во Франции с 9 до 17 лет была одинокой, так потому неудивительно, что он идеализировал Корсику.

Наполеона можно назвать несостоявшимся писателем. К 26 годам из-под его пера вышло около 60 эссе, новелл, философских и исторических сочинений, трактатов, памфлетов и открытых писем⁷². Все это в совокупности отражает умственную и политическую эволюцию от пламенного корсиканского националиста, которым он был в 1780-х годах, до французского офицера, враждебно настроенного к Паоли и желавшего в 1793 году разгрома якобинским правительством восстания на Корсике. Впоследствии Наполеон называл Паоли «замечательным человеком, не предавшим ни Англию, ни Францию, но всегда стоявшим за Корсику», «большим другом семьи», который убеждал его поступить на английскую службу, поскольку тогда он имел возможность добыть ему офицерский патент… «но я предпочел французов, поскольку я владел их языком, исповедовал их веру, понимал и любил их нравы, а начало революции воспринял как удобное для предприимчивого молодого человека время»⁷³. Наполеон также утверждал (возможно, не вполне правдиво), что Паоли сделал ему «чудесный комплимент»: «Этот юноша станет одним из Плутарховых древних»⁷⁴.

В начале мая 1786 года шестнадцатилетний Наполеон сочинил двухстраничное эссе «О самоубийстве» – крик души страдающего националиста-романтика вкупе с упражнением в риторике. «Всегда одинокий среди людей, я возвращаюсь к себе, чтобы мечтать в одиночестве и со всей страстью предаться меланхолии, – писал он. – К чему мои помыслы устремятся сегодня? К смерти»⁷⁵. Наполеон приходит к выводу: «Если я должен умереть, то не лучше ли самому убить себя?» «О, как люди далеки от природы!» – сетует он, вторя привычному заклинанию романтиков. Демонстрируя, как Гамлет, гордыню вкупе с жалостью к себе, Наполеон смешивает некое самовлюбленное философствование с корсиканским национализмом в духе руссоизма: «Мои соотечественники скованы цепями и с дрожью целуют руку, которая их угнетает! Они уже не те храбрые корсиканцы, которых воодушевлял своими добродетелями герой, – враги тиранов, роскошества и презренных куртизанок… Вы, французы, не удовольствовались тем, что лишили нас всего, что было нам дорого, но и испортили наши нравы. Хороший патриот должен умереть, когда его отечество погибло… Жизнь для меня бремя потому, что ничто не доставляет удовольствия и все мне в тягость»⁷⁶. Подобно большинству мятущихся юношей, привлеченных романтической чрезмерностью, Наполеон решил не кончать с собой. Эссе отчасти позволяет нам увидеть перемену его самоощущения. Наполеон следует лучшим образцам своей эпохи, его сочинение наполнено цветистыми оборотами и риторическими вопросами, и здесь он начал совершенствовать литературный стиль, в будущем свойственный его воззваниям и речам.

В семнадцать лет взгляды Наполеона на религию начали кристаллизоваться и с тех пор не слишком менялись. Хотя Наполеона обучали монахи, он не стал добрым христианином, убежденным в Божественной природе Христа. Наполеон признавал некую Божественную силу, по-видимому после сотворения имеющую очень ограниченную связь с миром. Впоследствии он иногда крестился перед боем⁷⁷. Как мы увидим, Наполеон признавал общественную полезность религии, но сам оставался, по сути, скептиком, поборником Просвещения. В сентябре 1780 года, в возрасте одиннадцати лет, ему пришлось сдавать устный экзамен. Его попросили рассказать о четырех чудесах Христовых и задавали вопросы о Новом Завете. Впоследствии Наполеон вспоминал: «Я был возмущен, узнав, что самые доблестные мужи древности будут вечно гореть в аду, поскольку они не исповедовали веру, о которой никогда не слышали»⁷⁸. Когда священник предложил Наполеону помочь справиться с потерей отца, пятнадцатилетний юноша отказался. Теперь, в еще одном неопубликованном сочинении, он нападал на критиковавшего Руссо протестантского пастора из Женевы и обвинял христианство в потакании тирании. Обещание загробной жизни отвлекает человека от улучшения земной жизни путем общественных преобразований, оно мешает человеку усовершенствовать земную жизнь, добиваясь создания правительства, которое могло бы «оказывать содействие слабым против сильных и так позволять всем наслаждаться приятной безмятежностью, идти к счастью»⁷⁹. Счастье же в действительности способен обеспечить лишь общественный договор – соглашение граждан с государством. Кроме этого трактата (15 000 слов), Наполеон в подражание Лафонтену сочинил басню в стихах «Собака и кролик». В ней охотник подстрелил вместо кролика собственную гончую по кличке Цезарь. Финал звучит так: «Мне небеса помогут, коль и сам я не сплошаю, / И я сию мораль – благословляю»⁸ ⁸⁰.

Следующий дошедший до нас образец прозы Наполеона – «Встреча в Пале-Рояле» – занимает всего страницу. Это сочинение датировано 22 ноября 1787 года, четвергом, и написано в Отеле де Шербур (ныне это улица Вовилье, там, где она отходит от улицы Сент-Оноре) в Париже, куда он приехал в связи с тяжбой о питомнике. В частной записке речь идет о проститутке, встреченной в имеющем дурную репутацию районе – средоточии казино, ресторанов и ювелирных магазинов – в центре города:

Выйдя из итальянской оперы, я довольно быстро зашагал по аллеям Пале-Рояля. Моя душа, разгоряченная естественными для нее сильными впечатлениями, не чувствовала стужи, но, когда холод коснулся и моего ума, я почувствовал на себе суровость погоды и укрылся в аркаде. Как только я вошел в железные ворота, мой взгляд остановился на особе другого пола. Позднее время, ее облик и молодость не оставляли сомнений в ее ремесле. Я посмотрел на нее; она остановилась – но не с нахальным видом, присущим ее званию, а с соответствующим очарованию ее наружности. Это меня поразило. Ее нерешительность ободрила меня, и я заговорил. Я заговорил с ней – я, сильнее кого-либо видевший отвратительность ее положения и всегда чувствовавший себя запятнанным, даже глядя на таких, как она. Но из-за ее бледности, тщедушности, ее тихого голоса я не медлил ни минуты⁸¹.

Они гуляли в парке, и Наполеон спросил, нет ли у нее иного «занятия, более подходящего для ее здоровья». Она ответила: «Нет, сударь; нужно ведь как-нибудь жить». «Я был в восторге; я увидел, что она по крайней мере отвечает мне. Такого успеха я прежде не имел». Наполеон спросил, откуда она родом (из Нанта), как потеряла девственность («Меня обесчестил офицер»), жалеет ли она об этом («Да, очень»), как попала в Париж и, наконец (после града вопросов), не отведет ли она его к себе «согреться и утолить желание»⁸². Заканчивает он так: «Теперь у меня не было намерения становиться чересчур щепетильным. Я увлек ее, теперь она не стала бы убегать, смущенная приготовленной мной речью, и я не желал, чтобы она притворялась честной женщиной, каковой, как я хотел убедиться, она не была»⁸³. Наполеон не искал подобной встречи, но то, что он счел происшествие достойным запечатления, может указывать, что именно тогда он потерял девственность. Манера общения – засыпать собеседника вопросами – совершенно наполеоновская.

Несколько дней спустя, все еще находясь в Париже, он начал работать над историей Корсики – и бросил, написав всего несколько строк. Вместо этого он засел за напыщенную, высокопарную «Речь о любви к славе и любви к отечеству». Это сочинение имеет вид адресованного безымянной молодой даме письма. Наполеон решительно выступает за любовь к славе. Военная история Франции знает примеры любви к славе, пишет он, упоминая маршалов Конде и Тюренна, но много говорит и о спартанцах, македонских царях Филиппе II и Александре, Карле Великом, Леониде и «выдающемся правителе, великом Паоли»⁸⁴.

В сентябре 1786 года, после почти восьмилетнего отсутствия, Наполеон возвратился на Корсику и впервые увидел троих младших братьев и сестер. Это был первый из пяти его приездов домой в 1786–1793 годах, иногда многомесячных, главным образом с целью уладить затруднения, оставленные отцом. 21 апреля 1787 года Наполеон написал военному министру и попросил предоставить ему «для поправки здоровья» пять с половиной месяцев оплачиваемого отпуска⁸⁵. Наполеон или оказался прекрасным актером, или нашел сговорчивого врача, поскольку, не будучи больным, он приложил к рапорту медицинские справки. В полк Наполеон вернулся почти через год. Его долгое отсутствие не было необычным: в мирное время ⅔ пехотных и ¾ кавалерийских офицеров покидали свои полки на зиму⁸⁶. К тому времени Жозефу пришлось расстаться с надеждами и на военную, и на духовную карьеру, чтобы помочь матери вести дом, но в 1788 году он получил диплом правоведа в Пизанском университете. Все младшие братья и сестры Наполеона еще учились в школе, причем Люсьен демонстрировал признаки ума и честолюбия.

К концу мая 1788 года Наполеон находился в Артиллерийском училище в Оксоне, неподалеку от Дижона. Как и в Валансе, Наполеон ел один раз в день, в три часа дня, и, экономя жалованье, мог отсылать немного денег матери. Остальное он тратил на книги. Наполеон менял белье раз в восемь дней. Он твердо придерживался программы всестороннего самообразования, и в объемистых тетрадях оксонского периода мы находим выписки из книг об истории, географии, религии и обычаях всех выдающихся народов древности, в том числе афинян, спартанцев, персов, египтян и карфагенян. В записях речь идет и о совершенствовании артиллерии и военной дисциплине, и о «Государстве» Платона, об Ахилле и, разумеется, об Александре Македонском и Юлии Цезаре.

Начальником училища был генерал барон Жан-Пьер дю Тей, артиллерист-новатор. Около девяти часов в неделю Наполеон изучал военную теорию, а по вторникам и высшую математику. Артиллерии придавалось все большее значение: благодаря развитию металлургии орудия теперь весили вдвое меньше, но не проигрывали прежним образцам ни в огневой мощи, ни в точности. Легкие и мощные пушки стали определять судьбу сражений. Любимицами Наполеона, его «красотками», как он впоследствии их называл, стали сравнительно мобильные 12-фунтовые орудия⁸⁷. «Я считаю, что каждый офицер должен послужить в артиллерии, – говорил он. – Этот род войск может дать лучших генералов»⁸⁸. Это замечание продиктовано не только самомнением: среди французских артиллеристов того времени были умелые полководцы Жан-Батист Эбле, Александр-Антуан Сенармон, Антуан Друо, Жан де Ларибуазьер, Огюст де Мармон и Шарль-Этьен-Франсуа де Рюти.

«В военном ремесле нет ничего такого, чего я не умел бы сам, – хвалился Наполеон. – Некому изготовить порох? Я знаю, как его изготовить. Лафет? Я знаю, как построить лафет. Литье пушек? Я знаю, как это делается. А если нужно научить тонкостям тактики, я могу их объяснить»⁸⁹. За все это ему следовало благодарить Оксон. В августе того года Наполеону отдали под начало двести человек и поручили проверить возможность стрельбы разрывными снарядами из тяжелых орудий (а не только из мортир). Итоговый рапорт похвалили за ясность изложения. Служебные записки Наполеона того времени были лаконичными, содержательными, и в них подчеркивалась важность наступательных действий.

Через несколько дней после успешного завершения испытаний Наполеон сочинил первый параграф своего «Рассуждения о королевской власти» (Dissertation sur l’Autorité Royale), в котором утверждал, что военный режим лучше тирании, и недвусмысленно выразился: «Очень мало королей не заслуживают быть низложенными»⁹⁰. Излагаемые взгляды были строгими, но и крамольными, и, если бы автор напечатал сочинение под своим именем, это навлекло бы неприятности даже в той неспокойной политической ситуации, в которой оказалась Франция за несколько месяцев до штурма Бастилии. К счастью, прямо перед тем, как отправить «Рассуждение…» издателю, Наполеон узнал, что Этьен-Шарль де Ломени де Бриенн, министр финансов Людовика XVI, которому было посвящено сочинение, отправлен в отставку. Он немедленно отказался от публикации.

Страсть Наполеона к сочинительству дошла до того, что он, составляя регламент для офицерской столовой, умудрился превратить его в текст длиной в 4500 слов, полный цветистых выражений наподобие: «Ночь отнюдь не темна для того, кто объемлет вниманием все, что каким-либо образом способно опорочить его чин или мундир. Острых орлиных глаз и ста голов Аргуса едва ли довольно, чтобы обозреть все его обязанности и долг»⁹¹. В январе 1789 года Наполеон сочинил романтическую мелодраму «Граф Эссекский. Английский рассказ». Это не лучшая его вещь. «Пальцы графини погрузились в зияющие раны, – начинается один абзац. – С ее пальцев текла кровь. Она вскрикнула, закрыла лицо, но, взглянув снова, не увидела ничего. Устрашенная, трепещущая, пораженная ужасом, потрясенная этими пугающими предзнаменованиями, графиня села в карету и поехала в Тауэр»⁹². В произведении речь идет о заговорах, любви, убийстве, дурных предчувствиях и свержении короля Якова II. Продолжая упражняться в этом стиле, в марте 1789 года Наполеон написал двухстраничный рассказ «Маска пророка» о благообразном и харизматичном арабе Хакиме, воине и пророке, который, будучи изуродован болезнью, был принужден носить серебряную маску. Поссорившись с местным правителем Маади, Хаким заставляет своих последователей выкопать ямы (якобы для врагов) и наполнить известью, но отравляет их самих, сбрасывает тела в ямы и приносит в жертву себя⁹³. Это шокирующее сочинение взрослеющего подростка полно отчаяния и тревоги.

В следующем месяце Наполеона отправили в Сер, в 32 километрах ниже по течению реки Сонны. Там вспыхнул бунт, и толпа убила двух торговцев зерном. «Пусть честные люди идут по домам, – кричал, как рассказывают, 19-летний Наполеон, помощник командира отряда. – Я стреляю только по толпе». Хотя он дельно выполнил задание и произвел благоприятное впечатление на генерала дю Тея, политическая обстановка была такой, что скоро бунтовщики стали нападать на административные здания и жечь конторы сборщиков налогов уже в Оксоне. Именно здесь, в провинции, Наполеон заметил приближение грандиозного события, изменившего историю Франции, Европы и перевернувшего его собственную жизнь.

Революции, начавшейся 14 июля 1789 года, когда толпы парижан взяли штурмом Бастилию, предшествовал многолетний финансовый кризис и волнения, подобные мелкому выступлению, подавленному Наполеоном. Первые признаки нестабильности появились еще в 1783 году, в последний год войны в Северной Америке, в которой Франция поддерживала восставших колонистов. В апреле 1789 года были жестоко подавлены протесты, обусловленные низкой зарплатой и нехваткой продовольствия (как в Сере); погибли 25 человек. «Наполеон часто повторял: нации, как и люди, болеют, и их историю было бы описать не менее любопытно, чем болезни человеческого тела, – впоследствии записал его министр. – Самые насущные интересы французского народа были ущемлены. Дворяне и духовенство унижали его своей спесью и привилегиями. Народ долго страдал под этим гнетом, наконец захотел сбросить ярмо, и началась революция»⁹⁴.

5 мая, когда были созваны Генеральные штаты (впервые с 1614 года), казалось, что короля можно заставить хотя бы отчасти поделиться властью с третьим сословием. Но события развивались стремительно и непредсказуемо. 20 июня депутаты от третьего сословия, к тому времени объявившие себя Национальным собранием, поклялись не расходиться до тех пор, пока не дадут стране новую конституцию. Три дня спустя две роты королевской гвардии отказались подавлять мятеж и взбунтовались сами. Известие о том, что Людовик XVI вербует за границей наемников, чтобы подавить волнения, к тому времени переросшие в восстание, вынудило журналиста-радикала Камиля Демулена призвать к штурму Бастилии. Это привело к гибели коменданта крепости [де Лонэ], купеческого старшины (мэра) Парижа [де Флесселя] и генерального контролера финансов [Фулона де Дуэ]. 26 августа Национальное собрание приняло Декларацию прав человека и гражданина, а 6 октября толпа захватила Версальский дворец.

Наполеон – человек, впоследствии проявлявший поразительную политическую проницательность, – совершенно неверно оценил первые события революции. «Повторяю тебе, – писал он Жозефу 22 июля, спустя неделю после штурма Бастилии, – покой вернется. Через месяц ни о чем таком и речи не будет. И если пришлешь мне триста ливров [7500 франков], я поеду в Париж, чтобы покончить с нашим делом»⁹⁵. В то время Наполеона сильнее занимала сага о тутовом питомнике, нежели мощнейший со времен Реформации политический взрыв в Европе. Он вернулся к своей истории Корсики и, собравшись с духом, послал Паоли в Лондон цветистое письмо. «Я родился, когда родина погибала. Тридцать тысяч французов, извергнутых на наши берега, заливавших потоками крови престол свободы, – таким было отвратительное зрелище, поразившее мой взор. Крики умирающих, стоны угнетенных, слезы отчаяния – вот что окружало мою колыбель с самого рождения»⁹⁶. Это неожиданное признание для человека, принесшего присягу королю Франции. Вскоре после начала революции и возвращения на Корсику Паоли (июль 1790 года) Наполеону пришлось сделать выбор.

Революция

В какое бы время он ни явился, он играл бы выдающуюся роль. Но эпоха, в которую он делал первые шаги на своем жизненном пути, была исключительно благоприятной для его возвышения.
Меттерних о Наполеоне

В двадцать два года позволено многое из такого, что после тридцати уже запрещено.
Наполеон – Фридриху, курфюрсту Вюртемберга

«Среди грохота барабанов, оружия и крови я пишу тебе это письмо», – извещал Наполеон Жозефа из Оксона, где через восемь дней после штурма Бастилии возобновились беспорядки⁹⁷. Он с гордостью упоминает, что генерал дю Тей спросил его совета, как следует поступить. Наполеон арестовал 33 человека и почти час убеждал бунтовщиков остановиться.

Несмотря на свою нелюбовь к толпе и формальную принадлежность к дворянству, Наполеон приветствовал революцию: по крайней мере на ранних этапах она вполне следовала идеалам Просвещения, усвоенным Наполеоном из книг Руссо и Вольтера. Наполеон принял ее антиклерикализм и не противился ослаблению монархии, к которой не питал особенного почтения. Кроме того, революция как будто сулила Корсике большую автономию, а амбициозному молодому чужаку без состояния и связей – карьерные перспективы. Наполеон считал, что строй, который обещала революция, будет основан на логике и разуме и устранит оба вышеназванных препятствия. В логике и разуме просветители видели единственно достойные источники власти.

Принявшие революцию Бонапарты оказались среди корсиканской знати в меньшинстве, хотя и не «единственными» на острове, как позднее утверждал Наполеон⁹⁸. При этом он сам оказался единственным артиллеристом из своего выпуска в военном училище и одним из очень немногих офицеров королевской армии, одобрившим свержение Людовика XVI: почти все они в 1789 году покинули Францию. Хотя Наполеон исправно исполнял свой долг, подавляя хлебные бунты в Валансе и Оксоне (где некоторые солдаты его полка перешли на сторону мятежников), он рано присоединился к местному отделению революционного «Общества друзей Конституции». В это время в Аяччо четырнадцатилетний Люсьен Бонапарт, брат Наполеона, увлечение которого радикальной политикой было гораздо глубже, вступил в Якобинский клуб⁹ ⁹⁹.

8 августа 1789 года, когда Париж бурлил, а значительная доля офицерского корпуса находилась в замешательстве, Наполеон снова получил отпуск по болезни, чтобы вернуться на Корсику, и провел на острове следующие восемнадцать месяцев, с головой окунувшись в местную политику. (Мы опять-таки не находим доказательств того, что он действительно болел.) Босуэлл в «Описании Корсики» указывает, что в политическом отношении остров разделен на города, девять провинций и множество церковных округов-«пьеве» (pievi, состоявшие из нескольких приходов каждый, обеспечивали «как церковные, так и мирские связи»). Полномочия губернатора, резиденция которого находилась в Корте, были ограниченными. Между городами, деревнями и кланами издавна существовали распри. Сильными оставались позиции католической церкви и изгнанника Паоли. Наполеон с воодушевлением бросился в этот водоворот, и в следующие четыре года его гораздо больше занимала корсиканская политика, нежели военная карьера во Франции.

Приехав в Аяччо, Наполеон, поддержанный Жозефом и Люсьеном, призвал корсиканцев принять революцию, встать под новое – трехцветное – знамя, прикрепить к шляпе кокарду тех же цветов, организовать клуб «Патриоты» и полк корсиканских добровольцев (подразделение Национальной гвардии, рассчитывавшее когда-нибудь сравняться с силами губернатора). Когда губернатор распорядился закрыть клуб и распустил добровольцев, имя Наполеона оказалось первым в протестной петиции, посланной в Париж, в Национальное собрание¹⁰⁰. В октябре Наполеон сочинил памфлет, в котором обличал французского командующего на Корсике и критиковал островное правительство за недостаточный радикализм¹⁰¹. Пока Наполеон руководил в Аяччо революционной партией, другой корсиканец, депутат Национального собрания Антуан-Кристоф Саличетти, воспламенял сердца жителей более крупного города Бастии.

Когда в январе 1790 года Национальное собрание по предложению Саличетти объявило Корсику департаментом Франции, Наполеон поддержал это решение. Паоли, напротив, осудил этот шаг из Лондона как навязывание островитянам воли Парижа. Поскольку Саличетти и Наполеон теперь считали французские власти союзником в деле распространения революции на острове, возвращение Паоли на остров грозило расколом. В разгар политических боев (в марте Жозефа избрали мэром Аяччо) Наполеон ночами сочинял очерк истории Корсики и перечитывал «Записки о Галльской войне» Цезаря, запоминая наизусть целые страницы. Поскольку отпуск Наполеона по болезни закончился, он попросил его продлить. В полку осталось не так уж много офицеров, и командир не решился отказать.

На переработку очерка корсиканской истории у Наполеона ушло пятнадцать месяцев. Издателя он найти не смог. В уцелевших частях этого сочинения говорится, что корсиканцы – воплощение древнеримских добродетелей – пали жертвами «таинственного рока», который обрек их на угнетение. Примерно в то же время Наполеон сочинил исключительно жестокий рассказ «Новая Корсика», который начинается как приключенческий, продолжается политическими обличениями и заканчивается кровавой баней. В рассказе англичанин встречает старика-островитянина, помнящего злодеяния, совершенные на Корсике после вторжения французов в 1768 году. «Я оставил товарищей и поспешил на помощь своему несчастному отцу, которого нашел плавающим в собственной крови, – рассказал старик. – У него хватило сил лишь проговорить: “Отомсти за меня, сын мой. Таков первый закон природы. Погибни, как и я, если придется, но ни за что не признавай французов своими хозяевами”». Старик упоминает о том, что нашел обнаженный труп своей обесчещенной матери, «покрытый ранами и лежащий в самой непристойной позе», и объясняет: «Мою жену и троих из братьев повесили там же. Семерых моих сыновей – троим не исполнилось и пяти лет – постигла та же участь. Нашу хижину сожгли; кровь наших коз смешалась с кровью моей семьи» – и так далее¹⁰². «Тогда у своего алтаря, – объясняет старик, – я снова поклялся не щадить ни единого француза»¹⁰³. (Напомним, жуткий рассказ сочинен 20-летним французским офицером действительной службы.) Месть старика оказывается грандиозной: он убивает всех на борту французского корабля, в том числе юнгу: «Мы втащили их тела на наш алтарь и сожгли. Это новое благовоние, кажется, умилостивило Божество»¹⁰⁴. Когда началась революция, Наполеон явно поддался соблазну насилия.

24 июня 1790 года Наполеон послал свой очерк истории Корсики видному просветителю аббату Рейналю. Сочинение Рейналя («Философическая и политическая история учреждений и торговли европейцев в обеих Индиях», опубликованное в 1770 году без имени автора и запрещенное во Франции), несмотря на свой немалый объем, пользовалось успехом и оказало значительное влияние. Аббату пришлось отправиться в изгнание, но в 1787 году ему предложили вернуться. В сопроводительном письме, датированном «первым годом свободы», Наполеон рассуждал: «Народы истребляют друг друга из-за семейных споров, режут друг другу глотки во имя правителя вселенной, подлых и жадных попов, воздействующих на их воображение через любовь к чудесам и страх»¹⁰⁵. С неменьшим пафосом он объяснял Рейналю: «Я охотно взялся за труд, который свидетельствует о моей любви к своей стране, тогда униженной, несчастной, порабощенной». Наполеон прибавил (подражая Босуэллу и Руссо, воспевавшим корсиканские красоты): «Я, к своему удовлетворению и позору человечества, вижу мою страну убежищем последних следов римских вольностей, а соотечественников – продолжателями Катона»¹⁰⁶. Утверждение, будто склочные корсиканцы – истинные наследники Марка Порция Катона, отстаивавшего римскую свободу, представляет собой скорее доказательство одержимости Наполеона Античностью, нежели полезное историческое наблюдение. Он отправил рукопись также отцу Дюпюи, своему бриеннскому наставнику. Тот посоветовал Наполеону целиком переписать книгу, но редкий автор примет этот совет с благодарностью.

12 июля 1790 года Учредительное собрание приняло Положение о гражданском устройстве духовенства, вручавшее государству контроль над церковью и распускавшее монашеские ордены. Требование к священнослужителям присягать светским властям вызвало раскол в первом сословии (священники разделились на «конституционных», то есть принесших клятву, и неприсягнувших) и в марте следующего года было осуждено папой Пием VI. Враждебность к христианству в целом и к католической церкви в частности двигала многими революционерами. К ноябрю 1793 года собор Парижской Богоматери был посвящен культу Разума, а полгода спустя вождь якобинцев Максимилиан Робеспьер добился принятия декрета, вводившего пантеистический культ Верховного существа. Вместе с десятками тысяч лишившихся своего имущества аристократов, вынужденных уехать из Франции, страну покинуло и несколько тысяч священников.

Наполеон в памфлете одобрил гражданское устройство духовенства, и это значительно осложнило положение его самого и Жозефа: вскоре после публикации они, повстречав в Аяччо религиозную процессию, едва избежали самосуда. (Их спас бандит Трента Косте, должным образом вознагражденный [должностью инспектора минеральных вод и лесов Корсики], когда Наполеон сделался первым консулом¹⁰⁷.) В июле 1790 года, после 22 лет изгнания, на Корсику вернулся 65-летний Паоли. Наполеон и Жозеф приветствовали его в составе депутации от Аяччо. Паоли немедленно и единогласно избрали главой Корсики, президентом Законодательного собрания и командующим недавно образованной Национальной гвардии.

Паоли, видевший в братьях Бонапартах сыновей коллаборациониста, несмотря на очевидное желание Наполеона заслужить его похвалу, мало что сделал для сохранения их лояльности. Одним из первых шагов Паоли (вызвавшим гнев Бонапартов и остальных жителей Аяччо) стал перенос столицы из Корте в Бастию. По местной легенде, Паоли разозлила критика Наполеоном его диспозиции, когда они посетили поле битвы при Понте-Нуово (впрочем, в мемуарах Жозеф утверждает, что брат доверил свои соображения лишь ему)¹⁰⁸. В последние десятилетия эпохи Просвещения в прогрессивных кругах Европы почитали Паоли. Бонапартам пришлось приложить немало усилий, чтобы помириться с ним.

15 сентября Жозефа избрали одним из депутатов от Аяччо в островное собрание, а позднее главой директории – городской администрации. Наполеон же не стал депутатом и не смог занять значительный пост в Национальной гвардии. «В этом городе полно плохих граждан, – писал он Шарлю-Андре Поццо ди Борго, члену островного правительства. – Вы и представления не имеете об их помешательстве и низости». Наполеон предложил лишить должностей трех членов городского совета. «Эта мера насильственная, возможно, незаконная, но необходимая», – объяснил он, процитировав напоследок Монтескье: «В некоторых случаях на свободу следует набросить покрывало, подобно тому как закрывали иногда статуи богов»¹⁰ ¹⁰⁹. В этом случае Наполеон не добился своего.

В следующем месяце Национальное собрание – теперь фактически полноценный парламент – приняло предложение графа де Мирабо: хотя Корсика теперь в составе Франции и подчиняется французским законам, управлять островом отныне будут лишь сами корсиканцы. Островитяне встретили известие с огромным энтузиазмом. В церквях Корсики прошли благодарственные молебны. Наполеон вывесил на доме Бонапартов огромный транспарант: «Да здравствует нация! Да здравствует Паоли! Да здравствует Мирабо!»¹¹⁰ Рейналю склонный к преувеличению (в этом случае простительному) Наполеон объявил: «Море больше не разделяет нас»¹¹¹. Увы, в новом порядке Паоли не было места для Наполеона. Когда наметилось расхождение паолистов с парижским правительством, Бонапарты остались верны Законодательному собранию и сменившему его 21 сентября 1792 года Конвенту. Расставание Бонапартов с паолистами не было простым, но к весне 1793 года состоялся окончательный разрыв.

6 января 1791 года Наполеон присутствовал в Аяччо на открытии революционного клуба Globo Patriottico, копирующего парижские клубы якобинцев и менее радикально настроенных жирондистов. В том же месяце он напечатал политический памфлет «Письмо к месье Буттафуоко» и заклеймил человека, двадцать три года назад назначенного управлять островом, как предателя и сторонника «нелепого феодального режима», который обманул Паоли, «окруженного патриотами» (намек на вернувшихся эмигрантов, желавших для Корсики конституции в английском духе; Наполеон предпочел бы революционную, по французскому образцу). Паоли, который в то время ладил с Буттафуоко, воспринял памфлет Наполеона в штыки и отверг его посвящение на истории Корсики. Паоли сказал, что «историю не пишут в годы молодости», ведь это занятие требует «зрелости и уравновешенности»¹¹², добавил к этому, что не может возвратить Наполеону рукопись, поскольку не успел ее просмотреть, и отказался предоставить нужные материалы. Надеждам Наполеона стать писателем снова было не суждено сбыться, и помешал ему в этот раз человек, которого он в юности боготворил. Когда позднее пошли слухи (распущенные политическими противниками, но не исключено, что правдивые), будто Жозеф запустил руку в казну Аяччо, Паоли не предложил свою помощь¹¹³.

Хотя отпуск Наполеона официально закончился 15 октября 1790 года, он явился к месту службы лишь 1 февраля следующего года, забрав с Корсики двенадцатилетнего брата Луи, обучение которого в Оксоне собирался оплатить. Наполеон предъявил своему невероятно терпеливому командиру свидетельства о болезни и даже о препятствовавших приезду штормах, и тот любезно выплатил ему жалованье за три месяца отсутствия. Тем не менее Луи пришлось спать на полу в чулане у кровати Наполеона (всю обстановку комнаты составляли стол и два стула). «Знаете, как я справился? – впоследствии рассказывал Наполеон о том периоде. – Я никогда не заходил в кофейню и не появлялся в обществе; ел черствый хлеб и сам чистил одежду, чтобы она прослужила дольше. Я жил, как медведь в берлоге, в маленькой комнатке, и книги были моими единственными друзьями… Таковы были удовольствия и излишества моей юности»¹¹⁴. Возможно, здесь Наполеон преувеличил, но не слишком. Гораздо выше белья он ценил книги и образованность.

В феврале – августе 1791 года Наполеон работал над сочинением на конкурс Лионской академии. За лучшее сочинение на тему «Какие истины и чувства более необходимы людям для счастья?» академия и аббат Рейналь назначили награду – 1200 франков, что превышало годовое жалованье Наполеона. В сочинении – он потратил на него шесть месяцев – Наполеон обличал честолюбцев и даже критиковал за гордыню Александра Македонского: «Что делал Александр, устремясь из Фив в Персию и далее в Индию? Он не находил себе места, он обезумел, он считал себя богом. Чем кончил Кромвель? Он правил Англией. Но не чувствовал ли он на себе все кинжалы фурий?»¹¹⁵ Наполеон явно сослался и на собственный опыт: «Вы возвращаетесь на родину после четырех лет отсутствия. Вы блуждаете по местам, где играли в первые, молодые годы… Вы чувствуете тот же пламень любви к родине»¹¹⁶.

Впоследствии Наполеон утверждал, что отозвал свое сочинение прежде, чем жюри оценило его, но это не так. Эксперты из академии поставили ему низкие оценки за высокопарный слог. Один из судей назвал сочинение «слишком неинтересным, сумбурным, сбивчивым, путаным и слишком плохо написанным для того, чтобы удержать внимание читателя»¹¹⁷. Много лет спустя Талейран получил из архивов академии оригинал сочинения и преподнес его Наполеону. Тот, перечитав текст, заметил: «Я думаю, автор заслуживает порки. Что за нелепости я говорил и как я был бы раздосадован, если бы они сохранились!»¹¹⁸ Наполеон «бросил сочинение в огонь и подтолкнул щипцами», опасаясь, что оно «может вызвать… насмешки»¹¹⁹. Хотя Наполеон, конечно, не получил премию, то, что он решился участвовать в конкурсе сочинений на французском языке, говорит о его большой самоуверенности.

Это эссе на заданную тему было лишь одним из продуктов литературного конвейера 22-летнего Наполеона. Он написал «Диалог о любви» (Dialogue sur l’Amour), в котором свое альтер эго назвал Б, а Александра де Мази, непридуманного друга, товарища по гарнизону, вывел под настоящим именем. Насколько близким другом был Мази, вопрос спорный: по сравнению с невозмутимым, уверенным Б он изображен человеком чванливым и беспокойным. В «Диалоге» утверждается, что любовь – это кошмар и для общества, и для конкретного человека и что Провидению для того, чтобы сделать всех счастливее, следует ее упразднить. В другом сочинении, «Размышления о естественном состоянии», Наполеон доказывает, что человеку в дообщественном состоянии жилось лучше (идея, целиком заимствованная у Руссо).

В июне 1791 года Наполеона произвели в лейтенанты и перевели обратно в Валанс, в 4-й артиллерийский полк. Из 69 месяцев, проведенных с полком Ла-Фер, он не менее 35 месяцев находился в отпуске и не собирался менять привычки. «Пришлите мне триста франков, – просил он после приезда своего дядю Жозефа Феша. – Эта сумма позволит мне поехать в Париж. Там можно по крайней мере произвести впечатление и одолеть препятствия. Все говорят, что меня ждет успех. Не лишите же вы меня этого из-за нужды в ста кронах?»¹²⁰ Налицо и необходимость, и амбиции, но или Феш отказал ему, или Наполеон узнал, что на Корсике будут сформированы четыре батальона Национальной гвардии, – и ходатайствовал об отпуске, чтобы туда поехать. Но полковник Компаньон, новый командир полка, отверг его просьбу: Наполеон провел в полку всего два месяца.

В последние дни июня 1791 года королевская семья попыталась бежать из Франции и была задержана в Варенне. Короля и королеву заставили вернуться в Тюильри, где они оказались почти в заточении. 10 июля австрийский император Леопольд II обратился ко всем правящим домам Европы с призывом прийти на помощь его зятю Людовику XVI. К тому времени Наполеон стал секретарем отделения «Общества друзей Конституции» в Валансе. На банкете по случаю второй годовщины падения Бастилии он поднял тост «за патриотов Оксона», которые подали петицию за суд над королем. «Страна полна задора и огня», – писал он другу, также отметив, что, хотя революция может положиться лишь на половину офицеров его полка, нижние чины ее поддерживают¹²¹. «Южная кровь бежит в моих венах с быстротой Роны, – прибавил он в постскриптуме, – и вы должны простить меня, если испытываете затруднения, разбирая мои каракули».

Не смирившийся с отказом непосредственного командира, Наполеон 30 августа обратился к генералу дю Тею. (Впоследствии тот заявил своей дочери: «Это человек больших способностей; мы еще услышим о нем»¹²².) Наполеону, получившему четырехмесячный отпуск для путешествия на Корсику, дали понять, что если он не явится на полковой парад 10 января 1792 года, то будет объявлен дезертиром.

Корсика бурлила. С начала революции на острове произошло 130 убийств. Налоги никто не собирал. Денежные затруднения Бонапартов (на улаживание которых после смерти отца Наполеона шестью годами ранее у него ушло столько времени и сил) отчасти разрешились 15 октября 1791 года, со смертью архидиакона Лучано Бонапарте, двоюродного дяди, завещавшего свое состояние семье Наполеона. Эти деньги очень пригодились, когда 22 февраля 1792 года Наполеон принял участие в выборах на должность начальника штаба (в чине подполковника) 2-го батальона корсиканской Национальной гвардии. Большие суммы ушли на подкуп, и в день голосования одного из трех наблюдателей даже похитили и удерживали в доме Бонапартов, пока баллотировка не окончилась с нужным Наполеону результатом. Главным его соперником выступил Маттео Поццо ди Борго, брат влиятельного на острове политика Шарля-Андре Поццо ди Борго. Вооруженные сторонники Наполеона согнали конкурента с трибуны, поставленной у церкви Св. Франциска. Политика на Корсике никогда не была занятием для слабых, но этот прием оказался серьезным нарушением даже островных обычаев, и Паоли, поддерживавший Поццо ди Борго, потребовал официального разбирательства, по его выражению, «коррупции и козней». Делу не дал ход Саличетти, представлявший парижское правительство. Между тем наступил – и кончился – январь, когда Наполеон должен был вернуться в полк. Отметка на его личном деле в военном министерстве гласит: «Оставил профессию; 6 февраля 1792 года заменен»¹²³.

Грандиозные хлебные бунты в Париже в январе – марте 1792 года усугубили политический кризис. В начале февраля стало известно о союзе Австрии и Пруссии, имевшем целью (необъявленной, но и не составлявшей тайны) свергнуть революционное правительство и восстановить монархию. Хотя к Первой антифранцузской коалиции не присоединилась Англия, она не скрывала своей враждебности. Когда в воздухе запахло войной, ситуация на Корсике радикально переменилась. 28 февраля Саличетти приказал закрыть старинные монастыри в Аяччо, Бастии, Бонифачо и Корте, а изъятые ценности отправить в Париж. Паоли и подавляющее большинство корсиканцев этому воспротивились, и в пасхальное воскресенье в Аяччо начались столкновения солдат национальной гвардии с обывателями-католиками. Рядом с Наполеоном застрелили одного из его заместителей. Во время продолжавшегося четверо суток противостояния горожан и национальной гвардии, сопровождавшегося стычками и сварами, Наполеон предпринял попытку – неудачную – захватить хорошо укрепленную городскую цитадель, охраняемую французскими регулярными войсками, и командир гарнизона полковник Майяр отправил в военное министерство рапорт, в котором фактически обвинил Наполеона в измене. Дороги, ведущие в Аяччо, были запружены крестьянами с пустыми мешками, предвкушавшими разграбление города.

Паоли встал на сторону Майяра и приказал Наполеону покинуть Аяччо и отправиться в Корте. Тот подчинился. К счастью Наполеона, в военном министерстве рапорт Майяра оказался похороненным под грудой срочных бумаг. 20 апреля Франция, предвосхищая события, объявила войну Австрии и Пруссии, а спустя восемь дней заняла Австрийские Нидерланды (совр. Бельгию), чтобы противостоять вторжению с северо-востока (австрийская и прусская армии уже стояли в Кобленце). После конфликта в Аяччо Наполеон не мог оставаться на Корсике, однако не мог и вернуться в Валанс, где считался дезертиром. Поразмыслив, Наполеон уехал в Париж.

Явившись на Вандомскую площадь, Наполеон нашел военное министерство в большом беспорядке: с мая по октябрь 1792 года сменилось шесть министров. Он понял, что никто не удосужился прочитать рапорт Майяра, что никого не заботило ни происходящее в захолустье вроде Аяччо, ни то, что отпуск Наполеона официально закончился в январе – еще до зачисления в корсиканскую национальную гвардию. В июле 1792 года Наполеона произвели (задним числом, зачтя ему год отсутствия) в капитаны, с полным окладом, но без нового назначения. На его дерзком прошении о производстве в чин подполковника армии (на том основании, что он носит этот же чин в национальной гвардии) в министерстве поставили резолюцию: «Оставить без ответа» («SR», то есть «sans réponse»)¹²⁴.

Увиденное в Париже разочаровало Наполеона. «Те, кто возглавляет революцию, – люди невеликие, – писал он Жозефу. – Каждого заботит только собственный интерес, каждый всевозможными преступлениями стремится добиться своего; люди интригуют столь же подло, как и всегда. Все это вытравляет честолюбие. Жаль тех, кто имеет несчастье играть роль в делах общества»¹²⁵. Хотя роль честного воина, сторонящегося грязной политики, плохо сочеталась с похождениями революционера-склочника из Аяччо, он с успехом играл ее, и не без причины. К тому времени Наполеон окончательно сформировался как революционер: об этом говорит его одобрение свержения монархии и национализации собственности корсиканских монастырей. В политическом отношении он тяготел к радикалам-якобинцам, которые казались наиболее вероятными победителями. Революция приближалась к своему апогею, и, хотя сам Наполеон не участвовал в репрессиях, уже начавшихся в Париже, мы не имеем сведений, что он осуждал их.

20 июня 1792 года, когда толпа ворвалась в Тюильри, захватила Людовика XVI и Марию-Антуанетту и заставила короля появиться на балконе в красном фригийском колпаке, Наполеон находился в Париже. Бурьенн встретился с ним в трактире на улице Сент-Оноре, и, когда они увидели идущую к дворцу вооруженную толпу, Наполеон якобы предложил: «Пойдем за этой сволочью». Расположившись на террасе у реки, они с «удивлением и негодованием» (по-видимому, хорошо скрываемым) наблюдали историческую сцену¹²⁶. Два дня спустя Наполеон писал Жозефу:

Семь или восемь тысяч человек с пиками, топорами, шпагами, ружьями, вертелами, кольями… отправились к королю. Парк Тюильри был закрыт, его охраняло пятнадцать тысяч национальных гвардейцев. Они выломали ворота, ворвались во дворец, навели пушку на апартаменты короля, выбили четыре двери и предложили королю две кокарды, белую [цвет Бурбонов] и трехцветную, и заставили его выбрать одну. Выбирай, сказали они, где царствовать – здесь или в Кобленце. Король себя хорошо показал. Он надел красный колпак, королева и принц поступили так же. Королю дали выпить. Народ оставался во дворце четыре часа… Все это противоречит конституции и создает опасные примеры. Очень трудно предвидеть, куда пойдет страна в этой бурной обстановке¹²⁷.

Впоследствии Бурьенн рассказывал, что Наполеон воскликнул: «Черт возьми! Как можно было впустить эту сволочь? Смести бы из пушек человек четыреста или пятьсот из них, и остальные бежали бы со всех ног». Этот случай еще сильнее уронил монархию в глазах Наполеона. Он поддержал свержение короля, но не понимал, почему Людовик XVI позволил себя унизить. Королевской чете оставалось менее двух месяцев ненадежной свободы.

Десять дней спустя австрийские и прусские войска вторглись во Францию, и это породило обоснованное подозрение, что Людовик XVI и королева-австриячка симпатизируют интервентам и помогают врагам Франции, уже открыто объявившим о своем желании вернуть монарху трон. Презрение Наполеона к малодушным Бурбонам укрепилось 10 августа, когда вернувшаяся в Тюильри толпа арестовала короля и королеву и перебила швейцарских гвардейцев. Наполеон, покинув квартиру на улице Май, отправился к другу [брату Бурьенна] на площадь Карузель, чтобы оттуда наблюдать за развитием событий. По пути хорошо одетого молодого офицера окружила толпа, и Наполеона заставили крикнуть: «Да здравствует нация!» Десятилетия спустя он вспоминал: «Я, как можете представить, с готовностью повиновался»¹²⁸. Жилище друга наполняли вещи из домов аристократов, бегущих из Франции и вынужденных за бесценок продавать свое имущество. «Что за олухи!» («Сhe coglione!») – воскликнул Наполеон по-итальянски, увидев из верхнего окна, что швейцарские гвардейцы не стали стрелять по толпе (это стоило им жизни)¹²⁹. Когда семь лет спустя Наполеон поселился в Тюильри, он повелел заштукатурить следы, оставленные в тот день пулями.

Наполеон находился в Париже в начале сентября, когда в городских тюрьмах было хладнокровно убито более 1200 человек, в том числе 115 священников. 3 сентября прусская армия герцога Брауншвейгского заняла Верден. За этим последовало четырехдневное избиение «подозрительных». Позднее Наполеон попытался оправдать убийц: «Сентябрьские расправы могут произвести сильное впечатление на солдат вторгшейся армии. Они разом увидели, что против них поднялось все население»¹³⁰. Наполеон утверждал, что убийцы «почти все были солдатами… решившими не оставлять врага у себя за спиной». О лидерах якобинцев он выразился так: «Что бы о них ни говорили, они не ничтожны. Немногие оставили в мире след, как они»¹³¹. Наполеон, уже возглавив Францию, не отрицал собственного якобинского прошлого: «В свое время всякий сильный духом был обязан им [якобинцем] быть» – и назначил двум родственницам Робеспьера ежегодные пенсии (соответственно в 7200 и 1800 франков)¹³². Наполеон оценил положение и, как и его отец, встал на сторону потенциальных победителей.

21 сентября 1792 года Франция была официально провозглашена республикой и Конвент объявил, что Людовика XVI будут судить за пособничество врагу и преступления против французского народа. Днем ранее революцию спасли генералы Франсуа-Кристоф Келлерман и Шарль-Франсуа Дюмурье, разбившие герцога Брауншвейгского при Вальми (регион Шампань – Арденны). Эта победа показала, что народная армия способна справляться с регулярными войсками монархических держав.

К середине октября Наполеон вернулся в Аяччо отстаивать интересы якобинцев и предпочел звание подполковника корсиканской Национальной гвардии должности капитана 4-го артиллерийского полка французской армии. Антифранцузские настроения на острове оказались гораздо сильнее, чем когда он уезжал, особенно после сентябрьских убийств и провозглашения республики. При этом он, по его словам, был по-прежнему «уверен, что лучшее, что следует сделать Корсике, – это стать французской провинцией»¹³³. Из корсиканского националиста он превратился во француза-революционера не потому, что наконец забыл издевательства в училище, не из-за отца и уж точно не в силу какой-либо из диковинных психосексуальных причин, впоследствии приводимых историками и биографами, а просто потому, что политика Франции и Корсики радикально изменилась, и в ней нашлось место и для него. Паоли, предпочитавший союз с более могущественными и политически влиятельными, чем Бонапарты, кланами Буттафуоко и Поццо ди Борго, выступил против республики, закрытия монастырей и почти всех прочих пунктов революционной программы, которую отстаивал Наполеон и его родственники. Паоли отказался зачислить Люсьена к себе и даже пытался помешать Наполеону вернуть должность в Национальной гвардии. Наполеон не мог оставаться корсиканским патриотом, когда человек, олицетворявший корсиканский национализм, бесповоротно оттолкнул и его самого, и его семью.

Бонапарты проигрывали сторонникам Паоли в запутанной, динамичной клановой политике с заметным оттенком вождизма. Наполеон, даже оставаясь ярым приверженцем корсиканского национализма, уже проникся – через чтение, образование, проведенное в Париже время и погружение во французскую культуру – французскими идеями и теперь соотносил мелкие заботы корсиканцев со всеобщими принципами, провозглашенными революцией, которую грозили задушить Австрия и Пруссия. В следующие месяцы Наполеон привыкал считать себя в большей степени французом и в меньшей – корсиканцем. Много лет спустя какой-то мэр попытался польстить ему, сказав: «Как удивительно, ваше величество, что вы, не будучи французом, так любите Францию и столько сделали для нее». Наполеон вспоминал: «Я почувствовал, как будто он ударил меня. Я повернулся к нему спиной»¹³⁴.

Отчуждение между Бонапартами и сторонниками Паоли усилила казнь Людовика XVI 21 января 1793 года и образование в Париже Комитета общественной безопасности. Очевидец вспоминал произнесенные в узком кругу слова Наполеона, узнавшего о гибели Людовика: «Несчастные! Их ждет анархия»¹³⁵. Наполеон считал казнь короля (за которой в октябре последовала казнь Марии-Антуанетты) тактическим просчетом. «Если бы французы были умереннее и не лишили Людовика жизни, – говорил он впоследствии, – то вся Европа революционизировалась бы. Война спасла Англию»¹³⁶. И все же Наполеон в то время открыто одобрял цареубийство и начинал письма с принятого у республиканцев обращения «гражданин»¹³⁷. 1 февраля Франция объявила войну Англии и Голландии – вскоре после того, как Испания, Португалия и Сардинское королевство объявили войну Франции. Проигнорировав урок Вальми, европейские монархи объединились, чтобы покарать цареубийц-республиканцев. В марте 1793 года Конвент образовал Комитет общественного спасения, к июлю фактически превратившийся в правительство страны. Среди его членов выделялись вожди якобинцев Робеспьер и Сен-Жюст. 23 августа Комитет объявил всеобщую мобилизацию, и годных к военной службе мужчин в возрасте 18–25 лет призвали на защиту революции и родины. Это более чем удвоило численность вооруженных сил республики (с 645 000 до 1,5 млн человек) и сплотило нацию перед лицом опасности.

По-видимому, война началась бы в любом случае, но объявление республикой войны англичанам явилось серьезной ошибкой: к тому времени правительство тори во главе с Уильямом Питтом – младшим (он пришел к власти в 1783 году, когда ему было всего 24 года) испытывало инстинктивную антипатию к революционной Франции¹¹. Пользуясь удобным географическим положением, островная Англия стала гораздо более последовательным, чем кто-либо, противником революции, а следом и Наполеона, и в течение следующих 23 лет находилась в состоянии мира с Францией всего 14 месяцев. «Будьте уверены, – сказал Питт политическому философу Эдмунду Бёрку, который уже в 1790 году в “Размышлениях о революции во Франции” предсказал террор и приход диктатора, – мы не отступимся до самого Судного дня»¹³⁸. Посрамленная в Америке десятилетие назад Англия увидела возможность при помощи своего могучего флота вышвырнуть французов из морской торговли, блокировать или отнять их колонии и упрочить собственные позиции крупнейшей торговой державы в мире. Для Питта и его последователей непреклонное противостояние революционной, а позднее – наполеоновской Франции было не только моральным и идеологическим императивом: использование Англией возможности заменить Францию в роли мирового гегемона было совершенно логичным геополитическим шагом. С этой целью сторонники Питта в Лондоне посредством огромных прямых субсидий, которые Наполеон называл «золотом Питта», оплатили создание не менее семи антифранцузских коалиций¹³⁹.

Через месяц после казни Людовика XVI Наполеон занял свой первый крупный пост: ему поручили командовать артиллерией отряда, выделенного для «освобождения» трех принадлежавших Сардинскому королевству островков. Поход возглавил Пьер ди Чезари-Рокка, племянник Паоли, которого Наполеон за глаза называл «щеголем»¹⁴⁰. 18 февраля он с корсиканской Национальной гвардией прибыл в Бонифачо на 22-пушечном корвете «La Fauvette» из маленькой эскадры адмирала Лорана де Трюге. К ночи 23 февраля республиканцы заняли остров Санто-Стефано. От двух соседних островков, Ла-Маддалена и Капрера, его отделяло всего 730 метров. Наполеон установил свои орудия так, чтобы стрелять поверх других островков, и на следующий день открыл огонь. Но потом с борта «La Fauvette» новобранцы из провансальских крестьян, составлявшие большую долю отряда, увидели, что хорошо вооруженные и воинственно настроенные сардинцы на берегу не выказывают желания быть освобожденными, и взбунтовались. Чезари-Рокка отменил поход. Разъяренному Наполеону пришлось заклепать орудия и сбросить их в море.

Таким образом, первая военная операция закончилась для Наполеона провалом, но, если бы Паоли выделил для нее не 1800, а 10 000 солдат, как и требовал Конвент, дело могло бы увенчаться успехом. Наполеон пожаловался Паоли, что войска «были лишены необходимого для похода; они выступили без палаток, без мундиров, без плащей и без артиллерийского обоза» и поддерживала их лишь «надежда на успех»¹⁴¹. Неутешительное начало для нового Цезаря, но на этом примере Наполеон усвоил значение боевого духа, тылового обеспечения и организаторских способностей гораздо нагляднее, чем из лекций.

В следующие четыре месяца, по мере того как корсиканское правительство расходилось с французами и сближалось с англичанами, которые 23 июля 1794 года по приглашению Паоли оккупировали остров, Наполеон изо всех сил пытался лавировать, даже когда однажды Паоли после ссоры назвал Люсьена «змеей». На западе Франции, в глубоко консервативной Вандее, после казни короля восстали шуаны – за Бурбонов и против революционеров-безбожников. Комиссары исполнительной власти колесили по стране (как рассказывают, возя с собой гильотину¹²) и утверждали идеологическую чистоту, а Паоли укреплял цитадель Аяччо. В этих условиях возможностей у Наполеона становилось все меньше. Уже 18 апреля Наполеон написал в поддержку Паоли «Обращение к Конвенту», но в том же месяце сочинил и «Обращение к коммуне Аяччо», призвав горожан присягнуть на верность республике. Когда Саличетти приказал арестовать Паоли за измену, потребовалось немедленно принять решение. На острове вспыхнуло восстание в поддержку «отца отечества» Паоли. Мятежники сожгли чучело Саличетти и срубили посаженные республиканцами «деревья свободы». Сторону республики теперь держали лишь Бастия, Сан-Фьоренцо и Кальви, где стояли французские гарнизоны.

В апреле 1793 года, когда стало ясно, что в Конвенте взяли верх якобинцы во главе с Робеспьером, генерал Дюмурье, жирондист и соавтор победы при Вальми, перешел на сторону австро-прусской коалиции. Предательство Дюмурье и другие причины вынудили Робеспьера отдать приказ об аресте жирондистов, и 31 октября в течение тридцати шести минут 22 из них были обезглавлены. Начался террор.

3 мая Наполеон попытался присоединиться к Жозефу в Бастии, но был схвачен паолистами-montagnards (горцами). Вскоре Наполеона освободили крестьяне из деревни Боконьяно, где Бонапарты владели имением, и он смог продолжить свой путь. 23 мая толпа сторонников Паоли в Аяччо разграбила дом Бонапартов, но не сожгла его, вопреки некоторым источникам. (Возможно, дом не так уж пострадал: счет за ремонт, выставленный четыре года спустя, составил всего 131 франк¹⁴².) Корсиканский парламент, в котором распоряжался Паоли, объявил вне закона Бонапартов – но не тридцать их живших на острове двоюродных родственников. Летицию вновь стали чернить. О семье говорили, что она «рождена в грязи деспотизма, выпестована под присмотром и за счет любострастного паши, покойного Марбёфа, вечного позора»¹⁴³.

31 мая Наполеон и Саличетти (комиссар якобинского правительства на Корсике) участвовали в неудачной попытке вернуть Аяччо. На следующий день Наполеон сочинил «Записку о политическом и военном положении департамента Корсики», в котором все-таки осудил Паоли за «ненависть и жажду мести в сердце»¹⁴⁴. Это стало прощанием Наполеона с родиной. 11 июня 1793 года Бонапарты покинули Кальви на корабле «Prosélyte» и два дня спустя сошли на берег в Тулоне. Так закончилось пребывание Бонапартов на острове, длившееся почти 2¾ века¹⁴⁵. После падения якобинского режима на Корсике Саличетти также пришлось спасаться в Провансе. В конце месяца Паоли признал английского монарха Георга III корсиканским королем¹³.

Наполеон окончательно не разорвал связи с родиной, хотя с тех пор побывал на Корсике лишь однажды: в 1799 году, возвращаясь из Египта, он остановился на острове на несколько дней. Когда в октябре 1796 года Наполеон приказал захватить остров, он объявил амнистию для всех, кроме виднейших паолистов, которые в любом случае отправились бы в изгнание¹⁴⁶. Впоследствии он «с благоговением» отзывался о Паоли, умершем в 1807 году в Лондоне, но, сойдя 13 июня 1793 года на берег в Провансе, он понимал, что именно здесь, во Франции, ему предстоит строить свое будущее¹⁴⁷.

Бонапарты приехали в Тулон как политические беженцы. Сбережения Летиции и скромное жалованье Наполеона, капитана 1-го артиллерийского полка, – вот почти все, чем располагала лишившаяся кормильца семья из девяти человек. У Наполеона не было ничего, кроме его знаний и стремления содержать родных. Поселив семью в деревне Лавалет, под Тулоном, он явился в свой полк в Ницце, снова запасшись бумагами, объясняющими его отсутствие (в этот раз подписанными Саличетти). К счастью, полковнику Компаньону после казни короля и массового исхода аристократов нужны были люди. Республике остались служить лишь 14 из 80 его офицеров.

Генерал Жан дю Тей (младший брат коменданта Оксона) поручил Наполеону организовать подвоз пороха одной из революционных армий Франции – Итальянской. В середине июля Наполеона перевели в Южную армию генерала Жана-Франсуа Карто, бывшего художника. Армия готовилась осадить захваченный федералистами [контрреволюционерами] Авиньон, где находился крупный склад боеприпасов. Наполеон лично не участвовал во взятии Авиньона 25 июля, но воспользовался этим поводом, чтобы сочинить политический памфлет «Ужин в Бокере» – несомненно, важнейшую из написанных им до тех пор работ. После января 1792 года все его сочинения имели отношение либо к военному делу, либо к политике. Выспренняя риторика, столь неуместная в его юношеских опытах, зазвучала более искренне и возвышенно, когда речь зашла о грандиозных событиях, главным действующим лицом которых он вскоре стал. После 1792 года Наполеон уже не делал выписки из беллетристики: он занимался описанием пасхального происшествия в Аяччо, защитой своих поступков в сардинской экспедиции и разработкой плана отвоевания Корсики у англичан.

«Ужин в Бокере» (Бокер – деревня между Авиньоном и Арлем) – написанный в конце июля 1793 года рассказ о застольной беседе офицера из армии Карто с двумя марсельскими коммерсантами, жителем Нима и фабрикантом из Монпелье. Они рассуждают о том, что Франция в большой опасности, а потому необходимо поддержать якобинское правительство в Париже, иначе победа достанется европейским тиранам и жаждущему мести французскому дворянству. Офицер – персонаж, в котором узнается Наполеон, – чрезвычайно уверен в своем командующем («при наступлении на Авиньон численность армии составляла 4000 человек; сейчас она составляет 6000 человек; не пройдет и четырех дней, как в ней будет 10 000 человек»). Он утверждает, что в боях Карто потерял всего пять человек убитыми и четверых ранеными, и предсказывает федералистам в Марселе печальную судьбу. Наполеон не удержался и от выпада в адрес Паоли, который «разграбил и присвоил имущество самых состоятельных семей, поскольку они были привержены делу единства республики; и он объявил всех тех, кто останется в наших войсках, врагами родины»¹⁴⁸.

На страницах «Ужина в Бокере» Наполеон предстает истинным якобинцем. Он язвительно высказывается о федералистах: «Успехи ваши суть предмет забот всех известных аристократов». Сотрапезники главного персонажа подают реплики всего шесть раз, в основном чтобы получить отповедь. Наконец красноречие офицера всех убедило. На столе явилось шампанское, которое «совершенно разогнало тревоги и заботы», и сотрапезники отправились спать «лишь в два часа ночи». Когда Наполеон показал рукопись Саличетти (теперь комиссару в Провансе) и Огюстену Робеспьеру (младшему брату Максимилиана Робеспьера), те распорядились опубликовать ее за государственный счет. Наполеон доказал свою благонадежность.

24 августа Карто занял Марсель, и в городе начались массовые казни. Через четыре дня корабли адмирала Александра Худа с 15 000 английских, испанских и неаполитанских солдат вошли в порт Тулона, главной военно-морской базы Франции на Средиземном море. Их пригласили федералисты, восставшие против Конвента месяцем ранее. В ситуации, когда роялистский мятеж вспыхнул и в Лионе, а в Вандее начались волнения, когда испанская и сардинская армии действовали на юге Франции, а прусские и австрийские войска стояли у восточных границ, взятие Тулона стало задачей первостепенной важности. 7 сентября Наполеон стал майором (chef de bataillon) 2-го артиллерийского полка и на следующей неделе явился (возможно, по приказу полковника Жана-Батиста Сервони, корсиканца по происхождению) в штаб Карто в Олиуле, к северо-западу от Тулона, и представился командующему¹⁴⁹.

Одним из политических комиссаров (représentants-en-mission) при Карто оказался не кто иной, как Саличетти. Карто слабо разбирался в артиллерийском деле и искал офицера, которому после ранения полковника Доммартена и в отсутствие его заместителя майора Перье можно было бы поручить командование артиллерией правого крыла армии. Саличетти и его коллега Тома де Гаспарен убедили Карто отдать этот пост Наполеону, хотя тому было всего 24 года. Наполеон подозревал, что главной причиной этого первого карьерного успеха стало военное образование. Впоследствии он говорил, что в артиллерии недостает «людей обученных, отраслью заправляли сержанты и капралы». А он-де знал службу¹⁵⁰. На его возраст закрыли глаза: армию обескровили казни и массовая эмиграция дворян, прежде составлявших подавляющее большинство офицеров. Конечно, дело было и в том, что назначения Карто происходили под влиянием союзника Наполеона Саличетти.

Под началом Карто (человека, по донесениям Саличетти и Гаспарена в Париж, «некомпетентного») состояли 8000 солдат, занимавших возвышенности между Тулоном и Олиулем. Еще 3000 солдат генерала Жана де ла Пуапа обложили городской район Лавалет. Плана действий у Карто не было. К 9 октября Саличетти и Гаспарен добились передачи под командование Наполеона всей артиллерии. Поскольку в операции главная роль явно отводилась артиллерии, все взоры обратились на Наполеона¹⁴. Вскоре Саличетти и Гаспарен доложили в Париж, что «Bonna Parte» – «единственный артиллерийский офицер, хоть сколько-нибудь знающий свое дело, и ему приходится слишком много работать»¹⁵¹. Комиссары ошиблись в одном: Наполеон не знал, что такое «слишком много» работы. Позднее во время трехмесячной осады ему помогали два адъютанта: Огюст де Мармон и Жан-Андош Жюно. Мармон, из хорошей семьи, очень нравился Наполеону, но Жюно, бывшего батальонного квартирмейстера в департаменте Кот-д’Ор, он поистине полюбил, когда ядро обдало их обоих землей и камнями и записывавший под диктовку Жюно хладнокровно заметил, что теперь нет нужды посыпать чернила песком¹⁵².

Осматривая в наши дни места, где стояли батареи Наполеона, сразу же понимаешь, какая задача перед ним стояла. Западнее большого и малого рейдов находится господствующая над обоими высота Эгийет. «Чтобы овладеть гаванью, – докладывал Наполеон военному министру Жану-Батисту-Ноэлю Бушотту, – нужно овладеть Эгийет»¹⁵³. Чтобы стрелять раскаленными ядрами по английским кораблям на малом рейде, было необходимо захватить форт Мюрграв (Малгрейв), названный по имени его строителя и коменданта и прозванный за свои мощные укрепления «малым Гибралтаром»¹⁵. Хотя значение форта было очевидно всем, именно Наполеон разработал план его захвата. Успех у Мюрграва почти моментально изменил бы стратегическую обстановку: если английские корабли покинут тулонскую гавань, одни федералисты не смогут удержать город с 28-тысячным населением.

Наполеон с головой ушел в подготовку к штурму. Он выпросил в окрестных городах 14 пушек и 4 мортиры, а также порох, припасы и инструменты; разослал в Лион, Бриансон и Гренобль требования, чтобы Итальянская армия передала ему артиллерию, не занятую в обороне Антиба и Монако; открыл в Олиуле арсенал (с персоналом в 80 человек), чтобы лить пушки и ядра; реквизировал в Ницце, Валансе и Монпелье лошадей. Солдатам передалась его неутомимость. Умоляя, сетуя и негодуя (мало пороха, зарядные картузы неподходящего размера, артиллерийские лошади реквизированы для других нужд и так далее), Наполеон засыпал письмами министра Бушотта и однажды – через голову Карто и своих непосредственных начальников – обратился даже к Комитету общественной безопасности.

Наполеон, жалуясь другу, квартирмейстеру Шове, на «неразбериху и небрежность» и «очевидную нелепость» настоящего положения, сокрушался, что «снабжение армий всего лишь дело случая»¹⁵⁴. В характерном письме Саличетти и Гаспарену он напоминал: «Без пищи можно обойтись двадцать четыре, а если необходимо, и тридцать шесть часов, а без пороха не протянешь и трех минут»¹⁵⁵. Письма, кроме напора и энергичности, демонстрируют его внимание ко всем без исключения мелочам: от цены провианта до правил возведения частоколов. Но главной его заботой была следующая. У них имелось всего 600 милье (около 294 000 килограммов) пороха, и, если бы им не удалось достать больше, крупные операции были бы невозможны. 22 октября Наполеон написал Комитету общественной безопасности о своем «огромном беспокойстве, обусловленном недостаточным вниманием к его роду войск» и прибавил: «Мне приходится бороться с невежеством и низкими страстями, которые оно порождает»¹⁵⁶.

Прибегая к запугиванию, бахвальству, реквизициям и политическим интригам, Наполеон чрезвычайно быстро сформировал солидный артиллерийский обоз. Теперь в его распоряжении имелось литейное производство, изготавливающее боеприпасы и орудия, и мастерская, где чинили ружья. Он принудил марсельские власти доставить ему тысячи набитых песком мешков. Для этого понадобились большие способности к управлению. Свою роль сыграли и угрозы, пущенные в ход офицером-якобинцем в период террора. К концу осады Наполеон командовал почти сотней пушек и мортир, сведенных в одиннадцать батарей.

Наполеон получал мало помощи от Карто, которого стал презирать и которого к 11 ноября Саличетти и Гаспарен сумели заменить генералом Франсуа-Амеде Доппе. Последний, впечатленный своим командующим артиллерией, докладывал в Париж: «Я неизменно нахожу его на позициях; когда ему нужен отдых, то он, завернувшись в плащ, ложится на землю. Он никогда не оставляет батарей»¹⁵⁷. Восхищение, однако, не было взаимным. Во время атаки на форт Мюрграв 15 ноября Доппе слишком рано приказал отступить, и Наполеон, возвратившись на свой редут, бушевал: «Наш удар по Тулону не попал в цель из-за этого ‹…› [слово опущено еще в XIX веке], который велел сыграть отбой!»¹⁵⁸

На батареях и редутах под Тулоном Наполеон проявил немалую храбрость. Однажды он поднял банник, испачканный кровью убитого рядом артиллериста, и помог заряжать и стрелять. Наполеон считал, что именно тогда он заразился чесоткой. «Всего через несколько дней я обнаружил, что страдаю от яростного зуда», – позднее рассказывал он о своей «ужасной болезни»¹⁵⁹. Кожное заболевание сопровождало Наполеона в Италии и Египте, и излечился он лишь в 1802 году, когда врач Жан-Николя Корвизар применил серные ванны и, «наложив на грудь три нарывных пластыря… вызвал благотворный кризис. Прежде я неизменно был худощав и бледен, а после этого у меня всегда было хорошее здоровье»¹⁶⁰. Некоторые историки сомневаются в том, что кратковременный контакт с кровью на баннике вызвал такие последствия, но Наполеон мог воспользоваться и перчатками покойника, а это делает заражение дерматитом гораздо вероятнее¹⁶ ¹⁶¹.

Во время атаки на внешний форт, защищавший Мюрграв, артиллерист-англичанин ранил Наполеона, «вогнав пику» ему в левое бедро. Наполеон пытался проникнуть на батарею через амбразуру. К счастью, в этот самый момент подошли подкрепления. Много лет спустя Наполеон демонстрировал врачу «очень глубокий цикатрикс [шрам] над левым коленом» и вспоминал, что «хирурги раздумывали, не придется ли в итоге провести ампутацию»¹⁶². В книге о войнах Юлия Цезаря, написанной на острове Святой Елены, Наполеон сравнивал полководцев древности, в битве остававшимися в безопасности, с современными: «Теперь главнокомандующий должен ежедневно бывать под пушечными выстрелами, часто под картечью, а в каждом сражении под ружейным огнем. Ему надобно бывает высмотреть, распределить, приказать, а пределы зрения не довольно обширны для того, чтобы можно было все увидеть, не подставляя себя под пули»¹⁷ ¹⁶³. Одно из обвинений, выдвинутых против него недругами, гласит, что Наполеон не отличался храбростью. «В последнее время Бонапарту было свойственно малодушие», – например, писала в 1815 году англичанка Хелен Уильямс¹⁶⁴. Это нелепость: трус не дал бы шестьдесят сражений. Кроме того, Наполеон подвергал жизнь серьезной опасности и между боями, во время рекогносцировок. Множество погибших рядом людей и пуля, попавшая в него при Регенсбурге, также свидетельствуют о большой отваге. Солдаты Наполеона признавали за ним личное мужество и умение укрепить чужое. Когда все артиллеристы, пытавшиеся поставить батарею на расстоянии пистолетного выстрела от форта Мюрграв, погибли или получили ранения, Наполеон назвал этот форпост Hommes Sans Peur («Бесстрашные») и уже не испытывал недостатка в добровольцах. Никто лучше него не понимал психологию простого солдата.

17 ноября командование у Карто принял опытный генерал Жак-Франсуа Дюгомье. Наполеон хорошо поладил с ним. Вскоре осаждающие получили подкрепление, их количество достигло 37 000 человек. К середине ноября Наполеон окружил форт Мюрграв батареями, а 23 ноября взял в плен его коменданта – английского генерала Чарльза О’Хару, руководившего вылазкой на французскую батарею с целью вывести из строя орудия. «Генерал Дюгомье сражался с истинно республиканской отвагой, – докладывал Наполеон о том бое. – Мы вернули себе батарею… Пушки [армии] Конвента были своевременно расклепаны и увеличили смятение бегущих»¹⁶⁵. Мало кому удавалось починить орудие, в запальное отверстие которого заколочен гвоздь, тем более сделать это быстро. Это признак профессионализма, которого Наполеон добился от подчиненных.

В час ночи 17 декабря 1793 года, в четверг, Дюгомье привел в действие план Наполеона. Колонна Клода-Виктора Перрена (позднее – маршал Виктор) прорвала первую линию укреплений Мюрграва, но остановилась перед второй. Около 3 часов ночи Дюгомье отдал приказ о новой атаке, и 2000 солдат под проливным дождем с громом и молниями и сильным ветром пошли вперед. В ходе атаки, которую возглавили Наполеон (под ним подстрелили лошадь) и капитан Жан-Батист Мюирон, и тяжелого рукопашного боя форт был наконец взят. Наполеон начал обстреливать раскаленными ядрами английские корабли в гавани. Взрыв двух испанских кораблей, груженных порохом, он запомнил до конца своей жизни. Десятки лет спустя он вспоминал: «Вихрь огня и дыма, вырывавшийся из арсенала, напоминал извержение вулкана. Тринадцать судов, горевших на рейде, напоминали фейерверочные фигуры: пламя очерчивало их мачты и корпуса. Пожар продолжался много часов и являл собой беспримерное зрелище». Наполеон преувеличил (загорелось два корабля, не все), но эффект получился грандиозный. Дюгомье дал хвалебный отзыв о Наполеоне, которого назвал «редким офицером»¹⁶⁶.

На следующее утро союзники оставили Тулон. Началась неразбериха, особенно когда генерал де ла Пуап занял гору Фарон на востоке и начал обстреливать город и оттуда. Вскоре Саличетти и Гаспарен распорядились казнить около 400 предполагаемых федералистов (Наполеон в этом участия не принимал)¹⁶⁷. После успеха в Тулоне на Наполеона пролился дождь заслуженных почестей. 22 декабря ему присвоили чин бригадного генерала и назначили инспектором береговой линии укреплений от Роны до Вара. Саличетти обратил на Наполеона внимание крупных политиков Поля Барраса и Луи-Мари-Станисласа Фрерона. Но прежде всего, как позднее выразился Наполеон, Тулон «дал ему уверенность в себе»¹⁶⁸. Наполеон доказал, что заслуживает высшей командной должности.

Редко когда в военной истории генералами становились (и утрачивали это звание) так стремительно, как во Франции в 1790-х годах. Из-за террора, эмиграции, войны, репрессий, разжалований после поражения, политической неблагонадежности и поисков виноватых (кроме обычных причин отставки) способные молодые люди делали карьеру с небывалой быстротой. Луи-Лазар Гош – в 1789 году всего только капрал! – к 1793 году стал генералом, а Мишель Ней (в 1792 году лейтенант) получил генеральские эполеты в 1796 году. Таким образом, взлет Наполеона не был уникальным в тех военных и политических обстоятельствах¹⁶⁹. Но его карьеру нельзя назвать и непримечательной: он провел пять с половиной лет в чине су-лейтенанта, год – лейтенанта, шестнадцать месяцев – капитана, три месяца – командира батальона, ни минуты – в чине полковника. 22 декабря 1793 года, менее чем через четыре года действительной военной службы и после проведенных в отпуске 58 – из 99 – месяцев (и с разрешением начальства, и без), 24-летний Наполеон стал генералом.

Дезире

Когда толпа одерживает победу, она перестает быть толпой и отныне называется нацией. Если толпа не одерживает победу, то некоторых казнят, а ее называют отребьем, мятежниками, ворами и так далее.
Наполеон – врачу Барри О’Мира, на острове Святой Елены

Я выигрывал только сражения, а Жозефина добротой и великодушием покорила всех.
Наполеон – барону де Боссе-Рокфору, своему камергеру

7 февраля 1794 года Наполеона назначили командующим артиллерией Итальянской армии. Он сыграл достойную, но непримечательную роль в Пьемонтской кампании против союзного австрийцам Сардинского королевства, занимавшего северо-запад Апеннинского полуострова и владевшего островом Сардиния. Под командованием генерала Пьера Думбериона французы одержали три скромные победы. Наполеон познакомился с красивыми, но коварными вершинами и перевалами Лигурийских Альп. Он сражался вместе с блистательным и яростным генералом Андре Массена. Решение Массена в мае выбить сардинцев из Вентимильи и обойти австрийцев и сардинцев у перевала Колле-ди-Тенда (совр. Коль-де-Танд) принесло ему прозвище «любимец победы».

Поход длился пять недель. К началу лета Наполеон вернулся в Ниццу и Антиб, где стал ухаживать за Эжени-Дезире Клари, прелестной шестнадцатилетней дочерью покойного роялиста-миллионера, текстильного и мыльного фабриканта. Жюли, старшая сестра Дезире, 1 августа 1794 года вышла замуж за Жозефа, брата Наполеона, и ее солидное приданое – 400 000 франков – наконец разрешило денежные затруднения Бонапартов. Роман Наполеона и Дезире сводился почти исключительно к переписке. В апреле следующего года они были помолвлены. Годом ранее 19-летний Люсьен Бонапарт женился на Кристине Буайе, очаровательной, но неграмотной 22-летней дочери трактирщика. Брачные бумаги он подписал своим новым, республиканским именем Брут (Люсьен – единственный из Бонапартов, сменивший имя таким образом).

В апреле 1794 года Наполеон представил Комитету общественной безопасности свой план похода в Италию через Пьемонт. В Париж бумаги отвез Огюстен Робеспьер, прикомандированный к Итальянской армии. План (к счастью, изложенный рукой Жюно, а не неуклонно портящимся почерком самого Наполеона) содержал, кроме прочих, следующие стратегические соображения: «Атаки должны быть не разрозненными, а массированными», «Необходимо уничтожить Австрию; после этого Испания и Италия падут сами», «Ни один беспристрастный человек не может думать о взятии Мадрида. В отношении испанцев следует применить оборонительную систему, на пьемонтской границе – наступательную». Стремящийся даже в этом случае к централизации власти, Наполеон написал: «Альпийская и Итальянская армии должны быть объединены и подчинены единой воле»¹⁷⁰.

Майор Берлье, незадачливый командир батальона, стал главной жертвой беспокойства Наполеона, его поглощенности деталями и желанием сделать все как можно быстрее и лучше. «Я чрезвычайно недоволен тем, как выполняется заряжание шестнадцати орудий, – читаем мы в одном из писем. – Вы, несомненно, захотите ответить на следующие вопросы… и я даю вам на это двадцать четыре часа». А вот другое письмо: «Я удивлен, что вы так медлите с исполнением приказов. Вечно приходится трижды повторять одно и то же. Ни одно обстоятельство Наполеон не считал незначительным. «Посадите под арест командира батареи капрала Карли, – приказал он Берлье, – который самовольно отлучился в Антиб за вином»¹⁷¹.

Во время Пьемонтской кампании Наполеон получил официальное подтверждение своего производства в бригадные генералы. Для этого ему пришлось ответить на вопрос, дворянин ли он, и Наполеон благоразумно – террор еще продолжался – солгал¹⁷². 5 марта Комитет общественной безопасности приговорил к казни радикалов-эбертистов, а 5 апреля – Жоржа Дантона и Камиля Демулена. Революция безжалостно истребляла собственных детей. Современник отмечал, что «тысячи женщин и детей сидят на мостовой перед булочными» и «более половины населения Парижа едят лишь картофель. Бумажные деньги не стоят ничего»¹⁷³. Город созрел для выступления против якобинцев, которые не смогли дать людям ни хлеба, ни мира. В 1794 году, когда союзники отступали в Испании, Бельгии и на Рейне, группа заговорщиков почувствовала себя достаточно уверенно для того, чтобы свергнуть якобинцев и покончить с «царством террора».

В середине июля Наполеон по тайному поручению Огюстена Робеспьера провел шесть дней в Генуе. Он осмотрел городские укрепления, провел пятичасовую встречу с французским поверенным Жаном Тийи и убедил генуэзского дожа в необходимости улучшения отношений с Францией.

Наполеон сблизился с окружением Робеспьеров в самое неподходящее время. Контрреволюционеры-термидорианцы во главе с Баррасом и Фрероном 27 июля (9 термидора по революционному календарю) свергли Максимилиана Робеспьера. На следующий день братьев Робеспьеров и еще шестьдесят «террористов» казнили на гильотине. Если бы Наполеон оказался в то время в Париже, скорее всего, его тоже схватили бы и он бы лишился головы. Наполеон узнал о падении якобинцев 5 августа, вернувшись в расположение армии в Сиге, неподалеку от Ниццы, со свадьбы своего брата Жозефа. «Меня до некоторой степени тронула судьба младшего Робеспьера, – писал он Жану Тийи, – который мне нравился и которого я считал человеком порядочным, но, даже если б он был мне родным братом и стремился к тирании, я своими руками заколол бы его»¹⁷⁴.

Наполеон, пользовавшийся покровительством Огюстена Робеспьера, закономерно попал под подозрение. 9 августа в Ницце в квартиру Наполеона явился офицер с десятком солдат и арестовал его. Наполеон провел один день в крепости в Ницце, а затем был переведен в Антиб, в форт Карре, и там находился следующие десять дней. Оба этих места он прежде посещал с инспекцией.

Саличетти, движимый совершенно понятным чувством самосохранения, не сделал ничего, чтобы защитить Наполеона, и даже перетряхнул его бумаги в поисках доказательств измены¹⁷⁵. «Он едва соизволил взглянуть на меня с заоблачных высот своего величия», – с досадой отозвался Наполеон о земляке-корсиканце и – в течение пяти лет – своем политическом союзнике¹⁷⁶.

В 1794 году отсутствие вины не избавляло от гильотины, как и несомненные подвиги в войне за республику, поэтому Наполеону угрожала большая опасность. Официальным поводом к аресту стал донос некоего марсельца, посчитавшего, что размещенные у города со стороны суши пушки Наполеона не защищают Марсель, а угрожают ему.

Ранее, в январе, Наполеон писал военному министру Бушотту: «батареи, защищающие гавань Марселя, находятся в плачевном состоянии. Их устройство обнаруживает полнейшее незнание всех принципов обороны»¹⁷⁷. Истинной же причиной ареста, конечно, стала политика: Наполеон пользовался покровительством Огюстена Робеспьера и написал якобинский памфлет «Ужин в Бокере», изданный при помощи последнего. «Люди могут быть несправедливы ко мне, дорогой Жюно, – объяснял Наполеон верному адъютанту, – но мне достаточно быть невиновным. Моя совесть – это тот трибунал, перед которым я отвечу за свои поступки»¹⁷⁸. (Порывистый Жюно предложил отчаянный план побега из крепости, который Наполеон благоразумно и твердо отклонил: «Ничего не предпринимайте. Вы лишь скомпрометируете меня»¹⁷⁹.)

Наполеону повезло: термидорианцы не расправлялись с врагами столь же безжалостно, как якобинцы, и не прибегали ко внесудебным расправам наподобие сентябрьских. 20 августа Наполеона освободили за недостатком улик. Заточение Наполеона не было тяжелым; впоследствии, придя к власти, он сделал своего бывшего тюремщика дворцовым лакеем. Оказавшись на свободе, Наполеон вернулся к планированию экспедиции на Корсику и третированию бедолаги Берлье. Кроме того, Наполеон имел время возобновить ухаживания за Дезире Клари (которую он называл Эжени). 10 сентября он признался ей: «Очарование вашего облика и нрава покорили сердце вашего поклонника»¹⁸⁰. Чтобы сделать привлекательнее ее ум, Наполеон вручил Дезире список рекомендованных к чтению книг и пообещал вслед за тем поделиться мыслями о музыке. Кроме того, он призывал ее тренировать память и «образовывать ум».

Хотя Наполеон обыкновенно смотрел на женщин свысока, как на людей второго сорта, он ясно представлял себе, как их следует обучать, чтобы сделать достойными спутницами мужчин. Наполеон расспрашивал Дезире об эффекте, произведенном чтением «на ее душу», и пытался привить ей интеллектуальное отношение к музыке, которая имеет «благодатнейшее влияние на жизнь». (Гектор Берлиоз впоследствии утверждал, что нашел в Наполеоне тонкого знатока музыки Джованни Паизиелло, которому Бонапарты почти беспрерывно давали заказы в Париже и Риме в 1797–1814 годах.) Письма Наполеона к Дезире не были ни особенно цветистыми, ни даже романтичными, но его заинтересованность очевидна, а ей льстило пристальное внимание, пусть даже, вопреки республиканскому этикету, он продолжал обращаться к ней на «вы» (vous)¹⁸¹.

Наполеон, по-видимому, получал удовольствие от ее шутливых наказаний. «Если бы вы, мадемуазель, могли удостовериться в чувствах, – писал он в феврале 1795 года, – которые ваше письмо мне внушило, то убедились бы в несправедливости своих упреков… Нет такого удовольствия, которое я не желал бы разделить с вами, и нет такой мечты, которая наполовину не принадлежала бы вам. Поэтому будьте уверены, что суждение “самые чувствительные женщины любят самых равнодушных из мужчин” – несправедливое и ошибочное, вы не верите написанному. Пусть ваша рука начертала это; ваше сердце с этим несогласно»¹⁸². Он прибавил, что писать к ней – это для него и величайшее удовольствие, и «настоятельнейшая потребность» души. По просьбе Дезире Наполеон подписался на журнал с нотами для клавикордов, чтобы она могла получать из Парижа модную музыку, и был озабочен тем, что ее учитель уделяет недостаточно внимания урокам сольфеджио. Наполеон присовокупил длинный абзац о вокальной технике, из которого видно, что он разбирался в вокальной музыке (или хотя бы составил о ней мнение). К 11 апреля 1795 года Наполеон наконец стал обращаться к ней на «ты» (tu) и подписывать письма: «Навсегда твой»¹⁸³. Наполеон был влюблен.

3 марта 1795 года Наполеон отправился из Марселя с 15 кораблями, 1174 орудиями и 16 900 солдат, чтобы отнять Корсику у Паоли и англичан. Вскоре французов рассеяла английская эскадра из 15 кораблей, слабее вооруженных и с экипажем вдвое менее многочисленным. Два французских корабля были захвачены. Наполеон был невиновен в провале и, человек до мозга костей сухопутный, так и не извлек урока из противоборства с равными по численности, но гораздо грамотнее развернутыми морскими силами англичан. В 1793–1797 годах французы потеряли 125 военных кораблей (англичане – 38), в том числе 35 линейных (англичане – 11, причем большую их часть – из-за пожаров, крушений и штормов, а не из-за действий неприятеля)¹⁸⁴. Наполеон всегда недооценивал роль ВМФ в большой стратегии: он одержал множество побед на суше и ни одной – на море.

Когда экспедицию отменили, Наполеон остался без места и лишь 139-м по старшинству в генеральском списке. Бартелеми Шерер, новый командующий Итальянской армией, не пожелал сотрудничать с Наполеоном, поскольку тот (хотя и признанный специалист в артиллерийском деле) «питает сильную склонность к интригам ради повышения»¹⁸⁵. Действительно, Наполеон отделял военное дело от политики не в большей степени, чем его кумиры Цезарь и Александр Македонский. Но всего через восемь дней после возвращения из корсиканской экспедиции Наполеону поручили командование артиллерией Западной армии генерала Гоша, стоявшей в Бресте. Армии предстояло подавить восстание роялистов в Вандее.

Правительство, теперь состоявшее главным образом из уцелевших при Робеспьере жирондистов, вело на западе Франции грязную войну, в ходе которой погибло больше французов, чем в Париже за весь период террора. Наполеон понимал: если даже он и добьется здесь успеха, эта слава его не украсит. Гош был всего на год старше, и шансы Наполеона на повышение были ничтожными. К тому же он воевал с англичанами и сардинцами, а война с французами была ему не по вкусу. 8 мая Наполеон отправился в Париж, чтобы добиться другого назначения, и взял с собой шестнадцатилетнего брата Луи, для которого надеялся найти место в артиллерийском училище в Шалон-сюр-Марн, и двух своих адъютантов – Мармона и Жюно (Мюирон теперь был третьим)¹⁸⁶.

Поселившись 25 мая в парижском Отеле де ла Либерте, Наполеон посетил военного министра капитана Франсуа Обри, который предложил ему лишь командование пехотой в Вандее. «Это показалось Наполеону оскорбительным, – отметил Луи, – и он отказался и жил в Париже без должности, получая довольствие как генерал резерва»¹⁸⁷. Наполеон снова назвался больным и с трудом жил на половинное жалованье, но все же определил Луи в Шалонское училище. Наполеон продолжал игнорировать требования военного министерства: или отправиться в Вандею, или предоставить доказательства своей болезни, или подать в отставку. Это был непростой период, но он относился к своему положению философски. В августе Наполеон сказал Жозефу: «Я очень мало привязан к жизни… так как вечно оказываюсь в положении человека перед битвой, уверенного лишь в том, что глупо тревожиться, когда смерть, которая кладет всему конец, может его настичь». Далее он пошутил на свой счет (историки, принявшие сказанное всерьез, лишили шутку ее очарования): «Я всегда вверяю себя року и судьбе, и если и впредь будет так, то, друг мой, все кончится тем, что я не уступлю дорогу приближающейся карете»¹⁸⁸.

На самом деле Наполеон твердо решил насладиться парижскими удовольствиями. «Память о терроре здесь не более чем кошмар, – рассказывал он Жозефу. – Все будто решили вознаградить себя за страдания; решили, кроме того, из-за туманного будущего, не пропускать ни единого развлечения, которое сулит настоящее»¹⁸⁹. Он заставил себя появляться в обществе, хотя по-прежнему был неловок с женщинами. Отчасти это, вероятно, объяснялось его обликом. Женщина, той весной видевшая его несколько раз, сочла его «самым худым и странным из всех, кого я встречала… Настолько худым, что он вызывал жалость»¹⁹⁰. Другая прозвала его «котом в сапогах»¹⁹¹. Лора д’Абрантес, светская львица, знавшая в то время Наполеона (хотя, возможно, не настолько коротко, как она впоследствии утверждала в своих злобных мемуарах), изобразила его «в надвинутой на глаза дурной круглой шляпе, из-под которой торчат два собачьих ушка, худо напудренные и падающие на воротник серого сюртука волосы, без перчаток (потому что это бесполезная трата денег, говорил он), в плохо сшитых и нечищеных сапогах, с болезненным видом»¹⁸ ¹⁹². Неудивительно, что Наполеон, чувствовавший себя чужим в модных салонах, презирал тех, кто пользовался там успехом. В разговорах с Жюно (за которого Лора д’Абрантес впоследствии вышла замуж) Наполеон осуждал модников за их манеру одеваться и усвоенную шепелявость и, став императором, был убежден, что хозяйки салонов в парижских предместьях возбуждают против него умы. Сам Наполеон предпочитал интеллектуальные развлечения общественным: посещал лекции, обсерваторию, театр и оперу. «Трагедия волнует душу, – позднее заявил он одному из своих секретарей, – радует сердце, она может и должна порождать героев»¹⁹³.

В мае 1795 года, по пути в Париж, Наполеон написал Дезире, что он «сильно страдает при мысли столь надолго оказаться так далеко»¹⁹⁴. К тому времени он сумел, откладывая из жалованья, скопить денег достаточно для того, чтобы задуматься о покупке маленького замка в Раньи, в Бургундии. Наполеон подсчитал возможную прибыль от продажи разных видов зерновых, прикинул, что столовая в замке в четыре раза больше столовой в доме Бонапартов в Аяччо, и, как добрый республиканец, предположил, что, «если снести три или четыре башни, придающие ему аристократический вид, замок станет не более чем просторным, привлекательным семейным домом»¹⁹⁵. Он рассказал Жозефу о своем желании завести семью.

«В доме Мармона в Шатийоне я видел много хорошеньких, благосклонно расположенных женщин, – 2 июня писал Наполеон Дезире, явно желая заставить ее ревновать, – но мне и на мгновение не показалось, что любая из них может сравниться с моей милой, доброй Эжени». Два дня спустя он написал: «Обожаемый друг, я больше не получаю от вас писем. Как вы сумели прожить одиннадцать дней, не написав мне?»¹⁹⁶ Вероятно, он понял, что мадам Клари (решившая, что в семье довольно и одного Бонапарта) посоветовала дочери более не поощрять его ухаживания. Неделю спустя Наполеон назвал ее просто «мадемуазель». К 14 июня он уяснил свое положение: «Я знаю, что вы всегда сохраните привязанность к своему другу, но отныне это не будет нежное чувство»¹⁹⁷. Судя по письмам Жозефу, Наполеон еще был влюблен в Дезире, но в августе (снова обращаясь к ней на «вы») написал ей: «Следуйте вашим природным склонностям, позвольте себе любить то, что рядом… Вы знаете, что мое предназначение – в опасностях битвы, в славе или в смерти»¹⁹⁸. Эти слова, несмотря на их приторность и напыщенность, – правда.

24 июня, сидя за письмом Жозефу, Наполеон расплакался. Что это было: жалость к себе, оставленному Дезире? Или в той же мере любовь к брату? Письмо как будто посвящено прозаическому предмету – планам Жозефа заняться в Генуе торговлей оливковым маслом. «Жизнь подобна исчезающей пустой мечте, – написал он Жозефу, прося его прислать свой портрет. – Мы прожили вместе столько лет, мы так тесно связаны, что наши сердца слились, и ты лучше всех знаешь, сколь несомненно мое сердце принадлежит тебе»¹⁹⁹. К 12 июля Наполеон, пытаясь убедить себя, что с Дезире покончено, жалуется Жозефу на изнеженность мужчин, интересующихся женщинами, «сходящих по ним с ума, думающих лишь о них, живущих только ими и для них. Женщине нужно провести всего шесть месяцев в Париже, чтобы узнать, что ей причитается, и расширить свое господство»²⁰⁰.

Разрыв с Дезире стал одной из причин глубокого скептицизма Наполеона по отношению к женщинам и к самой любви. На острове Святой Елены он назвал любовь «временным занятием для праздного человека, развлечением для воина, крахом для монарха» и заявил члену своей свиты: «В действительности любви не существует. Это искусственное чувство, рожденное обществом»²⁰¹. Менее чем через три месяца после отказа от ухаживания за Дезире Наполеон был снова готов влюбиться, хотя как будто и не вырвал ее из своего сердца даже после того, как она вышла замуж за генерала Жана-Батиста Бернадота, а позднее стала королевой Швеции.

«Мы настолько уверены в превосходстве нашей пехоты, что смеемся над угрозами англичан», – писал Наполеон Жозефу в конце июня 1795 года, после высадки британцами десанта в бухте Киберон, у Сен-Назера, для помощи вандейским мятежникам²⁰². Это один из первых после Тулона примеров его недооценки англичан – впрочем, в этот раз совершенно простительной: к октябрю экспедиционные силы были разгромлены. Кроме Тулона, ему довелось непосредственно столкнуться с англичанами еще лишь дважды: при осаде Акры и при Ватерлоо.

В начале августа Наполеон еще добивался возвращения на пост командующего артиллерией Итальянской армии, но, кроме того, всерьез рассматривал предложение отправиться в Турцию для реформирования султанской артиллерии. Согласно мемуарам Люсьена, в тот период полнейшей неопределенности Наполеон подумывал даже завербоваться в армию [Французской] Ост-Индской компании – скорее по финансовым, нежели по военным причинам, и говорил: «Я вернусь через несколько лет богатым набобом и обеспечу трем сестрам изрядное приданое»²⁰³. Будущая Мадам Мер [Madame Mère de l’Empereur; «государыня-мать»] отнеслась к этому достаточно серьезно и выбранила его за обдумывание предложения, которое, по ее мнению, Наполеон вполне мог принять «в минуту обиды на правительство». Имеются также сведения, что Наполеона обхаживали русские, желавшие, чтобы он помог им сражаться с турками.

В середине августа 1795 года ситуация сделалась критической. Военное министерство потребовало, чтобы Наполеон предстал перед медицинской комиссией и доказал, что он в самом деле болен. Наполеон обратился к Баррасу, Фрерону и другим знакомым политикам и благодаря вмешательству одного из них получил назначение в Топографическое бюро Конвента. Вопреки своему названию, это учреждение фактически координировало военную стратегию Франции. 17 августа Наполеон написал Симону Сюси де Клиссону, квартирмейстеру стоявшей в Ницце Итальянской армии: «Меня назначили командовать Вандейской армией; я не приму назначение». Три дня спустя он поделился с Жозефом радостной новостью: «В настоящий момент я прикомандирован к Топографическому бюро Комитета общественной безопасности для управления армиями»²⁰⁴. Бюро руководил генерал Анри Кларк, протеже великого военного администратора Лазара Карно, «организатора победы».

Топографическое бюро было маленьким и чрезвычайно эффективным подразделением военного министерства, «самой опытной планирующей организацией своей эпохи»²⁰⁵. Бюро, организованное Карно и подчиняющееся непосредственно Комитету общественной безопасности, собирало данные у командующих армиями, намечало передвижения войск, готовило подробные оперативные директивы и координировало тыловое обеспечение. При Кларке в руководство входили генералы Жан-Жирар Лакюэ, Сезар-Габриэль Бертье и Пьер-Виктор Гудон – все талантливые и целеустремленные стратеги.

Едва ли Наполеон мог найти лучшее место для изучения всех необходимых аспектов снабжения, обеспечения и логистики, входящих в стратегию (это слово вошло в военный лексикон лишь в начале XIX века; Наполеон его не употреблял)²⁰⁶. С середины августа до начала октября 1795 года (недолгий, но интеллектуально напряженный период) Наполеон изучал практические стороны стратегии (большой стратегии), отличной от тактики (малой стратегии), совершенное владение которой он продемонстрировал под Тулоном. Военными успехами Наполеон в конечном счете обязан собственному таланту и умению напряженно работать, но в его время во Франции имелись исключительно талантливые военные теоретики и администраторы, способные его обучить и – в перспективе – выполнить изыскания, необходимые для воплощения его идей. Кроме того, в Топографическом бюро Наполеон увидел, какие генералы достойны внимания, а какие нет.

Бюро не определяло «большую стратегию»: это делали политики из Комитета общественной безопасности, очень уязвимого для борьбы партий. Так, споры о том, где и когда следует перейти Рейн, чтобы напасть в 1795 году на Австрию, развернулись именно там, а роль бюро свелась к советам касательно вариантов. В августе комитет похоронил планы сражаться на стороне Турции или же против нее, запретив Наполеону до конца войны уезжать из страны. У него все еще имелись разногласия с бюрократами из министерства по вопросу его пребывания в резерве, и 15 сентября Наполеона даже вычеркнули из списка генералов действительной службы.

«Я дрался за республику как лев, – написал он другу, актеру Франсуа-Жозефу Тальма, – а она оставила меня умирать от голода»²⁰⁷. (Вскоре его восстановили.)

Благодаря странному графику работы Топографического бюро (с часа дня до пяти и с 23 часов до 3 часов ночи) у Наполеона оставалось достаточно времени для сочинения романтической повести «Клиссон и Эжени» – прощания со своей неразделенной любовью к Дезире. Повесть написана короткими, сжатыми фразами «героической традиции». Автор, сознавал он это или нет, подражал роману Гёте «Страдания юного Вертера» (1774): с этим произведением Наполеон впервые ознакомился, вероятно, в восемнадцать лет, а в Египетском походе перечитал его не менее шести раз. «Страдания» – главный европейский роман периода «Бури и натиска», бестселлер своего времени – оказали глубокое влияние на движение романтизма, в том числе на сочинения Наполеона. Хотя имя Клиссон Наполеон позаимствовал у Сюси де Клиссона, одного из своих друзей того периода, персонаж – вылитый Наполеон, даже его возраст тот же – 26 лет.

«С рождения Клиссон испытывал сильную склонность к войне, – начинается повесть. – Когда его сверстники еще с жадностью слушали сказки, он уже страстно мечтал о битве». Клиссон вступил в революционную Национальную гвардию и «вскоре превзошел все надежды, которые народ на него возлагал. Победа неизменно была его спутницей»²⁰⁸.

Клиссон стоит выше пустых занятий своих современников вроде флирта, игры и остроумной беседы: «Его, человека с пылким воображением, горящим сердцем, холодным и трезвым умом, неизбежно раздражали жеманные речи кокеток, галантные игры, логика игровых столов и обмен язвительными колкостями»²⁰⁹. Этот образец совершенства чувствует себя свободным, вслед за Руссо, лишь наедине с природой, в лесах, где «он обретал покой, отвергая людскую злобу и презирая глупость и жестокость».

Когда Клиссон на водах встретил шестнадцатилетнюю Эжени, она, улыбнувшись, «показала красивые, ровные жемчужно-белые зубки».

Их взгляды встретились. Их сердца слились, и очень скоро они поняли, что их сердца созданы, чтобы любить друг друга. Его любовь была любовью самой пылкой и чистой, которая когда-либо трогала сердце мужчины… Они почувствовали, что их души соединились. Они преодолели все препоны и соединились навечно. Все, что есть самого благородного в любви, – нежнейшие переживания, самая изысканная чувственность – переполнило сердца восхищенных влюбленных²¹⁰.

Клиссон и Эжени поженились, обзавелись детьми и счастливо жили, обожаемые бедняками за щедрость и человеколюбие. Но идиллия не могла длиться вечно. Однажды Клиссон получил предписание в течение суток выехать в Париж.

«Там ждало важное назначение, требовавшее человека его способностей». Клиссона, теперь командующего армией, «ждал успех во всем; он превзошел ожидания народа и армии; он сам явился причиной успеха армии». Клиссон, однако, опасно ранен в перестрелке. Он отправляет своего офицера, Бервиля, рассказать обо всем Эжени «и развлекать ее до тех пор, пока он сам совершенно не поправится». По неизвестным читателю причинам Эжени очень скоро сходится с Бервилем. Выздоравливающий Клиссон узнает об этом и, естественно, жаждет мести. «Но покинуть войско, забыть свой долг? Ведь Отечество нуждается в нем!» Выход найден: славная смерть на поле боя. Поэтому, когда «бой барабанов известил о фланговой атаке и средь шеренг начала свое шествие смерть», Клиссон написал Эжени соответствующее случаю патетическое письмо, отдал его адъютанту, «с готовностью бросился туда, где решался исход битвы, и пал, сраженный тысячей ударов»²¹¹. Конец.

Нам следует попытаться взглянуть на «Клиссона и Эжени» сквозь призму литературы XVIII века, а не как на нынешний низкопробный роман. Семнадцатистраничную повесть называли «последним проявлением первоначальной мечтательности у человека, впоследствии изумлявшего своей исключительной практичностью». Наполеон явно дал волю фантазии, сделав Эжени отвратительной изменницей, а Клиссона – доблестным, безоговорочно верным и в итоге даже прощающим измену²¹². И все же трудно простить Наполеону мелодраму, сентиментальность и ходульность, ведь «Клиссон и Эжени» – не скороспелый плод отчаяния и обиды. Он много раз переписывал повесть.

Во второй половине 1795 года руководство Франции решило, что стране, если она хочет предать забвению дни якобинского террора, нужна новая конституция. «Роялисты пришли в волнение, – написал Наполеон Жозефу 1 сентября. – Увидим, чем это закончится»²¹³. Позднее Алексис де Токвиль заметил, что государства наиболее уязвимы тогда, когда проводят преобразования. Это наблюдение было особенно верным в отношении Франции осенью 1795 года.

23 августа Конвент принял третью cо времени падения Бастилии конституцию – Конституцию III года. Она должна была вступить в силу в конце октября. Двухпалатное Законодательное собрание, образованное Советом пятисот и Советом старейшин, заменило Конвент, а состоящее из пяти членов правительство, названное Директорией, – ставший олицетворением террора Комитет общественной безопасности. В этот период преобразований противники революции и республики увидели свой шанс. 20 сентября австрийцы на Рейне перешли в контрнаступление, экономика Франции все еще была очень слаба, а коррупция процветала. Враги республики объединились и тайно привезли в Париж большое количество оружия и боеприпасов, чтобы в первую неделю октября свергнуть новое правительство.

Хотя террор закончился и Комитета общественной безопасности уже не существовало, гнев и горечь обратились против сменившей его Директории. Подготовка восстания сосредоточилась в 48 секциях Парижа – выделенных в 1790 году районах, которые контролировали местные комитеты и подразделения Национальной гвардии. Хотя восстало всего семь секций, к ним присоединились гвардейцы из других районов.

Не все (и даже не большинство) в восставших секциях были роялистами. Генерал Матье Дюма отмечал в мемуарах, что «первейшим желанием населения Парижа было возвращение к Конституции 1791 года» и горожане не хотели гражданской войны, к которой привела бы реставрация Бурбонов²¹⁴. Секции составляли национальные гвардейцы – выходцы из среднего класса, роялисты, часть умеренных и либералов, а также простые парижане, выражавшие свое недовольство правительством из-за коррупции и неудач во внутренней и внешней политике. Исключительная политическая неоднородность мятежников сделала невозможной общую координацию выступления, кроме назначения его даты, и об этом стало известно правительству.

Сначала Конвент поручил подавление восстания генералу Жаку-Франсуа Мену, командующему Внутренней армией. Тот попытался договориться с секциями, чтобы избежать кровопролития. Вожди Конвента увидели в этом признак измены и приказали арестовать Мену. (Впоследствии его оправдали.) Близилось время вероятного нападения, и термидорианцы назначили одного из своих предводителей, президента Конвента Поля Барраса, командующим Внутренней армией, хотя после 1783 года он не имел военного опыта. Под его руководством революция была спасена.

Наполеон узнал, что секции готовятся на следующий день восстать, вечером 4 октября, в воскресенье, когда в театре «Фейдо» смотрел пьесу Сорена «Беверли»²¹⁵. Ранним утром – было 13 вандемьера по революционному календарю – Баррас назначил его заместителем командующего Внутренней армией и поручил изыскать меры для подавления мятежа. Прежде Наполеон смог произвести впечатление на тех, кто принимал судьбоносные для него решения, – на Кералио, братьев дю Тей, Саличетти, Доппе, Дюгомье, Огюстена Робеспьера и других, а теперь он удивил и Барраса (узнавшего о Наполеоне от Саличетти после успеха в Тулоне). Служившего в Топографическом бюро Наполеона знали такие заметные политики, как Карно и Жан-Ламбер Тальен²¹⁶. (Впоследствии Наполеон с удовольствием вспоминал, что в вандемьере из политиков меньше всего сомневался в необходимости кровопролития политический теоретик аббат Эммануэль-Жозеф Сийес.) Удивительно мало старших офицеров в Париже взялось за это дело – по крайней мере, было мало согласившихся расстреливать горожан. Судя по реакции Наполеона на два похода на Тюильри, свидетелем которых он стал в 1792 году, он определенно мог это сделать.

Наполеон впервые оказался на переднем крае большой политики, и это ощущение опьянило его. Наполеон приказал Иоахиму Мюрату, капитану 21-го конно-егерского полка, с сотней кавалеристов скакать в Саблонский лагерь в двух милях от города, взять там пушки и доставить в центр Парижа, а всех, кто попытается им помешать, изрубить. Секционеры упустили прекрасную возможность: орудия в Саблоне в тот момент охраняло всего полсотни солдат.

Между 6 и 9 часами, удостоверившись в верности своих солдат и офицеров, Наполеон поставил две пушки в начале улицы Сен-Никез, одну – перед церковью Святого Роха, в конце улицы Дофине, еще две – на улице Сент-Оноре, у Вандомской площади, и две – на набережной Вольтера, перед мостом Руаяль. За орудиями построилась пехота. На площади Каррузель Наполеон сосредоточил свои резервы, прикрывая Тюильри, где заседали Конвент и правительство. Кавалерия встала на площади Революции (совр. площадь Согласия)²¹⁷. Затем Наполеон три часа инспектировал батареи. «Добрых и честных людей нужно увещевать, – позднее писал Наполеон. – На чернь нужно воздействовать страхом»²¹⁸.

Наполеон приготовил картечные заряды, представлявшие собой металлический цилиндр с сотнями свинцовых пуль. При выстреле картечный стакан разрывало, и пули разлетались широким веером со скоростью большей, чем у ружейной пули (536 метров в секунду). Предельная дальность стрельбы таким боеприпасом составляет около 550 метров, оптимальная – около 230 метров. Парижанам было в новинку применение картечи против гражданского населения, и Наполеон хотел, чтобы его считали безжалостным. Он не собирался быть «coglione». «Если обращаться с толпой ласково, – позднее объяснял он Жозефу, – то эти создания начинают считать себя неуязвимыми; а если повесить парочку из них, им наскучивает игра и они становятся покорными и смиренными, каковыми и должны быть»²¹⁹.

В распоряжении Наполеона находилось 4500 солдат, а также около 1500 «патриотов» – жандармов и ветеранов из Дома инвалидов. Им противостояла слабо организованная масса сторонников секций (до 30 000), которыми формально командовал генерал Даникана (он потратил большую часть дня на попытки договориться). Лишь в 16 часов колонны мятежников показались из переулков севернее Тюильри. Наполеон открыл огонь по ним не сразу же, а когда со стороны секционеров раздались первые ружейные выстрелы. Между 16:15 и 16:45 он нанес сокрушительный ответный удар из пушек. Он также расстрелял картечью сторонников секций, пытавшихся перейти по мостам Сену, и они, понеся тяжелые потери, бежали. К 18 часам в большинстве районов Парижа атаки прекратились, но у церкви Святого Роха на улице Сент-Оноре, где фактически располагался штаб восстания и куда несли раненых, отдельные мятежники продолжали стрелять с крыш и из-за баррикад. Бой продолжался много часов. Наконец Наполеон выдвинул пушки на расстояние 55 метров от церкви, и противнику не осталось иного выхода, кроме сдачи в плен²²⁰. В тот день погибло около трехсот мятежников и полдюжины солдат Наполеона. Позднее Конвент (проявив, по меркам тех дней, великодушие) казнил всего двух руководителей секций¹⁹. После «залпа картечи» парижская толпа в следующие тридцать лет не играла во французской политике никакой роли.

В 1811 году генерал Жан Сарразен опубликовал в Лондоне книгу «Признание генерала Буонапарте аббату Мори». Поскольку к тому времени Наполеон заочно приговорил Сарразена к смертной казни за измену, он с легкостью смог написать, что 13 вандемьера «Буонапарте отнюдь не удерживал своих ослепленных яростью солдат и даже сам явил им пример бесчеловечности. Он рассекал саблей тех несчастных, кто в ужасе бросал оружие и молил его о пощаде»²²¹. Далее Сарразен пишет, что капитан Монвуазен, заместитель Наполеона, сложил полномочия, бросив Наполеону упрек за проявленную в тот день жестокость. Все это неправда, но стало частью «черной легенды» о Наполеоне.

Ночью 13 вандемьера ливень смыл с мостовой кровь, но память осталась. Даже пламенный антиякобинский журнал Annual Register, основанный Эдмундом Бёрком, отметил, что «именно в этом конфликте Буонапарте впервые появился на театре войны и своей отвагой и поступками положил начало той уверенности в своих силах, которая столь скоро привела его к возвышению и славе»²²². Из-за требований политического момента ему больше не стоило ждать от военного министерства нелепостей вроде соблюдения старшинства, предложения предстать перед медкомиссией или оправдаться по делу о дезертирстве. Еще до конца вандемьера Баррас – в знак признания заслуг Наполеона в спасении республики и предотвращении гражданской войны – произвел его в дивизионные генералы и вскоре назначил командующим Внутренней армией. По иронии, Наполеон сначала отказался от назначения в Вандею – отчасти потому, что не желал убивать сограждан, а затем, после головокружительного повышения, делал именно это. Но он проводил разграничение между легальными комбатантами и «сбродом». Еще некоторое время Наполеона иногда называли (за глаза) «генералом Вандемьером». Отнюдь не смущенный своей причастностью к гибели стольких соотечественников, он, сделавшись первым консулом, распорядился ежегодно отмечать эту дату, а когда некая дама поинтересовалась, как он смог хладнокровно стрелять по толпе, ответил ей: «Солдат всего лишь машина, исполняющая приказы»²²³. Наполеон не уточнил, что в том случае приказы отдавал именно он.

«Залп картечи» вознес семейство Бонапартов. Годовое жалованье Наполеона теперь составляло 48 000 франков. Жозеф получил пост в дипломатическом ведомстве, Луи учился в артиллерийском училище в Шалоне и позднее стал членом растущей команды адъютантов Наполеона, а одиннадцатилетнего Жерома – младшего мальчика в семье – определили в школу получше.

«Семья ни в чем не будет нуждаться», – заявил Наполеон Жозефу, и следующие двадцать лет это было правдой. Лора д’Абрантес утверждала, что сразу заметила перемену:

После 13 вандемьера нечего было и думать о грязных сапогах. Бонапарт теперь ездил, и не иначе как в прекрасном экипаже, а жил в хорошем доме на улице Капуцинов… Все, что было в нем костляво, желто, даже болезненно, позже просветлело, украсилось. Черты лица его, которые почти все были угловаты и резки, округлились. Его улыбка и взгляд оставались всегда удивительны²⁰ ²²⁴.

Никто уже не называл Бонапарта «котом в сапогах».

Сразу же после вандемьера Наполеону поручили закрытие оппозиционного клуба «Пантеон» и изгнание тайных роялистов из военного министерства, а также надзор за театральными постановками. В этой последней роли он почти ежедневно докладывал правительству о поведении публики в четырех парижских театрах: «Опера», «Опера-Комик», «Фейдо» и «Репюблик». Обычный доклад гласил: «В двух [из четырех театров] патриотические выступления публика принимает благосклонно, в третьем – спокойно. Полиции пришлось арестовать человека (вероятно, из Вандеи), свистевшего в “Фейдо” во время пения предпоследнего куплета “Марсельезы”»²¹ ²²⁵. Другим поручением стала конфискация у горожан оружия. По семейному преданию, это привело Наполеона к встрече с женщиной, слухи о которой до него, вероятно, доносились, но с которой прежде он не встречался: виконтессой Мари-Жозефа-Роз Таше де ла Пажери, вдовой Богарне. Наполеон стал называть ее Жозефиной.

Дед Жозефины, дворянин Жозеф-Гаспар Таше, в 1726 году переехал из Франции на Мартинику, рассчитывая нажить состояние на производстве сахара, но из-за ураганов, неудач и его собственной лени плантация не принесла ему богатства. Семейное поместье в Сан-Доминго (совр. Гаити) называлось Ла Пажери. Отец Жозефины служил пажом при дворе Людовика XVI, но возвратился в отцовское имение. Жозефина родилась на Мартинике 23 июня 1763 года. (Позднее она утверждала, что родилась в 1767 году²²⁶.) В 1780 году, в возрасте семнадцати лет, она приехала в Париж и была настолько дурно образованна, что ее первый муж, генерал виконт Александр де Богарне (кузен, с которым она была помолвлена в пятнадцать лет), не мог скрыть своего презрения. У Жозефины были очень плохие зубы (считается, что это результат жевания в детстве на Мартинике сахарного тростника), но она научилась улыбаться, не разжимая губ²²⁷. «Будь у нее хорошие зубы, – рассуждала Лора д’Абрантес, впоследствии ставшая фрейлиной государыни-матери, – я предпочла бы ее самой красивой даме ее двора»²² ²²⁸.

Хотя Богарне дурно обращался с женой (однажды, когда Жозефина сбежала от побоев в монастырь, он похитил их трехлетнего сына Евгения), после его ареста в 1794 году она храбро пыталась спасти мужа от гильотины. Его казнили 22 июля. С 22 апреля саму Жозефину – как вероятную роялистку – содержали под арестом в крипте церкви Святого Иосифа на улице Вожирар²³. Одна из ее сокамерниц, англичанка Грейс Эллиот, вспоминала, что «на стенах и даже деревянных стульях еще виднелись пятна крови и мозга священников»²²⁹. Жозефине пришлось перенести поистине нечеловеческие испытания: воздух в подземную тюрьму поступал лишь из трех глубоких шахт, причем туалета не было; Жозефина и ее подруги по несчастью жили в постоянном страхе перед гильотиной; в день каждой узнице выдавали (для всех нужд) по бутылке воды; поскольку беременных не казнили, ночами по коридорам разносились звуки совокупления с тюремщиками²³⁰. В крипте даже в середине лета было холодно, и узницы быстро теряли здоровье. Возможно, Жозефине удалось спастись лишь потому, что она была слишком больна. Мужа Жозефины обезглавили всего за четыре дня до падения Робеспьера, и, если бы тот удержался чуть дольше, на эшафот, вероятно, взошла бы и она. Парадокс: термидорианский переворот дал Жозефине свободу – и лишил свободы Наполеона.

Недели, проведенные в смраде, темноте и холоде, унижениях и ежедневном страхе жестокой смерти (период террора не зря называется именно так), дали о себе знать, и, по-видимому, еще долгие месяцы и даже годы Жозефина страдала от того, что мы теперь называем посттравматическим стрессовым расстройством. Учитывая пережитое, трудно упрекать ее в том, что она стала легкомысленной и разгульной, участвовала в сомнительных сделках, обожала роскошь (ее расходы на портных превышали расходы Марии-Антуанетты) и вышла замуж не по любви, а ради стабильности и денег²³¹. Жозефину нередко считают развратной, недалекой, сумасбродной женщиной, но она явно была эстетически развитой, отличалась хорошим вкусом в музыке и декоративно-прикладном искусстве. Она была щедрой (хотя речь в этом случае шла обычно о государственных деньгах). Клеменс фон Меттерних, один из лучших дипломатов эпохи, отмечал ее «уникальный социальный такт»²³². Жозефина хорошо играла на арфе – хотя, как утверждали, одну и ту же мелодию, а в постели умела проделывать «зигзаги»²³³. Она не рисовала, зато умела ткать гобелены, иногда играла в триктрак, целый день принимала визитеров и с удовольствием делилась за обедом сплетнями со своими многочисленными подругами.

К концу 1795 года бесспорно привлекательная, уже за тридцать femme fatale с неповторимой (без демонстрации зубов) улыбкой нуждалась в покровителе и защитнике. После тюрьмы у Жозефины начался роман с генералом Гошем. Тот отказался расстаться ради нее с женой, но Жозефина не оставляла надежды до того дня, когда она скрепя сердце вышла за Наполеона²³⁴. Другим ее любовником был Поль Баррас, но связь с ним оборвалась после лета 1795 года. «Она уже давно мне наскучила», – объяснял Баррас в мемуарах, в которых неучтиво называет Жозефину «льстивой куртизанкой»²³⁵. (Хорошо известное в истории явление – период свободы нравов после долгого кровопролития. «Ревущие двадцатые» после Первой мировой войны и распущенность древнеримского общества после гражданских войн – вот лишь два примера.) После террора решение Жозефины выбирать в любовники людей могущественных соответствовало, как и многое другое в ее жизни, моде. При этом она не была распутницей, в отличие от ее подруги Терезы Тальен, прозванной «собственностью правительства» из-за того, что в ее постели побывало много министров. Жозефина исполняла «зигзаги» и для других – кроме Богарне, Гоша и Барраса – мужчин и получила гораздо более солидное любовное образование (éducation amoureuse), нежели ее почти невинный второй муж.

Жозефина, воспользовавшись возможностью (власти после вандемьера объявили о конфискации оружия), отправила в штаб Наполеона своего четырнадцатилетнего сына Евгения де Богарне с просьбой оставить в семье на память отцовскую шпагу. Наполеон верно воспринял это как приглашение и уже через несколько недель был страстно влюблен в Жозефину. Его страсть росла, и пять месяцев спустя они поженились. У них было довольно много общего: и Наполеон, и Жозефина были чужаками, иммигрантами, уроженцами островов и бывшими политзаключенными. Первое время Жозефине не нравилось его желтоватое лицо, прямые волосы и неухоженный вид и, можно предположить, его чесотка, и она определенно не была в него влюблена. Однако и у Жозефины начали появляться морщины, красота увядала, к тому же у нее были долги. (Их размер она осмотрительно не раскрывала до тех пор, пока Наполеон не надел ей на палец кольцо.)

Жозефина всегда очень заботилась о нарядах и макияже. В спальнях ее домов и дворцов висели зеркала. Она была обаятельной и обходительной (но недостаточно образованной для того, чтобы быть остроумной) и прекрасно понимала, как понравиться преуспевающим мужчинам.

Как утверждают, Талейран на вопрос, умна ли была Жозефина, ответил: «Никто и никогда с таким блеском не обходился без этого». Наполеон, в свою очередь, ценил ее политические связи, статус виконтессы, которую принимали и революционеры, а также то, как она компенсировала отсутствие у него такта (savoir-faire) и дурные манеры. В гостиных он не блистал остроумием. «Никогда из его уст в разговоре с женщинами не выходило не только изысканной, но даже просто уместной фразы, – вспоминал признанный льстец Меттерних, – хотя усилия найти ее часто выражались на его лице и в тоне голоса»²³⁶. Наполеон говорил с дамами об их туалетах или же о количестве их детей, и одним из его обычных вопросов было, кормят ли они сами (причем этот вопрос, по словам Меттерниха, Наполеон «предлагал обыкновенно в выражениях, совершенно не принятых в хорошем обществе»). В отличие от Наполеона, неловкого с женщинами, Жозефина занимала очень видное положение в парижском обществе и была вхожа во влиятельные политические салоны Тальен, Рекамье, де Сталь и так далее.

После революции духовенство лишилось полномочий регистрировать рождение, смерть и брак, поэтому Наполеона и Жозефину в 22 часа 9 марта 1796 года, в среду, поженил сонный мэр 2-го округа, на улице д’Антен. Невеста надела трехцветную перевязь поверх свадебного платья из белого муслина²³⁷, а жених опоздал на два часа. Свидетелями были, кроме прочих, Баррас, адъютант Наполеона Жан Лемаруа (с точки зрения закона – несовершеннолетний), супруги Тальен, сын Жозефины Евгений и его одиннадцатилетняя сестра Гортензия.

Чтобы сгладить шестилетнюю разницу в возрасте, Наполеон указал в документах, что он родился в 1768 году, а она сбросила себе четыре года, так что обоим стало по 28 лет²³⁸. (Позднее в Almanach Impérial указали, что Жозефина родилась 24 июня 1768 года²³⁹. Наполеона всегда забавляло упорство, с которым жена лгала о своем возрасте. Он шутил: «По ее подсчетам, Евгений должен был родиться двенадцатилетним!»²⁴⁰) В виде свадебного подарка Наполеон преподнес Жозефине золотой медальон с эмалью и гравировкой: «Судьбе»²⁴¹.

Причина, по которой Наполеон опоздал на собственную свадьбу, а его медовый месяц длился менее сорока восьми часов, заключалась в том, что 2 марта Баррас и четыре остальных члена Директории, нового правительства Франции, преподнесли ему свадебный подарок, о котором он мог лишь мечтать: пост командующего Итальянской армией. Впоследствии Баррас утверждал: чтобы убедить коллег (бывших якобинцев Жана-Франсуа Ребелля и Луи де Ларевельера-Лепо, а также умеренных Лазара Карно и Этьена-Франсуа Летурнера) выбрать для похода в Лигурийские Альпы Наполеона, он заявил, что тот – «горец» с Корсики – «с рождения привык лазать по горам»²⁴². Это едва ли веский довод: Аяччо расположен на уровне моря. Но еще Баррас настаивал, что Наполеон способен вывести Итальянскую армию из сонного оцепенения, и это гораздо ближе к правде.

За девять дней между своим назначением и отъездом 11 марта в Ниццу, в штаб армии, Наполеон затребовал в военном министерстве все книги, карты и атласы Италии, которые только можно было достать. Он читал биографии полководцев, которые сражались там, и, если чего-либо не знал, имел мужество это признать. «Я оказался в помещении Генерального штаба на Новой улице Капуцинов, когда вошел генерал Бонапарт», – много позднее вспоминал другой офицер.

Я и теперь помню маленькую шляпу, увенчанную растрепанным плюмажем, его кое-как скроенный мундир и шпагу, которая, говоря по правде, не казалась орудием достаточно надежным для того, чтобы проложить дорогу в жизни. Швырнув шляпу на большой стол посередине комнаты, он направился к пожилому генералу по имени Криг, знающему все в подробностях, автору очень хорошего наставления для солдат. Он усадил его рядом за стол и с пером в руке принялся расспрашивать о многочисленных обстоятельствах, имеющих отношение к службе и дисциплине. Некоторые его вопросы выдали такое его незнание простейших вещей, что кое-кто из моих товарищей улыбнулся. Меня самого поразило количество заданных вопросов, их очередность и быстрота, а также то, как он постигал сообщенное и часто извлекал из него новые вопросы. Но еще сильнее меня поразило зрелище – главнокомандующий, совершенно спокойно демонстрирующий подчиненным, сколь глубоко несведущ он в различных аспектах дела, которые и самые юные из них обязаны были превосходно знать, и это подняло его в моих глазах на тысячу локтей²⁴³.

11 марта 1796 года Наполеон уехал из Парижа в почтовой карете вместе со своим другом Шове, новым квартирмейстером Итальянской армии, и Жюно. В письме Жозефине, отправленном 14 марта из Шансо, Наполеон выбросил u из своей фамилии. Впервые в газете (официальной Le Moniteur Universel) его упомянули в 1794 году, причем фамилию записали через дефис (Buono-Parte)²⁴.

Теперь Наполеон «офранцузил» фамилию, сознательно желая подчеркнуть свою принадлежность в первую очередь к французам, а не к итальянцам и корсиканцам²⁴⁴. Еще одна нить, связывавшая с прошлым, была разорвана. Через пятнадцать дней Наполеон приехал в Ниццу. Если кто-нибудь делал ненужное замечание, что он чересчур молод, чтобы командовать армией, 26-летний Наполеон отвечал: «Я вернусь уже старым»²⁴⁵.

Италия

15 мая 1796 года генерал Бонапарт вступил в Милан во главе молодой армии, которая перешла через мост у Лоди, показав всему миру, что спустя много столетий у Цезаря и Александра появился преемник.
Стендаль. Пармская обитель²⁵

Самый важный дар полководца – понимать солдата и завоевать его доверие, и в обоих отношениях французского солдата вести труднее, чем какого-либо иного. Он не машина, которую надо привести в движение, а мыслящее существо, которым нужно руководить.
Наполеон – Шапталю

Позднее говорили, что Наполеон, явившийся 26 марта 1796 года в штаб Итальянской армии в Ницце, не был никому известен и что командиры дивизий при первой встрече его невзлюбили, поскольку он (как язвил современник) «завоевал репутацию, громя бунтовщиков на улицах, а командный пост получил на брачном ложе»²⁴⁶. На самом деле он лишь два года назад командовал артиллерией той же Итальянской армии, был многим известен своим успехом в Тулоне и подготовил для Топографического бюро не менее трех подробных рапортов о том, как выиграть кампанию в Италии. Конечно, сначала назначение Наполеона в обход более опытных командиров вызвало некоторое раздражение, но его офицеры прекрасно знали, кто он такой.

Под началом Наполеона служило пятеро командиров дивизий. Старший из них, Жан Серюрье, провел на военной службе уже 34 года. Он принимал участие еще в Семилетней войне. Когда началась революция, Серюрье подумывал об отставке, но остался в армии и в декабре 1794 года стал дивизионным генералом. 38-летний Пьер Ожеро был высоким, чванливым, грубоватым человеком. Ожеро – бывшего наемника, торговца часами и учителя танцев – прозвали «сыном народа» и «благородным разбойником». Он убил двоих противников на дуэли и кавалерийского офицера в драке, а в Лиссабоне избежал встречи с палачами инквизиции лишь благодаря усилиям своей отважной жены-гречанки. Андре Массена (также 38-летний) в возрасте тринадцати лет стал юнгой на корабле, но в 1775 году вступил в армию, дослужился до прапорщика и в канун революции вышел в отставку. Массена стал контрабандистом и торговал в Антибе фруктами. Вступив в 1791 году в Национальную гвардию, он сделал быструю карьеру. Заслуги Массена при осаде Тулона принесли ему чин дивизионного генерала Итальянской армии, в которой он беспорочно служил с 1795 года. Амеде Лагарп был 32-летним швейцарцем с пышными усами. Жан-Батист Менье сражался в Германской армии, но в середине апреля Наполеон доложил Директории, что тот «некомпетентен и не годится командовать и батальоном в кампанию настолько маневренную, как нынешняя»²⁴⁷. Все пятеро были опытные воины, тогда как Наполеон еще не командовал формированием крупнее пехотного батальона. Этих людей было трудно удивить, тем более воодушевить. Впоследствии Массена вспоминал:

Сначала они были о нем невысокого мнения. Его субтильность и худое лицо не преисполнили их симпатиями к нему. Портрет жены, который он вертел в руках и всем показывал, его юный возраст – все это навело их на мысль, что его назначение явилось результатом интриги, но через мгновение после того, как он примерил генеральскую шляпу, он будто подрос на два фута. Он расспросил нас о позиции наших дивизий, их снаряжении, духе и численности каждой части, отдал нам распоряжения и объявил, что на следующий день даст всем частям смотр, а еще через день они двинутся против врага и дадут битву²⁴⁸.

В последнем Массена ошибается (битв не было еще месяц), но верно передает энергичность, которой заражал Наполеон, его уверенность в себе, любовь к жене и всегда отличавшую его жажду знаний.

Во время первой встречи Наполеон указал командирам, что дорога Савона – Каркаре идет к трем долинам, а те ведут к богатым равнинам Ломбардии. Владевшее Пьемонтом Сардинское королевство, не принявшее революцию во Франции, с 1793 года находилось в состоянии войны с ней. Наполеон считал, что, отбросив австрийцев на восток и захватив крепость Чева, он сможет угрожать Турину, столице сардинцев, и так выведет их из войны. Для этого 40 000 французов пришлось бы драться с 60 000 австрийцев и сардинцев, но Наполеон заявил офицерам, что скорость и хитрость помогут ему перехватить инициативу. В основу его плана легли «Принципы горной войны» (Principes de la guerre des montagnes, 1775) Пьера-Жозефа де Бурсе и план кампании 1745 года в Пьемонте, от которого отказался Людовик XV и в котором особенное внимание также уделялось взятию крепости Чева. Бурсе указывал на необходимость четкого планирования, сосредоточения собственных сил и средств и умения сбить противника с толку. Наполеон действовал буквально по учебнику – и его кампании суждено было войти в учебники.

Италия, с точки зрения Директории, представляла собой второстепенный театр военных действий. Правительство сосредоточило силы и средства на западе и юге Германии, где в июне 1796 года начали наступление две крупные республиканские армии (Рейнско-Мозельская Жана Моро и Самбро-Маасская Жана-Батиста Журдана). Они добились некоторого успеха, но грозный австрийский полководец эрцгерцог Карл, младший брат императора Франца, умело вел войну и в августе разбил Журдана при Амберге, а в сентябре – при Вюрцбурге. Затем Карл занялся Моро, в октябре нанес ему поражение при Эммендингене, а после этого отогнал обе французские армии за Рейн. В итоге Наполеону на поход выделили всего 40 000 франков (менее его годового жалованья)²⁴⁹. Согласно одному свидетельству (возможно, недостоверному), Наполеон, чтобы из Парижа добраться с адъютантами в Ниццу, продал свою саблю с серебряной отделкой и отправил Жюно играть на вырученные деньги²⁵⁰.

Приехав в Ниццу, Наполеон нашел армию в состоянии, исключавшем всякую возможность выступить в поход. Было холодно, но у солдат не было шинелей. Мяса им не выдавали уже три месяца, хлебом снабжали лишь время от времени. Пушки везли на мулах, поскольку все упряжные лошади пали от голода. Целые батальоны не имели ни кожаной, ни даже деревянной обуви. Солдаты носили сделанные из чего попало мундиры, нередко снятые с покойников. О принадлежности к армии некоторых подчиненных Наполеона можно было судить лишь по их патронным сумам казенного образца. У многих ружей не хватало штыков. Военным не платили месяцами, что порождало ропот и разговоры о бунте²⁵¹. Свирепствовала лихорадка: за двадцать дней умерло не менее шестисот солдат 21-й полубригады²⁶. Англичанка Марианна Старк, жившая во Флоренции, точно описала «отчаянное положение» французской армии перед прибытием Наполеона: «Полнейшее отсутствие необходимого, заразная лихорадка – естественное следствие голода… [Армия] удручена и ослаблена болезнями, нуждалась в лошадях, пушках, почти всех остальных орудиях войны»²⁵².

Наполеон в ответ на «отчаянное положение» армии сместил с должности Менье и поручил главному квартирмейстеру Шове радикально реорганизовать комиссариат, в том числе чтобы (как он объяснил 28 марта Директории) «припугнуть подрядчиков, много награбивших и имеющих кредит»²⁵³. Наполеон также приказал гражданину Фэпу, французскому послу в Генуе, занять там у финансистов-евреев («не привлекая внимания») 3 млн франков, а также отозвал кавалерию с зимних пастбищ в долине Роны. В течение двух дней после приезда в Ниццу Наполеон раскассировал взбунтовавшийся 3-й батальон 209-й полубригады, уволил офицеров и сержантов 3-го батальона, а рядовых группами по пять человек распределил по другим подразделениям. Наполеон считал необходимым применять ко всем одни и те же правила. Он понимал, что «если предоставить кому-либо привилегии, все равно кому, то ни один человек не подчинится приказу выступать»²⁵⁴. 8 апреля он доложил Директории, что пришлось наказать солдат за контрреволюционные песни и отдать под трибунал двух офицеров за крики «Да здравствует король!»²⁵⁵.

Командиры дивизий немедленно оценили умение Наполеона упорно работать. Подчиненным не удавалось более бросать начатое дело. Штаб в Ницце, уже четыре года бездействовавший, неожиданно почувствовал на себе энергию Наполеона. За девять месяцев с момента своего приезда до конца 1796 года он отправил более восьмисот писем и депеш, касающихся буквально всего: от того, где во время парада должны находиться барабанщики, до ситуаций, в которых надлежало исполнять «Марсельезу». Первым из генералов Наполеону покорился Ожеро, за ним последовал Массена. «Ну и нагнал же на меня страху этот мелкий сукин сын генерал!» – признается позже Ожеро Массена²⁵⁶.

Наполеон решил извлечь максимальную пользу из своей «политической» репутации. 29 марта в приказе по войскам он объявил, что солдаты «найдут в нем товарища с полной поддержкой правительства, гордящегося уважением патриотов и полного решимости добиться для Итальянской армии доли, ее достойной»²⁷ ²⁵⁷. Как-никак полководец с доступом к Директории мог накормить своих солдат. Наполеон опасался неподчинения, которое возникает, когда вооруженные люди оказываются на грани голода. «Без хлеба солдат склонен к излишнему насилию, – писал он, – которое заставляет краснеть за принадлежность к роду человеческому»²⁸ ²⁵⁸. В Париж постоянно летели его требования, и 1 апреля он сумел добиться присылки 5000 пар обуви. Впечатляющая доля переписки Наполеона за все время его карьеры посвящена солдатской обуви. Хотя (вопреки легенде) Наполеон, возможно, и не говорил, что «армия марширует на брюхе», однако он хорошо помнил, что она передвигается на ногах²⁵⁹.

Тем же приказом от 29 марта Наполеон назначил начальником своего штаба 43-летнего Луи-Александра Бертье – бывшего инженера, участвовавшего в Войне за независимость США. Этот пост Бертье сохранял до 1814 года. Бертье хорошо зарекомендовал себя в Аргоннскую кампанию 1792 года и в следующие три года в Вандее. Его брат служил в Топографическом бюро вместе с Наполеоном.

Наполеон первым из полководцев стал пользоваться услугами начальника штаба в современном смысле, и он не сумел бы найти на эту роль человека более подходящего, чем Луи-Александр Бертье. Обладавший памятью, уступавшей лишь памяти самого Наполеона, Бертье умел сохранять ясный ум даже после двенадцатичасовой диктовки. Однажды ночью в 1809 году его вызывали не менее семнадцати раз²⁶⁰. В Национальном архиве, Национальной библиотеке и Архиве Великой армии в Венсене хранится множество приказов, написанных аккуратным секретарским почерком и сформулированных в лаконичных предложениях, которыми Бертье пользовался в переписке с коллегами, донося желания Наполеона вежливо, но твердо. Письма неизменно начинаются с формулы: «Генерал! Император требует, чтобы после получения этого приказа вы…»²⁶¹ Помимо прочих достоинств, Бертье отличался столь блестящими дипломатическими способностями, что сумел убедить супругу, баварскую принцессу Марию-Елизавету, разделить замок с его любовницей мадам Висконти (и наоборот). Он крайне редко противился требованиям Наполеона, и то лишь по соображениям логистики, и создал штат, заботящийся, чтобы желания главнокомандующего осуществлялись почти мгновенно. У Бертье был талант, почти гениальное умение: он превращал самые общие соображения в детальные инструкции для каждой полубригады. Едва ли когда-либо штабная работа была организована эффективнее. Для обработки буквально выстреливаемых Наполеоном приказов требовался штат опытных писарей, ординарцев, адъютантов, а также опередившая свое время система учета. Причем он нередко работал ночью. Однажды, когда Наполеон заметил ошибочно указанную численность одной полубригады (редкий случай), он в письме поправил Бертье и прибавил: «Я читал диспозицию с упоением, как роман»²⁶².

2 апреля 1796 года Наполеон перенес штаб армии в Альбенгу, город на берегу Генуэзского залива. В тот же день Шове умер в Генуе от лихорадки. Его смерть явилась, по словам Наполеона, «настоящей потерей для армии. Он был деятельным и предприимчивым человеком. Армия скорбит, вспоминая о нем»²⁶³. Наполеон искренне горевал о Шове. Тот стал первым из множества погибших в походе друзей и помощников Наполеона.

Австрийцы, владевшие с 1714 года севером Италии, отправили в Пьемонт против французов крупные силы. Кроме того, английский флот снабжал пьемонтцев с Корсики. Это вынудило Наполеона доставлять все необходимое через лигурийские перевалы. Прибыв 5 апреля в Альбенгу, он изложил Массена и Лагарпу свой план: запереть врага между Каркаре, Альтаре и Монтенотте. У австрийского командующего Иоганна Больё имелся большой опыт и некоторые способности, однако ему шел 71 год, и в прошлом он уже терпел поражения от французов. Наполеон, внимательно изучивший войны прошлого, знал, что Больё осторожен, и решил этим воспользоваться. Австрийско-сардинский альянс был ненадежен, и Больё посоветовали не слишком полагаться на союзников. («Теперь, когда я столько знаю о коалициях, – шутил во время Первой мировой войны маршал Фош, – я меньше уважаю Наполеона!») Уже из-за «лоскутности» империи Габсбургов австрийские солдаты из разных формирований нередко не понимали друг друга. Офицерскому корпусу языком общения служил французский. Больё, ко всему, приходилось отчитываться перед неповоротливым гофкригсратом в Вене, который часто отдавал приказ настолько поздно, что к моменту доставки тот утрачивал актуальность. Наполеон, напротив, готовил дерзкий маневр, теперь известный слушателям военных академий как «стратегия центральной позиции»: держась между двумя неприятельскими армиями, не дать им соединиться, разбить их поодиночке. Этой стратегии он придерживался всю жизнь. «Действовать отдельными корпусами, не имеющими никакого сообщения между собой, против армии, сосредоточенной и имеющей свободные сообщения, значило бы идти против всех принципов», – гласила одна из военных максим Наполеона²⁹ ²⁶⁴.

«Здесь у меня много забот, – писал он Жозефине из Альбенги. – Больё ведет свою армию. Мы с ним лицом к лицу. Я слегка устал. Всякий день в седле»³⁰ ²⁶⁵. Из похода он писал Жозефине ежедневно, покрывая сотни страниц каракулями. Некоторые письма отправлены в дни крупных сражений. Наполеон постоянно переходит от романтических признаний («Я ни дня не прожил, не любя тебя») к самонаблюдениям («Я не выпил ни чашки чая, не посылая проклятья той славе и тому честолюбию, которые держат меня вдали от души моей жизни») и сентиментальным рассуждениям на тему, отчего Жозефина почти никогда не отвечает на письма. Когда же она отвечала, то обращалась на «вы» (vous), и это очень его задевало. Письма Наполеона полны игривых намеков, что после ее приезда в Италию он ею немедленно овладеет.

«Поцелуй в грудь, и – чуть ниже, и – гораздо, гораздо ниже», – фантазировал Наполеон в одном из писем²⁶⁶. Была ли «малютка баронесса де Кепен» (иногда – «Кеппен») из его писем прозвищем гениталий Жозефины, спорный вопрос. Теперь это установить невозможно. Если это просто кличка одной из многочисленных собачек Жозефины, то во фразе «Мое почтение малютке баронессе де Кеппен» сексуального подтекста нет²⁶⁷. Мало простора для фантазии читателя оставляет «черный лесок» («Тысячу раз целую его и с нетерпением жду момента, чтобы там оказаться», – пишет Наполеон)²⁶⁸. Любовные письма он нередко подписывал прозаически: Бонапарт или Бп, совсем как приказы войскам²⁶⁹. «Прощай, женщина, источник страданий, отрада, мечта, душа моя, та, которую я люблю, которой боюсь, та, которая будит во мне нежные чувства, призывающие Природу, и эмоции столь же бурные и неудержимые, как гром» – вот в высшей степени характерный пассаж из переписки.

«Армия испытывает ужасные лишения, – докладывал Наполеон Директории 6 апреля из Альбенги. – Мне еще предстоит справиться с огромными трудностями, впрочем преодолимыми. Бедствия ведут к неподчинению, а без дисциплины не может быть и речи о победе. Надеюсь, в течение нескольких дней все переменится»²⁷⁰. Итальянской армии (49 300 солдат) противостояло до 80 000 австрийцев и сардинцев. К счастью, к тому времени Бертье справился с перебоями в поставках самого необходимого. Наполеон планировал начать наступление 15 апреля, но австро-сардинские войска выступили на пять дней раньше, причем двинулись тем самым путем, который выбрал лично Наполеон. Несмотря на непредвиденный поворот, Наполеон в течение сорока восьми часов справился с ситуацией. Отведя войска (в основном без боя) от Савоны, он сумел организовать контрнаступление. Вечером 11 апреля, увидев, что австрийская линия чересчур растянулась, Наполеон лишил врага подвижности, организовав атаку у Монтенотте (горная деревня в 19 километрах северо-западнее Савоны, в долине реки Эрро), и в час ночи отправил Массена под проливным дождем охватить правый фланг противника. Сражались в нелегких условиях: вниз от Монтенотте-Супериоре хребет превращается в ряд вершин высотой 600–900 метров, а трудные для восхождения склоны до сих пор покрыты густой растительностью. Многие из построенных австрийцами редутов захватила стремительно наступавшая в колоннах французская пехота.

Австрийцы потеряли 2500 человек, многих – пленными. Потери французов составили 800 человек. Хотя масштаб сражения у Монтенотте сравнительно скромен, оно стало первой победой Наполеона как командующего действующей армией. Успех сказался на боевом духе войск и придал уверенности самому Наполеону. Некоторые будущие его битвы окажутся схожи с этой: противником выступал немолодой бездеятельный полководец; французской армии противостояли неоднородные в этническом и языковом отношении силы; имелось уязвимое место, в которое Наполеон безостановочно бил. Французы двигались значительно быстрее неприятеля, и Наполеон с помощью концентрации сил добивался численного превосходства как раз настолько, насколько было необходимо для победы.

Еще одной характерной чертой была мгновенная организация преследования противника после разгрома: через день после Монтенотте Наполеон дал еще один бой – у деревни Миллезимо на реке Бормиде, где он сумел разбить уже отступавшие австрийские и сардинские войска. Австрийцы намеревались отойти на восток, чтобы прикрыть Милан, а сардинцы – на запад, чтобы иметь возможность защитить свою столицу Турин. Наполеон воспользовался несовпадением стратегических задач своих противников. Выбравшись из речной долины, австрийцы и сардинцы отступили к укрепленной деревне Дего, и там 14 апреля Наполеон одержал третью за три дня победу. Потери австрийцев и сардинцев составили около 5700 человек, французов – 1500, и то в основном из-за нетерпения Наполеона захватить хорошо защищенную Коссерию.

Неделю спустя при Мондови, городе на реке Эллеро, Наполеон сковал фронт сардинцев и попытался предпринять двойной охват. Это дерзкий и трудный маневр – но, когда он удается, как было в этом случае, пагубный для боевого духа неприятеля. На следующий день сардинцы запросили мира. Это оказалось очень кстати, ведь у Наполеона не было осадной артиллерии, чтобы обложить Турин. Главным образом по этой причине Наполеон вел маневренную войну: он не располагал возможностями предпринять что-либо еще. Наполеон жаловался Карно: «Нет ни артиллерии, ни инженеров, поскольку, вопреки вашим приказам, я не получил ни одного офицера из тех, которых просил прислать»²⁷¹. Осада была просто невозможна.

26 апреля Наполеон в Кераско издал воззвание к армии: «Сейчас ваши заслуги равны заслугам Голландской и Рейнской армий. Не имея ничего, вы получили все. Вы выигрывали битвы без пушек; переходили реки без мостов; делали марш-броски без обуви; вставали на бивуак без коньяка и нередко без хлеба… Теперь у вас всего вдоволь»²⁷². Он продолжал: «Я обещаю завоевать Италию, но при одном условии. Вы должны поклясться уважать тех, кого вы освободили, и пресечь ужасные грабежи, которые позволили себе негодяи, спровоцированные врагом»²⁷³.

Голодные победители грабят. Наполеона очень заботило поведение солдат, и он хотел обуздать мародерство. Четырьмя днями ранее в приказе по войскам он осудил «отчаянный грабеж», учиненный «развращенными людьми, которые присоединились к своему корпусу лишь после битвы и творили бесчинства, позорящие армию и имя француза». Наполеон позволил генералам расстреливать провинившихся офицеров, но в действительности такого не случалось. Он неофициально написал Директории через два дня после публикации воззвания: «Я намерен показать ужасные примеры. Я наведу порядок или перестану командовать этими разбойниками»²⁷⁴. Это первая в ту кампанию из неоднократных угроз уйти в отставку. Наполеон всегда отличал «снабжение из местных ресурсов» (армии приходилось прибегать к нему в случае нужды) от «отчаянного грабежа»²⁷⁵. Это требовало казуистики, но гибкий ум Наполеона справлялся с задачей. В будущем он часто станет порицать австрийскую, английскую и русскую армии за мародерство, хотя, должно быть, прекрасно знал, что его армия во многих случаях превзошла их в грабежах³¹. «Мы кормимся за счет того, что находят солдаты, – вспоминал очевидец-офицер. – Солдат никогда ничего не крадет – он просто это находит». Впоследствии генерал Максимилиан Фуа, один из самых способных наполеоновских командиров, указывал, что, если бы солдаты Наполеона «ждали, когда армейская администрация распорядится выдать им хлеб и мясо, они голодали бы»²⁷⁶.

«Снабжение из местных ресурсов» обеспечивало оперативность маневра и стало существенным элементом стратегии Наполеона. «Сила армии, – объяснял он, – как и импульс в механике, определяется массой, умноженной на скорость»³² ²⁷⁷. Наполеон приветствовал все способствующее быстрому передвижению войск, в том числе марш-броски, которые позволили полубригаде преодолевать в день вдвое больше обычных 24 километров. «Никто лучше Наполеона не знал, как привести армию в движение, – вспоминал один из его офицеров. – Эти переходы нередко изматывали. Порой половина солдат отставала; но, поскольку им всегда хватало рвения, они являлись на место, хотя и с опозданием»²⁷⁸.

На бивуаке в теплое время года французские солдаты не спали в палатках, поскольку, как вспоминал ветеран, армии «двигались так стремительно, что не могли везти с собой все необходимое имущество»²⁷⁹. Угнаться за армией могли лишь фургоны с боеприпасами. В конце XVIII века армии передвигались гораздо быстрее, чем в начале столетия, благодаря усовершенствованию дорог, особенно по рекомендациям французского инженера Пьера-Мари-Жерома Трезаге, изложенным в записке о научном подходе к дорожному строительству (1775). Облегченные полевые орудия, больше дорог, меньший обоз и гораздо меньше маркитантов помогали войскам Наполеона двигаться вдвое быстрее, как он рассчитал, войск Юлия Цезаря.

В Кераско немедленно начались мирные переговоры с сардинцами. Наполеон язвительно сообщил уполномоченному, предложившему меньше крепостей, чем он желал: «Республика, доверяя мне командовать армией, сочла меня достаточно проницательным для того, чтобы определить ее нужды, не советуясь при этом с ее врагами»²⁸⁰. Один из двух уполномоченных, савойский полковник маркиз Анри Коста де Борегар, описал встречу с Наполеоном в мемуарах: «[Он] всегда был холоден, элегантен и немногословен»²⁸¹. В час ночи 28 апреля Наполеон вынул часы и произнес: «Господа! Предупреждаю: общее наступление назначено на два часа, и, если я не получу заверений, что до конца дня [крепость] Кони передадут мне, наступление не будет отложено ни на миг».

Это мог быть и обычный для Наполеона блеф, но сардинцы не стали рисковать. Немедленно было заключено перемирие. Французы получили Тортону, Алессандрию, Кони и Чеву, а также дорогу в Валенцу и все земли между Кони и реками Стура, Танаро и По. Наполеон коварно настоял на включении в текст секретной статьи, оговаривавшей его право пользоваться в Валенце мостом через По: он понимал, что, когда об этом узнают австрийцы, Больё отправит туда войска. Он собирался перейти реку у Пьяченцы, в 113 километрах восточнее.

За бутылками асти, открытыми по случаю праздника, и обильной выпечкой, доставленной монахинями из Кераско, Наполеон откровенно говорил о событиях предыдущих дней. Он винил себя в бессмысленных потерях у Коссерии в битве при Миллезимо, вызванных его «нетерпением разделить австрийскую и пьемонтскую [сардинскую] армии». Он рассказал, что стоял в Дего двумя годами ранее, когда командовал артиллерийской колонной. Тогда Наполеон предложил аналогичный план вторжения, но военный совет его отверг. «В армии во главе со мной ничто не будет решаться таким образом», – сказал Наполеон и прибавил, что совет собирают, лишь если требуется «трусливое прикрытие», чтобы распределить вину²⁸².

Наполеон объявил сардинцам, что накануне ночью он расстрелял солдата за изнасилование, и дипломатично похвалил их за стратегический отход 17 и 21 апреля: «Вы дважды очень ловко избежали моих когтей». Наполеон показал Коста де Борегару маленький чемодан с личными вещами: «Когда я был простым артиллерийским офицером, у меня было гораздо больше излишеств, чем теперь, когда я главнокомандующий». Наполеон беседовал с сардинцем час, за это время взошло солнце. На Коста де Борегара произвело впечатление знание Наполеоном истории Пьемонта, художников и ученых. Наполеон сравнил свои маневры с «боем младшего Горация, державшегося от трех своих врагов на расстоянии, чтобы по очереди обезоружить их и перебить». Наполеон признал, что он не самый молодой из французских генералов, но согласился, что его возраст дает преимущество. «Молодость почти обязательна для командования армией, – заявил он Коста де Борегару, – ведь для такой сложной задачи необходимы бодрость духа, дерзновенность и гордость»²⁸³.

На следующий день после подписания перемирия Наполеон сообщил об этом в Париж: он понимал, что, заключая соглашение с иностранной державой, превысил свои полномочия – не говоря о том, что, будучи добрым республиканцем, позволил сардинскому королю Виктору-Амадею III сохранить престол. «Это перемирие, заключенное с одним крылом армии, дает мне время ударить вторым, – написал он. – Мои колонны на марше; Больё бежит, но я надеюсь догнать его»²⁸⁴. Рассчитывая прекратить придирки Парижа, Наполеон пообещал наложить на герцога Пармы «контрибуцию» в несколько миллионов франков и потребовал 15 млн франков от Генуи. «Контрибуции», собираемые в Северной Италии, позволили Наполеону выдавать солдатам половину жалованья серебром, а не презренными территориальными мандатами (mandats territoriaux) – непрерывно обесценивающимися бумажными деньгами²⁸⁵. Саличетти (Наполеон нашел ему должность в Итальянской армии, явно простив за происшествие в антибской тюрьме) пришло в голову довольно логичное решение: сначала платить солдатам, а остальные деньги отправлять нуждающейся в деньгах Директории. Ничто, кроме проигранной войны, не деморализует страну так сильно, как гиперинфляция, и Директория, после вандемьера возглавляемая Баррасом, отчаянно нуждалась в звонкой монете, которую присылал Наполеон. Это во многом объясняет, почему члены Директории, негодовавшие и даже боявшиеся его успехов в Италии и Австрии, лишь однажды предприняли робкую попытку его сменить.

«Не оставляйте в Италии ничего такого, что наше политическое положение позволяет вам забрать, – наставляли они Наполеона, – и что может быть нам полезным»²⁸⁶. Наполеон с энтузиазмом выполнял эту часть своих обязанностей. Он решил, что Италия (по крайней мере, те области, которые сопротивлялись ему) лишится не только своей казны, но и великих произведений искусства. 1 мая он писал гражданину Фэпу: «Пришлите мне ведомость картин, статуй, кабинетов и древностей в Милане, Парме, Пьяченце, Модене и Болонье»²⁸⁷. У правителей названных территорий имелись все основания опасаться: многие из их главных сокровищ предназначались для парижской галереи, называвшейся со времени открытия в 1793-м и до 1803 года Центральным художественным музеем (Musée Central des Arts), до 1815 года – Наполеоновским музеем (Musée Napoléon), а после – Лувром.

Назначенные Наполеоном знатоки-французы, выбиравшие шедевры для изъятия, утверждали, что отправка в Париж лучших образцов западного искусства сделало их гораздо доступнее. «Прежде приходилось преодолевать Альпы и колесить по целым провинциям, чтобы удовлетворить это просвещенное и благородное любопытство, – писал в 1814 году преподобный Уильям Шепард, англичанин, – но теперь итальянские трофеи собраны почти под одной крышей и открыты всему миру»³³ ²⁸⁸. Как указывала английская писательница и переводчица Энн Пламптр, бонапартистка, большую долю того, что забрали французы, римляне (например, консул Луций Муммий) когда-то увезли, в частности, из Коринфа и Афин²⁸⁹.

Наполеон хотел, чтобы его будущий музей (который он отремонтировал, украсил, наполнил скульптурами и сделал своим «парадным дворцом») мог похвастаться не только лучшими произведениями мирового искусства, но и лучшей коллекцией исторических рукописей. Увлеченный библиофил, он объявил, что желает «собрать в Париже, в одном месте, архивы Германии, Ватикана, Франции и Соединенных провинций [то есть Голландии]». Позднее Наполеон распорядился, чтобы Бертье поручил одному из генералов испанского контингента выяснить, где хранятся архивы Карла V и Филиппа II, которые «удачно дополнят это обширное европейское собрание»²⁹⁰.

В начале мая Наполеон известил Директорию, что намеревается перейти реку По и что операция будет трудной. Он посоветовал членам Директории не слушать «клубных вояк, считающих, что мы способны переплывать широкие реки»²⁹¹. Командующий австрийскими войсками Больё отступил в угол, образованный реками По и Тичино, и прикрыл Павию и Милан. Его линии сообщения протянулись севернее По. Больё проглотил наживку, заброшенную Наполеоном, и внимательно наблюдал за Валенцей. Наполеон устремился к Пьяченце (в Пармском герцогстве), минуя несколько линий обороны у рек и угрожая Милану. Тогда он впервые применил manoeuvre sur les derrières (охват с целью зайти противнику в тыл) – прием, который станет [для него] одним из излюбленных. Броски к Вене в 1805 и 1809 годах и оперативные передвижения в Польше в 1806 и 1807 годах – все это повторения броска через По.

Больё стоял ближе к Пьяченце на расстоянии однодневного марша, и Наполеону для безопасной переправы через По требовалось преимущество в два, а лучше в три дня пути. Он потребовал, чтобы армия двигалась еще быстрее, в уверенности, что точно учел все потребности снабжения. Пока Серюрье и Массена шли к Валенце, чтобы обмануть Больё, а занявший позицию между Валенцей и Пьяченцей Ожеро захватывал переправы и умножал неразбериху, Наполеон устремился вперед с Лагарпом, генералом Клодом Дальманем (ему пообещали партию новой обуви, поскольку у многих его солдат на ногах не было ничего, кроме обмоток) и кавалерией Шарля Кильмэна по прозвищу Отважный. Им предстояло пройти и по землям нейтральной Пармы, но Наполеон знал, что герцог настроен враждебно, и не мог позволить, чтобы его задержали тонкости международного права.

К рассвету 7 мая французская армия была готова перейти реку По у ее слияния с Треббией. Неустрашимый генерал Жан Ланн, обыскав берег на много миль, собрал все плавсредства и все материалы, пригодные для постройки мостов, и нашел паром, способный перевезти через реку шириной 457 метров сразу пятьсот солдат. Ожеро (находившийся в 32 километрах), Массена (в 56 километрах) и Серюрье (в 113 километрах) торопились соединиться с Наполеоном. Сам Наполеон переправился 8 мая и направился к Пьяченце. Губернатор после краткого, но откровенного объяснения, что может случиться с городом в случае отказа, открыл французам ворота. «Еще одна победа, – предсказал в тот день Наполеон в письме Карно, – и мы хозяева Италии»²⁹². Французы забирали лошадей, поэтому их пушки тащили уже не мулы. Многие из орудий, которые Наполеон пустил в ход в следующей битве, везли упряжные лошади пьяченцской знати.

После заключения перемирия с герцогом Пармским, чьи земли он волей случая захватил, Наполеон отправил в Париж 20 картин, в том числе полотна Микеланджело и Корреджо, и переписанные рукой Франческо Петрарки стихи Вергилия²⁹³. Не удовлетворившись этим, французы взялись за флору и фауну: в Павию отправились ученые Гаспар Монж, Клод-Луи Бертолле и Андре Туэн (последний – чтобы собрать образцы животных и растений для Ботанического сада в Париже). Наполеон даже нашел немного ртути для экспериментов Бертолле²⁹⁴.

К 10 мая австрийская армия отступала к Милану через Лоди, город на правом берегу реки Адды, в 35 километрах к юго-востоку от Милана. Здесь Наполеон решил преградить им путь. Мармон с гусарским полком и Ланн с гренадерским батальоном, погнавшиеся за австрийским арьергардом через Лоди, были внезапно остановлены картечным огнем с противоположной стороны деревянного моста (183 метра длиной, 9 метров шириной). Наполеон направил к мосту две первые попавшиеся пушки и руководил стрельбой, мешая неприятелю разрушить мост, приказал доставить еще орудия и организовал снайперский огонь с берега и ближних домов. Затем он поднялся на колокольню церкви, находящейся сразу за мостом, и оттуда руководил боем³⁴.

У генерала Зеботтендорфа, командующего австрийским арьергардом, для защиты моста имелись 3 батальона пехоты при 14 орудиях, и 8 батальонов пехоты и 14 эскадронов кавалерии находились в резерве: итого до 9500 солдат. На то, чтобы обойти их, ушли бы дни, и отступающий Больё наверняка скрылся бы. Наполеон решил захватить мост немедленно. К 17 часам он сосредоточил здесь 30 пушек и послал 2000 кавалеристов на север и юг, чтобы искать брод через реку. Затем он построил на задворках Лоди колонну Дальманя (3500 солдат) и произнес вдохновенную речь. («Нужно искать отклик в душе, – высказался однажды Наполеон о своих речах перед боем. – Это единственный способ возбудить людей»²⁹⁵.) Затем Наполеон приказал Бертье удвоить интенсивность артиллерийского огня и в 18 часов отправил 27-ю и 29-ю полубригады легкой пехоты на мост – прямо под австрийскую картечь. Точнее, объединенные карабинерные роты полковника Пьера-Луи Дюпа сами вызвались участвовать в почти безнадежной атаке, чуждой всякому инстинкту самосохранения. Как раз эту «галльскую ярость» Наполеон нередко стимулировал, когда в речи напирал на честь мундира и подстегивал патриотический пыл.

Первые вошедшие на мост французы были сметены и отброшены, но некоторые, спрыгнув в неглубокую реку, продолжали стрелять из воды. Наполеон посылал на мост все новых и новых людей. Французы захватили и удержали мост, отбив контратаки австрийской пехоты и кавалерии. Когда на правом берегу появился французский егерский полк, отыскавший брод, австрийцы организованно (как у них было заведено) отступили. Пять дней спустя австрийцев оттеснили к реке Адидже, и Наполеон вошел в Милан³⁵.

Захват моста в Лоди быстро занял главное место в наполеоновской легенде, хотя здесь Наполеон имел дело лишь с арьергардом австрийцев, а общие потери противников составили около 900 человек. Нужно было иметь исключительное мужество для того, чтобы идти по длинному и узкому мосту навстречу картечи, и некоторые из офицеров, которые вели в тот день солдат (среди них Бертье, Ланн и Массена), стали лучшими военачальниками Наполеона³⁶. (Артиллерийский капитан Бертье, начальник штаба, вел колонну – ему позволили лично участвовать в бою в последний раз. Впредь жизнью Бертье Наполеон, знавший ему цену, не рисковал.) После Лоди солдаты, в соответствии с древней воинской традицией подтрунивать над любимыми командирами, прозвали Наполеона «маленьким капралом» (Le Petit Caporal). По Светонию, солдаты Цезаря пели про «лысого развратника». Веллингтона звали Носачом (Nosey), Роберта Ли – Бабулей (Granny), и так далее. Прозвище «маленький капрал» Наполеону понравилось: оно подчеркивало республиканскую неприметность, от которой он на самом деле уже избавлялся. После Лоди совершенно стих ропот, вытесненный живо ощущавшейся до самого конца похода верой в боевой дух.

«Я уже считал себя не просто полководцем, – позднее говорил Наполеон о своей победе, – но тем, кто призван решать судьбы народов. Тогда у меня возникла мысль, что я в самом деле смог бы сыграть существенную роль на нашей государственной сцене. В тот момент зародилась первая искра высокого честолюбия»²⁹⁶. В течение жизни Наполеон столько раз повторил это стольким людям, что битву при Лоди в самом деле можно считать переломным моментом его карьеры. Чрезмерное честолюбие может стать проклятием, но в соединении с большим талантом (универсальностью и энергичностью, осознанием сверхзадачи, ораторским даром, почти идеальной памятью, превосходным умением распоряжаться временем и вести людей за собой) оно способно принести замечательные результаты.

«Надеюсь вскоре отправить вам ключи от Милана и Павии», – заявил Наполеон Директории 11 мая в одном из пятнадцати написанных в тот день писем. Карно он отдельно заверил, что если сумеет взять почти неприступную Мантую (куда направлялся Больё), то через две декады (декада – республиканская десятидневная неделя) окажется «в сердце Германии»²⁹⁷. Наполеон известил, что потерял 150 человек (против 2000 или 3000 у австрийцев), хотя из списка потерь и подсчета погибших знал настоящее их число. Постоянное завышение неприятельских потерь и преуменьшение собственных было характерно для античных авторов, с которыми Наполеон был хорошо знаком, и стало обязательным для него. Наполеон прибегал к этому приему даже в переписке с Жозефиной, рассчитывая, что она распространит информацию и так придаст сообщаемым сведениям достоверность. (После одного из сражений в письме Жозефине он указал сначала, что потерял ранеными 700 человек, затем зачеркнул и написал: «100»²⁹⁸.) Наполеон знал, что французы, не имея надежных способов проверить его данные (не только о количестве убитых и раненых, но и о пленных, захваченных пушках и знаменах), поверят им, по крайней мере поначалу. Сочиняя бюллетени, он не стеснял себя рамками истины.

Наполеона критиковали за ложь в реляциях, но применять общепринятую мораль к этим документам нелепо, ведь еще со времен Сунь-цзы введение противника в заблуждение считалось дозволенным методом ведения войны. (Уинстон Черчилль однажды заметил, что на войне правда так ценна, что ее должны охранять караулы лжи.) Увы, Наполеон допускал преувеличения настолько охотно, что ставить под сомнение или принимать со скепсисом начали и подлинные его победы. Во французском языке даже появилось выражение «лгать как бюллетень» (mentir comme un bulletin). Наполеон, когда мог, предъявлял французам осязаемые плоды победы, отправляя захваченные у неприятеля знамена, которые выставляли напоказ в Доме инвалидов, но в течение своей карьеры он демонстрировал и удивительное умение подать ужасные известия как всего лишь плохие, плохие – как удовлетворительные, удовлетворительные – как хорошие, хорошие – как триумф.

Две недели подряд Наполеон просил Жозефину приехать к нему в Италию. «Я умоляю тебя ехать сейчас с Мюратом, – писал он, предлагая ей отправиться через Турин, – и это сократит поездку на пятнадцать дней…»

Мое счастье – видеть тебя счастливой, моя радость – видеть, как радуешься ты, мое удовольствие – видеть, что ты довольна. Еще не бывало женщины, любимой с большим обожанием, страстью и нежностью. Никогда больше я не смогу быть полным хозяином своего сердца, предписывающим ему все его склонности, желания, определяющим все его влечения… От тебя нет писем. За четыре дня я получил всего одно; если бы ты любила меня, то писала бы дважды в день… Прощай, Жозефина! Ты для меня чудовище, недоступное моему пониманию… С каждым днем я люблю тебя все сильнее. Разлука ослабляет мелкие страсти, но усиливает большую страсть… Думай обо мне – или скажи мне с презрением, что не любишь меня, и тогда я, возможно, найду в своей душе средства сделаться менее жалким… Это будет счастливый день… день, когда ты преодолеешь Альпы. Это станет лучшим воздаянием за все мои страдания, счастливейшей наградой за все мои победы²⁹⁹.

Но Жозефина не собиралась никуда ехать. Она придумала чрезвычайно циничную отговорку (если, конечно, это была отговорка), сказав Мюрату, что, похоже, беременна. Это известие привело Наполеона в восторг и восхищение. 13 мая он написал ей из ставки в Лоди: «Возможно ли это – я буду иметь счастье видеть тебя с животиком!.. Скоро ты подаришь жизнь существу, которое будет любить тебя столь же сильно, как люблю я. Твои дети и я – мы всегда будем окружать тебя, чтобы убедить в нашей заботе и любви. Ты никогда не будешь сердиться, да? Никаких хмыков!!! только забавы ради. Затем три-четыре гримасы; ничего нет прелестнее, а потом поцелуйчик все уладит»³⁰⁰.

Возможно, у Жозефины была ложная беременность или выкидыш. В любом случае ребенка не появилось. Имелись и иные причины, удерживавшие ее от поездки в Италию к мужу: она завела роман с гусарским лейтенантом Луи-Ипполитом-Жозефом Шарлем, щеголем и затейником, на девять лет моложе ее. «Ты будешь без ума от него, – писала Жозефина подруге. – Он так красив! Никто до него толком не знал, как повязывать галстук»³⁰¹. Финансист Антуан Амлен, довольно хорошо знавший Шарля, считал его «ничтожеством, единственным преимуществом которого была хорошая фигура» и говорил, что тот обладает «изяществом ученика парикмахера»³⁰². Хотя отсюда следует, что Шарль просто альфонс, заметим, что в эпоху, когда дуэли были обычным делом, лейтенанту достало отваги наставить рога самому Бонапарту.

Еще прежде, чем Директория узнала о победе при Лоди, она решила (не в последнюю очередь из-за сомнительных успехов Моро и Журдана в Германии) заставить Наполеона разделить свои лавры: публика стала проявлять к нему угрожающе много внимания. Со времени измены генерала Дюмурье в 1793 году любое французское правительство остерегалось вверять чересчур много власти одному военачальнику. Когда Наполеон потребовал передать ему 15 000 солдат из Альпийской армии Келлермана, Директория сообщила, что присылка подкреплений в Италию возможна, однако с условием, что генерал Келлерман разделит с Наполеоном командование Итальянской армией. 14 мая (через четыре дня после боя у Лоди и за день до занятия Милана) Наполеон написал Баррасу: «Я подам в отставку. Природа дала мне сильную волю и некоторые способности. Я не смогу быть полезен здесь, если не буду пользоваться полным вашим доверием». Он называл Келлермана, героя Вальми, «немцем, к тону и принципам которого я не имею уважения»³⁰³. Тогда же он заявил Карно: «Я не могу служить вместе с человеком, считающим себя первым полководцем Европы. И вообще – один плохой генерал лучше, чем два хороших вместе. С войной дело обстоит так же, как с правлением: это вопрос такта»³⁰⁴.

В официальном ответе Директории Наполеон высказался гораздо осторожнее: «Каждый ведет войну по-своему. Генерал Келлерман более опытен и поведет ее лучше, чем я; но вдвоем мы будем вести ее очень плохо»³⁰⁵. Наряду с притворной скромностью видна и самонадеянность молодости: «Я проделал кампанию, ни с кем не советуясь; я не достиг бы ничего, если бы мне пришлось сообразовываться с мнениями другого лица. Несколько раз я одерживал победы над противником, превосходившим меня силами, и это при полном отсутствии всего необходимого, так как, будучи убежден, что вы питаете ко мне доверие, я действовал с той же быстротой, с какою мыслил»³⁰⁶. Наполеон справедливо указал, что два командующих скоро перестали бы ладить. Он сам был бы невыносимым сокомандующим, а тем более не стал бы подчиняться другому. Ход войны красноречиво доказал превосходство единоначалия над громоздкой структурой командования австрийцев³⁷. После угрозы Наполеона подать в отставку сразу вслед за победой при Лоди и занятием Милана ему этот план больше не предлагали. Позднее Наполеон понял, что если он будет и впредь побеждать, то приручит Директорию, покорность которой он продолжал изображать и которую все сильнее презирал.

Перед публикацией в Le Moniteur реляции Наполеона подвергали сильной цензуре, из них изымались все шутки и сплетни. Так, о герцоге Моденском Эрколе (Геракле) III Ринальдо, человеке слабом и невзрачном, Наполеон писал, что тот «недостоин своего крестного имени в той же степени, что и своей принадлежности к благородному дому Эсте». Кроме того, Наполеон упомянул, что синьор Федерико, главный представитель герцога на переговорах, – его незаконнорожденный брат от испанца-танцора³⁰⁷. Баррас впоследствии утверждал, что его ужасали «оскорбительные» и «язвительные» замечания в письмах Наполеона, но в то время он, безусловно, ими наслаждался.

В воскресенье 15 мая 1796 года Наполеон въехал Милан как триумфатор³⁸. Карабинерам – в знак признания их героизма, проявленного при Лоди, – доверили войти в город первыми, и миланцы «засыпали их цветами и приняли радостно»³⁰⁸. На улицах Наполеона громко приветствовали, но он понимал, что завоевателей чаще всего так и встречают, когда город сам открывает ворота, не дожидаясь, чтобы их взломали. Хотя многие итальянцы радовались изгнанию австрийцев, мало кто с подлинными энтузиазмом и признательностью воспринял приход им на смену французов. Немногочисленный, но влиятельный слой, однако, действительно восхищался тем действием, которое идеи Французской революции смогут оказать на итальянскую политику и общество. Поэтому, как правило, образованная, профессиональная, светская элита была склонна видеть в Наполеоне освободителя, а набожные крестьяне считали французов захватчиками и безбожниками.

Герцог Сербеллони предложил Наполеону остановиться в своем роскошном дворце с домашней прислугой (30 человек) и кухонными работниками (100 человек). Этот штат оказался очень кстати, поскольку гость зажил на широкую ногу. Наполеон принимал писателей и редакторов, дворян, ученых и преподавателей, скульпторов, интеллектуалов и властителей дум. Он упивался оперой, искусством и архитектурой. У всего этого имелась политическая цель. «Вы, знаменитый художник, имеете право на особое покровительство Итальянской армии, – писал Наполеон в Рим скульптору Антонио Канове. – Я отдал распоряжения, чтобы ваши стол и жилье оплачивались сразу же»³⁰⁹. Наполеон, желавший предстать просвещенным освободителем (а не просто очередным захватчиком, которых немало повидала Италия), начертал перспективу единого, независимого национального государства и так зажег пламя итальянского национализма. На следующий после занятия Милана день он объявил об основании республики (с профранцузски настроенными итальянцами-giacobini – якобинцами, или «патриотами», – у руля) и поощрял открытие в регионе политических клубов (один, в Милане, вскоре насчитывал уже 800 юристов и коммерсантов). Кроме того, Наполеон распустил австрийские органы управления, реформировал университет Павии, провел временные муниципальные выборы, учредил Национальную гвардию и заручился поддержкой главного миланского сторонника объединения Италии Франческо Мельци д’Эриля, которому он доверил столько власти, сколько было возможно. Впрочем, все это не помешало Наполеону и Саличетти наложить на Ломбардию «контрибуцию» в 20 млн франков – словно в насмешку в тот же самый день, когда он издал приказ по войскам, в котором объявил, что слишком «заинтересован в поддержании репутации армии и никому не позволит попирать право собственности»³¹⁰.

Италия в 1796 году представляла собой, как позднее определил Меттерних, «исключительно географическое понятие», но не страну, несмотря на общую культуру и медленно развивающийся общий язык. Теперь Ломбардия стала в теории независимым государством, пусть и под французским протекторатом. При этом венецианские материковые земли оставались провинцией Габсбургов, и Мантуя находилась в руках австрийцев. Тосканой, Моденой, Луккой и Пармой владели также австрийские герцоги и великие герцоги. Сохранялась Папская область, включавшая Болонью, Романью, Феррару, Умбрию. Неаполь и Сицилия образовывали единое государство (Королевство обеих Сицилий) под скипетром Фердинанда IV из династии Бурбонов, а Пьемонтом и Сардинией правила Савойская династия. Мельци д’Эрилю и другим итальянцам, мечтавшим об объединении Италии, не оставалось ничего, кроме как надеяться на Наполеона, хотя и требовавшего уплаты «контрибуций».

В следующие три года (этот период в итальянской историографии называется triennio) giacobini активно действовали в учрежденных Наполеоном «дочерних» республиках. Он желал укоренить в Италии новую политическую культуру, основанную на принципах Французской революции и поощряющую меритократию, национальное единство и свободомыслие вместо привилегий, провинциализма и посттридентского католицизма³¹¹. К этому стремилась и Директория, хотя Наполеон со временем испытывал все меньше почтения к ее взглядам. Giacobini следовали революционным принципам, и в период triennio Наполеон (в виде эксперимента) вручил им ограниченную власть. Сохранились и многие прежние порядки. Итальянцы, которых в прошлом нередко посещали завоеватели, умели остудить пыл пришельцев. Влияние правительств giacobini обычно не распространялось далеко за пределами городов и едва ли сохранялось долго.

Власть французов была слишком откровенной, централизованной и требовательной (особенно в отношении денег и предметов искусства) и для большинства итальянцев чужеродной. При этом, заметим, в Италии не отмечено массового сопротивления наполеоновскому режиму (кроме как в Ломбардии в несколько летних месяцев 1796 года, а позднее на юге, в аграрной, ультракатолической Калабрии), подобного наблюдавшемуся в Тироле и Испании. Французские методы управления итальянцы находили для себя в целом приемлемее австрийских.

Реформы Наполеона на покоренных землях предполагали в том числе отмену внутренних таможенных пошлин (что способствовало оживлению экономики), роспуск собраний нотаблей и других центров феодальных привилегий, меры по уменьшению государственного долга, уничтожение ограничительной цеховой системы, утверждение веротерпимости, закрытие гетто и предоставление евреям свободного выбора места жительства, а иногда и национализацию церковной собственности. Перечисленные реформы, проведенные Наполеоном почти повсеместно на землях, которые были покорены в следующее десятилетие, приветствовали буржуазные прогрессисты из многих стран, в том числе ненавидевшие Наполеона. Во Франции времен Наполеона было почти общепринято (и лежало в основе его цивилизаторской миссии) мнение Вольтера, считавшего, что европейская цивилизация развивается прогрессивно. Там, где Наполеон ликвидировал инквизицию, отменил феодальные привилегии, антиеврейские законы, убрал помехи торговле и промышленности (в виде, например, гильдий), он подарил плоды просвещения народам, которые без его военных успехов остались бы без прав и равенства перед законом.

Наполеону, чтобы убедить Европу в превосходстве французской модели управления, требовалось деятельное сотрудничество покоренных, а не просто их повиновение. Он был в состоянии выиграть войну, но следом за солдатами должны были прийти администраторы и принести мир. Элиты революционной Франции, свято верившие в то, что ведут людей к цивилизации нового типа (само слово «цивилизация» вошло во французский лексикон лишь в 1760-х годах, в наполеоновскую эпоху его использовали очень редко), полагали, что подготавливают счастье Европы под французским началом. Они предлагали новую жизнь, предпосылкой которой была, конечно же, бесспорная французская военная мощь. Со времен Людовика XIV Франция называла себя «великой нацией», и в августе 1797 года газета Итальянской армии провозгласила: «Каждый шаг великой нации отмечен благодатью!»³¹² В период Директории французские офицеры произносили на патриотических банкетах тосты наподобие этого: «За единство французских республиканцев; пусть они последуют примеру Итальянской армии и, поддержанные ею, снова обретут силу, достойную главной нации на земле!»³¹³ Хотя тост не отличается краткостью, присущей лучшим образцам этого жанра, он полон ощущения цивилизационного превосходства, без которого немыслимы серьезные имперские проекты.

«Все гениальные люди, все, кто занял почетное место на поприще науки, суть французы, какова бы ни была та страна, где они родились, – в мае 1796 года писал Наполеон из Милана известному итальянскому астроному Барнабе Ориани. – В Милане ученые не пользовались тем уважением, которое им принадлежит. Уединенные в глубине своих лабораторий, они почитали себя счастливыми, если короли и папы благоволили не причинять им зла. Не то теперь, мысль стала свободной: в Италии нет более ни инквизиции, ни нетерпимости, ни деспотов. Я приглашаю ученых объединиться и представить мне свои соображения о мерах, которые надо принять, или о нуждах, которые они испытывают, чтобы придать наукам и искусствам новую жизнь и новое существование»³⁹ ³¹⁴. Отмена цензуры впечатлила ученых, хотя, конечно, это послабление не коснулось критики французской оккупации.

Впрочем, для того, чтобы любое из этих начинаний принесло плоды, Наполеону требовалось захватить весь север Италии. В мае 1796 года крупные силы австрийцев находились в Мантуе. Выбить их оттуда было маловероятно. При этом осажденные вполне могли рассчитывать на подмогу. «Солдаты, – гласило одно из воззваний Наполеона к войскам, опубликованное после вступления в Милан, – вы устремились с высоты Апеннин, как горный поток. Вы опрокинули и рассеяли все, что противостояло вашему движению… Герцоги Пармский и Моденский обязаны своим политическим существованием только вашему великодушию… Столько успехов преисполнили радостью родину… Ваши отцы, ваши матери, ваши жены, ваши сестры, ваши возлюбленные радуются вашим успехам и гордятся тем, что они вам близки»³¹⁵.

Похвала справедлива, но все солдатские надежды на отдых и восстановление сил в Милане моментально улетучились:

Дни, потерянные для славы, потеряны и для вашего счастья. Итак, двинемся вперед, нам еще предстоят форсированные марши, остаются враги, которых надо победить, лавры, которыми надо покрыть себя, оскорбления, за которые надо отомстить… Вы вернетесь тогда к своим очагам, и ваши сограждане будут говорить, указывая на вас: «Он был в Итальянской армии»³¹⁶.

23 мая в Павии вспыхнуло антифранцузское восстание, возглавленное католическими священниками, и его жестоко подавил Ланн, попросту расстрелявший членов городского совета³¹⁷. Подобное на следующий день произошло в Бинаско, деревне в 16 километрах к юго-западу от Милана³¹⁸. Деревня была укреплена, и крестьяне с оружием в руках тревожили коммуникации французов. «На полпути к Павии мы встретили тысячу крестьян из Бинаско и разбили их, – рассказывал Наполеон Бертье. – Перебив сто из них, мы сожгли деревню и подали грозный, но действенный пример»³¹⁹. Аналогичные расправе в Бинаско антипартизанские меры, в том числе групповые казни и сожжение деревень, тогда же предпринимались в Вандее против шуанов³²⁰. Наполеон числил «кровопускание среди прочих снадобий политической медицины», но считал, что в большинстве случаев быстрая и неотвратимая расправа позволяет избежать широкомасштабных репрессий³²¹. Он почти никогда не позволял себе жестокость ради нее самой и мог реагировать на страдания людей. Через неделю после сожжения Бинаско он писал Директории: «Это зрелище ужасное, но необходимое; оно удручающе на меня подействовало»³²². Через десять лет Наполеон в постскриптуме к письму Жюно напишет: «Помните Бинаско. Это обеспечило мне умиротворение всей Италии и избавило от пролития крови тысяч людей. Нет ничего полезнее, чем подобающие жестокие уроки»³²³. «Если воюете, – наставлял он в декабре 1799 года генерала Эдувиля, – то воюйте с энергией и жестокостью; это единственный способ сделать войну более короткой и, соответственно, менее ужасной для рода людского»³²⁴.

Во время восстания в Павии, охватившего почти всю Ломбардию, во Францию в качестве «государственных заложников» отправилось 500 представителей богатейших местных семей. В сельской местности вокруг Тортоны Наполеон распорядился уничтожать все церковные колокола, звон которых созывал мятежников, и расстреливать сельских священников, возглавлявших крестьянские отряды. Хотя и его прежнего, корсиканского периода, антиклерикализма хватало для возмущения по адресу «попов» (la prêtraille), теперь, когда приходские священники благословляли мятежников, это чувство укрепилось. Впрочем, у него появилось и уважение к могуществу церкви, которому, как он понял, не вполне возможно противиться. Наполеон пообещал защиту тем священникам, которые не смешивают религию с политикой.

В конце мая Наполеон страдал. Жозефина прекратила переписку, несмотря на поток его пространных писем с вопросами: «Ты едешь? Как протекает беременность?» Он назвал ее «dolce amor» пять раз в одном письме³²⁵. Он писал:

Предчувствую, что ты выехала сюда, и эта мысль наполняет меня восторгом… Что до меня, то твой приезд осчастливит меня настолько, что я совсем потеряю голову. Умираю от желания увидеть тебя на сносях… Нет, любовь моя, ты приедешь сюда, ты будешь в порядке; ты подаришь жизнь ребенку столь же прелестному, как и его мать, и он будет любить тебя так же, как любит его отец, а когда ты состаришься и тебе будет сто лет, он станет тебе отрадой и утешением… Приезжай скорее послушать хорошую музыку и взглянуть на прекрасную Италию. Здесь хватает всего, кроме тебя³²⁶.

Жозефина задержалась в Париже еще на месяц: так увлечена она была небесно-голубым доломаном Ипполита Шарля, его красными сафьяновыми ботиками, его украшенными шнурами чакчирами и ребяческими розыгрышами.

2 июня 1796 года Наполеон приступил к осаде Мантуи, располагавшей большими ресурсами. У него не хватало войск. Наполеону еще предстояло захватить Миланский замок. Он ожидал возвращения из Тироля австрийцев и одновременно вынужден был заниматься подавлением восстания на севере. Кроме того, правительство в Париже желало, чтобы он распространил революцию на юг, в Папскую область, и изгнал из папского города Ливорно английский флот. Также необходимо было угрожать Венеции, чтобы она соблюдала нейтралитет и не пришла на помощь Австрии. Наполеон затребовал из Антиба к Милану осадный парк армии, рассчитывая в середине июня прибавить к имеющимся орудиям взятые французами в Болонье, Ферраре и Модене в ходе рейда в Папскую область.

30 мая, в ходе сражения при Боргетто, Наполеон перешел реку Минчо и вынудил Больё отступать на север, к Тренто, по долине реки Адидже. Тогда же Наполеон, едва избежавший плена, распустил отряд эскорта и сформировал роту охраны главнокомандующего, из которой впоследствии сформировались части гвардейских конных егерей (Chasseurs à Cheval de la Garde) во главе с генералом Жаном-Батистом Бессьером, человеком хладнокровным и осторожным. После Боргетто император Франц сместил незадачливого Больё с поста командующего действующей армии (однако оставил его руководить обороной Мантуи) и назначил вместо него Дагоберта фон Вурмзера, еще одного семидесятилетнего старца, родом из Эльзаса. Вурмзер заявил о себе в Семилетнюю войну, которая закончилась за шесть лет до рождения Наполеона.

Ключом к австрийскому могуществу на севере Италии служили четыре крепости – «Четырехугольник»: Мантуя, Пескьера, Леньяго и Верона. Вместе они прикрывали подходы к альпийским перевалам на севере и востоке, а также к реке По и озеру Гарда. Наполеон предпочитал маневренную войну и избегал осад, но теперь у него не было выбора. Ему пришлось всего с 40 400 солдатами осаждать Мантую, защищать свои линии сообщения и удерживать линию Адидже. С июня 1796 по февраль 1797 года Мантуя находилась в осаде почти пять недель. Крепость, защищенная с трех сторон широким озером, а с четвертой – высокими и толстыми стенами, представляла собой грозное препятствие для любого завоевателя. Осажденных было гораздо больше, чем осаждавших, и австрийцы (по крайней мере, поначалу) выпускали вдвое больше ядер, чем французы. Но к началу июня Наполеон обеспечил армию (за счет Ломбардии и «контрибуций») настолько хорошо, что смог отправить в подарок Директории сто упряжных лошадей, чтобы «заменить никудышных, тянущих ваши кареты»³²⁷. Кроме того, Наполеон отправил в столицу столь необходимые там 2 млн франков золотом.

5 июня Наполеон встретился с французским послом в Тоскане Андре-Франсуа Мио де Мелито. Тот написал после этой встречи, что Наполеон

чрезвычайно худ. Его ненапудренные волосы, диковинно остриженные и спадающие на уши, достигали плеч. Он носил застегнутый доверху прямой сюртук с очень узкой золотой окантовкой и трехцветный плюмаж на шляпе. Сначала он не показался мне привлекательным, но его резкие черты, живой и проницательный взгляд, резкие, энергичные движения выдавали пылкий дух, а широкий лоб принадлежал человеку глубоко мыслящему³²⁸.

Мио де Мелито отметил, что, когда Наполеон отдавал приказания Мюрату, Жюно и Ланну, «все испытывали к нему чувство уважения и даже восхищения. Я не заметил между ним и его спутниками никаких признаков панибратства, сообразного с республиканским равноправием, отмеченных мною в других случаях. Он уже усвоил свое положение и держал других на расстоянии». Это не было случайностью. Уже в 27-летнем возрасте Наполеон пользовался помощью адъютантов, секретарей и домашней прислуги, чтобы ограничить свою доступность и подчеркнуть свое высокое положение. Для этого он выбрал в адъютанты (кроме Жюно, Мармона, Мюирона и Мюрата) еще поляка Йозефа Сулковского, капитана революционной армии, и Жерара Дюрока, офицера-артиллериста, доказавшего свою полезность как адъютант генерала Огюстена де Леспинаса. Много лет спустя Наполеон назвал Дюрока «единственным человеком, с которым он поддерживал близкие дружеские отношения и которому полностью доверял»³²⁹. Дюрок станет одним из очень немногих людей, кроме родственников Наполеона, обращавшихся к нему на «ты».

Директория настаивала, чтобы Наполеон шел на Неаполь, столицу Бурбонов, однако он понимал, что ввиду угрозы из Тироля поход на юг опасен, и поэтому он, как и в Кераско, игнорировал указания из Парижа. Наполеон приказал Мио де Мелито заключить с Неаполем перемирие. Это предполагало отзыв четырех кавалерийских полков с австрийской службы и исключение неаполитанских кораблей из английской эскадры, стоявшей в Ливорно. В противном случае Наполеон угрожал наступлением Итальянской армии на Неаполь. Неаполитанский уполномоченный князь Доменико Пиньятелли ди Бельмонте, когда ему пригрозили вторжением, подписал соглашение, предъявленное всего двумя часами ранее. Наполеон, к тому времени хотевший выставить Директорию в дурном свете, спросил Пиньятелли ди Бельмонте, действительно ли неаполитанец считает, что он «сражался за этих негодяев-адвокатов»³³⁰. Хотя Наполеон любил некоторых адвокатов и восхищался ими, он не выносил их в целом (а три из пяти директоров были бывшими адвокатами, один, Баррас, – бывший судья. Лишь у математика Карно не было юридического образования).

Возвратившись 5 июня в Милан, Наполеон снова написал Жозефине, считая, что она беременна и стремится к нему. Судя по несдержанному изъявлению любви, гнева, смятения и жалости к себе, а также огромному количеству и объему его писем, их сочинение, вероятно, было своего рода разрядкой, бегством от политических и военных забот, свалившихся на него в то время. В эпоху рассчитанного на эффектность романтического письма Наполеон явно стремился к максимально сильному впечатлению, и граница между фантазиями о Клиссоне с Эжени и тем, что он писал жене, почти стерлась. Одно из его писем гласит:

Моя душа была полна предвкушением радости, но ее наполняет тоска. В доставляемой почте нет ничего от тебя. Если же ты пишешь, то лишь несколько слов, в которых нет и следа глубоких чувств. Твоя любовь ко мне была только мимолетным капризом; ты чувствуешь, что нелепо позволять сердцу увлечься еще сильнее… Что до тебя, то остается лишь надежда, что память обо мне не будет тебе противна… Мое сердце никогда не занимали заурядные чувства… Оно ожесточилось против любви; но явилась ты – и внушила безграничную страсть, опьянение, которое уходит. Мысль о тебе взяла верх над всем остальным в моей душе, остальной мир стал ничем; малейший твой каприз был для меня священным; возможность видеть тебя была наивысшим моим счастьем. Ты красива, грациозна; неиспорченная, небесная душа дает о себе знать в райских оттенках твоего лица… О жестокая!!! Как могла ты позволить мне вообразить чувства, которые ты никогда не испытывала!!! Но упреки мне не пристали. Я никогда не верил в счастье. Смерть каждодневно реет надо мною… Достойна ли жизнь тех хлопот и суеты, которыми мы ее окружаем? Прощай, Жозефина… Тысяча кинжалов ударяет в мое сердце; не вгоняй их еще глубже. Прощай, мое счастье, моя жизнь, все, что действительно существовало для меня на этой земле³³¹.

Ранее Наполеон часто брался за перо (но не публиковал написанное): чтобы избавиться от печалей по поводу Дезире, припомнить утрату невинности, дать выход ненависти к «поработившей» Корсику Франции, пояснить свое увлечение якобинскими идеями и так далее. Теперь же он отсылал истеричные письма Жозефине, но она была настолько увлечена собственным любовным приключением, что редко находила время написать более двух-трех строк в две недели, а однажды, целый месяц до 11 июня, не писала ему вовсе. Похоже, к тому времени Наполеон наконец понял: что-то неладно, поскольку в тот день он написал Баррасу, бывшему любовнику Жозефины: «Я в отчаянии – моя жена не едет ко мне; у нее есть любовник, который удерживает ее в Париже. Я проклинаю женщин – и сердечно обнимаю добрых друзей»³³².

Самой Жозефине он написал, что почти уже смирился с тем, что она не любит его, если когда-нибудь вообще любила, но уже в следующее мгновение наотрез отказывался принять этот довольно очевидный вывод и хватался за любую возможность, например за мысль, что она, возможно, умирает (хотя Мюрат из Парижа сообщил ему, что, чем бы Жозефина ни болела, ее болезнь «неопасна»).

Ты уже не любишь меня. Мне остается лишь умереть… если бы это было возможно!!! Все змеи фурий поселились в моем сердце, и я теперь жив только наполовину. О! Ты… у меня текут слезы, и нет ни покоя, ни надежды. Я чту волю и непреложный закон судьбы; она обременила меня славой, чтобы я ощущал свое несчастье еще острее. Я ко всему привыкну в этих новых обстоятельствах, но уже не могу заставить себя уважать ее; но нет, это невозможно, моя Жозефина в дороге; она хотя бы чуть-чуть любит меня; столько обетованной любви не могло исчезнуть за два месяца. Я ненавижу Париж, женщин и ласки… Это положение вещей ужасно… и твое поведение… Но должен ли я обвинять тебя? Нет: твое поведение продиктовано судьбой. Так добра, так красива, так нежна – и ты орудие моего отчаяния?.. Прощай, моя Жозефина; мысль о тебе обыкновенно делала меня счастливым, но теперь все иначе. Обними за меня своих очаровательных детей. Они пишут мне прелестные письма. Мне нельзя больше любить тебя, и тем больше я люблю их. Вопреки судьбе и требованиям чести, я всю жизнь буду любить тебя. Прошлой ночью я снова перечитал все твои письма, и даже одно написанное твоей кровью. Какие чувства они вызвали у меня!³³³

Однажды Наполеон попросил Жозефину не принимать ванну три дня перед встречей, чтобы искупаться в запахе ее тела³³⁴. 15 июня он прямо сказал ей: «Я не потерплю любовника и ни в коем случае не позволю тебе им обзавестись». Он вспоминал свой сон, «в котором я снимаю с тебя башмачки, платье и впускаю в свое сердце тебя во плоти»³³⁵.

Хотя Наполеон заполнял сотни страниц бурными восхвалениями Жозефины, беспрестанно твердя, что покончит с собой, если с нею что-нибудь случится, он редко рассказывал ей о войне что-либо такое, чего нельзя было узнать из газет. Кроме того, он не поверял ей тайные мысли о людях и событиях. Возможно, он опасался, что письма, которые особый курьер вез в Париж две недели, могут быть перехвачены неприятелем. Или (как указал английский политик Джон Уилсон Крокер в The Quarterly Review в 1833 году, когда были впервые напечатаны 238 писем Наполеона Жозефине) он считал ее «пустой, своенравной и ветреной – настолько тщеславной, что ей все время требовалась лесть, но слишком неблагоразумной, чтобы ей доверять». Крокер жесток, однако вполне честен: он не нашел в письмах «ни настоящей доверительности, ни обмена мнениями… ни серьезных размышлений, ни общности интересов»³³⁶.

Наполеон умел приводить свою жизнь в строгий порядок, и заботы в одной сфере никогда не сказывались на другой. Это, очевидно, присущая всякому крупному государственному деятелю черта, но Наполеон удивительно владел этим умением. Однажды он объяснил: «У меня в голове предметы и дела разложены, как в буфете. Если я хочу прервать нить мысли, то закрываю этот ящик и открываю другой. Хочу спать? Просто закрываю все ящики, и вуаля – я сплю»³³⁷. Адъютант упоминал, что многих офицеров наполеоновского штаба «восхищали сила духа и легкость, с которой он отклонял или устремлял всю силу своего внимания на то, что ему было угодно»³³⁸. Наполеон – оказавшийся в эпицентре домашней бури, терзаемый растущим осознанием того, что женщина, которой он поклонялся, в лучшем случае к нему равнодушна, – заканчивал подготовку дерзкого плана. Этот план прибавит к пяти уже одержанным им победам еще семь и приведет к взятию Мантуи и изгнанию австрийцев из Италии после трехсот лет господства там Габсбургов.

Победа

Чтобы вести армию, тебе придется беспрерывно заниматься ею, опережать новости, предусмотреть все.
Наполеон – Жозефу, апрель 1813 года

От триумфа до падения один шаг. Я видел, что и в самых важных обстоятельствах мелочи всегда определяют великие события.
Наполеон – Талейрану, октябрь 1797 года

Хотя в Италии главным противником Наполеона неизменно выступала Австрия, он умело пользовался непродолжительными передышками, чтобы обезопасить свои тылы. Рассказывали, будто французские солдаты, явившиеся в июне 1796 года в Папскую область, прикуривали трубки от алтарных свечей, но этот чрезвычайно живой образ отдает антифранцузской пропагандой³³⁹. Правда в том, что Пий VI не принял революцию и поддержал Первую антифранцузскую коалицию, хотя формально и не присоединился к ней. Вскоре ему пришлось дорого заплатить за это оскорбление. Пий VI, 78-летний старик, занимал папский престол уже 21 год и не имел возможности помешать Наполеону ни силой оружия, ни неофициально. 18 июня Наполеон занял Модену, а на следующий день – Болонью. Оттуда французы изгнали представителей папских властей и через неделю заставили их принять свои условия. В конце июня Наполеон заключил с папой перемирие, предполагавшее уплату Римом «контрибуции» в 15 млн франков: достаточно для того, чтобы убедить Директорию в целесообразности заключения мирного договора. Кроме того, Саличетти договорился о передаче «ста картин, ваз, бюстов или статуй, по выбору французских представителей», в том числе бронзового бюста Луция Юния Брута и мраморного – Марка Юния Брута, а также пятисот рукописей из Библиотеки Ватикана³⁴⁰. 11 августа Наполеон зорким глазом приметил, что библиотекари стараются уклониться от выполнения договоренностей, и он напомнил французскому агенту в Риме Франсуа Како: «В договоре речь идет о пятистах, а не о трехстах рукописях»³⁴¹.

21 июня 26-летний Наполеон отправил Директории не менее четырех писем, предупредив, что располагает «посредственной» армией, с которой должен «встречать все опасности; сдерживать [австрийские] армии; осаждать крепости, защищать наш тыл, держать в страхе Геную, Венецию, Флоренцию, Рим и Неаполь; мы повсюду должны быть сильны»³⁴². Это было правдой: крупные города Италии (Наполеон мог бы назвать еще Милан и Турин) французы удерживали под контролем в равной степени почтением и страхом, вызванными кажущейся непобедимостью, и непосредственной демонстрацией силы. Положению французов в Италии могло угрожать восстание, должным образом организованное. Директория, по-прежнему считавшая Рейнский фронт гораздо более важным, почти не присылало Наполеону подкреплений.

В государственном строительстве в Италии Наполеон в тот период во многом полагался на благоразумное сочетание угроз и бездействия. «Чтобы здесь посеять ужас, нужно жечь и расстреливать, – писал он 21 июня, – и закрывать глаза, потому что не пришло время действовать»³⁴³. Наполеон апеллировал к гордости тех, кого стремился покорить, но не позволял и усомниться в последствиях непокорности. «Французская армия любит и уважает все народы, особенно простых и добродетельных жителей гор, – гласило опубликованное им в том месяце воззвание к тирольцам. – Но если вы презрите собственные интересы и возьметесь за оружие, мы станем ужасными, как огонь с небес»³⁴⁴.

Наполеон во многом полагался на Бертье, но не боялся обходиться и собственными силами. Когда 22 июня в Болонье Наполеон встретился с Мио де Мелито, он упомянул о слухах, «будто именно Бертье я обязан своими успехами, что он определяет мои планы и что я лишь исполняю то, что он мне внушает». Мио де Мелито, знавший Бертье еще в молодости, в Версале, не согласился, и Наполеон с пылом заметил: «Да, вы правы. Бертье не сумел бы командовать и батальоном!»³⁴⁵ Конечно, Наполеон так не считал (он поручал Бертье командовать Итальянской армией в 1798-м и Резервной армией – в 1800 году), но эта история показывает, насколько его заботила собственная репутация. В том же духе Наполеон в воззваниях стал заменять в выражении «командующие французской армией» множественное число единственным.

27 июня англичан, торговых партнеров Великого герцогства Тосканского, изгнали из Ливорно, а их товары (стоимостью 12 млн фунтов стерлингов) конфисковали. 29 июня после 48-часовой бомбардировки капитулировал Миланский замок. 11 июля, когда в ответ англичане захватили остров Эльбу (прежде принадлежавший тосканцам) у побережья Италии, Наполеон благоразумно заметил: «У нас не будет права жаловаться на нарушение нейтралитета, чему мы сами подали пример»³⁴⁶. Вскоре Наполеон вырвал «контрибуцию» у великого герцога Тосканского Фердинанда III (младшего брата австрийского императора Франца), который в Ливорно предоставил английским купцам торговые привилегии. Когда 1 июля Наполеон вошел во Флоренцию, «все население заполнило» улицы от ворот Сан-Фредиано до дворца Питти, чтобы хоть мельком его увидеть³⁴⁷. Наполеон посетил Фердинанда во дворце Питти и осмотрел великолепные плафоны, расписанные Пьетро да Кортоной по заказу Медичи (которые было непросто отправить в Париж), а также картины – с легкостью транспортируемые – Рубенса, Рафаэля, Тициана, ван Дейка и Рембрандта. Принимавшему его со всей учтивостью великому герцогу Наполеон заявил: «Ваш брат более не имеет в Ломбардии ни пяди земли». Это было неправдой: Мантуя до сих пор сопротивлялась. Но, хотя Фердинанд «настолько владел собой, что не выдал волнения», он понимал, что за его поражением скоро последует утрата короны³⁴⁸.

26 июня Жозефина наконец выехала (в слезах) из Парижа в Милан. Ее сопровождали Жозеф Бонапарт (лечившийся от венерического заболевания), компаньонка Луиза Компуан, шурин Жозефа Никола Клари, финансист Антуан Амлен (он рассчитывал получить от Наполеона должность и пока что содержал Жозефину), Жюно, четверо слуг, кавалерийский эскорт и собачка Жозефины по кличке Фортюне (однажды укусившая Наполеона в постели и позднее павшая в неравном бою с превосходившей ее по размеру и свирепости собакой повара)³⁴⁹. С изумительным бесстыдством Жозефина взяла с собой и будуар-гусара Ипполита Шарля. Жюно в дороге соблазнил Луизу, и Жозефина, добравшись до Милана, отослала ее, приобретя в лице Жюно врага. Два года спустя она очень пожалела об этом.

Во время путешествия Жозефины на юг Наполеон бомбардировал ее пространными письмами. Одно из них – типичное – заканчивалось так: «Прощай, любовь моя! Один поцелуй в твои уста – другой в сердце». Заветная мечта – оказаться «в твоих объятьях, у твоих ног, на твоей груди», твердит он Жозефине³⁵⁰. Из тосканской Пистойи он написал, что его карманы «полны неотправленных писем – слишком глупых, слишком нелепых. Да, bête – вот подходящее слово»³⁵¹. Учитывая характер его писем, эти послания и в самом деле, вероятно, чрезвычайно глупы (trop bête). Вернувшись к своему прежнему эмоциональному мазохизму, он писал: «Дразни меня, если тебе это нравится, оставайся в Париже, бери себе любовников и пусть все знают об этом, не пиши мне никогда… Что же! Я лишь буду любить тебя вдесятеро сильнее!»³⁵²

Жозефина приехала во дворец Сербеллони 10 июля. Три дня спустя к ней присоединился Наполеон, преодолевший 483 километра по землям Габсбургов, Папской области, Венеции и независимых городов Пескьеры, Брешии, Тортоны, Модены, Болоньи, Ливорно, Флоренции, Ровербеллы, Вероны, за шесть недель подчинивший себе всю Центральную Италию и собравший «контрибуций» на сумму, заметно превысившую 40 млн франков. Он не замечал Ипполита Шарля (ни Жюно, ни Мюрат, ни Жозеф не поставили его в известность), и Жозефина как будто благосклонно принимала его знаки внимания (или только притворялась). Амлен вспоминал, что Наполеон «время от времени выходил из кабинета, чтобы поиграть с нею, как если бы она была ребенком. Он дразнил ее, заставлял вскрикивать и осыпал ее ласками столь бурными, что мне приходилось отходить к окну и наблюдать за погодой»³⁵³. Отношения их явно были очень чувственными. Драматург Анри Каррион-Низас писал: «Мадам Бонапарт уже немолода и далеко не красавица, но у нее прекрасные манеры и добрый характер. Мне кажется, она в восторге от супруга, который также весьма к ней привязан. Она частенько бывает в слезах, несколько раз на дню, из-за самых что ни на есть пустяков»³⁵⁴.

Наполеон вызвал к себе Жозефа (Саличетти добыл для него должность главного комиссара Итальянской армии), чтобы иметь рядом с собой человека для ведения тайных переговоров. Для этого Наполеон отправлял брата в Ливорно, Парму и Рим, а позднее поручил вместе с Мио де Мелито восстановить французский контроль над Корсикой. У Жозефа проявился подлинный талант к дипломатии.

Наполеон смог передохнуть всего две ночи: Вурмзер с 50 000 солдат шел на юг, на помощь Больё, и до его подхода французам было необходимо взять Мантую. «Предлагаю дерзкий ход», – писал Наполеон Директории³⁵⁵. Он известил Париж о плане Мюрата. Под покровом темноты через одно из четырех защищающих Мантую искусственных озер переправится отряд переодетых в австрийские мундиры солдат, которые попытаются открыть городские ворота и удержать их до подхода главных сил. Возможно, Наполеон, излагая план «внезапной атаки, которая, как и во всех подобных случаях, будет зависеть от удачи – от собаки или гуся», вспоминал о гусях на Капитолийском холме, которые спасли Рим³⁵⁶. Увы, неожиданное понижение (из-за обмеления реки По) уровня воды в озерах сорвало этот план.

К концу июля Наполеон от своего платного агента в австрийском штабе узнал, что Вурмзер ведет армию, в составе которой теперь были переброшенные с Рейна отборные части с боевым опытом, по обеим берегам озера Гарда, чтобы деблокировать Мантую, где болезни начали одолевать гарнизон Больё. В походах Наполеон во многом полагался на разведывательные данные, которые предпочитал изучать лично, не полагаясь на штабных офицеров, чтобы самому решить, заслуживает ли то или иное сообщение доверия³⁵⁷. При сборе информации, кроме прочих приемов, применялись допрос дезертиров и пленных, рассылка кавалерийских разъездов и даже переодевание солдат в крестьян (сопровождаемое взятием в заложницы жен настоящих крестьян). Наполеон хорошо знал, что лазутчики и офицеры в разведке могут ошибочно принять большой отряд за маленький и наоборот и часто повторяют то, что они услышали от «людей, охваченных паникой или изумленных» и не видели собственными глазами³⁵⁸. Наполеон инструктировал офицеров-разведчиков: «[Необходимо] внимательно исследовать дефиле и броды, запастись надежными проводниками, расспрашивать священников и станционных смотрителей, иметь частые сношения с жителями, рассылать шпионов, перехватывать письма и почту… отвечать на все вопросы главнокомандующего, когда он прибудет со всей армией»⁴⁰ ³⁵⁹.

В этот раз лазутчики не ошиблись. Вурмзер шел по восточному берегу озера Гарда с 32-тысячной армией в пяти колоннах, а Петер фон Квазданович (Кважданович), кавалерист хорватского происхождения, вел с запада еще 18 000 человек. Оставив Серюрье с 10 500 солдатами осаждать Мантую, Наполеон с 31 000 солдат поспешил навстречу австрийцам. Он отправил генерала Пьера-Франсуа Соре с 4400 солдатами в Сало, чтобы задержать Кваздановича; приказал Массена с 15 400 солдатами идти по восточному берегу озера; выдвинул 4700 солдат под командованием генерала Гиацинта Деспинуа для защиты линии Пескьера – Верона; послал 5300 солдат Ожеро для наблюдения за подходами с востока, а 1500 кавалеристов Кильмэна оставил в резерве. Сам Наполеон постоянно маневрировал между Брешией, Кастельнуово, Дезенцано, Ровербеллой, Кастильоне, Гойто и Пескьерой, переводя свой штаб туда, куда считал необходимым для успешной кампании. Из-за постоянного движения и ужасной жары он быстро потерял одну за другой пять лошадей³⁶⁰. Один из адъютантов Наполеона, поляк Дезидерий-Адам Хлаповский, вспоминал, что тот «пускал лошадь галопом, всегда пользуясь хлыстом, но не шпорами или коленями»³⁶¹.

29 июля Квазданович, как и ожидалось, выбил Соре из Сало, причем город трижды переходил из рук в руки. В тот же день в 3 часа у Ла-Короны и Риволи, восточнее озера Гарда, Массена был атакован превосходящими силами противника и к ночи вынужден был с боем отойти к Буссоленго вдоль реки Адидже. Наседавшие австрийцы заняли Риволи. «Завтра или позднее мы вернем то, что вы сегодня утратили, – заверил Наполеон Массена. – Ничто не потеряно, если осталась отвага»³⁶². 30 июля, однако, австрийцы захватили врасплох гарнизон и госпитали Брешии, сами потеряв всего троих солдат убитыми и одиннадцать ранеными. Среди больных оказался Мюрат, которого мадам Рюга наградила венерической болезнью, Ланн и сын Келлермана – блестящий кавалерист Франсуа-Этьен. Жозефина, по требованию Наполеона уехавшая из Милана в Брешию (он считал это место в тылу безопасным), едва не попала в плен, и Наполеон поклялся: «Вурмзер дорого заплатит за эти слезы»³⁶³.

«У нас определенные неудачи», – сообщил Наполеон Директории и отослал в тыл все не имевшее первостепенного значения снаряжение³⁶⁴. В полдень 29 июля он решил, что крупные силы неприятеля спускаются из Бассано, и отдал приказ о сосредоточении войск восточнее Вероны, у Виллановы. Дивизия Ожеро за 55 часов маршей и контрмаршей преодолела 97 километров, но к следующему полудню Наполеон понял, что главные силы неприятеля находятся севернее и западнее его собственных. Если бы он встретился с главными силами Вурмзера и не разбил их наголову, то в любом случае потерял бы Мантую. Поэтому Наполеон решил разобраться сначала с Кваздановичем. 30 июля он приказал Серюрье снять осаду Мантуи, чтобы усилить действующую армию, и придал дивизии Ожеро бригаду генерала Луи Пеллетье, а дивизии Массена – бригаду Дальманя³⁶⁵. Приказ Наполеона Ожеро гласил: «Дорога каждая минута… Враг прорвал нашу линию в трех местах и овладел важными пунктами [Ла-]Короной и Риволи… Вы увидите, что наши коммуникации с Миланом и Вероной перерезаны. Дожидайтесь новых распоряжений в Ровербелле. Я сам туда явлюсь»³⁶⁶. Ожеро не терял времени даром.

При уходе из-под Мантуи французам пришлось бросить не менее 179 пушек и мортир и утопить в озерах боеприпасы. Это опечалило Наполеона, однако он понимал, что решающее значение в современной войне имеет маневрирование, а не крепости. «Что бы ни случилось и сколько бы это ни стоило, завтра мы должны ночевать в Брешии», – сказал он Массена³⁶⁷. В тот день, 31 июля, постоянные переходы чуть не закончились для Наполеона плачевно, когда на дороге из Ровербеллы в Гойто он едва избежал засады, устроенной хорватским подразделением.

Рельеф между Брешией и Мантуей образуют горы высотой до 915 метров и моренные гряды, тянущиеся через Лонато, Кастильоне и Сольферино до Вольты, где сильно пересеченную местность внезапно сменяет широкая плоская равнина. В 3 часа 31 июля французская армия выдвинулась на запад, и на рассвете между Соре и австрийским генералом Оттом завязался яростный бой за город Лонато. Бой шел четыре часа. Тем временем между Дезенцано и Лонато встал Массена (с 32-й линейной полубригадой на левом фланге). Встретившись с превосходящим противником, Отт отошел. Ожеро быстро приближался, и Кваздановичу с его 18 000 солдат теперь противостояло 30 000 французов. Он немедленно отступил. Тем вечером Наполеон, тревожась за линии сообщения, выступил с Ожеро к Брешии и пришел туда к 10 часам.

Вурмзер окончательно растерялся. Он узнал, что Наполеон и идет на запад, к Брешии, и сосредоточивает силы у Ровербеллы, чтобы защитить позиции французов у Мантуи (в действительности уже оставленные). Бездействуя, Вурмзер утратил инициативу. На следующий день генерала Антуана Лавалетта, запаниковавшего и отступившего от Кастильоне, перед строем его 18-й полубригады легкой пехоты отстранили от командования. Видя воодушевление солдат в тот день, Наполеон решил попытаться разбить Кваздановича. 3 августа, в ходе второй битвы при Лонато, он отправил Деспинуа от Брешии, чтобы тот потеснил у Гавардо правый фланг Кваздановича, усилил Соре и послал его против левого фланга австрийцев у Сало, а бригаду Дальманя поставил между ними, в центре. Когда солдаты Соре пожаловались на голод, Наполеон заявил, что они найдут провизию в неприятельском лагере.

В то самое время, когда бригада генерала Жана-Жозефа Пижона была выбита из Лонато, а сам он попал в плен, к Наполеону подошел авангард дивизии Массена. Он перестроил 32-ю линейную полубригаду в колонны повзводно и без промедления послал солдат в штыковую атаку, с барабанщиками и музыкантами, при поддержке 18-й линейной полубригады. Несмотря на потерю обоих батальонных командиров, они отбросили австрийцев к Дезенцано, через который лежал путь кавалерийского эскадрона, сопровождавшего Наполеона, и некоторых подразделений 15-й драгунской полубригады и 4-й полубригады легкой пехоты. Жюно получил шесть ран, но это не помешало ему принять сдачу в плен целой австрийской бригады. Узнав о разгроме, Квазданович решил отходить по северному берегу озера, чтобы соединиться с Вурмзером. (Следующие десять дней он не участвовал в боях.) «Я был спокоен, – отметил Наполеон в бюллетене после сражения. – Ведь там стояла отважная 32-я полубригада». Эти слова были вышиты крупными золотыми буквами на знаменах 32-й полубригады, и гордость придала солдатам еще отваги. «Удивительно, какую власть имеют над людьми слова», – впоследствии сказал Наполеон о 32-й полубригаде³⁶⁸.

3 августа, после ожесточенного шестнадцатичасового боя на раскаленной, высушенной равнине Ожеро снова занял Кастильоне. Много лет спустя, когда свита Наполеона бранила Ожеро за вероломство, император говорил: «Давайте не будем забывать, что он спас нас при Кастильоне»³⁶⁹. К 4 августа, когда французы собрали там все силы, Вурмзер утратил всякую возможность угрожать тылам Наполеона. Самое большее, на что он мог рассчитывать, медленно огибая Сольферино примерно с 20 000 солдат, – дать Мантуе передышку, чтобы город приготовился к следующей осаде.

Утром 4 августа Наполеон всего с 1200 солдатами стоял в Лонато, когда более 3000 австрийцев, отставшие от отряда Кваздановича, внезапно появились в городе. Наполеон невозмутимо сообщил австрийскому офицеру-парламентеру: «Скажите своему генералу, что я даю ему восемь минут срока для того, чтобы сложить оружие; он очутился среди всей французской армии. По прошествии этого времени пусть не надеется больше ни на что»³⁷⁰. Наполеон подкрепил хитрость громкими распоряжениями Бертье насчет гренадерских и артиллерийских частей, и Бертье подхватил игру. Лишь сложив оружие, австрийцы поняли, что французских войск поблизости нет и что они с легкостью захватили бы Наполеона.

В ходе Второй битвы при Лонато французы применили батальонное каре (bataillon de carré) – построение, предложенное еще в 1760‒1770-х годах Гибером и Бурсе, но именно Наполеоном впервые с успехом использованное. Так, если главные силы неприятеля угрожали правому крылу этого ромбовидного построения, то правофланговый дивизион становился авангардом и сдерживал натиск, а дивизионы, прежде образовывавшие авангард и арьергард, автоматически превращались в masse de manoeuvre – маневренную группировку, способную поддержать новый авангард и охватить противника с флангов. Армия получила возможность с относительной легкостью поворачиваться на 90° в любом направлении. Дополнительное удобство новой системы состояло в возможности применить ее в любом масштабе – по отношению и к полубригадам, и к целым корпусам. Ее принципиальная особенность – то, что Бурсе назвал «планомерным рассредоточением», – сильно увеличила гибкость и позволила Наполеону чутко реагировать на перемены боевой обстановки³⁷¹.

Систему батальонных каре Наполеон применил и 5 августа, во Второй битве при Кастильоне, в 32 километрах северо-западнее Мантуи. Вурмзер развернул от 20 000 до 25 000 солдат между Сольферино (на своем правом фланге) и мощным редутом на высоте Монте-Медолано у дороги Мантуя – Брешия (на левом фланге). У Наполеона было более 30 000 человек. 10 000 солдат Массена выстроились в линию и колонну на левом фланге Наполеона; 8000 солдат Ожеро встали в две линии перед городом Кастильоне; на правом фланге, в резерве, – кавалерия Кильмэна; Деспинуа с 5000 солдат возвращался из Сало, а 7500 солдат генерала Паскаля-Антуана Фиореллы приближались с юга, рассчитывая нанести решающий удар австрийцам в тыл. Наполеон планировал притворным отступлением оттянуть резервы Вурмзера к северу. Битва при Кастильоне была очень непростой. Диспозиция становится понятнее, если осмотреть местность из великолепного замка Лонато и с колокольни Ла-Рокка в Сольферино, откуда открываются чудесные виды.

Наполеон, услышав в 9 часов 5 августа стрельбу с юга, решил, что она означает подход Фиореллы. (В действительности это его собственный 8-й драгунский полк в Гуидиццоло напал на австрийский обоз.) Наполеон двинул в наступление Массена и Ожеро, а к Монте-Медолано отправил Мармона с 12-пушечной батареей. Бой начался по всему фронту: Ожеро штурмовал Сольферино, а Деспинуа подошел как раз вовремя, чтобы укрепить позицию слева в центре. Вурмзер был вынужден отвести свою пехоту, чтобы остановить Фиореллу. Австрийскому командующему, обнаружившему, что он зажат между двумя группировками, а третья угрожает его тылам, пришлось отступить, и сам Вурмзер едва не был взят в плен французской легкой кавалерией. Лишь усталость французов после тяжелого марша позволила австрийской армии уйти за реку Минчо, что спасло ее от полного уничтожения.

В тот день австрийцы потеряли убитыми и ранеными 2000 человек. Кроме того, французы захватили 1000 солдат и 20 орудий. Наполеоновские офицеры насчитали около 1100 убитых, раненых и пропавших без вести французов⁴¹. «Вот так, – 6 августа докладывал Наполеон Директории, – мы за пять дней закончили еще одну кампанию»³⁷². Вновь заняв Верону два дня спустя, он прибавил: «Австрийская армия… исчезла, как сон, и Италия, которой она угрожала, теперь покойна»³⁷³. 10 августа Наполеон возобновил осаду Мантуи. За трехметровыми городскими стенами по-прежнему укрывались 16 400 австрийских солдат, хотя сражаться могли лишь 12 200 из них.

За три оставшиеся недели августа Наполеон привел в порядок армию и отправил домой раненых генералов Соре и Серюрье, которыми восхищался, заменив их, при минимальным вмешательстве Парижа, опытным артиллеристом Клодом-Анри де Вобуа и недавно произведенным в генералы 30-летним Жаном-Жозефом де Саюге. Репутация Наполеона во Франции с каждой победой росла, а с нею росла и тревога Директории, что этим дело не ограничится. «Если во Франции найдется хотя бы один чистосердечный, честный человек, который заподозрит у меня политические намерения, – заверил Наполеон Карно и Барраса, – то я тотчас откажусь от счастья служить своей стране»³⁷⁴. К тому времени он понимал, что они вряд ли смогут заставить его раскрыть карты. Прежде ему приходилось торговаться с правительством, кого из генералов он выдвинет, ведь на действительной службе их состояло 343 человека. Но чем удачливее он воевал и чем более Директория становилась обязанной ему престижем и финансовой состоятельностью, тем меньше у него были связаны руки.

При этом семейные дела Наполеона определенно не ладились. Он попытался во время передышки разыскать Жозефину и писал: «Последние две недели моя жена колесит по Италии. Я думаю, она в Ливорно или во Флоренции». Наполеон также попросил препроводить в Северную армию в течение 24 часов после его обнаружения³⁷⁵ «очень пылкого, но своевольного» брата Люсьена, которому он подыскал должность военного комиссара в Марселе и который внезапно уехал в Париж без позволения главнокомандующего (и старшего брата).

В конце августа Наполеон узнал, что Вурмзер вновь готовится деблокировать Мантую. Прочесав свои тылы и получив пополнение из Альпийской армии, Наполеон собрал более 50 000 солдат. Поскольку он не знал, какой из трех вероятных путей выберет Вурмзер, он отправил Вобуа с 11 000 солдат по западному берегу озера Гарда, Массена с 13 000 солдат в Риволи, а Ожеро с 9000 – в Верону как главную masse de manoeuvre (маневренную группировку). Кильмэн охранял подходы с востока с 1200 пехотинцами и почти всей кавалерией. Сам Наполеон остался с 3500 солдатами резерва в Леньяго. Саюге с 10-тысячной армией осадил Мантую, а еще 6000 солдат приготовились подавлять мятежи в окрестностях Кремоны. Наполеон принялся ждать, когда станет понятным путь наступления Вурмзера (и тогда он сконцентрировал бы свои силы), а пока занялся приготовлением запасов спиртного, муки, фуража, боеприпасов и сухарей.

Ко 2 сентября Наполеон убедился, что Вурмзер спускается по долине Валлагарина, вдоль реки Адидже, и собрался напасть при известии, что командующий Рейнской армией Моро достиг Инсбрука: следовало по возможности координировать действия с обстановкой в Германии. Увы, 3 сентября эрцгерцог Карл разбил Журдана при Вюрцбурге, а Моро занял Мюнхен в глубине территории Южной Баварии, и оба не готовы были прийти ему на помощь. Наполеон не мог противостоять одновременно армиям Карла и Вурмзера: для этого у него не хватило бы людей.

Наполеон направился к Роверето (в 24 километрах южнее Тренто) и 4 сентября преградил там путь авангарду Вурмзера. На рассвете он подошел к хорошо обороняемому ущелью Марко (прямо под Роверето), а другой неприятельский отряд обнаружился на той стороне реки Адидже, в укрепленном лагере в Мори. Легкая пехота Пижона заняла высоты слева от Марко, и через два часа упорного сопротивления австрийская линия отошла. Погибло, получило ранения и попало в плен около 750 французов. Австрийцы под командованием генерала барона Давидовича потеряли 3000 человек (в основном пленными), 25 орудий и 7 знамен³⁷⁶.

На следующей неделе в той же долине состоялось еще четыре сражения с австрийской армией, теперь отступавшей по всему фронту. При Каллиано французы застигли австрийцев, не позаботившихся должным образом о дозорах, за приготовлением завтрака, и вынудили их оставить позиции. 7 сентября у Примолано французы в наступательном порыве захватили кажущуюся неприступной позицию: долина резко сужается, образуя подкову, и высокие скалы отстоят здесь друг от друга всего на 800 метров. Австрийцы с легкостью защитили бы проход, но в середине того дня колонны французской легкой пехоты поднялись в горы по обе стороны долины, преодолев по пояс в воде быструю Бренту, и атаковали австрийцев, которые отступили к Бассано.

В тот день Наполеон заночевал в расположении дивизии Ожеро. Как нередко бывало прежде, он спал под открытым небом, завернувшись в плащ, и ел из солдатского котла. На следующий день при Бассано он захватил 2000 пленных, 30 орудий и несколько зарядных ящиков. Лишь 11 сентября у Череа Массена, увлекшийся преследованием австрийцев, потерпел поражение, не имевшее большого значения (погибло и было ранено 400 французов). На следующий день Ожеро без потерь захватил Леньяго и 22 австрийских пушки, а также освободил 500 пленных французов. 15 сентября, всего три дня спустя, у Фавориты, в окрестностях Мантуи, Кильмэн нанес Вурмзеру поражение, и австрийскому главнокомандующему пришлось укрыться за стенами города.

19 сентября Наполеон вернулся с Жозефиной в Милан и оставался там почти месяц, отправив в Париж Мармона с наилучшим инструментом пропаганды: 22 австрийскими знаменами. Их выставили в Доме инвалидов. Благодаря высокому темпу наступления Наполеон неизменно перехватывал инициативу. Армия неудержимо катилась по узкой долине, изобиловавшей местами, где австрийцы могли бы задержать или остановить ее. Стремительная кампания в долине Бренты стала прекрасной иллюстрацией огромного значения воинского духа. Владение итальянским языком пригодилось Наполеону для опроса местных жителей. Он применил систему батальонных каре, чтобы моментально разворачивать армию в любом направлении. При Роверето он рассек австрийскую армию и принудил к отступлению разрозненными отрядами, которые можно было по очереди разбить из центральной позиции, и продолжал тревожить Вурмзера предрассветными атаками.

Вурмзер начал кампанию, имея 20 000 солдат и три дня форы, а закончил запертым в Мантуе с 14 000 своих солдат и 16 000 австрийцев, уже сидевших там в осаде. К 10 октября французы снова обложили Мантую. За шесть недель 4000 солдат Вурмзера умерли от ран, голода и болезней и еще 7000 заболели. Провизии в крепости оставалось всего на 38 дней, и Вурмзеру пришлось совершать вылазки за припасами. Одна из них стоила ему почти 1000 солдат.

Сама по себе Мантуя не могла продержаться долго, но положение на театре войны в целом не давало Наполеону шансов захватить город. 21 сентября эрцгерцог Карл принудил Журдана вернуться за Рейн, и теперь следовало ожидать третьей попытки деблокировать Мантую, в этот раз гораздо более крупными силами. Наполеон попросил у Директории еще 25 000 солдат на случай, если в войну вступят папа и Неаполь, и прибавил, что, к счастью, «герцог Пармский ведет себя довольно хорошо; но он и совершенно бесполезен во всех отношениях»³⁷⁷. 2 октября Наполеон предложил австрийскому императору мир, надеясь отчасти лестью, отчасти угрозами усадить его за стол переговоров. «Ваше величество! Европа хочет мира, – написал он Францу. – Эта разрушительная война идет слишком долго». Он предупредил, что Директория приказала ему окружить Триест и другие австрийские порты на Адриатическом море: «До сих пор я уклонялся от исполнения этого плана, надеясь не умножать число невинных жертв этой войны»³⁷⁸. Император Австрии (а также Священной Римской империи, политически децентрализованной, но подчиняющейся австрийскому доминированию конгломерации полунезависимых государств, занимавших большую часть Германии и Центральной Европы) был человеком гордым, строгим и расчетливым. Франц ненавидел бунтовщиков, обезглавивших его тетку Марию-Антуанетту, и в 1794 году недолгое время возглавлял австрийскую армию во Фландрии, передав затем командование эрцгерцогу Карлу, своему гораздо более одаренному в военном отношении брату. Наполеон не получил ответа на свое предложение мира.

8 октября Наполеон снова пригрозил подать в отставку, в этот раз по причине общего утомления. «Я больше не могу ездить верхом, – писал он, – и мне остается лишь храбрость, а ее недостаточно для такого поста, как этот». Он объявил, что Мантую не получится взять до февраля, а также что «Рим вооружается и возбуждает в народе фанатизм». Влияние Ватикана Наполеон считал «мощнейшим»³⁷⁹. Он потребовал полномочий для заключения «крайне важного» договора с Неаполем и «необходимого» союза с Генуей и сардинцами, а также напомнил, что с осенними дождями придут и болезни, которые наполнят его госпитали. «Но прежде всего пришлите войска» – таково было его основное требование. Кроме всего, он хотел, чтобы в Париже понимали: «Всякий раз, когда вашему полководцу в Италии не уделяется центральное место, вы сильно рискуете».

Два дня спустя Наполеон без предварительного одобрения Директории заключил с неаполитанцами всеобъемлющий мирный договор. Бурбонам сохранили престол в обмен на неучастие в любой враждебной Франции деятельности. Поскольку австрийцы готовились напасть с севера, Наполеону было необходимо обезопасить себя от нападения с юга. Кроме того, он позаботился о том, чтобы его собственные линии сообщения проходили через более надежную Геную, а не через Пьемонт: еще не было ясно, чего ожидать от нового хозяина этих земель, короля Карла Эммануила IV.

Наполеон знал о ходивших в Париже слухах, будто им движет голое честолюбие и что однажды он может устроить переворот. В своих рапортах Директории Наполеон насмехался над клеветниками: «Два месяца назад я хотел быть герцогом Миланским, а теперь желаю стать королем Итальянским!»³⁸⁰ Это не убедило правительство. Хотя Баррас и Карно признавали его несомненные полководческие способности, всех членов Директории тревожил вопрос: как Наполеон распорядится своей растущей популярностью после Итальянской кампании? Главную заботу Наполеона в то время составляла ненадежность военных поставщиков. Он часто называл их мошенниками, а влиятельная компания Флаша (Compagnie Flachat), по его словам, была «не чем иным, как шайкой аферистов без кредита, без денег и принципов». Он хотел расстрелять их и 12 октября написал Директории: «Я не прекращаю арестовывать их и предавать военно-полевому суду, но они подкупают судей. Это просто ярмарка, где все продается»³⁸¹.

16 октября Наполеон призвал Вурмзера сдать Мантую. «Храбрец должен смотреть в лицо опасности, а не болотной заразе», – написал он, но получил решительный отказ³⁸². В тот же день (опять при минимальном участии Директории) он провозгласил Циспаданскую (то есть «на берегах реки По») республику, образованную на землях Болоньи, Феррары, Модены и Реджио (это потребовало низложения герцога Модены, который пропустил в Мантую конвой с припасами), и учредил для ее защиты Итальянский легион численностью 2800 человек. В Циспаданской республике отменялись феодальные права и привилегии, провозглашалось равенство граждан, учреждалось выборное собрание. Отсюда началось объединение страны (Рисорджименто), которое три четверти века спустя привело к появлению единой и независимой Италии. Подготовка конституции Циспаданской республики потребовала не менее 38 заседаний, и это свидетельствует о терпении Наполеона, принявшего в этом деле живое участие. Французы начали возвращать итальянцам политическое единство, которого Апеннинский полуостров не знал столетиями.

В одной сфере, однако, институты революционной Франции почти не имели шансов на успех. Население горячо воспротивилось попыткам Наполеона ограничить власть католической церкви, и в период epoca francese его церковные реформы ненавидели в той же мере, в которой восхищались его нововведениями в сфере управления³⁸³. Наполеон вскоре приступил к запугиванию Ватикана. В октябре 1796 года он посоветовал Пию VI не чинить Циспаданской республике препятствий и уж точно не нападать на французов, когда вернутся австрийцы. Наполеон пригрозил понтифику: «Лишь воля потребна для того, чтобы уничтожить светскую власть папы», но в условиях мира «все можно уладить». Наполеон предупредил, что объявление им войны будет означать «гибель и смерть безумцев, выступивших против республиканских фаланг»³⁸⁴. Поскольку Директория не могла дать ему 25 000 солдат, в которых он отчаянно нуждался после неудач Журдана и Моро в Германии (к началу кампании явилось едва ли 3000), Наполеону было нужно выиграть время. Он инструктировал французского посланника Ф. Како в Риме: «Наша игра заключается в перебрасывании мяча друг другу, чтобы обмануть эту старую лису»³⁸⁵.

В начале ноября австрийцы приготовились к третьей попытке деблокировать Мантую, причем пользовались планом, которой мог породить лишь коллективный разум, в данном случае – венский гофкригсрат. Опытный полководец венгр Йозеф Альвинци с 28 000 солдат должен был оттеснить французов от Риволи к Мантуе. Генерал Джованни ди Провера с целью отвлечения внимания, как предполагалось, двинется от Бренты к Леньяго с 9000 солдат, а еще 10 000 солдат у Бассано попытаются помешать сосредоточению войск Наполеона. Судя по решению отрядить 19 000 человек для отвлекающих ударов и ослабить главные силы всего до 28 000, гофкригсрат не усвоил уроки предыдущих шести месяцев. Впоследствии Наполеон утверждал, что 61-летний Альвинци, которому довелось повоевать в Баварии, Голландии и Турции, был способнейшим из его противников, и поэтому в своих бюллетенях он не отзывался об Альвинци ни дурно, ни хорошо (и при этом хвалил Больё, Вурмзера и эрцгерцога Карла, которых ценил невысоко). В воззваниях и приказах по войскам Наполеон также показывал свое глубокое уважение к генералу Провера, поскольку считал его хуже многих и надеялся, что гофкригсрат как можно дольше оставит его в должности.

Теперь под началом Наполеона состояли 41 400 солдат. Он максимально отвел войска, чтобы как можно раньше выяснить, где и когда появятся австрийцы. Кроме того, в распоряжении Наполеона имелось 2700 солдат в гарнизонах Брешии, Пескьеры и Вероны. Из Франции шла 40-я полубригада (2500 солдат). 2 ноября Альвинци переправился через реку Пьяве. Он отдал приказ Кваздановичу и Провера двигаться к Виченце: Кваздановичу через Бассано, а Провера – через Тревизо. Наступление началось.

Массена, к его большому огорчению, пришлось подчиниться приказу Наполеона и отступить к Виченце без боя. Вслед за Ожеро он оценил способности Наполеона как лидера и солдата, но ревностно оберегал свою репутацию одного из лучших французских полководцев и гордился прозвищем «любимец победы». Ему не нравились приказы об отступлении, пусть и перед превосходящим противником. 5 ноября Наполеон пришел с Ожеро к Монтебелло и, увидев, что прямо перед ними авангардные части австрийцев переходят реку Брента, принял решение атаковать на следующий день. Тем временем Массена при Фонтанива ударил по колонне Провера и загнал австрийцев на острова на реке.

6 ноября Ожеро напал на вышедший из Бассано отряд Кваздановича, но не сумел оттеснить его за Бренту. В тот день деревня Нове несколько раз переходила из рук в руки, и Наполеону, теперь располагавшему 19 500 солдатами против 28 000 неприятельских, пришлось отступить. Есть несколько критериев победы, в том числе соотношение потерь, удержание за собой поля боя и срыв неприятельских планов. Как бы то ни было, битва при Бассано считается первым, хотя и не жестоким, поражением Наполеона.

Отступая к Виченце, Наполеон узнал о поражении, нанесенном Давидовичем Вобуа (более 40 % его солдат погибли, были ранены или пропали без вести) после пятидневных боев у деревень Чембра и Каллиано. Ожеро немедленно получил приказ отойти к Адидже южнее Вероны, Массена – занять Верону, а генералу Бартелеми Жуберу (сыну адвоката, в возрасте пятнадцати лет сбежавшему из дома, чтобы завербоваться в артиллерию) было велено отправить бригаду из Мантуи к Риволи, чтобы помочь удержаться там Вобуа. Затем Наполеон произнес речь перед солдатами злосчастного Вобуа: «Солдаты 39-й и 85-й полубригад! Вы не французские солдаты. Вы не выказали ни дисциплины, ни выдержки, ни храбрости. Вы не смогли удержать ни одну из позиций. Вы предались панике. Вы дали себя согнать с позиций, где горсть храбрецов могла бы остановить целую армию. Начальник штаба армии, распорядитесь начертать на их знаменах: “Они больше не солдаты Итальянской армии”»³⁸⁶. Наполеон, тонко чувствовавший, что воодушевит, а что обескуражит солдат, верно рассудил, что в следующие после публичного унижения дни обе полубригады будут драться решительнее и отчаяннее, чем когда-либо.

Бездействие австрийцев после победы при Бассано позволило Наполеону перегруппироваться. К 12 ноября он удерживал Верону с 2500 и берега реки Адидже с 6000 солдат. Опозоренный Вобуа задержал Давидовича у Риволи, а Кильмэн продолжил осаждать Мантую. Массена с 13 000 солдат на правом фланге и Ожеро с 5000 на левом напали на Альвинци у Кальдиеро, деревни в 16 километрах восточнее Вероны. Дождь хлестал в лицо, и французы не проявили привычную для Итальянской армии лихость. Ветер сдувал затравку с ружейных полок, солдаты оскальзывались в грязи, и за целое утро атаковавшим удалось захватить лишь участок на правом фланге, да и тот пришлось снова уступить, когда в 15 часов австрийцы получили подкрепление. С обеих сторон погибло и было ранено около 1000 человек. Хотя Наполеон, разумеется, объявил произошедшее своей победой, показательно, что, распоряжаясь в тот год об изготовлении медалей в память своих побед у Монтенотте, Миллезимо и Кастильоне, он не стал увековечивать бой при Кальдиеро.

13 ноября обе армии отдыхали. Наполеон воспользовался передышкой, чтобы отправить из Вероны отчаянное письмо Директории, в котором он, по сути, обвинил правительство в своем затруднительном положении:

Возможно, мы вот-вот потеряем Италию. Подмога, которую я ждал, не пришла… Я исполняю свой долг, армия исполняет свой. Моя душа в плачевном состоянии, но я в согласии со своей совестью… Погода остается плохой; вся армия до крайности утомлена и не имеет обуви… Ранены лучшие солдаты; все наши высшие офицеры, все наши лучшие генералы выведены из строя (hors de combat). Всякий, кто ко мне является, ни на что не годен и даже не имеет солдатской смелости!.. Нас бросили в глубине Италии… Возможно, мой час… пришел. Я уже не осмеливаюсь рисковать, подвергая себя опасности, поскольку моя гибель приведет войска в уныние³⁸⁷.

Конечно, Серюрье и Соре были ранены, а заболевшие Ланн, Мюрат и младший Келлерман находились в госпитале, но у Наполеона оставалось еще много отличных генералов. Он закончил письмо на ноте настолько дерзновенной, что финал перечеркивает все остальное им написанное: «Через несколько дней мы предпримем последнюю попытку. Если удача улыбнется нам, Мантуя падет, а с ней и вся Италия».

Наполеон разработал дерзкий план: выйти в районе Вилланова в тыл Альвинци и вынудить его отходить с боем по местности, изобилующей затопленными рисовыми полями: в этом случае австрийцам мало помогло бы их численное превосходство. Вместо того чтобы избрать легкий путь и преодолеть Адидже в Альбаредо, где австрийская кавалерия могла поднять тревогу, он предпочел перейти реку в Ронко, где в прошлую кампанию наводили понтонный мост. Теперь мост, разобранный, хранился неподалеку. Вечером 14 ноября Массена отправился из Вероны в западном направлении, чтобы обмануть австрийских шпионов в городе, а затем повернул на юго-восток и присоединился к Ожеро.

Дороги в этой части Италии были и остаются примечательными. Они насыпные, сильно подняты над болотом и имеют очень крутые скаты, поэтому австрийские разъезды не заметили ни приближения французов, ни наведения моста. На рассвете 51-я линейная полубригада переправилась на лодках на другой берег, чтобы защитить тет-де-пон и мост, законченный к 7 часам утра. Оттуда, где дорога раздваивается и ведет на другой берег реки, Ожеро двинулся направо, вдоль дамбы, к городку Арколе, намереваясь пересечь ручей Альпоне и идти на север, к Вилланова, чтобы обрушиться на артиллерийский парк Альвинци. Массена отправился влево, к Порчиле, чтобы попытаться с тыла напасть на левый фланг Альвинци. Ожеро вместе с 5-й легкой полубригадой генерала Луи-Андре Бона наступал в темноте, но вскоре на дороге, идущей вдоль Альпоне, попал под обстрел двух хорватских батальонов при двух пушках, защищавших позицию Альвинци слева сзади. Арколе был хорошо укреплен (устроены бойницы и баррикады), и австрийцы отбили и первую, и вторую атаку, предпринятую 4-й линейной полубригадой, которую вел сам Ожеро. Нападающим, чтобы укрыться от огня, пришлось съезжать по крутому берегу. Тем временем Массена, на полпути к Порчиле натолкнувшись еще на один батальон хорватов и австрийский полк Провера, отогнал их и тем обезопасил тет-де-пон слева. Война в долинах Ломбардии отличалась от войны в горах. Равнинная местность давала австрийской кавалерии больше возможностей, но быстрые реки и сеть оврагов благоприятствовали молодому командующему, у которого конницы было гораздо меньше, зато имелось тактическое чутье.

Хотя Альвинци скоро узнал о маневре французов, он решил, учитывая характер болотистой местности, что имеет дело с вылазкой небольшого отряда. Когда дозорные доложили, что в Вероне все спокойно, он поручил проверить, что происходит на левом фланге: там Массена разбил Провера с его 3000 солдат. Еще 3000 совершили стремительный марш к Арколе и пришли туда сразу после полудня. Они открыли по дамбе навесной огонь из двух гаубиц, и Ланна, только что вернувшегося из миланского госпиталя, снова ранило.

Наполеон явился к мосту в Арколе как раз тогда, когда сорвалась попытка Ожеро его захватить. Наполеон организовал еще одну атаку, но под сильным огнем захлебнулась и она. Ожеро схватил знамя, встал в пятнадцати шагах впереди застрельщиков и крикнул: «Гренадеры! Вперед, за своим знаменем!» В эту минуту Наполеон, окруженный адъютантами и телохранителями, взял другое знамя и сам повел солдат в атаку, напомнив о героизме, проявленном ими в Лоди. Несмотря на обещание не подвергать себя опасности, данное Директории двумя днями ранее, Наполеон в Арколе поступил с точностью до наоборот. Увы, атака провалилась. По рассказу Сулковского, солдаты проявили «исключительную трусость» и не бросились на заваленный телами мост. Полковник Мюирон, адъютант Наполеона, и другие погибли рядом с ним. Во время австрийской контратаки Наполеона оттеснили на болотистую почву за мостом, и уцелел он лишь благодаря подходу своих гренадеров. Наполеон был отважным человеком, но, столкнувшись с плотным огнем, сумел сделать очень немногое. Австрийцы доблестно сопротивлялись еще два дня. Даже сегодня при осмотре моста становится понятно, как Наполеона столкнули в дренажную канаву. Это унижение, вероятно, спасло ему жизнь.

Когда стало ясно, что мост захватить не удастся, Наполеон приказал Массена и Ожеро идти к югу от Адидже, оставив в Арколе бивачные костры и тем самым создав видимость, что французы находятся там. Ему требовалось быть наготове, чтобы действовать против Давидовича, если Вобуа отступит дальше от Риволи. С колокольни в селении Ронко французы наблюдали, как Альвинци возвращается к Вилланова и разворачивает силы восточнее Альпоне. Мост в Арколе Ожеро и Массена (они вернулись туда 17 ноября) захватили лишь два дня спустя, и Наполеон при этом не присутствовал. Несмотря на значительные потери французов (1200 убитых, в том числе 8 генералов, и 2300 раненых; австрийцы потеряли 600 человек убитыми и 1600 ранеными), при Арколе безоговорочно победили французы, взявшие в плен 4000 солдат и 11 орудий неприятеля. «Чтобы разбить Альвинци, понадобилась удача», – впоследствии признавал Наполеон³⁸⁸.

Приближалась зима, кампания подошла к концу, но осажденная Мантуя еще держалась, и австрийцы в четвертый раз попытались деблокировать город. Кампания обошлась австрийцам почти в 18 000 человек, французам – более чем в 19 000. Теперь французы нуждались во всем: в командирах, обуви, лекарствах, деньгах. Некоторые настолько оголодали, что 33-я линейная полубригада взбунтовалась. Солдат трех рот пришлось отправить в тюрьму, а двоих зачинщиков расстреляли. Сразу после окончания боев Наполеон отстранил Вобуа и назначил Жубера командиром дивизии, прикрывавшей Риволи.

19 ноября Наполеон в своем рапорте Карно высказался много оптимистичнее, чем в предыдущем. «Будущность Италии начинает проясняться, – сообщал он. – Надеюсь, не пройдет и десяти дней, как я буду писать вам из своей ставки в Мантуе. Никогда еще поле боя не оспаривали яростнее, чем при Арколе. У меня почти не осталось генералов; их преданность и отвага несравненны». Напоследок Наполеон написал, что сразу после сдачи Мантуи пойдет на «непокорный» Рим³⁸⁹. Когда в конце ноября Директория отправила в Вену генерала Анри Кларка, бывшего начальника Наполеона в Топографическом бюро, чтобы прощупать почву для переговоров, Наполеон убедил его в том, что, поскольку Мантуя вот-вот падет, он не станет жертвовать Циспаданской республикой ради мира³⁹⁰. «Он шпион, приставленный ко мне Директорией, – якобы сказал Наполеон Мио де Мелито. – Он человек бездарный, но самоуверенный»³⁹¹. Это едва ли правда: Наполеон возвысил весьма компетентного Кларка, позднее дал ему титул герцога Фельтрского, сделал своим секретарем, затем военным министром, а к 1812 году – одним из самых могущественных людей Франции. «Пришлите мне 30 000 солдат, и я пойду на Триест, – заявил Наполеон Директории, – перенесу войну на земли империи, революционизирую Венгрию и пойду на Вену. В этом случае у вас появится право ждать миллионы и хорошие условия мира»³⁹².

«Приехав в Милан, – написал Наполеон 27 ноября Жозефине, все еще развлекавшейся в Генуе с Ипполитом Шарлем, – я бросился в твои покои; я оставил все, чтобы увидеть тебя, сжать тебя в объятьях… Но тебя нет: ты устремилась в другие города в поисках развлечений; ты удалилась от меня; неужели ты не думаешь больше о своем Наполеоне? Все счастливы доставить тебе удовольствие. Но твой муж очень, очень несчастлив. Бонапарт»³⁹³. На следующий день он написал ей снова: «Я неправ, требуя от тебя любви, равной моей собственной. Можно ли класть на одни весы галун и золото?»³⁹⁴ Но Жозефина умело успокаивала подозрения Наполеона. Антуан Лавалетт, свойственник Наполеона и один из восьми его адъютантов, заменивший погибшего Мюирона, вспоминал, что в Милане «мадам Бонапарт после завтрака посадила мужа к себе на колени и несколько минут держала его в неподвижности»³⁹⁵. Кроме всего прочего, отсюда ясно, что в то время он очень мало весил. В той же степени очаровательную сцену того периода мы находим в письме Наполеона Жерому де Лаланду, директору Парижской обсерватории. Наполеон писал ему: «Разделять ночь между красивой женщиной и прекрасным небом, днем же сопоставлять свои наблюдения и вычисления представляется мне счастьем на земле»⁴² ³⁹⁶.

Менее доволен жизнью был Франческо Батталья (Баттаджиа), чрезвычайный проведитор сохранявшей нейтралитет Венеции: в декабрьском письме он пожаловался на бесчинства французских войск в землях республики. Наполеон с негодованием отверг обвинения в адрес своих солдат, насиловавших женщин: «Неужели Венецианская республика желает открыто выступить против нас?»³⁹⁷ Батталья спасовал, и два дня спустя Наполеон более миролюбиво пообещал «примерно наказывать солдат, отступивших от правил суровой дисциплины».

В октябре англичане, увидев, что с потерей Ливорно защитить Корсику от французов стало невозможно, провели под командованием блестящего тридцативосьмилетнего коммодора Горацио Нельсона образцовую эвакуацию с острова. Паоли и его сторонники эмигрировали с ними. Наполеон отправил на Корсику Мио де Мелито и Саличетти для организации после ухода англичан департаментов по образцу французских. В тот же день, когда Наполеон послал письмо Батталье, он написал и Жозефу, поехавшему с Мио де Мелито: дом Бонапартов в Аяччо должен быть «вычищен и сделан пригодным для жилья. Его нужно привести в прежнее состояние», то есть сделать таким, каким он был до разграбления паолистами четыре года назад³⁹⁸. Годы борьбы с бюрократами из-за тутового питомника не прошли даром.

С сентября по декабрь 1796 года в Мантуе от болезней и голода умерли почти 9000 человек. Теперь лишь 9800 из 18 500 солдат гарнизона годились в дело. Провизия должна была закончиться 17 января, поэтому вскоре следовало ждать вылазки австрийцев, и главной заботой Наполеона была подготовка к этому. За восемнадцать декабрьских дней он отправил Бертье из Милана сорок писем и просил у Директории подкреплений. «Неприятель отводит войска с Рейна, чтобы перебросить их в Италию. Сделайте то же самое – помогите нам, – написал он 28 января. – Мы просим лишь еще солдат»³⁹⁹. В том же письме он рассказывает о перехваченном лазутчике, несшем императору Францу послание в проглоченном цилиндре. «Если у них [лазутчиков] начинается понос, – любезно объяснил правительству Наполеон, – то они подбирают маленький цилиндр, вымачивают его в спирте и снова проглатывают. Цилиндр обмакивают в сургуч, смешанный с уксусом».

Наполеон не упускал из виду ни один из аспектов жизни армии. Узнав, что некоторые из солдат Жубера не явились к своим квартирмейстерам в день выдачи жалованья, он заподозрил мошенничество и потребовал объяснений. «Чем глубже я (в минуты досуга) изучаю неисцелимые язвы управления делами Итальянской армии, – написал он Директории 6 января 1797 года, – тем больше убеждаюсь в необходимости применения быстродействующего и надежного средства». Объяснив, что «всех ведущих актрис Италии содержат французы – поставщики армии», а «распутство и растраты достигли крайних пределов», он снова потребовал для себя права «расстрелять любое должностное лицо армии»⁴⁰⁰. (Директория была слишком благоразумной и слишком заботилась о самосохранении для того, чтобы вручить полководцам власть над жизнью и смертью других французов.) Теми полномочиями, какими Наполеон располагал, он пользовался охотно и беспощадно. 7 января он приказал генералу Жану-Батисту Руска расстрелять вожаков восстания в Модене и разрушить дом главаря – духовника герцога Моденского. На руинах укрепили табличку: «Кара бесноватому попу, который злоупотребил своими обязанностями пастыря и учил бунту и убийству»⁴³ ⁴⁰¹.

В тот же день Наполеон узнал, что Альвинци идет на юг – теперь с 47 000 солдат. И снова австрийцы разделили армию. Главные силы – 28 000 человек (в том числе солдаты Кваздановича) – шестью колоннами двигались по восточному берегу озера Гарда, заняв все дороги и тропы и избегая французов на равнине, а с востока на Верону наступали по равнине 15 000 солдат Провера. Более 4000 австрийцев встали западнее озера Гарда. Альвинци поручил Вурмзеру отогнать французов от Мантуи и шел на юго-восток на соединение с ним. Наполеон, немедленно выехав из Милана, неоднократно посетил Болонью, Верону и свою ставку в Ровербелла, пытаясь угадать намерения Альвинци. Наполеон располагал 37-тысячной действующей армией и мог рассчитывать еще на 8500 солдат осаждавшего Мантую Серюрье.

12 января Жубер доложил об атаке у Ла-Короны, гораздо севернее Риволи, которая сорвалась из-за свежего очень глубокого снега. «Семь пуль пробило одежду генерала Брюна, не тронув его, – рассказывал Наполеон Жозефине. – Ему очень повезло»⁴⁰². Он предположил, что судьба кампании будет решена в предгорьях Итальянских Альп, у реки Адидже, но для контрнаступления ему очень не хватало данных. Пока же Наполеон приказал Массена оставить в Вероне гарнизон и с 7000 солдат вернуться за Адидже, а генералу Габриэлю-Венансу Рею – встать с двумя бригадами у Кастельнуово. Ланну предстояло, оставив на юге своих солдат-итальянцев, вернуться к Бадии с 2000 французов и воспрепятствовать любому маневру австрийцев в южном направлении. Ожеро получил приказ защищать Ронко.

На следующий день в 22 часа, когда Наполеон собирался выступить против Провера, он узнал, что Жубер встретился с крупными силами неприятеля и, оставив бивачные костры зажженными, в полном порядке отходит к Риволи. Убедившись, что наступление Провера притворно и главный удар противник нанесет у Риволи, Наполеон из Вероны помчался туда, рассылая новые распоряжения. Теперь Жуберу предстояло любой ценой удержать Риволи, Серюрье – привести осаждающие Мантую части в состояние высшей готовности и отправить к Риволи 600 пехотинцев, кавалерию и артиллерию, Массена – послать 18, 32 и 75-ю полубригады на левый фланг Жубера, а Ожеро – удержать Провера у реки Адидже и отправить к Риволи часть своей кавалерии и артиллерии. Всех известили, что грядет генеральное сражение. Вместе с двумя бригадами генерала Рея Наполеон намеревался к полудню 14 января собрать у Риволи 18 000 человек пехоты, 4000 кавалерии и 60 орудий (и оставить 16 000 солдат на реке Адидже и 8000 – у Мантуи). Старое правило – «двигаться порознь, сражаться вместе» – нельзя было выполнить лучше. Альвинци не сумел собрать у Риволи больше 28 000 человек при 90 орудиях.

В 2 часа 14 января 1797 года, в субботу, Наполеон приехал на плато над ущельем Риволи, которое станет ключевой позицией (point d’appui по-французски, Schwerpunkt по-немецки). Ночь выдалась очень холодной и ясной. Ярко светила луна, и Наполеон, оценив количество и расположение бивачных костров, решил, что маркиз де Лузиньян, энергичный австрийский военачальник, по происхождению испанец, еще далеко и не сможет принять участие в сражении до середины утра. За четыре предыдущих месяца Наполеон хорошо изучил местность и считал, что если теперь он сумеет удержать хребет Остерия и склон с часовней Сан-Марко с восточной стороны поля боя, то сможет сравнительно легко отразить главный удар. Дивизии Массена требовался отдых, а Рею – время для марша, и Наполеон решился на ложный удар для отвлечения внимания Альвинци. Жубер получил распоряжение вернуться на высоты Риволи и послать одну бригаду к хребту Остерия, а после атаковать в центре при поддержке всей французской артиллерии, поставленной на возвышенности. Одновременно Массена приказали выделить бригаду, которой предстояло сколько возможно задерживать Лузиньяна.

В 4 утра, за три часа до рассвета, бригада генерала Оноре Виаля (4, 17 и 22-я полубригада легкой пехоты) оттеснили австрийцев к Сан-Джованни и Гамберону и захватили часовню Сан-Марко. На рассвете Жубер атаковал у Каприно и Сан-Джованни, но был остановлен гораздо более многочисленным противником. Австрийцы контратаковали в 9 часов, заставив Виаля отступить, и Наполеон немедленно отправил одну из бригад Массена для укрепления центра позиции. Французы вернули себе деревню Трамбассоре. Бой в центре не прекращался десять часов.

К 11 часам подошел Лузиньян с 5000 австрийцев. Он оттеснил бригаду Массена и слева сзади, у Аффи, глубоко врезался в порядки французов, лишив их всякой возможности получать подкрепление. Наполеон едва удерживал центр, его правый фланг испытывал колоссальное давление, а Лузиньян обошел левый фланг. В резерве у Наполеона оставалась всего одна бригада. Рей находился еще в часе марша. Когда стало известно, что Лузиньян действует в тылу, штабные офицеры с тревогой взглянули на необычайно спокойного Наполеона, и он сказал лишь: «Теперь они в наших руках»⁴⁰³. Решив, что в центре австрийцы растратили свои силы, а Лузиньян еще далеко и не может повлиять на ход сражения, Наполеон занялся на востоке Кваздановичем, в котором увидел главную угрозу. Он проредил линию Жубера и отправил к Сан-Марко все войска, какие мог. Когда плотные австрийские колонны при поддержке артиллерии штурмом взяли высоты, по ним со всех сторон ударили картечью французские пушки, затем атаковала в штыки пехотная колонна, а после и вся имевшаяся у французов кавалерия. Случайное ядро, срикошетив, ударило в зарядный ящик австрийцев (в тесном ущелье взрыв произвел большое опустошение), и Квазданович отменил атаку.

Наполеон немедленно начал атаку в центре, где у австрийцев почти не было ни артиллерии, ни кавалерии. Все три австрийские колонны, ценой тяжелых потерь занявшие высоты, были выбиты оттуда. Лузиньян, когда у него в тылу неожиданно появился Рей, к месту сражения так и не явился и едва сумел уйти примерно с 2000 солдат. К 14 часов австрийцы отступали по всему фронту, и французы прекратили их преследование лишь тогда, когда Ожеро известил: Провера перешел Адидже и направляется к Мантуе. Массена приказали усилить Ожеро и не допустить деблокирования города.

При Риволи Наполеон потерял 2200 человек. Еще 1000 французов попала в плен. Австрийские потери оказались куда значительнее: 4000 человек убитыми и ранеными, 8000 пленными, 8 орудий и 11 знамен. Впечатляющий результат, хотя это далеко не 6000 убитых и раненых, 60 орудий и 24 «вышитых руками императрицы» знамени, о которых Наполеон рассказал в донесении (там же он упомянул, кстати, что ему противостояли 45 000 австрийцев)⁴⁰⁴. Правда, отступление Альвинци переросло в бегство, и за несколько следующих дней в плен попали еще 11 000 австрийцев.

В полдень 15 января колонна Провера (4700 человек, многие – плохо обученные новобранцы) достигла деревни Фаворита в окрестностях Мантуи. На рассвете следующего дня Вурмзер попытался – неудачно – вырваться из Мантуи. Провера к моменту появления Наполеона оказался зажат у Фавориты между Массена и Ожеро. Он храбро сражался, но капитулировал, чтобы избежать бойни и пленения своего отряда целиком. Запасы провианта в Мантуе кончились. Вурмзер, напрасно ожидавший чудесного появления Альвинци, сумел продержаться на полмесяца дольше, чем надеялся, но в четверг 2 февраля 1797 года все же сдал город с изнуренным гарнизоном. За восемь месяцев осады в Мантуе умерло около 16 300 австрийских солдат и еще больше мирных жителей, которым пришлось есть крыс и собак. Французы захватили 325 пушек и возвратили себе еще 179 орудий, оставленных в августе. Вурмзеру и пятистам офицерам его штаба было позволено покинуть Мантую на почетных условиях и вернуться в Австрию – в обмен на обещание не воевать с французами до момента обмена пленными. Остальных австрийцев отправили во Францию работать на стройках и в сельском хозяйстве. Весть о занятии Мантуи вызвала в Париже сенсацию. Под звук фанфар, как вспоминал современник, «должностное лицо посреди огромной толпы объявило о победе французского оружия»⁴⁰⁵.

Наполеон при этом не присутствовал. Он отправился в Верону, а оттуда – в Болонью, чтобы наказать Папскую область за угрозы выступить на стороне Австрии (в нарушение заключенного в июне прошлого года перемирия). Беззастенчиво присвоив себе полномочия Директории, 22 января Наполеон предложил французскому посланнику Како «в течение шести часов после доставки этого письма покинуть Рим», чтобы усилить давление на папу. В тот же день Наполеон в письме папскому представителю Алессандро Маттеи потребовал ограничить влияние на внешнюю политику Рима австрийцев и неаполитанцев. В финале он, впрочем, смягчил тон и попросил кардинала Маттеи «заверить его святейшество, что он может безо всяких опасений остаться в Риме» ввиду своего статуса «первосвященника церкви»⁴⁰⁶. Наполеон, судя по его письму Директории, опасался: «Если папа и все кардиналы уедут из Рима, я никогда не смогу получить то, что потребовал». Он также понимал, что захват Ватикана навлечет на него гнев истых католиков Европы, даже их вечную вражду. «Если я пойду на Рим, то потеряю Милан», – объяснял Наполеон Мио де Мелито⁴⁰⁷.

1 февраля Наполеон выпустил воззвание: со священниками и монахами, которые не будут «вести себя согласно принципам Нового Завета», будут поступать «строже, чем с остальными гражданами». Так он надеялся ослабить их противодействие французскому режиму в Италии⁴⁰⁸. Папские войска попытались оказать сопротивление: шаг бессмысленный, но, бесспорно, отважный. 3 февраля при Кастель-Болоньезе генерал Клод-Виктор Перрен (звавшийся попросту Виктор) с легкостью справился с противником, а неделю спустя без потерь взял в плен папский гарнизон в Анконе. 17 февраля папа попросил мира и отправил Маттеи в Толентино, в ставку Наполеона, для подписания договора. По Толентинскому договору Франция получала Романью, Болонью, Авиньон и Феррару; Папская область закрывала свои порты для английских судов и обязывалась выплатить французам «контрибуцию»: 30 млн франков и сто произведений искусства. «Мы получим все, что ни есть в Италии прекрасного, – писал Наполеон Директории, – за исключением немногих вещей в Турине и Неаполе»⁴⁰⁹.

18 февраля 1797 года Итальянская армия начала издавать листок «Журнал Бонапарта и порядочных людей» (Journal de Bonaparte et des Hommes Vertueux) с эпиграфом: «Ганнибал спал в Капуе, но Бонапарт не спит в Мантуе»⁴¹⁰. Наполеон знал силу пропаганды и теперь пытался повлиять на общественное мнение, и без того сильно склонявшееся в его сторону. Он взялся за новое ремесло владельца газеты и журналиста, диктуя пассажи наподобие: «Бонапарт стремителен, как молния, и настигает, как раскат грома». Через десять дней Journal уже косвенно критиковал Директорию, а это было бы невозможно без разрешения Наполеона. В том же году он учредил две армейские газеты: Courrier de l’Armée d’Italie (редактор – бывший якобинец Марк-Антуан Жюльен) и менее заметную La France vue de l’Armée d’Italie (редактор – Мишель Реньо де Сен-Жан д’Анжели), материалы которых часто цитировали парижские издания. Поскольку Рейнский театр военных действий находился гораздо ближе к столице, Наполеон не желал, чтобы кампанию в Италии считали второстепенной, и думал, что его солдаты оценят столичные известия. Д’Анжели – бывший парламентарий и юрист, ведавший госпиталями Итальянской армии, – со временем стал одним из главных помощников Наполеона. Назначение же Жюльена явилось знаком готовности Наполеона забыть о политических разногласиях, если претендент был талантлив и демонстрировал желание расстаться с прошлым. При режиме настолько неустойчивом, какой имела Франция, это было проявление не столько терпимости, сколько здравомыслия. Всего три года назад и сам Наполеон был якобинцем.

Парижская газета Le Moniteur рассказала о праздновании побед Наполеона, сопровождаемом танцами, исполнением кантат, угощением публики и шествиями. Их организовали становившиеся все более многочисленными сторонники Наполеона, которые, как отмечали в частных беседах члены Директории, не всегда чествовали их самих. Газетчики интересовались Наполеоном независимо от своих политических пристрастий: его имя способствовало увеличению тиражей. В консервативной Nouvelles Politiques Итальянскую армию упомянули 66 раз за полгода⁴¹¹. Об успехах Наполеона стали говорить гораздо чаще, чем о деяниях любого другого французского генерала, – к растущему неудовольствию командования Рейнско-Мозельской и Самбро-Маасской армий, оказавшихся в тени «итальянцев».

В 1796 году на рынке появились гравюры, озаглавленные: «Генерал Бонапарт в Лоди», «Бонапарт въезжает в Милан» и так далее. Кое-кто прибавлял e к его имени и вставлял u в фамилию, также писали Bounaparte⁴¹². Сотни его изображений, появившихся к 1798 году, свидетельствовали: родился культ. Художники не считали нужным видеть своего персонажа воочию, поэтому на некоторых оттисках Наполеон изображен седовласым, средних лет человеком, как и подобает победоносному полководцу⁴¹³.

После Монтенотте Наполеон впервые распорядился выбить медаль в честь своей победы. Памятные медали стали эффективным инструментом пропаганды. Другие полководцы так не поступали, а Наполеон не испрашивал позволения Директории на чеканку. Эскизы лучших бронзовых медалей изготовил Доминик Виван-Денон – талантливый гравер и автор эротического романа, впоследствии – директор Лувра. Так, на аверсе медали (диаметром чуть более полутора дюймов) в честь победы при Монтенотте изображен профиль Наполеона в мундире с вышитыми дубовыми листьями и желудями, а на реверсе – фигура богини Победы⁴¹⁴. К 1815 году была выбита уже 141 памятная медаль: по случаю сражений, заключения договоров, коронаций, форсирования рек, женитьбы и вступления в чужие столицы. Медали эти щедро раздавали на официальных мероприятиях и массовых празднествах. Некоторые медали посвящены сравнительно скромным событиям наподобие учреждения Медицинской школы [при Сорбонне], горнопромышленного училища в департаменте Монблан или открытия Уркского канала. Медаль изготовили даже тогда, когда в марте 1807 года в Остероде Наполеон не делал ничего: на реверсе изображен известный своей осторожностью (однако удачливый) римский полководец Квинт Фабий Максим по прозвищу Кунктатор – «Медлитель».

В пятницу, 10 марта 1797 года, Наполеон всего с 40 000 солдат выступил, как и пообещал Директории, на север, в рискованный поход: через Тироль к Клагенфурту и далее к Леобену в Штирии, откуда, с вершин у Земмеринга, французский авангард мог различить уже шпили Вены. Эрцгерцог Карл изгнал из Германии Журдана и Моро (обе армии вдвое превосходили числом ту, что находилась в распоряжении Наполеона), и теперь Франция рассчитывала, что Наполеон с меньшими силами принудит австрийцев к миру, угрожая их столице. Первоначально Наполеон планировал действовать совместно с Рейнской армией, предполагая двойной охват сил неприятеля, и известие о том, что после осенних неудач ни Журдан, ни Моро не сумели перейти Рейн, его встревожило. Чтобы воодушевить солдат, Наполеон в одной из прокламаций назвал императора Франца, брата эрцгерцога Карла, «наймитом лондонских торгашей» и заявил, что англичане, «избавленные от бедствий войны, с довольной ухмылкой взирают на несчастья континента»⁴¹⁵. Это направление атаки в пропагандистской войне было избрано потому, что английское правительство готовилось предоставить Австрии заем в 1,62 млн фунтов стерлингов (более 40 млн франков)⁴¹⁶. Хотя в этот раз англичане не пытались высадить десант на континенте, они неизменно щедро платили всем, кто собирался выступить против Франции.

16 марта Наполеон перешел реку Тальяменто, нанеся при Вальвасоне некоторый урон эрцгерцогу Карлу, а на следующий день генерал Жан-Батист Бернадот развил успех, захватив в плен крупный австрийский отряд, отделившийся от главных сил армии. У Тальяменто Наполеон применил «смешанный порядок» (ordre mixte) – нечто среднее между линейной тактикой и тактикой колонн. «Смешанный порядок» разработал Гибер, чтобы справиться с неровностями местности. Его Наполеон использовал и несколько дней спустя, при переходе реки Изонцо и вступлении на австрийскую территорию. В обоих случаях он лично руководил применением этого порядка, которому присуща и огневая мощь развернутого в линию батальона, и атакующая мощь двух батальонов в колоннах⁴¹⁷.

«Оставьте тревоги, – внушал Наполеон жителям габсбургской провинции Гориция на северо-востоке Италии. – Мы доброжелательны и гуманны»⁴¹⁸. Новый противник его не впечатлил: хотя эрцгерцог Карл побеждал в Голландии в 1793 году, а в 1796 году разбил Журдана и Моро, его репутацию стратега Наполеон считал неоправданной. «До сих пор эрцгерцог Карл маневрировал хуже, чем Больё и Вурмзер, – докладывал Наполеон Директории. – Он на каждом шагу совершает ошибки, и преглупые»⁴¹⁹. Без генерального сражения между Наполеоном и эрцгерцогом Карлом австрийцы (которым теперь приходилось учитывать и возобновившееся наступление Моро в Германии) решили не рисковать своей столицей и приняли предложенное Наполеоном перемирие. Соглашение было заключено 2 апреля в Леобене (чуть более 160 километров юго-западнее Вены).

За год Наполеон преодолел Апеннины и Альпы, разбил сардинскую и шесть австрийских армий, которые потеряли при этом убитыми, ранеными и пленными 120 000 солдат. Все это он успел сделать до своего 28-го дня рождения. Полтора года назад Наполеон был никому не известным, сочинявшим эссе о самоубийстве угрюмым солдатом. Теперь его знали во всей Европе. Он нанес поражение могучей Австрии, вырвал мир у папы римского, сардинского и неаполитанского короля, ликвидировал средневековое Моденское герцогство, побеждал во всех возможных обстоятельствах большинство лучших австрийских полководцев – Больё, Вурмзера, Провера, Кваздановича, Альвинци, Давидовича – и переиграл эрцгерцога Карла.

Наполеон сражался с гораздо более многочисленным противником, и то обстоятельство, что французы на поле боя нередко оказывались в большинстве, обусловлено применявшейся Наполеоном стратегией центральной позиции. Глубокое изучение итальянской истории и географии еще до приезда принесло Наполеону огромную пользу, как и готовность экспериментировать с чужими идеями, в первую очередь с каре и «смешанным порядком», и тщательная организация тылового обеспечения (для этого весьма пригодилась исключительная память). Поскольку Наполеон удерживал дивизии на расстоянии однодневного марша друг от друга, перед сражением он мог свести их вместе и тогда демонстрировал величайшее спокойствие при любом натиске врага.

Если учесть лишения, испытываемые Итальянской армией до того, как ее возглавил Наполеон, сам факт, что она вообще была в состоянии сражаться, служит еще одним доказательством его энергии и организаторских способностей. Его лидерские качества (действовать сурово, когда ситуация, по его мнению, этого требовала, и щедро хвалить в остальных случаях) укрепили воинский дух, столь необходимый для победы. «На войне, – сказал он в 1808 году, – моральные факторы решают три четверти дела; соотношение сил и средств – всего одну четверть»⁴²⁰. Мужество Наполеона еще сильнее привязало к нему солдат. Разумеется, Наполеону сыграла на руку привычка австрийцев выставлять против него престарелых полководцев, неизменно разделявших свои силы и действовавших примерно вдвое медленнее французов, но это как раз не могло продолжаться вечно.

Наполеону повезло и с офицерами. Особенно хороши были Жубер, Массена и Ожеро. Важный вклад внесли также Ланн (при Лоди и Арколе), Мармон (при Кастильоне), Виктор (при Фаворите) и Серюрье (у Мантуи), а также Брюн, Мюрат и Жюно. Наполеон заслуживает уважения за то, что выделил этих талантливых полководцев, не обращая внимания на их возраст и происхождение, и отодвинул в сторону тех, кто, как Менье и Вобуа, не смог соответствовать ситуации. Не случайно Наполеон, придя к власти, вознес бывших командиров Итальянской армии. «Громадная масса» парижан отпраздновала двенадцать побед за столько же месяцев, а Северная и Центральная Италия теперь надежно шла в фарватере Французской республики, и если кого и можно было назвать «любимым дитятей победы», то Наполеона.

Именно тогда, в Италии, впервые проявились военная философия и привычки Наполеона. Превыше всего он полагался на воинский дух и честь мундира. Это сочетание храбрости и гордости, по сути, эфемерно, но Наполеон знал, что ради них армия способна творить чудеса. «Помни, что требуется десять походов для того, чтобы появилась честь мундира, – объяснял он Жозефу в 1807 году, – а погибнуть она может в одночасье»⁴²¹. Наполеон нашел ряд способов поднять и поддержать боевой дух: некоторые он почерпнул в книгах по древней истории, к другим, присущим лишь ему, он пришел на войне. Один из способов – воспитание сильного чувства принадлежности солдат к своей части. В марте 1797 года Наполеон, признав мужество, проявленное 57-й полубригадой при Риволи и Фаворите, утвердил ее право поместить на знамена слова Le Terrible 57-ème demi-brigade que rien n’arrête («Грозная 57-я полубригада, которую ничто не остановит»). Эта часть встала в один ряд с другими, заслужившими прозвища: Les Braves, то есть «Отважные» (18-я линейная), Les Incomparables, то есть «Несравненные» (9-я полубригада легкой пехоты), Un Contre Dix, то есть «Один против десяти» (84-я линейная), и так далее. Здесь мы видим, насколько глубоко Наполеон понимал психологию солдата и силу полковой гордости. Он интуитивно знал, чего хотят солдаты, и давал им это: пьесы, песни, оперные арии, воззвания, праздники, церемонии, символы, знамена, медали. И – по крайней мере до Асперн-Эсслинга (1809) – давал им то, чего они желали сильнее всего: триумф.

В походах Наполеон демонстрировал подкупающую доступность. Солдатам разрешалось требовать для себя наград, повышения, даже пенсии, и, если командир удостоверял справедливость такого притязания, полководец быстро улаживал дело. Наполеон сам изучал прошения, подаваемые из строя, и удовлетворял столько, сколько мог. Барон Луи де Боссе-Рокфор, служивший ему во многих кампаниях, вспоминал, что Наполеон «одновременно выслушивал, расспрашивал и принимал решение; если он отказывал, то объяснял причины так, чтобы смягчить разочарование»⁴²². Подобная доступность главнокомандующего, немыслимая в армии герцога Веллингтона или эрцгерцога Карла, в республиканской Франции служила бесценным способом узнавать о нуждах и заботах солдат. Солдаты в строю, делавшие добродушные замечания, нередко удостаивались остроумного ответа. В Итальянском походе солдат, указав на свой потрепанный мундир, попросил новый, и Наполеон ответил ему: «Ну нет, этому не бывать. Твои раны не будут видны»⁴²³. Наполеон в марте 1800 года сказал Брюну: «Вам известно, какое действие оказывают слова на солдат»⁴²⁴. Позднее он неоднократно снимал с себя орден Почетного легиона, чтобы повесить его на грудь солдату, в отваге которого убедился лично. (Когда мамлюк Рустам, телохранитель, попытался пришить крест к мундиру Наполеона, тот остановил его: «Не нужно. Я делаю это специально»⁴²⁵.)

Наполеон наслаждался солдатским обществом. Он трепал солдат за ухо, шутил с ними и выделял grognards (это слово одновременно значит и «ворчуны» и «ветераны»), вспоминая о былых битвах и забрасывая их вопросами. Во время остановок на марше Наполеон и Бертье приглашали за свой стол адъютантов и ординарцев, и, по словам Боссе, эти случаи становились «для каждого… настоящим праздником». Кроме того, Наполеон заботился, чтобы вино с его стола доставалось и дозорным. Возможно, это мелочи, однако они находили у солдат отклик и помогали добиться их преданности. Наполеон, постоянно обращаясь к Античности, желал создать у простых солдат впечатление, что их жизнь и, если до этого дойдет, смерть в бою не напрасны, что они неотъемлемая часть целого, их имена сохранятся в истории Франции. Мало что в искусстве управления людьми достижимо труднее, нежели это, и нет более сильного побуждения к действию. Наполеон объяснял обычным людям, что они могут творить историю, и убеждал тех, кто шел за ним, что они участвуют в испытании, зрелище, эксперименте, эпопее, великолепие которой столетиями будет завораживать людей.

Во время смотров, которые могли продолжаться и пять часов, Наполеон настойчиво расспрашивал солдат об их питании, обмундировании, обуви, состоянии здоровья, развлечениях, регулярности выплаты жалованья и желал слышать в ответ правду. «Не утаивайте от меня никаких своих нужд, – убеждал он солдат 17-й полубригады, – не скрывайте жалоб на вышестоящих. Я здесь, чтобы воздать всем по заслугам, и слабейший имеет особенное право на мою защиту»⁴²⁶. В войсках преобладало мнение, что «маленький капрал» на стороне простых солдат, а не «больших шляп» (les gros bonnets).

Попечение о раненых являлось предметом его особенной заботы не только потому, что Наполеон хотел, чтобы они как можно быстрее вернулись в строй, но и потому, что он понимал, сколь важна должная медицинская помощь для поддержания духа войск. «Если ему случалось встречать колонны с ранеными, – вспоминал адъютант Наполеона, – то он останавливал их, справлялся о состоянии солдат, боли, боях, в которых они получили ранения, и никогда не отпускал их без утешительных слов или не сделав их причастными своей щедрости»⁴²⁷. При этом Наполеон часто распекал врачей, большинство которых считал шарлатанами.

Наполеон усвоил многие из важнейших уроков Цезаря в деле управления. В первую очередь он перенял обыкновение делать внушение тем частям, которые он считал недостаточно надежными, как, например, при Риволи в ноябре 1796 года. В написанной на острове Святой Елены «Истории Юлия Цезаря» Наполеон рассказывает о мятеже в Риме. Однажды солдаты потребовали у Цезаря отставки («Мы изранены, сказали они, довольно долго бродим по свету и проливаем нашу кровь»⁴⁴). Цезарь лаконично ответил: «Даю» – и обратился к ним с плохо скрываемым презрением: «Граждане!» (Вместо прежнего «Воины!» или «Товарищи!».) Это произвело немедленный и сильный эффект: «Трогательная сцена кончилась тем, что они выпросили позволение продолжать службу»⁴⁵ ⁴²⁸. Но гораздо чаще Наполеон пускал в ход похвалу. «Три ваших батальона, на мой взгляд, равны шести», – объявил он солдатам 44-го линейного полка полубригады в кампании при Прейсиш-Эйлау. «И мы это докажем!» – раздалось в ответ⁴²⁹.

Воззвания Наполеона к войскам помещались в лагере на досках и охотно прочитывались солдатами. Он с удовольствием сыпал цифрами, рассказывая, сколько побед одержали за это время войска, сколько крепостей, генералов, пушек, знамен и пленных они захватили. Некоторые воззвания кажутся хвастливыми, но они предназначались солдатам, а среди них было немало людей необразованных. Наполеон щедро сравнивал их с героями древности (хотя лишь очень немногие из них были знакомы с античным наследием), и, когда он величал солдат орлами или расписывал, как будут их чтить семья и соседи, он покорял их сердца, нередко – навсегда.

Речи Наполеона опираются в основном на древних, но в приведенных ниже словах можно узнать и речь Генриха V о Криспиновом дне у Шекспира: «Вы вернетесь тогда к своим очагам, и ваши сограждане будут говорить, указывая на вас: “Он был в Итальянской армии!”»⁴³⁰ Поток похвал, обычно обрушиваемых им на солдат, резко контрастировал с язвительностью по отношению к генералам, послам, членам Государственного совета, министрам и даже членам собственной семьи (в частной переписке). «Суров к офицерам, – гласил его девиз, – но добр к солдатам»⁴³¹.

Конечно, эффективная штабная работа помогала Наполеону «узнавать» ветеранов в строю, однако его память и в самом деле была феноменальной. Министр внутренних дел вспоминал: «Я представил ему троих депутатов из Вале, и он спросил одного из них о двух маленьких девочках. Депутат объяснил мне, что встретил Наполеона лишь однажды, в предгорьях Альп, когда тот направлялся к Маренго. “Затруднения с артиллерией вынудили его остановиться на минуту у моего дома, – прибавил депутат, – он приласкал двух моих дочек, сел на лошадь, и с тех пор я не видел его”»⁴³².

С той встречи прошло десять лет.

Мир

Победить недостаточно. Нужно воспользоваться плодами своей победы.
Наполеон – Жозефу, ноябрь 1808 года

По моему мнению, французов не заботят свобода и равенство. У них всего одно чувство: чувство чести… Солдат требует славы, отличий, наград.
Наполеон – членам Государственного совета, апрель 1802 года

«Все ведет меня к мысли, что момент для заключения мира теперь выбираем мы и что мы должны его заключить, когда у нас появится шанс продиктовать условия, когда они окажутся приемлемыми», – писал Наполеон в Париж 8 апреля 1797 года⁴³³. Переговоры с «надменным и спесивым» венским двором начались 15 апреля. Маркиз де Галло, австрийский уполномоченный, потребовал официально объявить шатер для переговоров нейтральной территорией. Наполеон охотно согласился, объяснив Директории, что «эта нейтральная территория со всех сторон окружена французской армией и находится среди наших палаток»⁴³⁴. Когда Галло предложил признать Французскую республику, Наполеон заметил, что республика «не требует и не желает признания. Она уже как солнце на горизонте Европы: жаль тех, кто не желает этого видеть и извлечь из этого выгоду». Галло явно думал, что делает уступку, говоря, что Австрия признает республику «при том условии, что республика соблюдет тот же этикет, что и король Франции». По этому поводу Наполеон, представ образцовым республиканцем, заметил, что, поскольку французам «совершенно безразлично все, касающееся этикета, принятие этой статьи не важно»⁴³⁵.

Наполеон считал, что его позиции значительно укрепятся, как только Моро и Гош перейдут Рейн. «С тех пор как начали вести историю военных действий, – напомнил он Директории 16 апреля, – река никогда не считалась серьезной преградой. Если Моро пожелает перейти Рейн, он перейдет его… У рейнских армий в венах нет крови»⁴³⁶. «Если бы французские войска стояли на австрийской земле, – воскликнул он, – то мы сейчас были бы в состоянии продиктовать условия мира». В действительности Гош перешел Рейн 18 апреля (в день, когда был подписан предварительный договор), а еще через два дня это сделал и Моро – и тогда с большим сожалением узнали, что их соперник уже заключил мир и они должны остановить армии.

Столь же своевольно Наполеон действовал в отношении вероятной угрозы со стороны Венецианской республики – старинного города-государства, желавшего сохранить независимость, но не имевшего войска. 9 апреля Наполеон предложил дожу Лудовико Манина выбор между войной и миром. «Неужели вы думаете, – писал Наполеон, – что, удалившись вглубь Германии, я не имею власти заставить уважать солдат первого народа в мире?»⁴³⁷ Хотя французы могли предъявить некоторые обоснованные претензии венецианцам, тяготевшим к Австрии, стремительно вооружавшимся и только что обстрелявшим в Адриатическом море французский фрегат, Наполеон, несомненно, пошел на обострение ситуации, через несколько дней отправив Жюно с письмом и требованием ответа в 24 часа. Обстановка сильно осложнилась 17 апреля, когда во владениях Венецианской республики, а именно в Вероне, явно не усвоившей уроки Павии, Бинаско и Модены, началось восстание и погибло 300–400 французов, большинство – раненые солдаты, лежавшие в городском госпитале.

«Я приму меры ко всем материковым землям венецианцев, – обещал Директории Наполеон, – и обрушу такие суровые кары, что они не забудут»⁴³⁸. По воспоминанию Бурьенна, Наполеон, узнав о восстании, сказал: «Будь спокоен, эти негодяи заплатят за все; дни их республики сочтены»⁴³⁹. В 2 часа 19 апреля 1797 года, в среду (официально договор датирован 18 апреля), Наполеон подписал Леобенские прелиминарии. То, что именно он, а не уполномоченный из Парижа провел переговоры и подписал документ, было важным в отношениях с Директорией знаком: чаша весов склонилась в его сторону. Окончательный франко-австрийский договор заключат в октябре близ селения Кампоформио, но и его подпишет Наполеон. По условиям Леобенского предварительного договора, Австрия уступала Франции Миланское и Моденское герцогства, а также Австрийские Нидерланды. Австрия признала «конституционные границы» Франции (которые, как полагали сами французы, проходили по Рейну), а Франция гарантировала целостность остальной империи Габсбургов. Согласно секретным статьям, австрийцы передавали Циспаданской республике свои итальянские земли к западу от реки Ольо и получали взамен Далмацию и Истрию, а также материковые владения Венеции восточнее Ольо. Венецианские земли западнее Ольо отходили Франции. Наполеон принимал как данность, что до ратификации договора он уже будет в состоянии распоряжаться венецианской территорией.

Внешне для Австрии все закончилось хорошо. Судьбу левого берега Рейна предстояло определить в будущем, а ее территориальная целостность сохранялась. Оправдывая свои договоренности с австрийцами, Наполеон заверил Директорию, что Болонья, Феррара и Романья, управляемые «братской республикой» со столицей в Милане, «всегда останутся в нашей власти». Менее убедительно звучит следующий довод: «Уступка Венеции австрийскому императору обяжет его… проявлять к нам дружелюбие». В том же письме Наполеон откровенно указывает, что Директория с самого начала похода все портила: «Если бы я продолжил путь к Турину, то никогда не перешел бы По. Если бы я продолжил путь к Риму, лишился бы Милана. Если бы я продолжал поход на Вену, то, возможно, потерял бы республику. Настоящим планом разгрома императора был план, принятый мной». Следующие слова Наполеона, должно быть, прозвучали невероятно лицемерно: «Что до меня… то в боевых действиях, мною руководимых, я всегда считал себя никем и устремился к Вене, добыв больше славы, чем необходимо для счастья»⁴⁴⁰. Испрашивая позволения вернуться домой, он обещал: «Моя гражданская служба своей простотой будет напоминать военную». Наполеон явно воображал себя Луцием Квинкцием Цинциннатом, который, спасши Римскую республику, снова взялся за плуг, и поскольку его рапорты были полуофициальными документами, из которых Le Moniteur публиковала несекретные фрагменты, то эти послания, вероятно, предназначались и для публики, и для просвещения «негодяев адвокатов» из Директории. Правительство, однако, четырьмя голосами против одного одобрило Леобенские прелиминарии. Жан-Франсуа Ребелль возражал на том основании, что условия чересчур суровы для австрийцев.

В ходе переговоров герцог Модены предлагал Наполеону 4 млн франков за сохранение своего трона. По воспоминанию не вполне надежного Бурьенна, австрийские уполномоченные маркиз Галло и генерал граф Максимилиан фон Мерфельд даже предложили Наполеону владетельное княжество в Германии, на что он ответил: «Я благодарен императору, но, если мне суждено величие, я буду обязан им Франции»⁴⁴¹. Австрия не выказала недовольства договоренностями, достигнутыми в Леобене. Единственное возражение Галло оказалось пустячным (он «пожелал, чтобы документ был изготовлен на пергаменте и чтобы печати были побольше»), и Наполеон пошел ему навстречу⁴⁴².

20 апреля венецианцы оказали Наполеону большую услугу. Некий капитан Ложье в нарушение правил встал на якорь у порохового склада на острове Лидо и погиб, когда венецианцы обстреляли судно. Наполеон получил повод сделать то, что он и так собирался предпринять: потребовать от венецианцев высылки английского посла и симпатизировавших Бурбонам французов-эмигрантов, выдачи всех товаров английского происхождения, уплаты 20 млн франков «контрибуции» и ареста «убийц» Ложье (среди них адмирала из знатного рода). Наполеон отверг предложенную дожем компенсацию за резню в Вероне и заявил венецианскому посланнику: «С вас каплет французская кровь». Вместо этого он потребовал уступки всей материковой территории, которой ему необходимо было завладеть до вступления в силу секретных статей Леобенского договора. Одновременно Наполеон подстрекал мятежников в Брешии и Бергамо, а 3 мая объявил венецианцам войну. На Верону за избиение французов была наложена контрибуция в 170 000 цехинов (около 1,7 млн франков), кроме того, в городском ломбарде были конфискованы все вещи дороже пятидесяти франков. Кое-кого удушили гарротой, иных сослали во Французскую Гвиану – южноамериканскую колонию, куда революционное правительство стало отправлять нежелательных лиц. Церковная утварь, а также картины, гербарии и даже коллекции «раковин, принадлежавшие городу и частным лицам» были изъяты⁴⁴³.

Всего через десять дней после объявления войны Венеции Наполеон инспирировал в городе переворот. Дож и сенаторы (предки которых держали в страхе могущественную Османскую империю), поверив угрозам секретаря французской миссии Жозефа Вильтара, покорно сложили полномочия после 1200 лет независимости республики. Венецианские власти попытались подкупить Наполеона, предложив ему 7 млн франков, и он ответил: «Коварно пролита французская кровь. Даже если вы предложите мне сокровища Перу, если замостите все свои владения золотом, этого окажется мало: лев святого Марка должен быть повержен»⁴⁴⁴. 16 мая 5000 французских солдат под командованием генерала Луи Барагэ д’Илье вошли в Венецию. «Освободители» сняли с собора Св. Марка бронзовую квадригу (возможно, венчавшую триумфальную арку Траяна) и отправили в Лувр, где скульптура хранилась до ее возвращения венецианцам в 1815 году.

По договору, заключенному Наполеоном с новым, марионеточным, правительством Венеции, республика обязалась передать французам три линейных корабля и два фрегата, двадцать картин и пятьсот рукописей, уплатить им 15 млн франков «контрибуции» и передать контроль над землями на материке, которые Франция собиралась разделить между Циспаданской республикой и Австрией. Взамен Франция предлагала венецианцам свою «вечную дружбу». Все это было организовано без участия Директории. В начале кампании 1796 года Наполеону не позволили без санкции Саличетти (который, хотя и симпатизировал Наполеону, номинально числился комиссаром Директории) подписать перемирие с сардинцами. С тех пор Наполеон самостоятельно заключил четыре важных мирных соглашения: с Римом, Неаполем, Веной, а теперь и с Венецией.

Наконец он готовился подписать пятое. 23 мая на улицах Генуи профранцузски настроенные демократы-giacobini схватились с правительственными силами. Власти подавили мятеж и нашли документы, указывавшие на подстрекательство Саличетти и Фэпуля. Преждевременное выступление генуэзских демократов привело Наполеона в ярость, но гибель нескольких французов дала ему повод отправить своего адъютанта Лавалетта, чтобы успокоить генуэзское правительство. Как и правительство Венеции, дож и сенат скоро сдались, и Наполеон лично составил конституцию для учреждаемой Лигурийской республики (снова без всякого вмешательства Директории⁴⁶). За образец он взял французскую конституцию 1795 года. Учреждался двухпалатный (соответственно с 150 и 300 депутатами) законодательный орган, признавались свобода вероисповедания, равенство граждан и права местного самоуправления. Эти принципы не вполне совпадают с прежними прочными якобинскими убеждениями Наполеона, не ощущается в них и (вопреки намекам некоторых современников) корсиканский дух отмщения Генуе. После того как демократы разрушили памятник генуэзскому герою Андреа Дориа, Наполеон даже укорил их, напомнив в письме, что покойный был «великим моряком и великим государственным деятелем. Аристократия в те времена олицетворяла свободу. Вся Европа завидует вашему городу, имевшему честь произвести этого прославленного человека. Несомненно, вы приложите все усилия к тому, чтобы вернуть его статую, и я умоляю позволить мне отчасти оплатить сопутствующие расходы»⁴⁴⁵.

Весной 1797 года главной резиденцией Наполеону служил дворец Момбелло близ Милана, куда он приглашал для бесед Мио де Мелито. Последний рассказывал о роскошном образе жизни Наполеона. Теперь вместе с Наполеоном не только жила его семья (мать, Жозеф, Луи, Полина, дядя Жозеф Феш; остальные готовились приехать), но и были заведены почти дворцовые порядки. Адъютантов на обедах у Наполеона сменили дворяне-итальянцы. Обедали на публике, как в Версале при Бурбонах, и Наполеон выказывал, очень не по-республикански, терпимость к присутствию лакеев. Все это оплачивалось из его состояния, которое сам Наполеон оценивал в то время в 300 000 франков, а Бурьенн утверждал, что оно превышало 3 млн франков (месячное денежное содержание всех солдат Итальянской армии). Как бы то ни было, ясно, что Италию обирали не только генералы Наполеона⁴⁴⁶.

Мио де Мелито утверждал в мемуарах (составленных главным образом его зятем генералом Флейшманом), что 1 июня 1797 года Наполеон на прогулке в саду Момбелло сказал: «Не думаете же вы, что я ради возвеличивания шайки адвокатов из Директории, ради людей, подобных Карно и Баррасу, одерживаю победы в Италии? Что за мысль! Я собираюсь ослабить республиканскую партию, но сделаю это в свою пользу… Что касается меня, мой дорогой Мио, то я почувствовал власть и не расстанусь с ней». Далее он будто бы отозвался о французах: «Дайте им побрякушки, и они останутся довольны; их это займет, и они позволят увлечь себя, покуда цель, к которой их ведут, умело от них скрыта»⁴⁴⁷. Вся эта циничная речь (многие историки не принимают ее всерьез) едва ли не выдумка. Стал бы ловкий политик Наполеон выбалтывать свои планы свергнуть французскую республику ее же должностному лицу, человеку непроверенному и якобы прекрасно помнившему их разговор даже десятилетия спустя?⁴⁴⁸

Именно в тот период, когда многие из братьев и сестер Наполеона оказались в Момбелло, под его присмотром, он начал настойчиво вмешиваться в их личную жизнь. 5 мая 1797 года двадцатилетняя Элиза вышла замуж за капитана Феличе Паскуале (Феликса Паскаля) Баччиоки, корсиканского дворянина, впоследствии сделавшего стремительную карьеру в армии и в итоге ставшего сенатором и князем Лукки и Пьомбино. Баччиоки благоразумно закрывал глаза на ее измены. 14 июня, с благословения и при подстрекательстве Наполеона, семнадцатилетняя Полина вышла замуж за двадцатипятилетнего генерала Шарля Леклерка, с которым Наполеон служил в Тулоне и который дрался при Кастильоне и Риволи. Наполеон знал, что в то время Полина была влюблена в другого человека (которого их мать не считала подходящей партией), и все равно одобрил этот брак. Кроме того, Наполеон поощрял ухаживания Мюрата за своей сестрой Каролиной, и в январе 1800 года пара поженилась.

Положение Директории было шатким. Париж лихорадило⁴⁴⁹, инфляцию не удавалось сдержать: обувь в 1797 году стоила уже в 40 раз дороже, чем в 1790-м, а бумажные деньги – ассигнаты – принимались по 1 % номинала. Недовольство правительством со всей очевидностью проявилось 26 мая, когда после успеха роялистов на выборах в состав Директории вошел сторонник конституционной монархии маркиз де Бартелеми. Теперь правительство, кроме него, составляли Баррас и Карно, адвокаты Ребелль и Луи де Ларевельер-Лепо. Эти четверо в 1793 году проголосовали за казнь Людовика XVI, но теперь Карно тяготел к «умеренным» – либеральным политикам, не поддерживавшим монархию. Наполеон, сыгравший в вандемьере столь заметную роль в спасении республики, не желал отдать страну роялистам и поэтому отправил Лавалетта в Париж для наблюдения за политической ситуацией. В столице Лавалетт обнаружил и заговоры в пользу Бурбонов (в одном участвовал генерал Шарль Пишегрю, бывший военный инструктор Бриеннского училища и покоритель Голландии), и заговоры ультралевых (раскрытие одного из них в конце мая привело под нож гильотины журналиста Франсуа-Ноэля Бабёфа, пропагандировавшего идеи по сути коммунистические, хотя самого этого понятия, как и идеи, пока не существовало).

Особенное внимание Наполеон уделял критике своих поступков законодателями. Когда умеренный депутат Жозеф Дюмолар, бывший жирондист, публично осудил несправедливость, допущенную по отношению к Венеции, и заявил, что Наполеон не поставил собрание в известность относительно заключаемых им соглашений, что «Франция» (то есть Наполеон) своим вмешательством в дела суверенных государств нарушила международное право, Наполеон взорвался. «Невежественные и болтливые адвокаты спросили… почему мы сражаемся на венецианской земле… – писал он Директории. – Но я предсказываю вам и говорю от имени восьмидесяти тысяч солдат: времена, когда трусы, адвокаты и жалкие болтуны казнили солдат, миновали! И если вы будете продолжать на этом настаивать, то солдаты Италии подойдут к Клиши. И тогда – горе вам!»⁴⁵⁰ «Клиши» – это название и роялистского клуба (на улице Клиши), и ворот Парижа, через которые армия могла войти в город.

В годовщину взятия Бастилии Наполеон, воспользовавшись предлогом, в своем воззвании к армии пригрозил оппозиции во Франции. Он заявил, что «роялисты, если поднимут голову, лишатся ее», и пообещал «врагам республики и конституции безжалостную войну»⁴⁵¹. Через пять дней в Милане Наполеон организовал пышные празднества, чтобы дать французам понять: солдат из Итальянской армии следует считать республиканцами в большей степени, нежели этих «господ» из Рейнской армии. Обоюдная неприязнь дошла до того, что, когда в начале 1797 года дивизию Бернадота перевели из Германии в Италию, между офицерами начались стычки, а когда Наполеон поручил Бернадоту почетную миссию – доставить в Париж захваченные при Риволи знамена, некоторые усмотрели здесь предлог для его удаления. Отношения Наполеона с амбициозным и независимым Бернадотом всегда были натянутыми и со временем лишь портились: в следующем году Бернадот женился на Дезире Клари, бывшей невесте Наполеона.

7 июля 1797 года Наполеон опубликовал конституцию только что созданной Цизальпинской (то есть «по эту сторону Альп») республики. Это государственное образование со столицей в Милане, включавшее Комо, Бергамо, Кремону, Лоди, Павию, Варесе, Лекко и Реджо, судя по множеству добровольно вступивших в его вооруженные силы итальянцев, стало более серьезным, нежели Циспаданская республика, шагом к формированию национальной идентичности и самосознания итальянцев⁴⁵². Наполеон признавал, что крупное, целостное и ориентированное на Францию итальянское государство в Ломбардской низменности и за ее пределами явится преградой на пути жаждущих реванша австрийцев и плацдармом для повторного удара, если он потребуется, по Штирии, Каринтии и Вене. Четыре комиссии под руководством Наполеона подготовили конституцию Цизальпинской республики по образцу французской, но, поскольку на первых выборах в Циспаданской республике посты получило бы множество священников, Наполеон в этот раз сам назначил пятерых директоров, всех 180 депутатов и президента – герцога Сербеллони.

К середине июля положение в Париже стало опасным. Когда в надежде запугать оппозицию пост военного министра отдали генералу Гошу, республиканцу, депутаты Законодательного корпуса сочли это нарушением конституции, ведь ему не исполнилось тридцати лет (минимальный возраст для занятия государственной должности; ценз для поста директора составлял сорок лет), и всего пять дней спустя Гошу пришлось уйти в отставку. Наполеон, в то время двадцатисемилетний, отметил это обстоятельство. «Вижу, клуб “Клиши” намерен перешагнуть через мой труп и разрушить республику», – пафосно заявил он Директории 15 июля, когда депутат Совета пятисот Жозеф-Венсан Дюмолар внес предложение с критикой Наполеона⁴⁵³. Разделение властей по Конституции III года (август 1795 года) означало, что Директория не вправе распустить Законодательный корпус, а тот, в свою очередь, не мог влиять на курс Директории. Поскольку более высокой инстанции, способной разрешить споры, не существовало, политическая ситуация зашла в тупик.

17 июля пост министра иностранных дел занял – в первый раз из четырех – Шарль-Морис Талейран: человек умный, ленивый, хитрый, много путешествовавший, хромой от рождения и сластолюбивый. Он возводил свой род (убедительно, по крайней мере для самого себя) к владетельным графам Ангулема и Перигора IX века. Талейран (епископ Отенский, который никогда не посещал свою епархию вплоть до отлучения в 1791 году) принимал участие в подготовке Декларации прав человека и гражданина и Положения о гражданском устройстве духовенства, был вынужден удалиться в изгнание и в 1792–1796 годах жил в Англии и США. Если у Талейрана и имелись принципы, то это декларируемая симпатия к английской конституции. Впрочем, он никогда бы не стал рисковать своим положением или комфортом, отстаивая ее. Многие годы Наполеон испытывал, кажется, безмерное восхищение Талейраном, часто и откровенно писал ему и называл его «королем европейских переговоров». Под конец жизни, впрочем, Наполеон видел Талейрана насквозь: «Он редко дает советы, но умеет заставить говорить других… Я не знал никого, кто настолько безразличен и к добру и к злу»⁴⁵⁴. Позднее Талейран предал Наполеона, как и все, и Наполеон принял его измену близко к сердцу. Вероятность того, что Талейран, по всей видимости, скончается мирно, в своей постели, стала для Наполеона доводом в пользу того, что «Бога, определяющего наказание, может и не существовать»⁴⁵⁵.

Однако все это случилось позднее. В июле же 1797 года первое, что, оказавшись на посту министра иностранных дел, сделал Талейран, – написал Наполеону и подобострастно попросил о дружбе («Одно имя Бонапарта – средство, которое должно устранить все мои затруднения») и добился в ответ письма столь же непристойно льстивого⁴⁵⁶. «Возможно, Александр [Македонский] восторжествовал лишь затем, чтобы восхитить афинян, – писал Наполеон. – Другие руководители, например вы, составляют лучшую часть общества. Я слишком много узнал о революции и понимаю, чем она обязана вам. Жертвы, которые вы принесли ради нее, заслуживают вознаграждения… Вам не пришлось бы дожидаться его, будь власть у меня»⁴⁵⁷. Во взаимной лести содержался намек на политический альянс.

К концу июля Наполеон решил поддержать планируемое Баррасом изгнание из исполнительных и законодательных органов роялистов и умеренных, которые, по его мнению, угрожали республике. 27 июля он отправил в столицу убежденного республиканца (в действительности – неоякобинца) Ожеро и предупредил Лавалетта об его устремлениях («Не подчиняйте ему себя: он сеял раздор в [Итальянской] армии; он смутьян»), однако признал, что присутствие Ожеро в Париже будет полезно⁴⁵⁸. Директории Наполеон объяснил, что Ожеро в Париж «привели частные дела». Настоящий повод был гораздо значительнее⁴⁵⁹. Баррас оказался в сложном положении: Совет пятисот возглавил Пишегрю; маркиз Франсуа де Барбе-Марбуа, еще один тайный роялист, был избран президентом Совета старейшин, верхней палаты, а Моро не потрудился толком отметить День взятия Бастилии в Рейнской армии, так что Баррас отчаянно нуждался в политической поддержке Наполеона, его штыках и его деньгах. Как считается, Лавалетт привез в Париж около 3 млн франков (если верить Бурьенну – все, чем располагал Наполеон) для подкупа перед уже намеченным переворотом⁴⁶⁰.

Переворот 18 фрюктидора (4 сентября 1797 года) вполне удался. Ожеро – вопреки закону, запрещающему войскам приближаться к столице без разрешения Законодательного собрания, – занял стратегически важные пункты в Париже. Он расставил солдат вокруг дворца Тюильри, в котором заседали палаты, и арестовал 86 депутатов и редакторов некоторых газет, которых препроводили в тюрьму Тампль. Впоследствии многих из них (в том числе Бартелеми, Пишегрю и Барбе-Марбуа) сослали за 7000 километров в каторжную колонию Гвиану. Карно, сумевший ускользнуть, отправился в Германию. Неудивительно, что и Дюмолар был сослан, хотя и не в Южную Америку, а на Олерон, остров у атлантического побережья Франции. Следом остатки палат отменили грядущие выборы в 49 департаментах с роялистски настроенным населением и запретили избираться священникам и возвратившимся во Францию непрощенным эмигрантам. Место Карно и Бартелеми в Директории заняли верные республике Филипп-Антуан Мерлен де Дуэ и Франсуа де Нефшато. Заново радикализировавшийся орган приобрел дополнительные полномочия, в частности право закрывать газеты и политические клубы (в том числе «Клиши»). Теперь Директория сделалась столь же могущественной, каким прежде, в дни террора, был Комитет общественной безопасности. Итальянская армия спасла Директорию, по крайней мере в тот момент. По мнению Мио де Мелито, участие Наполеона в чистках после фрюктидора «обеспечило их успех»⁴⁶¹. Директория подвергла чисткам и офицерский корпус: отставку получили 38 заподозренных в симпатии к Бурбонам генералов, в том числе командующий Альпийской армией Келлерман, бывший соперник Наполеона.

Бурьенн записал, что Наполеон, узнав об исходе дела, был «опьянен радостью»⁴⁶². Карно, хотя и оказался одной из главных жертв 18 фрюктидора, по-видимому, не ставил переворот в вину самому Наполеону. В 1799 году он, живя за границей, опубликовал свою апологию. Карно утверждал, что это он, а не Баррас, предложил в 1796 году назначить Наполеона командующим в Италии и что к 1797 году Баррас превратился во врага Наполеона и отпускал «грубые, злоречивые колкости по адресу той, которая, конечно, была дорога Бонапарту» (то есть Жозефины)⁴⁶³. Карно утверждал, что Баррасу, Ребеллю и Ларевельеру-Лепо Бонапарт «всегда был ненавистен… они не забывали о своей решимости погубить его» и втайне «протестовали против Леобенских прелиминариев»⁴⁶⁴. Наполеон явно ему поверил, поскольку, получив власть, он вернул Карно в военное министерство.

Наполеон, не желавший выглядеть интриганом, в день переворота находился в Пассериано, в Италии, и договаривался с австрийцами об условиях мира. Но когда Лавалетт, ночью 17 фрюктидора сопровождавший Барраса, несколько дней спустя вернулся из Парижа, ему понадобилось четыре часа, чтобы все пересказать Наполеону, подробно описывая «замешательство, вспышки гнева и почти всякий жест главных действующих лиц»⁴⁶⁵. Анри Кларка, протеже Карно, отозвали в Париж, и Наполеон остался единственным французским уполномоченным на обсуждении Кампоформийского мира.

Наполеона раздражали разговоры с графом Людвигом фон Кобенцлем, австрийским уполномоченным. «Похоже, будет трудно объяснить глупость и вероломство венского двора», – рассказал он Талейрану 12 сентября, назвав переговоры «простой шуткой». После 18 фрюктидора Директория уже не вмешивалась в переговоры по таким вопросам, как присоединение Венеции к Цизальпинской республике (этому Бонапарт противился) и компенсации австрийцам в Германии за территориальные уступки в Италии (а это он одобрял)⁴⁶⁶. Австрийцы поняли, что поскольку надежды на скорую реставрацию Бурбонов нет, то нет и смысла затягивать переговоры. Наполеон, 26 сентября потребовавший, чтобы Директория ратифицировала заключенный им мирный договор с сардинцами, по которому королевство выставляло контингент в 10 000 человек, присоединяемый к французской армии, предположил, что в течение полугода король Карл Эммануил IV будет низложен. Он объяснил Талейрану: «Когда великан обхватывает карлика руками, сжимает, душит его, то его нельзя обвинить в преступлении»⁴⁷ ⁴⁶⁷.

В письмах этого периода Наполеон постоянно жалуется на нездоровье («Я уже не могу даже сесть на лошадь; мне нужен двухлетний отдых») и опять сыплет угрозами уйти в отставку, поскольку правительство его не ценит, особенно после того, как после смерти Гоша от чахотки 17 сентября «смутьяну» Ожеро поручили командование Рейнской армией. Также Наполеон постоянно жаловался на затруднения в переговорах с Кобенцлем⁴⁸. В ходе откровенного обсуждения будущего Ионических островов Наполеон разбил оземь то ли старинный чайный сервиз (по версии австрийцев), то ли дешевый (по версии бонапартистов), а может быть, «ценные фарфоровые чашки, подаренные [Кобенцлю] такими монархами, как Екатерина Великая» (по воспоминанию Наполеона двадцать лет спустя)⁴⁶⁸. На переговорах он охотно прибегал к подобным театральным эффектам. Увы, Кобенцль сохранил хладнокровие и просто доложил в Вену: «Он вел себя как глупец»⁴⁶⁹. Один из секретарей Наполеона рассказывает, как тот справлялся с гневом:

Когда он приходил в возбуждение, лицо принимало суровое и даже грозное выражение, внушавшее страх. В этот момент лоб и пространство между бровями приходили в яростное движение, напоминавшее волну бушующего моря; глаза извергали огонь; ноздри раздувались под влиянием разгоревшегося в душе гнева. Он, казалось, был вполне способен по желанию сдерживать эти взрывы страсти, которые, между прочим, с годами становились все менее частыми. Он оставался хладнокровным… Когда он находился в хорошем настроении или когда желал доставить кому-либо удовольствие, выражение его лица становилось приветливым и ласковым, а лицо светилось необычайно красивой улыбкой⁴⁹ ⁴⁷⁰.

В длинном и сердитом письме Талейрану от 7 октября Наполеон, продолжая сетовать на неуступчивость Кобенцля, откровенно усомнился, стоило ли вообще драться за итальянцев – этот «вялый, суеверный, “pantalon”⁵⁰ и трусливый народ», неспособный к великому и определенно «не стоящий сорока тысяч французских жизней»⁴⁷¹. Наполеон прибавил, что с самого начала кампании он не получал от итальянцев никакой помощи и что Цизальпинская республика сумела поставить под ружье всего пару тысяч человек. «Вот это – история, – написал он. – А все остальное, прекрасные слова в воззваниях, брошюрах и так далее – не что иное, как выдумка». Письма Наполеона Талейрану напоминают поток сознания – настолько интимной за считаные недели стала их переписка. «Я пишу вам – и одновременно размышляю, – заявил он новому союзнику и конфиденту, – и это самый большой знак уважения, который я могу вам продемонстрировать»⁴⁷².

Утром 13 октября 1797 года Бурьенн вошел в спальню Наполеона и сообщил ему, что в горах снег. Наполеон якобы подскочил в постели: «Как, прежде половины октября! Что за страна! Надо заключать мир»⁵¹. Наполеон немедленно сообразил, что дороги скоро станут непроходимыми и что Рейнская армия не пришлет подкрепления⁴⁷³. В полночь 17 октября, во вторник, в селении Кампоформио (между Пассериано, где держал свою ставку Наполеон, и Удине, где находился штаб Кобенцля), был подписан мирный договор. Австрия уступала французам Австрийские Нидерланды (то есть Бельгию) и западный берег Рейна. Кроме того, Франция получала венецианские Ионические острова, а Австрия – Истрию, Фриуль, Далмацию, саму Венецию, долину Адидже и низовья По. Австрия признавала Лигурийскую и Цизальпинскую республики (последняя объединялась с Циспаданской республикой). Франция и Австрия объявляли таможенный «режим наибольшего благоприятствования» друг для друга. Герцог Модены лишался своих владений в Италии и взамен получал от Австрии герцогство Брейсгау восточнее Рейна. В ноябре в Раштатте открылась конференция, намеренная решить судьбу Священной Римской империи и определить рейнским государям компенсацию за экспроприацию, а также создать в Швейцарии профранцузские Леманскую (то есть на озере Леман, или Женевском) и Гельветическую республики.

«У меня нет сомнений, что договор, который я только что подписал, станут шумно критиковать», – написал Наполеон на следующий день Талейрану, но оговорился, что единственным способом добиться лучших условий было возобновить войну и захватить «у Австрии еще две-три провинции. Было ли это возможно? Да. Вероятно ли? Нет»⁴⁷⁴. Наполеон поручил Бертье и Монжу доставить договор в Париж, чтобы они разъяснили его преимущества. Они справились с поручением настолько успешно, а воодушевление публики по случаю мира было настолько пылким, что Директория безотлагательно ратифицировала договор. Впрочем, некоторые ее члены неофициально выразили сожаление из-за отсутствия республиканской солидарности с Венецией. (Говорят, что, когда его спросили о статьях относительно Венеции, Наполеон объяснил: «Я играл в “двадцать одно” и остановился на двадцати [очках]»⁴⁷⁵.) В тот же день, когда Наполеон подписал Кампоформийский договор, подведя итог пятилетней войне с Австрией, он написал министру внутренних дел Цизальпинской республики и учредил для музыкантов со всей Италии конкурс на лучшее сочинение в честь покойного генерала Гоша⁴⁷⁶.

Расхваливая Талейрану Кампоформийский договор, Наполеон задумался о новых приоритетах Франции: «Наше правительство должно разрушить англиканскую монархию – или само приготовиться к гибели из-за порочности этих коварных и изобретательных островитян. Настоящий момент дает нам прекрасную возможность. Давайте же сосредоточим все усилия в военно-морской сфере и уничтожим Англию. После этого Европа окажется у наших ног»⁴⁷⁷. Талейран по просьбе Наполеона нажал на нужные рычаги, и всего через девять дней Директория назначила его командующим новой армией, названной Английской. Наполеон немедленно приступил к делу. Он предложил забрать у наследников Гоша его карты Англии, распорядился вновь произвести инспекцию всех портов от Дюнкерка до Гавра и строить множество вооруженных транспортов⁴⁷⁸. 13 ноября Наполеон отправил полковника-артиллериста Антуана Андреосси в Париж «лить пушки того же калибра, что и английские, чтобы, попав в эту страну, французы смогли пользоваться их ядрами»⁴⁷⁹.

Кроме того, Наполеон позаботился о том, чтобы героям из Итальянской армии достались заслуженные почести, и отправил список ста храбрейших, представленных к почетному золотому оружию. В их числе были лейтенант 85-й линейной полубригады Жубер (он с 30 солдатами взял в плен 1500 австрийцев при Риволи), тамбурмажор 39-й линейной Сико, который при Каллиано в одиночку захватил сорок пленных, полковник 27-й полубригады легкой пехоты Дюпа (за то, что «одним из первых взошел на мост в Лоди»), а также гренадер Каброль (32-я линейная), который при Лоди под огнем неприятеля поднялся по лестнице на стену и открыл городские ворота⁴⁸⁰. Наполеон отправил в Париж флаг, на полотнище которого было обозначено количество якобы взятых в походе пленных (150 000 человек), захваченных у неприятеля знамен (170), орудий (600), линейных кораблей (9), заключенных мирных договоров, «освобожденных» городов и, наконец, художников, чьи шедевры он отослал в Париж (в том числе Микеланджело, Тициана, Веронезе, Корреджо, Рафаэля и Леонардо да Винчи)⁴⁸¹.

В ноябре Наполеон, поручив командование Итальянской армией своему зятю Шарлю Леклерку, отбыл на Раштаттский конгресс через Турин, Шамбери, Женеву, Берн и Базель, где его встречали ликующие толпы. Бурьенн вспоминал: «Прибыв в Берн ночью, мы проехали посреди двойного ряда экипажей, отлично освещенных и наполненных прекрасными женщинами; все кричали: “Да здравствует Бонапарт!”, “Да здравствует Миротворец”»⁵² ⁴⁸². Наполеон въехал в Раштатт в карете, запряженной восьмеркой лошадей, с эскортом из тридцати гусаров (почести, которых обычно удостаивались монархи). Наполеон понимал, какой эффект это зрелище произведет на народное воображение, и хотел, чтобы молодая Французская республика в силе визуального воздействия не уступала старым европейским монархиям.

Кампоформийский договор ратифицировали 30 ноября в Раштатте. Австрии пришлось отдать свои главные рейнские крепости (Майнц, Филипсбург и Кель), оставить Ульм и Ингольштадт и отвести войска за реку Лех. В то время около 16 млн немцев не состояли подданными ни австрийской, ни прусской короны, и Наполеон хотел, чтобы Франция энергично вербовала себе сторонников среди них, поскольку славные дни Священной Римской империи, объединявшей этих людей, давно миновали. (Он даже назвал Священную Римскую империю «старой шлюхой, которую долго насиловал всякий, кто хотел»⁴⁸³.) Наполеон желал компенсировать потери германским правителям, уступающим Франции земли по Кампоформийскому договору, и предстать защитником малых государств от поползновений Австрии и Пруссии. В письме Директории 27 мая он прозорливо замечает: «Если идеи Германии не существует, нам нужно придумать ее для наших собственных нужд»⁴⁸⁴.

Переговоры, которые начал Наполеон (они тянулись до апреля 1799 года), дали ему прекрасную возможность для рассчитанной дипломатической пощечины. Король Швеции, владевший в Германии землями, имел наглость прислать делегатом барона Ханса Акселя фон Ферзена – бывшего любовника Марии-Антуанетты. «Он явился ко мне со всем самодовольством куртизана из “Бычьего глаза”», – сострил Наполеон в письме Талейрану, намекая на комнату [прихожую с круглыми окнами] в личных покоях Людовика XIV в Версале⁴⁸⁵. Фон Ферзену он заявил, что тот «принципиально неприемлем для всякого французского гражданина» и «известен лишь своей привязанностью к правительству, справедливо запрещенному во Франции, и своими бесплодными усилиями оное восстановить»⁴⁸⁶. Наполеон вспоминал: фон Ферзен «ответил, что его величество примет к сведению эти слова, и ушел. Я, разумеется, с обычными церемониями проводил его до дверей»⁴⁸⁷. Фон Ферзена отозвали.

Наполеон выехал из Раштатта в Париж 2 декабря 1797 года, остановившись в пути лишь для того, чтобы в качестве почетного гостя присутствовать в Нанси на обеде, устроенном масонской ложей. (Как правило, масоны, особенно в Италии, поддерживали его программу модернизации.) Наполеон в гражданском платье, в ничем не примечательном экипаже и в сопровождении лишь Бертье и генерала Жана-Этьена Шампионне приехал в столицу 5 декабря в 17 часов. «В планы генерала входило проехать незамеченным, – писал современник, – тогда, во всяком случае, он вел свою игру без шума»⁴⁸⁸.

Наполеон, слишком молодой, чтобы войти в Директорию и не желавший пока что восстанавливать ее против себя, в Париже держался скромно, хотя его приезд, когда о нем узнали, произвел сенсацию. Дочь Жозефины Гортензия вспоминала «едва сдерживаемую толпу из представителей всех сословий, нетерпеливых и жаждущих мельком увидеть покорителя Италии»⁴⁸⁹. Улицу Шантерен, на которой Наполеон с Жозефиной нанимали дом № 6 (название улицы означает «поющие лягушки»: поблизости некогда находилось болото), в его честь переименовали в Виктуар⁵³. Вскоре Наполеон приобрел за 52 400 франков дом⁵⁴. О почти патологической расточительности Жозефины можно судить по тому, что она потратила 300 000 франков на то, чтобы украсить арендованное жилище помпейскими фресками, зеркалами, купидонами, розовыми розами, белыми лебедями и так далее⁴⁹⁰.

Много лет спустя Наполеон вспоминал, что парижский период его жизни был для него небезопасен, не в последнюю очередь потому, что солдаты кричали на улицах: «Он должен стать королем! Мы должны сделать его королем!» Наполеон опасался отравления: многие считали (ошибочно), что именно это случилось с Гошем⁴⁹¹. Сторонник Наполеона рассказывал, что по этой причине тот «избегал участия в политике, редко появлялся на публике и допускал к себе очень немногих генералов, ученых и дипломатов»⁴⁹². Наполеон считал, что люди недолго будут помнить о его победах, и говорил, что «парижане не хранят впечатлений»⁴⁹³.

В 11 часов 6 декабря Наполеон встретился с Талейраном в министерстве иностранных дел, занимавшем Отель Галифе на улице Бак. За долгим разговором они присмотрелись друг к другу, и увиденное им понравилось. Тем же вечером Наполеон приватно обедал с членами Директории. Баррас и Ларевельер-Лепо приняли его радушно (пусть неискренне), Ребелль – довольно приязненно, остальные – прохладно⁴⁹⁴. В полночь 10 декабря, в воскресенье, правительство устроило Наполеону пышную встречу в Люксембургском дворце. Большой двор был осенен флагами. Специально построили амфитеатр [и алтарь Отечества] со статуями Свободы, Равенства и Мира. Наполеон стал вести себя робко. Живший в Париже англичанин отметил: «Когда он [Наполеон] ехал в карете по оживленным улицам, он откидывался на сиденье… Я видел, как он отказывался занять приготовленную для него правительственную ложу, и, казалось, он хотел скрыться от всеобщих аплодисментов»⁴⁹⁵. Современник писал: «Восторг толпы контрастировал с холодными похвалами Директории».

Выйти на авансцену и с напускной скромностью держаться у кулисы – один из самых трудных политических приемов, и Наполеон в совершенстве им овладел. «Там были все самые элегантные и выдающиеся люди Парижа того времени», – вспоминал очевидец. (В том числе Директория и депутаты обеих палат Законодательного корпуса с супругами.) По словам Бурьенна, когда явился Наполеон, «все стояли с непокрытыми головами. Окна были заняты прелестными женщинами. Несмотря на все это великолепие, церемония происходила с ужасной холодностью: все как будто друг за другом наблюдали и на всех лицах более было заметно любопытства, чем радости и признательных чувств»⁵⁵ ⁴⁹⁶.

Талейран приветствовал Наполеона подобострастной речью. В ответ Наполеон похвалил Кампоформийский мир и своих солдат, доблестно дравшихся «за славную Конституцию III года». Затем он выразил убеждение, что, «когда благоденствие французского народа учредится на лучших органических законах, вся Европа будет свободной»⁵⁶ ⁴⁹⁷. Следом Баррас (по случаю торжества облаченный, как и другие члены Директории, в тогу) произнес льстивую речь. «Природа, скупая на чудеса, лишь изредка дарует земле великих людей, но она ревновала ознаменовать зарю свободы одним из этих феноменов»⁵⁷, – объявил он, сравнив Наполеона с Сократом, Помпеем и Цезарем. Затем Баррас заговорил об Англии, уже вытеснившей французов с океана: «Идите и захватите этого исполинского корсара, заполнившего моря. Идите и наденьте оковы на этого исполинского флибустьера, удушающего океаны. Идите и покарайте Лондон за бесчинства, слишком долго остававшиеся безнаказанными»⁴⁹⁸. После этой речи Баррас и остальные члены Директории бросились обнимать Наполеона. Бурьенн с простительным цинизмом отметил: «Каждый старался как можно лучше сыграть роль в этой чувствительной комедии»⁵⁸ ⁴⁹⁹.

Наполеон почувствовал себя гораздо лучше в канун Рождества, когда его избрали (вместо отправившегося в изгнание Карно) в Институт Франции – ведущее (и тогда, и теперь) научное общество страны. При поддержке Лапласа, Бертолле и Монжа кандидатура Наполеона получила 305 из 312 голосов членов института (следующие два претендента получили соответственно 166 и 123 голоса). Впоследствии он часто надевал темно-синий мундир института с вышитыми оливково-зелеными и золотыми ветвями, посещал научные лекции и подписывал бумаги так: «Член Института Франции, главнокомандующий Английской армией» (именно в этом порядке). На следующий день в письме президенту института Арману-Гастону Камю Наполеон заметил: «Истинные завоевания, единственные, которые не оставляют сожалений, суть победы над неведением»⁵⁰⁰. Своими интеллектуальными достижениями он надеялся впечатлить не только гражданских: «Я хорошо знал, что любой барабанщик в армии будет уважать меня сильнее, если будет считать меня не только солдатом»⁵⁰¹.

Безусловно, рекомендатели Наполеона и его сторонники в институте считали полезным числить коллегой лучшего полководца эпохи, однако Наполеон не был интеллектуалом среди генералов: он был подлинным интеллектуалом. Наполеон прочитал и аннотировал многие из важнейших книг западной литературы. Он был ценителем, критиком и даже теоретиком трагедии и музыки. Он поддерживал науку и водил дружбу с астрономами. Он наслаждался долгими теологическими дискуссиями с епископами и кардиналами. Он никуда не ездил без обширной, видавшей виды походной библиотеки. Он сумел поразить Гёте своими суждениями о причинах самоубийства Вертера, Берлиоза – познаниями в музыке. Позднее он учредил Египетский институт и укомплектовал его лучшими французскими учеными того времени. Наполеоном восхищались многие из известнейших европейских интеллектуалов и творцов XIX века, в том числе Гёте, Байрон, Бетховен (на первых порах – определенно), Карлейль и Гегель. Наполеон основал Университет Франции на самом прочном в его истории фундаменте⁵⁰². Он по праву получил свой расшитый мундир.

Когда 21 января Директория предложила Наполеону главную роль в уже не популярных празднествах по поводу годовщины казни Людовика XVI, он проявил тонкое чувство такта, появившись на церемонии в академическом, а не в военном мундире, и скромно занял место в третьем ряду, а не рядом с членами правительства.

Неловкость Наполеона в обращении с женщинами стала очевидной на приеме, устроенном в его честь Талейраном 3 января 1798 года. По воспоминанию Гортензии, дочери Жозефины, интеллектуалка Жермена де Сталь «неотступно преследовала генерала и надоела ему до такой степени, что он не мог скрыть досаду и, кажется, не вполне пытался»⁵⁰³. Мадам де Сталь, дочь Жака Неккера, баснословно богатого банкира, министра финансов Людовика XVI, хозяйка самого блестящего парижского салона, в то время поклонялась Наполеону и после переворота 18 фрюктидора однажды отказалась после обеда пройти в салон прежде Лавалетта, адъютанта Наполеона. На приеме у Талейрана она спросила у Наполеона, какая из женщин, по его мнению, самая замечательная, явно ожидая похвал своему уму и литературному дару. Но Наполеон ответил: «Та, которая родила больше всего детей»⁵⁰⁴. Поскольку целью его было избавиться от преследования, такой ответ вполне выполнил свою задачу (а поскольку низкая рождаемость во Франции в следующем столетии стала проблемой, его можно счесть даже провидческим), и в то же время эта реплика многое говорит о его отношении к женщинам.

В декабре Наполеон, обдумывавший вторжение в Англию, встретился с Вольфом Тоном, лидером революционеров из организации «Объединенные ирландцы», и попросил помощи. Когда Тон заговорил о том, что он человек штатский и мало чем полезен, Наполеон прервал: «Зато вы храбры». Тон согласился. «Ну, этого достаточно», – заметил Наполеон⁵⁰⁵. За две февральские недели Наполеон посетил Булонь, Дюнкерк, Кале, Остенде, Брюссель и Дуэ и, чтобы оценить шансы десанта на успех, беседовал, иногда до ночи, с моряками, штурманами, контрабандистами и рыбаками. «Это слишком опасно, – признал он наконец. – Я не буду пробовать»⁵⁰⁶. В рапорте Директории от 23 февраля 1798 года Наполеон выразился недвусмысленно:

Какие бы усилия мы ни предпринимали, мы еще несколько лет не добьемся превосходства на море. Захватить Англию, не имея такого превосходства, – самое дерзкое и трудное предприятие из когда-либо исполнявшихся… Если, исходя из нынешнего устройства нашего флота, кажется невозможным добиться необходимой расторопности исполнения, то мы должны отказаться от экспедиции против Англии, удовлетворясь ее продолжительной инсценировкой, и сосредоточить все внимание и все ресурсы на Рейне, чтобы попытаться лишить Англию Ганновера… или предпринять восточную экспедицию, чтобы поставить под угрозу ее торговлю с Индиями. Если ни одна из этих трех операций не исполнима, то я не вижу иного выхода, кроме заключения мира⁵⁰⁷.

Директория ничуть не была готова к миру и предложила Наполеону последний из трех вариантов. 5 марта директоры дали ему карт-бланш для подготовки полномасштабного вторжения в Египет (возглавить его должен был сам Наполеон), рассчитывая подорвать английское влияние и торговлю в Восточном Средиземноморье. Директория была заинтересована в том, чтобы Наполеон отправился в Египет. Он мог завоевать его для Франции или – одинаково желательный исход – потерпеть неудачу и вернуться посрамленным.

По выражению лорда Холланда (симпатизировавшего Бонапарту пэра Англии), Наполеона отправили в Египет «отчасти затем, чтобы от него отделаться, отчасти чтобы его поощрить, отчасти чтобы обольстить и обрадовать ту часть населения Парижа, которая… имела значительное влияние на общественное мнение»⁵⁰⁸. Наполеон увидел здесь шанс последовать за обоими своими кумирами, Александром Македонским и Юлием Цезарем, и к тому же не исключал возможности использовать Египет как ступень на пути в Индию. «Европа – это кротовый холм, – заявил секретарю довольный Наполеон. – Все великие имена рождались в Азии»⁵⁰⁹.

Позднее в том месяце возник небольшой скандал, угрожавший увлечь Наполеона в вихрь коррупции и позора, который не оставил бы ему и шанса добыть славу на берегах Нила. Кроме крупных военных поставщиков (например, Compagnie Flachat и Compagnie Dijon), получавших из казны отложенные выплаты за товары для нужд армии, имелись меньшие фирмы, которых часто обвиняли в манипуляциях с накладными, попытках сбыть государству некачественное снаряжение, испорченное продовольствие, даже в похищении у крестьян лошадей. Одной из таких фирм была Compagnie Bodin во главе с печально известным Луи Боденом. Среди инвесторов его фирмы, как Наполеон, к своему ужасу, узнал от брата Жозефа, числились Баррас, Ипполит Шарль, к тому времени оставивший армейскую службу и ставший профессиональным поставщиком, и Жозефина⁵¹⁰. Хотя Шарль в августе 1796 года уехал из Италии, он сохранил с Жозефиной тесные отношения.

Одно дело, если Баррас, Талейран и остальные делали свои состояния на предоставлении денег в рост, валютных спекуляциях и использовании инсайдерской информации: общество принимало их сомнительные операции почти как должное. Но если бы стало известно, что супруга Наполеона извлекает доход из снабжения армии, в глазах общества он немедленно утратил бы одно из главных своих преимуществ – безукоризненную репутацию. Более того, теперь его личная война с Compagnie Flachat в Милане, в ходе которой он принудил одного из ее управляющих к эмиграции, выглядела бы полнейшим лицемерием, а вовсе не искренним, горячим желанием добиться для Итальянской армии наилучших условий.

17 марта Наполеон и Жозеф учинили Жозефине суровый допрос. Она впала в бешенство, но правды, как и всегда, не сказала. Бонапарты потребовали рассказать, что именно ей известно о Бодене, помогала ли она ему получить контракты, живет ли Ипполит Шарль по тому же адресу, что и Боден (предместье Сент-Оноре, дом № 100), и правдив ли слух, что она почти ежедневно посещает этот дом⁵¹¹. Из смятенного письма Жозефины, посланного Шарлю немедленно после допроса, следует не только, что она все отрицала, но и что она до сих пор была в него влюблена, что она ненавидела братьев Бонапартов и, возможно, считала спекуляции способом отделаться от брака и своих долгов, а также что теперь она отчаянно пыталась замести следы. «Я ответила, что обо всем этом понятия не имею, – писала Жозефина любовнику, – а если он хочет развода, пусть так и скажет, зачем эти фокусы, а я самая несчастная из женщин. Да, мой Ипполит, я их ненавижу; моя любовь и нежность принадлежат лишь тебе… Ипполит, я покончу с собой, да, я хочу окончить свою жизнь, которая отныне для меня тягостное бремя, раз я не могу посвятить ее тебе»⁵¹².

Кроме того, Жозефина попросила Шарля передать Бодену, чтобы тот твердо отрицал ее участие и сказал, что не прибегал к ее помощи для получения контрактов от Итальянской армии; научить портье в Сент-Оноре, чтобы он отрицал, что видел ее, а Бодена предупредить, чтобы он в Италии не пользовался ее рекомендательными письмами. Жозефина закончила письмо «тысячей поцелуев пламенной любви»⁵¹³. Следующее ее письмо Шарлю гласит: «Лишь ты можешь сделать меня счастливой. Скажи, что любишь меня, и только меня. Я стану счастливейшей из женщин. Передай мне со [слугой] Блонденом 50 000 ливров [1,25 млн франков] из твоих сумм… Вся твоя (Toute à toi)»⁵¹⁴.

У Наполеона, планировавшего поход в Египет, были все основания бежать из Парижа, который в его представлении теперь отождествлялся с коррупцией, изменой, горем, тайными пороками и глубоким позором. Наполеон всегда видел себя благородным рыцарем, как Клиссон из его повести, а поступки Жозефины и Директории угрожали этому идеалу. Снова пришло время удвоить ставки.

Египет

В тот год паломничества в Мекку не наблюдалось.
Неизвестный мусульманский историк, 1798 год

Если бы я остался на Востоке, то основал бы империю, как Александр.
Наполеон – генералу Гурго на острове Святой Елены

Хотя замысел Египетского похода приписывают и Талейрану, и Баррасу, и Монжу (в последнем случае об этом свидетельствует лишь сам Монж), и просветителю и путешественнику Константину-Франсуа де Вольнею, и некоторым другим, французские стратеги обдумывали его уже в 1760-х годах, а в 1782 году австрийский император Иосиф II советовал своему зятю Людовику XVI захватить Египет в рамках масштабного плана по расчленению Османской империи⁵¹⁵. Турки-османы покорили Египет в 1517 году и формально правили им и теперь, хотя власть у них давно отняли мамлюки – каста воинов, происходивших из Грузии⁵⁹. Двадцать четыре мамлюкских вождя-бея не пользовались у простых египтян популярностью из-за высоких податей, притом мамлюков считали чужеземцами. После революции во Франции мысль о завоевании Египта посещала и идеалистов-радикалов, которые были не прочь принести свободу народу, угнетаемому иноземными тиранами, а более расчетливые стратеги вроде Карно и Талейрана хотели противопоставить влиянию англичан в Восточном Средиземноморье французское. Наполеон относился ко второй группе. В августе 1797 года он объяснял Директории: «Пришло время, когда мы должны захватить Египет, чтобы полностью уничтожить Англию»⁵¹⁶. Талейран предложил ему самолично отправиться в Стамбул и убедить султана Селима III не противодействовать экспедиции. То был первый, но никак не последний и не самый серьезный случай, когда он обманул Наполеона.

Между тайным его назначением (5 марта 1798 года) командующим Египетской армией и датой, определенной для отплытия (19 мая), прошло менее одиннадцати недель. Наполеон, за это недолгое время организовавший и снарядивший экспедицию, умудрился посетить в институте восемь научных лекций. В салонах он, ведя кампанию по дезинформированию, вслух мечтал об отпуске в Германии с Жозефиной, Монжем, Бертье и Мармоном. Чтобы еще больше всех запутать, правительство снова утвердило Наполеона на посту командующего стоявшей в Бресте Английской армией.

Наполеон называл Египет «географическим ключом к миру»⁵¹⁷. Своей стратегической целью он видел вытеснение англичан из торговли в регионе и замену их французами. По меньшей мере он рассчитывал распылить силы английского флота, вынудив его защищать одновременно и входы в Средиземное и Красное моря, и торговые пути в Индию и Америку⁵¹⁸. Положение английского флота, лишившегося в 1796 году базы на Корсике, еще больше осложнилось бы, если бы французы смогли действовать из почти неприступной мальтийской гавани. «Почему бы нам не овладеть островом Мальта? – писал Наполеон Талейрану в сентябре 1797 года. – Это еще больше угрожало бы превосходству англичан на море». Он убеждал Директорию, что «этот островок нужен нам любой ценой»⁵¹⁹. Наполеон назвал Директории три причины для похода: создание в Египте колонии на прочных основаниях, открытие азиатских рынков для французских товаров, создание базы для 60-тысячной армии, которую можно повести в восточные владения Англии. О далеко идущих планах (или фантазиях) Наполеона можно судить по тому, что он затребовал у военного министерства английские карты Бенгалии и Ганга, а также изъявил желание, чтобы в походе его сопровождал Пиврон – бывший посланник при дворе «майсурского тигра» Типу-Саиба, злейшего врага англичан в Индии. Директория развеяла эти мечты. Наполеону поручили завоевание лишь Египта, причем оплатить экспедицию он должен был сам. Возвратиться во Францию войска должны были через полгода.

При помощи «контрибуций», наложенных Бертье в Риме, Жубером в Голландии и Брюном в Швейцарии, Наполеону удалось сравнительно быстро собрать необходимые для похода 8 млн франков. Наполеон тщательно подошел к отбору старших офицеров. 28 марта генерал Луи Дезе (дворянин, прекрасно зарекомендовавший себя во время боевых действий в Германии) привел к Наполеону на улицу Виктуар другого дворянина, генерала Луи-Николя Даву. Этот 28-летний бургундец не слишком приглянулся полководцу, но, поскольку Дезе твердил, что Даву очень способный офицер, того зачислили в экспедиционный корпус. Хотя на Наполеона произвела впечатление деятельность Даву в Египте, они никогда не стали близки – к огромному вреду для Наполеона, ведь впоследствии Даву стал одним из немногих маршалов, способных к самостоятельному командованию. Наполеон предсказуемо назначил начальником штаба Бертье, адъютантами – своего брата Луи, окончившего артиллерийское училище в Шалоне, и пасынка Евгения Богарне, прозванного за миловидность Купидоном, а командирами дивизий – Жана-Батиста Клебера (ветерана из Рейнской армии, колосса, который был на целую голову выше своих солдат), Дезе, Бона, Жака-Франсуа де Мену, Жана-Луи Ренье и еще четырнадцать генералов, в том числе Бессьера и Мармона, многие из которых воевали под началом Наполеона в Италии.

Командование кавалерией было поручено генералу Дави де ля Пайетри, более известному как Тома-Александр Дюма. Генерал родился на Гаити. Его отец был французским маркизом, мать – афрокарибского происхождения. В январе 1797 года австрийцы прозвали Дюма Schwarzer Teufel – Черным дьяволом, когда он помешал им перейти реку Адидже⁶⁰. Командование артиллерией Наполеон поручил генералу Элзеару де Доммартену, инженерами – одноногому Луи-Мари-Максимильену Каффарелли дю Фальга. Ланн – неожиданно для одного из самых лихих кавалерийских командиров своего времени – получил пост начальника интендантской службы. Главным врачом стал Рене-Никола Деженетт-Дюфриш, который четыре года спустя издал с посвящением Наполеону историю кампании, изложенную с медицинской точки зрения. Огромный офицерский корпус изобиловал людьми талантливыми и подающими надежды.

Наполеон вез с собой придирчиво составленную библиотеку: 125 книг по истории, географии, философии и греческой мифологии (в том числе трехтомное описание путешествий Джеймса Кука, «О духе законов» Монтескье, «Страдания юного Вертера» Гёте, труды Тита Ливия, Фукидида, Плутарха, Тацита и, конечно, Цезаря). Имелись жизнеописания Тюренна, Конде, Морица Саксонского, герцога Мальборо, Евгения Савойского, Карла XII и Бертрана дю Геклена, выдающегося французского полководца времен Столетней войны. Не были позабыты поэзия и драматургия: в походной библиотеке присутствовали Оссиан, Тассо, Ариосто, Гомер, Вергилий, Расин и Мольер⁵²⁰. Библия (из которой Наполеон черпал сведения о религии друзов и армян), Коран (сведения об исламе), Веды (об индуизме) призваны были служить полезными источниками цитат для воззваний к местному населению почти везде, куда бы ему ни пришлось отправиться. Наполеон даже взял с собой описание Египта Геродотом – в значительной степени фантастическое. (Впоследствии Наполеон утверждал, что поверил в то, что «человек формируется из ила под воздействием солнечного зноя. Геродот рассказывает, что нильский ил превращается в крыс и что можно увидеть, как это происходит»⁵²¹.)

Наполеон помнил, что Александра Македонского в Египет, Персию и Индию сопровождали ученые и философы. Как и подобает члену Института Франции, он видел в своем предприятии не только завоевательный поход, но и культурологическую и научную экспедицию. Для этого Наполеон предложил присоединиться к нему 167 географам, ботаникам, химикам, собирателям древностей, историкам, военным и гражданским инженерам, печатникам, астрономам, зоологам, художникам, музыкантам, скульпторам, архитекторам, востоковедам, математикам, экономистам, журналистам и аэронавтам. Большинство из этих savants – ученых – входили в Комиссию наук и искусств (Commission des Sciences et des Arts), работа которой, как рассчитывал Наполеон, придаст походу не только военный смысл⁵²². Наполеон, к своему сожалению, не сумел увлечь с собой профессионального поэта, зато завербовал 51-летнего писателя, художника и эрудита Виван-Денона, который в путешествии сделал более двухсот набросков. Среди приглашенных Монжем и Бертолле ученых попадались наиболее выдающиеся деятели своего времени: математик и физик Жозеф Фурье, открывший основной закон теплопроводности, зоолог Этьен-Жоффруа Сент-Илер и геолог и минералог Деода де Доломье, в честь которого назван минерал доломит. Ученым не объясняли, куда именно отправится экспедиция, и уведомили лишь, что республика нуждается в их талантах, что их должности останутся за ними, а жалованье будет увеличено. «Ученые и умники как кокетки, – позднее Наполеон объяснил Жозефу. – Можно смотреть на них, разговаривать с ними, но не жениться на них и не делать их своими министрами»⁵²³.

10 мая 1798 года Наполеон, будучи в Тулоне, объявил:

Солдаты Средиземноморской армии! Теперь вы крыло Английской армии. Вы сражались в горах, на равнинах и у крепостей, но вас ждет и морской поход. Римские легионы, с которыми вы порой соперничали, но с которыми еще не сравнялись, воевали с Карфагеном на этом самом море… Победа никогда не оставляла их… Европа смотрит на вас. Вам предстоят великие свершения, битвы, вам предстоит пережить опасности и преодолеть невзгоды. В ваших руках процветание Франции, благо человечества и собственная слава. Идеал свободы, сделавший [Французскую] республику вершительницей судеб Европы, сделает ее и властительницей далеких океанов и земель⁵²⁴.

В той же речи Наполеон пообещал каждому солдату 6 арпанов (два гектара) земли, хотя и не уточнил, где именно. Виван-Денон вспоминал, что в Египте солдаты, увидев с лодок бесплодные песчаные дюны, шутили: «Вот и обещанные шесть арпанов!»⁵²⁵

К первой со времен Крестовых походов военной операции французов на Ближнем Востоке Наполеон готовился с обычным вниманием к мелочам. Кроме необходимых армии припасов и снаряжения, он распорядился взять телескопы, воздухоплавательное оборудование, химическую аппаратуру и печатный станок с латинским, арабским и сирийским шрифтами⁵²⁶. «Вы знаете, как нам понадобится хорошее вино», – написал он Монжу, попросив закупить 4800 бутылок (в основном его любимого шамбертена), а также подыскать «хорошего певца-итальянца»⁵²⁷. (В целом экспедиционная армия привезла в Египет 800 000 пинт вина.) Репутации Наполеона в то время было уже достаточно для того, чтобы преодолеть большую часть трудностей со снабжением. Франсуа Бернуайе, которому Наполеон поручил обмундировать армию, занялся подбором портных и шорников. Он отметил: «Когда я сказал им, что экспедицию возглавит Бонапарт, все препятствия отпали»⁵²⁸.

Армада отплыла из Тулона в Александрию 19 мая 1798 года, в субботу, при ясной погоде, и по пути соединилась с эскадрами из Марселя, с Корсики, из Генуи и Чивитавеккьи. Это был крупнейший флот, когда-либо бороздивший Средиземное море. Его составляли 280 кораблей, в том числе 13 линейных, от 74- до 118-пушечного (последний – флагман «L’Orient», на котором держал вымпел вице-адмирал Франсуа-Поль де Брюйе, – был самым большим кораблем того времени). Для экспедиции Наполеон собрал 38 000 солдат, 13 000 матросов и морских пехотинцев, 3000 моряков торгового флота. Армия Наполеона насчитывала 2200 офицеров (соотношение рядовых к офицерам 17: 1 против более привычного 25: 1, и это демонстрирует, сколь много честолюбивых молодых людей желало воевать под его началом.) «Распорядитесь, чтобы для меня приготовили хорошую постель, – попросил перед отплытием Наполеон (неважный моряк) вице-адмирала, – как для человека, который в продолжение всего путешествия собирается болеть»⁵²⁹.

Гигантская армада пересекла море, удачно избежав встречи с Нельсоном, который искал ее с 13 линейными кораблями. Вечером накануне отплытия Наполеона шторм рассеял флот Нельсона и отогнал его к Сардинии, а туманной ночью 22 июня у Крита пути двух флотов разошлись всего на 20 миль (32 километра). Нельсон догадался, что Наполеон направляется в Египет, но достиг Александрии 29 июня и покинул ее 30-го – за день до прибытия французов⁵³⁰. Трижды разминуться с Нельсоном было делом необычайным. В четвертый раз французам не повезло.

Наполеон попросил ученых во время путешествия читать офицерам лекции на палубе. Однажды Жюно захрапел так громко, что Наполеон разбудил его и заставил извиниться. От своего библиотекаря Наполеон узнал, что старшие офицеры читают в основном романы. (Они начали было играть, но «вскоре все деньги оказались в немногих карманах и уже не покинули их».) Наполеон объявил, что романы – это «для горничных», и распорядился, чтобы библиотекарь «выдавал только исторические книги. Мужчины не должны читать ничего иного»⁵³¹. Наполеон явно позабыл про сорок романов, в том числе английских (во французском переводе), которые вез сам.

10 июня флот достиг Мальты, господствующей над Восточным Средиземноморьем. Наполеон поручил Жюно передать великому магистру ордена иоаннитов Фердинанду фон Гомпешу цу Больхайм требование открыть гавань Валлетты и капитулировать. Когда два дня спустя Валлетта сдалась, Каффарелли заметил Наполеону, что им чрезвычайно повезло, поскольку в противном случае «армия никогда не взяла бы» город⁵³². Мальта выдерживала осаду и до визита Наполеона (особенно памятен 1565 год, когда за четыре месяца турки выпустили по крепости около 130 000 ядер), и после него: во время Второй мировой войны остров тридцать месяцев подвергался бомбардировке.

Но в 1798 году в ордене не было единодушия: профранцузски настроенные рыцари отказались сопротивляться, а их подданные-мальтийцы подняли мятеж. За шесть дней, проведенных на Мальте, Наполеон изгнал с острова всех рыцарей, кроме четырнадцати, и заменил средневековую систему управления правительственной комиссией. Он закрыл монастыри, обустроил уличное освещение и распорядился замостить дороги и построить фонтаны, освободил политических заключенных и реорганизовал больницы, почту и университет, в котором отныне преподавались естественно-научные и гуманитарные дисциплины⁵³³. Он поручил Монжу и Бертолле обобрать казну ордена, монетный двор, церкви и художественные собрания (уцелели только серебряные ворота собора Святого Иоанна, предусмотрительно выкрашенные рыцарями в черный цвет). 18 июня Наполеон издал четырнадцать распоряжений касательно военных и военно-морских, административных, судебных, налоговых, земельных и полицейских реформ. Он распустил гильдии, ликвидировал рабство и феодальные порядки, отменил дворянские титулы и герб ордена, разрешил евреям построить синагогу. Наполеон даже определил жалованье университетских преподавателей и распорядился, чтобы библиотекарь за свои 1000 франков в год также читал лекции по географии. «Теперь мы владеем, – хвалился Наполеон в письме Директории, – самой надежной крепостью в Европе, и изгнать нас отсюда будет очень непросто»⁵³⁴. Наполеон оставил остров на попечение своего политического союзника Мишеля Реньо де Сен-Жана д’Анжели, во время революции бывшего не только редактором Journal de Paris, но и военным комендантом порта Рошфор.

По пути с Мальты в Египет Наполеон подготовил приказ о действиях армии после высадки. Государственную казну, дома и конторы сборщиков податей надлежало опечатать, мамлюков арестовать, их лошадей и верблюдов – реквизировать, население всех городов и деревень – разоружить. «Всякий солдат, входящий в дом обывателя с целью кражи лошадей или верблюдов, будет наказан», – уведомил он⁵³⁵. Особенно Наполеон старался не дать врагам повод к объявлению священной войны. «Не противоречьте им [мусульманам], – приказал он солдатам. – Обращайтесь [с ними] так, как мы обращались с евреями и итальянцами. Уважайте их муфтиев и имамов так же, как вы уважаете раввинов и епископов… Римские легионы любили все религии… Люди здесь обращаются со своими женами не так, как мы, но во всех странах мужчина, совершающий насилие, – это чудовище»⁵³⁶. Наполеон напомнил солдатам, что первый город, в который они войдут, построен Александром Македонским, и это значило гораздо больше для него [Наполеона], чем для них [солдат].

1 июля, в воскресенье, флот подошел к Александрии, и в 23 часа Наполеон высадился в Марабуте, в 13 километрах от города. На следующее утро французы взяли Александрию. Солдаты Мену с легкостью преодолели стену. «Мы начали с нападения на город [Александрию], совершенно не имеющий укреплений, – писал во Францию Пьер Буайе, генерал-адъютант армии, своему другу генералу Кильмэну, – и с гарнизоном примерно в пятьсот янычар, из которых едва ли кто понимал, как целиться из ружья… Тем не менее мы потеряли сто пятьдесят человек; мы могли уберечь их, всего лишь потребовав сдачи города, но посчитали необходимым сначала навести ужас на неприятеля»⁵³⁷. Наполеон распорядился похоронить погибших у гранитной Помпеевой колонны и выбить на памятнике их имена⁶¹. Наполеон провел в Александрии неделю. Здесь он наблюдал за высадкой армии, разоружал местных жителей (кроме имамов, муфтиев и шейхов), налаживал контакты с французскими купцами в Египте, захватил соседнюю Розетту, обустроил lazaretto (чумной госпиталь), отправил турецкому паше в Каир антимамлюкское послание («Франция – единственный союзник султана в Европе») и печатал воззвания на станке. В одном, датированном «месяцем мухаррам 1213 года хиджры», он высказался о мамлюках так:

Час возмездия наступил. Слишком долго это отребье, рабы, купленные на Кавказе и в Грузии, терзали прекраснейшую часть света, но Аллах, от которого зависит все, сказал: царству мамлюков пришел конец!.. Народ Египта! Я пришел восстановить ваши права и покарать захватчиков. Я почитаю… и Аллаха, и Мухаммеда, его пророка, и Коран!.. Разве мы не уничтожили папу римского, который заставлял людей воевать с правоверными? Разве мы не уничтожили мальтийских рыцарей, этих глупцов, считавших войну с правоверными Божьей волей?⁵³⁸

Наполеон смело апеллировал к небесам (и даже притворился, что взял сторону мусульман против папы римского), если это могло помочь ему завоевать сердца местных жителей. Вероятно, напоминая о франко-турецком союзе 1536 года, заключенном Франциском I с Сулейманом I Великолепным, Наполеон вопрошал: «Разве во все века мы не были друзьями великого султана (да исполнит Аллах его желания!) и врагами его врагов?» Чтение принесло пользу: Наполеон в воззвании вторил ритму и стилю Корана.

Оставив флот в Абукирском заливе с приказом встать под защиту береговых батарей, Наполеон в 17 часов 7 июля выступил на Каир. Армия шла лунной ночью. Это был первый в современную эпоху переход западной армии через пустыню. Первый привал во время 240-километрового марша на Каир французы сделали в городе Даманхуре, в 8 часов следующего утра. Дальше солдаты шли днем, злясь на жару, жестокую жажду, мух, комаров, змей и скорпионов, самум и гарцующих на флангах мамлюков и бедуинов, готовых напасть на отставших. Многие колодцы и резервуары на дороге оказались отравленными или засыпанными. Бертье вспоминал, что воду во время этого марша продавали на вес золота. Еще одной проблемой стала трахома (зернистое, или египетское, воспаление глаз). Не менее двухсот человек ослепло⁵³⁹. Юный артиллерийский штабной лейтенант Жан-Пьер Догро до конца жизни помнил, сколь трудно тащить пушку по мягкому песку, в котором колеса вязли по ступицу. «Ну и что, генерал, – вы эдак поведете нас в Индию?» – крикнул Наполеону какой-то солдат и услышал в ответ: «Нет, с такими вояками, как вы, я не решусь!»⁵⁴⁰

Марш по пустыне дурно сказался на духе войск. «Было бы трудно описать раздражение, досаду, уныние, отчаяние этой армии, только что прибывшей в Египет», – писал современник Антуан-Венсан Арно. Наполеон даже заметил, как два драгуна бросились в Нил и утопились⁵⁴¹. Капитан Анри Бертран, талантливый инженер, произведенный в ту кампанию в полковники, видел, что даже такие прославленные командиры, как Мюрат и Ланн, «швыряли на песок свои обшитые галуном шляпы и топтали их»⁵⁴². Сильнее всего солдат огорчало то, что за семнадцатидневный переход из Александрии к Каиру они не увидели ни хлеба, «ни капли вина». По заявлению Буайе Кильмэну, им «пришлось обходиться дынями, тыквами, птицей, буйволятиной и водой из Нила»⁵⁴³.

В 8 часов 13 июля мамлюки напали на лагерь Наполеона у деревни Шубрахит (Шебрейс) на берегу Нила. Мурад-бей – высокий, покрытый шрамами черкес, долгие годы совместно с Ибрагим-беем правивший Египтом, – атаковал французов примерно с 4000 воинов. Наполеон сформировал батальонные каре, внутри которых встали кавалерия и обоз, и мамлюки просто скакали вокруг. Всадники на отличных лошадях, в ярких костюмах и средневековых доспехах смотрелись живописно, но на Буайе не произвело впечатления то, как они «растерянно кружили и кружили вокруг армии, как скот; порой они переходили на галоп, а иногда двигались шагом, группами по десять человек, пятьдесят, сто и т. д. Некоторое время спустя они предприняли несколько попыток, в равной степени нелепых и удивительных, прорвать строй»⁵⁴⁴. Сулковский, адъютант Наполеона, высказался об увиденном в том же духе: «Против организованной армии это было просто нелепо»⁵⁴⁵. Мамлюки с их копьями, секирами (которые иногда метали), саблями, луками и устаревшим огнестрельным оружием не могли противостоять ружейным залпам опытных солдат. Потеряв до трехсот воинов, Мурад-бей отступил. Наполеон извлек из этого столкновения пользу: он получил возможность применить тактику, позднее умело им используемую. Директории он поведал о «новом способе ведения войны, требующем большего терпения по сравнению с обычной французской горячностью» и зависящем от стойкости в обороне⁵⁴⁶. Стычка никак не сказалась на самонадеянности мамлюков. «Пусть франки придут, – хвалился некий бей (возможно, сам Мурад), – и мы раздавим их копытами своих коней»⁵⁴⁷. (Или: «Я проскачу меж ними и срублю головы с плеч, как арбузы»⁵⁴⁸.)

19 июля в Вардане, по дороге в Каир, Жюно подтвердил то, о чем уже подозревал Наполеон: у Жозефины роман с Ипполитом Шарлем. (Хотя Жозеф Бонапарт давно знал об этом, он, по-видимому, ничего не сказал брату во время ее «допроса».) Жюно показал Наполеону письмо (мы не знаем отправителя, но известно, что почту в армию после высадки не доставляли) и прибавил, что о неверности его жены болтают в Париже⁵⁴⁹. Загадка, почему Жюно выбрал для разговора с Наполеоном именно это время и место. Шарль подшутил над ним, приклеив его саблю к ножнам, но это случилось несколькими месяцами ранее.

«Моя семейная жизнь потерпела крушение, все завесы упали, – написал Наполеон Жозефу шесть дней спустя. – Для меня только ты остался на этой земле. У меня остается только твоя дружба; если и ты меня предашь, я стану мизантропом… Печально в одном-единственном сердце держать все эти чувства к одному человеку. Ты понимаешь меня!»⁵⁵⁰ Это письмо (местами оно напоминает прощальное письмо Клиссона к Эжени) по пути во Францию перехватили англичане. Его фрагменты были опубликованы, но не в таком объеме, чтобы прояснить, что имел в виду Наполеон⁵⁵¹.

Бурьенн утверждает, что Наполеон после возвращения во Францию собирался развестись с Жозефиной. Наполеон снова написал Жозефу: «Пожалуйста, постарайся приготовить для меня жилье в деревне, когда я приеду, – неподалеку от Парижа или в Бургундии. Я собираюсь остаться там на зиму. Я так устал от людей! Мне необходимы одиночество и уединение, величие мне повредило, чувства увяли»⁵⁵². Ни одно письмо Наполеона Жозефине времен Египетского похода не сохранилось, и некоторые историки считают, что они утрачены или уничтожены, но гораздо вероятнее, что он просто не писал ей. Следующее из уцелевших писем датировано 11 мая 1800 года. Теперь Наполеон обращался к Жозефине сдержаннее: «Моя подруга» (ma bonne amie)⁵⁵³.

К объяснимому смущению Наполеона, английское правительство опубликовало перехваченную корреспонденцию за 1798–1800 годы. Чтобы подчеркнуть «несчастья и неприятности» (по ехидному выражению редакторов) французской армии, англичане напечатали письма, кроме прочих, самого Наполеона, Луи Бонапарта, Тальена, Бурьенна, Деженетт-Дюфриша, Мену, Буайе, Дюма, Брюйе и Ласалля. (Последний – возможно, самый лихой гусар в армии – жаловался матери, что из-за «полнейшего отсутствия пудры и помады» у него выпадают волосы⁵⁵⁴.) В письмах друзьям, семьям и любовницам они не скрывали своей озабоченности и все как один, кроме Наполеона, желали поскорее вернуться домой из «мерзкой» (по выражению некоторых) страны. Собрание включало письма Наполеона с жалобами Жозефу на распутство Жозефины (хотя это едва ли составляло государственную тайну) и письма Жозефине Евгения Богарне, «выражавшего надежду, что его дорогая мама не настолько грешна, как ее изображают». Контр-адмирал Жан-Батист Перрэ, командующий Нильской флотилией, рассказывал другу: «Беи оставили нам нескольких хорошеньких девиц – армянок и грузинок, и мы конфисковали их в пользу нации»⁵⁵⁵.

21 июля вернулся Мурад-бей. В этот раз он привел с собой в город Эмбабу на левом берегу Нила 6000 мамлюков и арабские нерегулярные части (54 000 воинов, многие верхом)⁵⁵⁶. Отсюда была хорошо видна находившаяся почти в 15 километрах пирамида Хеопса в Гизе – до XX века самое высокое в мире сооружение, и Наполеон упомянул о ней перед сражением в приказе по войскам: «Солдаты! Вы пришли в эти края, чтобы вырвать их из варварства, принести цивилизацию на Восток и спасти эту прекрасную часть света от ярма Англии. Готовьтесь к бою. Солдаты! Сорок веков смотрят на вас с высоты этих пирамид»⁶² ⁵⁵⁷. Впоследствии Наполеон часто повторял, что «из когда-либо его впечатлившего сильнее всего восхитили египетские пирамиды и рост великана Фриона [самого высокого из французов]»⁵⁵⁸. Упоминание об англичанах (не рассчитывавших ни вмешиваться в дела Египта, ни извлечь из этой страны какую-либо пользу) просто выдумка, но войска, очевидно, ее приняли.

Наполеон построил 20 000 солдат в пять дивизионных каре с артиллерией по углам. Внутри каре встали обоз, кавалерия и ученые. Французы утолили жажду на бахче и приготовились драться. Они знали, что если направят штыки в головы мамлюкских лошадей, то, по словам одного офицера, «лошадь встанет на дыбы и сбросит своего седока»⁵⁵⁹. Первыми мамлюки напали на дивизии Дезе и Ренье, и те, по словам Буайе, «стойко их встретили и всего с десяти шагов открыли беглый огонь… Затем они напали на дивизию Бона, встретившую их таким же образом. В общем, после нескольких безуспешных попыток они удрали»⁵⁶⁰. Битва у пирамид длилась два часа. Жан-Пьер Догро, адъютант Доммартена, в походе вел дневник и записал в тот день, что множество мамлюков «бросилось в Нил. Стрельба по тысячам торчавших над водой голов продолжалась длительное время. Мы взяли всю их артиллерию. Неприятельские потери значительны»⁵⁶¹.

Многие из трехсот погибших французов были убиты не мамлюками, а огнем соседних каре. Мамлюки потеряли 20 орудий, 400 верблюдов, все припасы и весь обоз. Поскольку мамлюки имели обыкновение носить в поясе все свое золото, даже один ограбленный труп мог обогатить солдата. После боя торжествующие французы отмеряли золотые монеты полными шляпами. «Наши храбрые солдаты были сполна вознаграждены за перенесенные невзгоды» – так выразился Бертье в докладе военному министерству, напечатанном в Le Moniteur. Египтяне прозвали Наполеона «султаном Кебиром» («повелителем огня»). Мурад-бей скрылся в Верхнем Египте, Дезе бросился вдогонку. После одной из побед Дезе в верховьях Нила из реки вылавливали тела утонувших мамлюков.

Через день после сражения Наполеон вошел в Каир – город с 600-тысячным населением, равный по площади Парижу и, несомненно, крупнейший в Африке. Устроив свою ставку в доме Мухаммед-бея Эльфи на площади Эзбекия, Наполеон незамедлительно приступил к реформам. В каждом из шестнадцати каирских районов из уважаемых местных жителей были составлены диваны (советы), которые отправляли своих представителей в Большой диван, где председательствовал профранцузски настроенный шейх аль-Шаркауи. Наполеон передал диванам некоторые судебные и административные полномочия, надеясь, что в перспективе они «приобщат египетскую знать к идеям собраний и государственного управления». Его встречи с Большим диваном, по-видимому, не были скучными: один мусульманский историк отметил, что Наполеон был «с собравшимися весел, дружелюбен и часто шутил с ними»⁵⁶². Он организовал почтовую службу, освещение и уборку улиц, пассажирское сообщение между Каиром и Александрией, монетный двор и разумную налоговую систему с меньшей, чем непомерные требования мамлюков, нагрузкой на феллахов. Кроме того, Наполеон отменил феодальные порядки и облек властью диваны, основал новую французскую торговую компанию, построил современные чумные госпитали и выпустил первые в Египте печатные книги (на трех языках). Все эти нововведения он предпринял исключительно по собственной инициативе: связи с Директорией у него не было.

Александр Македонский, захвативший Египет в 332 году до н. э., посетил храм Амона в оазисе Сива, чтобы посоветоваться со знаменитым оракулом. Наполеон считал это «великим политическим ходом»: «Это дало ему возможность завоевать Египет»⁵⁶³. Поскольку Египет с VII века был мусульманской страной, Наполеон посчитал уместным следовать исламу в той мере, в какой возможно, но он никогда не заходил настолько далеко, как «этот глупец» Мену, который, женившись на египтянке, принял ислам и взял имя Абдалла. (Мармон спрашивал Мену, не «собирается ли тот, во исполнение обычаев страны», практиковать многоженство. Мену дал понять, что нет⁵⁶⁴.) Когда два десятилетия спустя Наполеона спросили, действительно ли он принял ислам, император со смехом ответил: «Война – вот религия солдата; я никогда ее не менял. Все остальное – дело женщин и священников. Что касается меня, то я всегда принимаю религию той страны, в которой нахожусь»⁵⁶⁵.

Наполеон уважал ислам, приписывая Корану значение «не только религиозное, но и общественное и политическое. Библия лишь содержит нравоучения»⁵⁶⁶. Его также впечатлило, что мусульмане «за пятнадцать лет отвратили от ложных богов больше душ, опрокинули больше идолов, разобрали больше языческих капищ, чем последователи Моисея и Христа за пятнадцать веков»⁶³ ⁵⁶⁷. Наполеон не имел ничего против многоженства. Он говорил, что египтяне – сластолюбцы (gourmands en amour) и, когда это позволено, «предпочитают иметь жен разных цветов»⁶⁴ ⁵⁶⁸. Его заигрывание с улемами (богословами и законоведами), беседы о Коране и разговоры об обращении в ислам (а также попытки произвести на шейхов впечатление успехами французской науки) свидетельствуют о желании опереться на египтян-коллаборационистов, и эти попытки привели к неоднозначному результату. Церемонии и приветствия, следование французами мусульманским обычаям ни в малейшей степени не помешали султану Селиму III объявить им в Египте священную войну.

Наполеон часто шутил о том, насколько близко он подошел к обращению в ислам. На острове Эльба он «смешно описывал» члену английского парламента свои богословские диспуты с имамами и то, как он получил, «после многих встреч и глубокомысленных бесед в Каире, разрешения не подвергаться обрезанию и пить вино, при условии совершения после каждого глотка благочестивых поступков»⁵⁶⁹. Наполеон говорил, что после освобождения от обрезания он согласился оплатить возведение мечети (учитывая обстоятельства, это невеликая жертва)⁵⁷⁰. Этот эпизод оброс подробностями, и историки, внимательно изучая такие рассказы, находят в них преувеличения и объявляют Наполеона неисправимым лжецом. Но кто ради эффекта не приукрасил бы хорошую историю?

Конечно, было много и настоящей лжи – в распространяемых в Египте пропагандистских листках Наполеона, напоминающих продукцию времен Итальянского похода. Le Publiciste сообщал, что копты поют гимны в честь «нового Александра»⁵⁷¹. Издаваемая для армии газета Courrier de l’Egypte утверждала, что Наполеон «близок к тому, чтобы о нем заговорили как о преемнике Мухаммеда»⁵⁷². В одном из приказов по войскам дословно приводилась его беседа с тремя имамами (одного из них звали Мухаммед) после того, как Наполеон поднялся на пирамиду Хеопса и осмотрел Сфинкса (нос которого, вопреки легенде, не был отбит ядрами французских пушек). Даже из самого короткого фрагмента видно, что это не совсем сатира:

БОНАПАРТ. Хвала Аллаху! Кто был халиф, открывший эту пирамиду и потревоживший прах мертвых?
МУХАММЕД. Считается, что это аль-Мамун, повелитель правоверных… Другие утверждают, что это сделал прославленный Гарун аль-Рашид [живший в IX веке багдадский халиф], искавший сокровища; но он нашел только мумии.
БОНАПАРТ. Хлеб, украденный нечестивыми, наполняет рот камнями.
МУХАММЕД (кланяется). Это мудрое наблюдение.
БОНАПАРТ. Хвала Аллаху! Нет бога, кроме Аллаха, Мухаммед – его пророк, а я – среди его друзей…
СУЛЕЙМАН. Приветствую и тебя, непобедимый генерал, любимец Мухаммеда!
БОНАПАРТ. Муфтий! Я благодарю вас. Коран услаждает мой ум… Я люблю пророка и собираюсь посетить и почтить его могилу в священном городе. Но сначала мне предстоит истребить мамлюков.
ИБРАГИМ. Пусть ангелы победы отряхнут пыль с твоего пути и укроют тебя своими крыльями… О храбрейший из сынов Исы [Иисуса]! Вослед за тобой шествует, по воле Аллаха, ангел разрушения, чтобы избавить египетскую землю⁵⁷³.

Было еще много подобного. Наполеон упомянул, например, о «великом султане, нашем союзнике, которого Аллах овеял славой». Сам султан Селим III (в то время он собирал две армии, чтобы изгнать французов из Египта) удивился бы этому заявлению. Затем Наполеон по памяти процитировал слова пророка Мухаммеда («за ночь прошедшего все небеса») и заявил, что «горе, втройне горе тем, кто ищет непрочных сокровищ, тем, кто жаждет золота и серебра, напоминающих пыль»⁵⁷⁴.

Наполеон наслаждался представлением, как, вероятно, и имамы, но это была серьезная попытка заручиться поддержкой египтян. Один из имамов, Сулейман, напомнил, что Наполеон обошелся с папой римским «снисходительно и с добротой», и тот возразил, что его святейшество ошибается, утверждая, будто мусульмане обречены на вечные муки. Чтение Корана, по словам Наполеона, привело его к убеждению, что «воля Мухаммеда» свершится, если египтяне помогут французам уничтожить мамлюков, что пророк одобрял «торговлю с “франками”» и поддерживал их усилия достичь Брамы (то есть Индии), был не против устройства в портах Египта французских баз и явно хотел, чтобы египтяне «изгнали пришедших с Альбиона островитян, презреннейших среди сынов Исы». Взамен Наполеон пообещал: «Вы будете вознаграждены дружбой “франков”, а после вознесетесь на седьмое небо и воссядете среди чернооких гурий, вечно юных и вечно девственных»⁵⁷⁵.

Хронисты Абдуррахман ал-Джабарти, Хасан аль-Аттар и Никула ат-Турк – важнейшие среди арабов свидетели французской оккупации. Ал-Джабарти считал приход Наполеона Божьей карой, посланной Египту за отход от мусульманских установлений. Он видел во французах новых крестоносцев, но не скрывал восхищения вооружением пришельцев, их военной тактикой, успехами медицины и наук, проявляемым ими интересом к истории, географии и культуре Египта. Ал-Джабарти с удовольствием общался с французскими учеными. Его впечатлила скромность Наполеона, а также то, что во время поездки в Суэц вместо поваров и гарема его сопровождали инженеры и мусульманские купцы. При всем этом Ал-Джабарти считал Наполеона хищным, хитрым, безбожным зверем и с радостью воспринял известие о джихаде⁵⁷⁶.

Революционный принцип равенства противоречил Корану, но ал-Джабарти признавал, что французы хорошо обращаются с местными жителями, работающими на их стройках, и с интересом следил за химическими и электрическими опытами. Его не радовало, что французские солдаты не торгуются на базаре (он объяснял это желанием втереться египтянам в доверие), и сильно раздражало, что французы-зимми, неверные, вопреки мусульманским законам позволяли «ничтожнейшим коптам, сирийским и православным христианам и евреям» ездить верхом и носить сабли⁵⁷⁷.

Хасан аль-Аттар, друг ал-Джабарти, напротив, так боялся, что его примут за коллаборациониста, что наотрез отказывался от приглашений французских ученых осмотреть лаборатории и библиотеку. Никула ат-Турк описывал Наполеона как человека «низкого роста, худотелого и бледного; его правая рука длиннее левой, сам же он мудр и удачлив»⁵⁷⁸. (Неизвестно, был ли он прав относительно длины Бонапартовых конечностей.) Ат-Турк прибавил, что многие мусульмане признали в Наполеоне Махди («ведомого Аллахом», «того, кто управляет правильно»), призванного исправить ислам, и так решило бы еще больше людей, надень он восточный костюм вместо западного. Это удивительная оплошность. Наполеон лишь однажды надел тюрбан и шаровары, и это вызвало у штабных офицеров смех. Спустя много лет он напомнил супруге своего придворного, что протестант Генрих IV считал обращение в католичество стоящим французского престола: «Не думаете ли вы, что Восточная империя и, возможно, подчинение всей Азии не стоят тюрбана и шаровар?» И прибавил, что армия, «вне всяких сомнений, поддержала бы эту шутку»⁵⁷⁹.

Наполеона приятно удивили здоровый климат и плодородие примыкающих к Нилу районов, но не впечатлили их «бестолковые, жалкие и тупоумные» жители. В донесении Директории он отозвался о каирцах, которых знал к тому времени всего один день, как о «самых отвратительных в мире людях» (не уточняя, в чем дело). В сельской местности царило невежество: «Они предпочтут получить от наших солдат пуговицу вместо шестифранкового экю. В деревнях не имеют представления даже о том, что такое ножницы»⁵⁸⁰. Его поразило, что во всей стране нет водяных мельниц и имеется лишь одна ветряная, так что зерно приходилось молоть жерновами, приводимыми в движение скотом. Солдаты возненавидели Египет, поскольку, в отличие от Италии, там не было (как он позднее выразился) «вина, вилок и графинь, с которыми можно спать»⁵⁸¹. (Наполеон говорил о местном вине. В декабре он приказал Мармону распродать 64 000 пинт привезенного из Франции вина: «Убедитесь, что продаете лишь то вино, которое, как кажется, испортится»⁵⁸².)

Приехав в Каир, Наполеон отправил адмиралу Брюйе приказ вести флот к Корфу, где он окажется в большей безопасности и откуда сможет угрожать Стамбулу. Но когда гонец добрался до Абукирского залива, флота уже не существовало: 1 августа адмирал Нельсон предпринял исключительно дерзкое нападение. Брюйе погиб в 22 часа при взрыве «L’Orient». Два линейных корабля погибли (в том числе «L’Orient»), еще девять англичане захватили. Спастись удалось лишь четырем французским кораблям под командованием контр-адмирала Пьера де Вильнёва. Простояв две недели у Абукира и установив пристальное наблюдение за египетским побережьем, Нельсон (он получил ранение в лоб и теперь лечился) отбыл в Неаполь. «Если в этом ужасном случае он и допустил ошибки, – великодушно высказался Наполеон впоследствии о Брюйе, – то он искупил их своей славной смертью»⁵⁸³.

«Я остро чувствую ваше горе, – заверил он вдову Брюйе в сердечном письме. – Мгновение, разделяющее нас с предметом нашей любви, ужасно; оно отрывает нас от земли; оно насылает на наше тело конвульсии агонии. Свойства души разрушаются: она остается связанной с внешним миром лишь через ощущение искажающего реальность кошмара»⁵⁸⁴. Миновал всего месяц после того, как он узнал о неверности Жозефины, и можно представить, что он вспоминал ее тогда. Рапорт, отправленный Директории, прозаичнее, причем Наполеон привычно исказил потери: погибло «незначительное» число французов, 800 ранено. В действительности погибло 2000, было ранено 1100 (потери англичан: 218 убитых и 678 раненых)⁵⁸⁵.

«Похоже, вам нравится эта страна, – заявил Наполеон офицерам своего штаба за завтраком 15 августа, наутро после получения новостей, – и это очень хорошо, ведь флота, который вернул бы нас в Европу, больше нет»⁵⁸⁶. Теперь, когда армия оказалась отрезанной от Франции, абукирская катастрофа поставила Наполеона, кроме всего прочего, перед проблемой нехватки наличных денег: взятая у мальтийцев «контрибуция» (около 60 млн франков) утонула вместе с «L’Orient». Впрочем, он отказался признать «эту неудачу» намеком на то, что фортуна от него отвернулась. «Она еще не оставила нас, это далеко не так, – заверил он Директорию. – Всю эту кампанию она благоволила нам больше, чем когда-либо прежде»⁵⁸⁷. Наполеон даже сказал Клеберу, что катастрофа может принести пользу, ведь англичане вынудили его задуматься о походе в Индию: «Возможно, они заставят нас сделать вещи более великие, чем мы предполагали»⁵⁸⁸.

Притом что Наполеон делал все, что мог, для завоевания симпатий местного населения, он дал понять, что неповиновения не потерпит. 1 августа Наполеон в письме Бертье (одном из восьми в тот день) потребовал примерно наказать мятежный Даманхур, в том числе обезглавить пятерых виднейших горожан (и по крайней мере один из них должен быть правоведом). Но наказанию, как правило, сопутствовало поощрение.

Когда Наполеон узнал, что имамы Каира, Розетты и других городов не намерены в этом году праздновать день рождения пророка Мухаммеда – якобы из-за безденежья и политической нестабильности, но на самом деле чтобы показать правоверным, будто (по словам Виван-Денона) французы «препятствуют совершению одного из самых священных обрядов их культа», – он настоял, чтобы все оплатила армия, пусть и из своей пустеющей казны⁵⁸⁹. Торжества начались 20 августа и продолжались три дня. Город был иллюминован цветными фонариками на шестах. Устраивались процессии к мечетям, представления с дрессированными медведями и обезьянами. Звучала музыка, декламировались стихи. Фокусники заставляли исчезать живых змей. Демонстрировались красочные изображения могилы пророка в Медине. Откровенность танцев, исполненных танцорами-мужчинами, привела в замешательство даже Виван-Денона – автора эротического романа. В день рождения пророка французская артиллерия салютовала, для толпы играли полковые оркестры, а офицеры [штаба] нанесли визит Саиду Халилю аль-Бакри, которого Наполеон решил объявить старшим из потомков Мухаммеда. На празднике – по этому случаю французам позволили пить вино – сто священнослужителей объявили Наполеона под именем Али-Бонапарт зятем пророка. Египтяне подшучивали над ним, он – над египтянами. Французский офицер вспоминал: «Солдаты вели себя сдержанно; возвратившись в казармы, они потешались над этой комедией»⁵⁹⁰.

В последний день торжеств Наполеон учредил Египетский институт (Institut d’Égypte). Пост президента получил Монж, а сам Бонапарт стал вице-президентом. Бывший дворец Касим-бея в пригороде Каира оказался достаточно просторен, чтобы вместить институтскую библиотеку, лаборатории, девять мастерских, собрание древностей и зверинец. В помещении гарема теперь проходили математические семинары. Заведующим мастерскими назначили начальника воздухоплавательного подразделения Никола Конта, с поручением изготовлять, кроме прочего, запасные части для ветряных мельниц, часов и печатного станка. После побед Дезе в Верхнем Египте предназначенные для Лувра памятники и ценности повезли в Каир, Розетту и Александрию, чтобы отправить их во Францию, как только прибудут корабли.

Институт был разделен на четыре секции: математическую, политической экономии, физическую, литературы и искусств. Совместные заседания устраивались каждые пять дней. На церемонии открытия [23 августа] Наполеон предложил к рассмотрению сугубо практические вопросы: «Могут ли быть улучшены употребляемые при армии хлебопекарные печи в смысле расхода топлива и каким образом; есть ли в Египте способы заменить чем-нибудь хмель при пивоварении; какие применяются способы для очистки и освежения нильской воды; что выгоднее при имеющем место положении дел в Каире: построить ветряную или водяную мельницу; имеются ли в Египте средства для выделки пороха и какие именно; каково состояние в Египте юриспруденции, порядка гражданского и уголовного судопроизводства и народного образования»⁶⁵. Наполеон, кроме того, настаивал, чтобы ученые, издававшие журнал La Décade Égyptienne, разъясняли египтянам достоинства колесной тачки и ручной пилы. Впрочем, занятия и дискуссии ученых не были целиком связаны с торговлей и колонизацией: изучение египетской флоры и фауны, древностей, минералов и миражей имело невысокую практическую ценность.

С помощью науки и разума, орудий Просвещения, Наполеон пытался расположить к себе египтян. Он даже предложил построить обсерваторию⁵⁹¹. Французы вовсю пытались поразить египтян демонстрацией возможностей печатного станка, медицинских инструментов, оптических приборов, часов, электричества, воздушных шаров, другими современными чудесами, и ал-Джабарти охотно признавал, что они «смущают ум», но ничто из перечисленного, похоже, не помогло им в политическом отношении. (Когда Бертолле показывал в институте химический опыт, один шейх [аль-Бакри] поинтересовался, может ли француз устроить так, чтобы тот оказался одновременно в Египте и в Марокко. Бертолле лишь пожал плечами, и шейх заключил: «А если так, то никакой ты не волшебник»⁵⁹².)

В день открытия института Наполеон написал Талейрану (ему, по мнению Наполеона, должно было польстить поручение ехать в Стамбул), что вскоре Египет сможет экспортировать в Турцию рис и защищать паломников по пути в Мекку⁶⁶. В тот же самый день он отправил в Палестину полковника Жозефа Бовуазона, старшего офицера своего штаба, с заданием начать переговоры с Ахмедом Джеззар-пашой, восставшим против турок хозяином Акры и врагом мамлюков. Джеззар-паша, по прозвищу Мясник, обожал калечить и расчленять людей, а также изобретал жуткие пытки, например прибивал к ногам жертв лошадиные подковы, заживо хоронил христиан и сдирал с проворовавшихся чиновников кожу перед тем, как их зарубить⁵⁹³. Он, казнивший семь своих жен, любил вырезать из бумаги цветы и дарить их гостям. Теперь, когда Ибрагим-бея с его мамлюками изгнали из Египта в Газу, Наполеон рассчитывал совместно с Джеззар-пашой покончить с ним. Правитель Акры отказался принять французского посланника (Бовуазону повезло: иногда Джеззар-паша отрубал голову гонцам) и заключил мир с турками.

Наполеон собирался, окончательно подчинив Египет, вернуться во Францию, но 8 сентября написал Директории (как и всю остальную его корреспонденцию, это письмо пришлось доставить в Париж так, чтобы в Средиземном море оно не попало в руки англичан): «Вероятно, в октябре я не смогу вернуться в Париж, как обещал, но задержка составит всего несколько месяцев. Здесь все в порядке; страна усмирена и привыкает к нам. Остальное, конечно, дело времени»⁵⁹⁴. Здесь он снова вводит Директорию в заблуждение: страна определенно не «привыкала» к новым правителям. В большей части его переписки речь идет о взятии заложников, обезглавливании и сожжении деревень – о том, к чему французы прибегали для того, чтобы упрочить свое положение⁶⁷. Наполеон, однако, был доволен тем, как его солдаты были одеты и сколько денег получали, и в письме Баррасу утверждал, что все, чего недостает, – это театральной труппы для увеселения войск⁵⁹⁵.

20 октября Наполеон узнал, что турки собирают в Сирии армию, чтобы напасть на Египет. Необходимо было выступить против нее, но накануне с минаретов по всему Каиру раздался призыв к восстанию против французов, и к утру почти весь город был охвачен мятежом. Каирского коменданта генерала Доминика-Мартена Дюпюи закололи копьем на улице. Сулковский погиб вместе с пятнадцатью телохранителями Наполеона, их тела были брошены собакам⁵⁹⁶. (Из восьми отправившихся в Египет адъютантов Наполеона погибло четверо и получили ранения двое, в том числе его пасынок Евгений Богарне при осаде Акры.) На Ниле восставшие утопили несколько судов. Всего погибло около 300 французов (а не 53, о которых Наполеон доложил Директории)⁵⁹⁷. Мятежники устроили штаб в мечети аль-Азхар, одной из крупнейших в городе. Распространившийся по городу слух – будто убит не Дюпюи, а сам Наполеон – разжег страсти почти так же, как это удалось улемам. Поэтому Наполеон, по воспоминанию Бурьенна, «тотчас сев на лошадь, в сопровождении только тридцати конных егерей отправился во все опасные места, восстановил уверенность и с большим присутствием духа принял меры к обороне»⁵⁹⁸.

Важнее всего Наполеону было удержать каирскую цитадель со стенами трехметровой толщины, тогда, как и сейчас, господствующую над городом. Отсюда, из цитадели, Доммартен 36 часов обстреливал врага из 8-фунтовых орудий. Не колеблясь, он выпустил 15 зарядов и по мечети аль-Азхар, которую затем пехота взяла штурмом и осквернила. Погибло более 2500 мятежников. Другие были казнены впоследствии в цитадели. Много лет спустя художник Пьер-Нарсис Герен изобразил Наполеона прощающим мятежников, но на самом деле он очень долго этого не делал⁵⁹⁹. Наполеон приказал обезглавить мятежников, захваченных с оружием в руках, а их тела бросить в Нил. Плывущие трупы должны были устрашить египтян, а отрубленные головы сложили в мешки, отвезли на мулах в центр Каира, на площадь Эзбекия, и оставили там⁶⁰⁰. «Я не в состоянии описать ужас, – вспоминал очевидец, – но, должен признать, это помогло надолго обеспечить порядок»⁶⁰¹. 27 октября Наполеон писал Ренье: «Ежевечерне мы отрубаем по тридцать голов». Лавалетт писал, что начальник египетской полиции «никогда не выезжал без палача. Малейшее нарушение законов каралось битьем по пяткам». Удары по пяткам (бастонада) чрезвычайно болезненны оттого, что на подошвах множество нервных окончаний, сухожилий и мелких костей. Это наказание применялось даже к женщинам⁶⁰². Из-за этих суровых мер каирские обыватели (кроме фанатиков) не поднялись вместе против французов, которые не сумели бы привести к повиновению 600 000 человек. 11 ноября, когда восстание закончилось, Наполеон отменил битье по пяткам при допросе. «Варварский обычай избиения людей, заподозренных в обладании важными сведениями, должен быть искоренен, – писал он Бертье. – Пытка не дает ничего стоящего. Бедолаги говорят все, что, как им кажется, хочет услышать допросчик»⁶⁰³.

К 30 ноября положение дел в Каире почти вернулось к нормальному, и Наполеон разрешил открыть увеселительный сад «Тиволи». Там он заметил «исключительно хорошенькую и бойкую молодую женщину» по имени Полина Фуре, двадцатилетнюю жену Жана-Ноэля Фуре, лейтенанта 22-го конно-егерского полка⁶⁰⁴. (Если считать верным описание современников, упоминавших о ее круглом красивом личике и длинных светлых волосах, то решение лейтенанта Фуре взять жену в поход вряд ли можно счесть разумным.) Прошло полгода после того, как Наполеон узнал о неверности Жозефины, и всего через несколько дней после знакомства Полина стала его любовницей. Эта связь приобрела оттенок фарса, когда Наполеон отослал лейтенанта Фуре с якобы важными депешами в Париж (такое путешествие обычно занимало три месяца), но уже на следующий день корабль был перехвачен английским фрегатом «Lion». Вместо того чтобы задержать Фуре, англичане позволили ему вернуться в Александрию (так иногда поступали с незначительными лицами). Он объявился в Каире на десять недель раньше срока и нашел свою жену, которую прозвали Клеопатрой, обустроившейся по соседству с занимаемым Наполеоном дворцом Мухаммед-бея Эльфи⁶⁰⁵.

По одной версии, лейтенант Фуре в ярости выплеснул графин воды на ее платье. По другой версии, он хлестал жену кнутом до крови⁶⁰⁶. Как бы то ни было, супруги развелись, и Полина стала официальной фавориткой (maîtresse-en-titre) Наполеона. Она играла роль хозяйки на его каирских обедах и сопровождала в карете в поездках по городу и окрестностям. (В этом случае глубоко опечаленного Евгения Богарне освобождали от его обязанностей.) Связь с Полиной избавила Наполеона от звания рогоносца – обвинения для французского полководца того времени гораздо более серьезного, чем прелюбодеяние. Покидая Египет, Наполеон вверил Полину попечению Жюно, а тот, раненный на дуэли, возвращаясь искалеченным во Францию, оставил ее Клеберу. Впоследствии Полина сделала состояние, торгуя бразильским лесом. Она носила мужское платье и курила трубку, вернулась в Париж с домашними попугаями и обезьянками и дожила до 90 лет⁶⁰⁷.

Решению Наполеона выступить в Сирийский поход (французы не вступали на территорию современной Сирии, действуя в границах нынешних сектора Газы, Израиля и Западного берега реки Иордан) предшествовала угроза Джеззар-паше, переданная 19 ноября: «Если ты продолжишь давать пристанище Ибрагим-бею у рубежей Египта, я расценю это как знак вражды и пойду на Акру»⁶⁰⁸. Джеззар-паша ответил на это захватом в начале декабря турецких провинций Газы, Рамлы и Яффы. Он утвердился в Эль-Арише, всего в 35 километрах от форта Наполеона в оазисе Катия, на краю Синайской пустыни, и объявил, что намерен очистить Египет от французов.

1.ed. Latimer, Talks p. 37.

2.Chuquet, Jeunesse I p. 42; Browning, Napoleon p. 22; Davies, Vanished Kingdoms p. 500.

3.ed. Metternich, Memoirs I p. 277.

4.Parker, Why did Napoleon p. 142.

5.Buhl MSS 110 Box 1 fol. 2 p. 4.

6.ed. Wilson, Diary p. 46.

7.Dwyer, Napoleon p. 24; Englund, Napoleon p. 8.

8.Bonaparte, Joseph, Mémoires et correspondance X p. 25.

9.Carrington, Napoleon and his Parents pp. 29–31; Englund, Napoleon, p. 10.

10.Chuquet, Jeunesse I p. 44.

11.Decaux, Napoleon's Mother p. xii.

12.Englund, Napoleon p. 10.

1.3,25 гектара.

13.Englund, Napoleon p. 10.

14.ed. Latimer, Talks p. 33.

15.Markham, The Emperor at Work p. 59.

16.ed. Latimer, Talks p. 33.

17.Sudhir Hazareesingh in TLS 12/2/2005 p. 11.

18.Burdon, The Life p. 6.

19.Williams, A Narrative p. 168.

20.ed. Jones, Intimate Account p. 425.

21.Chaptal, Souvenirs pp. 173–174.

22.ed. Frayling, Napoleon Wrote Fiction p. x; Healey, Literary Culture p. 20 n. 37.

23.Bonaparte, Joseph, Mémoires et correspondance X p. 26.

24.Zarzeczny, Meteors, p. 45.

25.Ross, Napoleon and Manouver Warfare p. 1.

26.Gillian Tindall in TLS 24/9/1999 p. 34; Sudhir Hazareesingh in TLS 20/2/2004 p. 9.

27.Buhl MSS 110 Box 2 fol. 7 p. 11.

28.Forrest, Napoleon p. 25.

29.Markham, Napoleon p. 3; Rose, Napoleon p. 5; Dwyer, Napoleon, p. 25; Englund, Napoleon p. 15; Dwyer, From Corsican Nationalist p. 136.

30.Bourgoing, Quelques notices p. 1.

31.Rapp, Memoirs p. 55.

32.Coston, Biographie p. 20.

33.Assier, Napoleon I p. 44.

34.Kiley, Artillery p. 29.

35.ed. Haythornthwaite, Final Verdict p. 240.

36.Biagi, A Coincidence pp. 19, 154–155.

37.Dwyer, Napoleon, p. 28.

38.Nasica, Mémoires p. 12.

39.ed. Sanderson, Bourrienne's Memoirs p. 5.

40.Rose, Napoleon I p. 11.

41.Healey, Literary Culture of Napoleon p. 21.

42.Hicks, The Napoleonic "Police"; Englund, Napoleon p. 31.

43.ed. Gaskill, The Reception of Ossian p. xxvii.

2.Пер. С. де Шаплета.

44.Levy, Napoléon intime p. 14; McLynn, Napoleon p. 21.

45.Barral, Histoire des Sciences p. 7.

46.Levy, Napoléon intime p. 8.

3.Пер. С. де Шаплета.

47.ed. Sanderson, Bourrienne's Memoirs p. 4.

48.Hicks, Late 18th Century passim.

49.ed. Sanderson, Bourrienne's Memoirs p. 4.

4.Пер. С. де Шаплета.

50.ed. Sanderson, Bourrienne's Memoirs p. 4.

51.CG 1 no. 1 p. 43, June 24, 1784.

5.Пер. Т. Бушуевой.

52.Robb, Parisians p. 13.

53.Forrest, Napoleon p. 34.

54.AN AII. 1891 p. 51.

55.TLS 30/12/1939 p. 754.

6.Пер. Л. Зайцева.

56.ed. Méneval, Memoirs I p. 107.

57.Bonaparte, Joseph, Mémoires et correspondence X p. 29.

58.CG 1 no. 5 p. 47, 28 марта 1745.

59.Levy, Napoléon intime p. 17.

60.Bonaparte, A Reply p. 14.

61.Englund, Napoleon p. 24.

62.Boswell, Account of Corsica p. 77.

63.CG 1 no. 21 p. 65, 29 августа, 1788.

64.NYPL MSS Coll 4854; Englund, Napoleon p. 25.

65.Smith, Napoleon's Regiments p. 294.

66.Chaptal, Souvenirs p. 184.

67.Holland, Foreign Reminiscences pp. 211–212.

68.Healey, Literary Culture of Napoleon Appendix A.

69.ed. Castle, Stanley Kubrick's Napoleon p. 164.

7.О том, насколько Наполеон усвоил уроки, всё еще спорят. В 1807 году он спросил у графини Анны Потоцкой, что она думает о танце на балу в Варшаве. «Ваше величество, – последовал тактичный ответ, – для великого человека вы превосходно танцуете» (ed. Stryjenski, Memoires p. 125).

70.Levy, Napoléon intime p. 23.

71.Rose, Napoleon I p. 19.

72.Dwyer, From Corsican Nationalist p. 134.

73.Bodleian MS Curzon e.1 p. 16.

74.Plumptre, A Narrative p. 260.

75.Browning, Napoleon p. 283; ed. Hicks, Clisson and Eugénie pp. 42, 63.

76.Browning, Napoleon pp. 283–284.

77.Forrest, Napoleon p. 24.

78.Rose, Napoleon I p. 20; Englund, Napoleon p. 31.

79.ed. Frayling, Napoleon Wrote Fiction p. 31.

8.Пер. В. Сашонко.

80.Browning, Napoleon pp. 285–288; ed. Hicks, Clisson and Eugénie pp. 42–43.

81.Browning, Napoleon pp. 285–288.

82.ed. Frayling, Napoleon Wrote Fiction p. 25.

83.ed. Frayling, Napoleon Wrote Fiction pp. 36–37.

84.Ibid.

85.CG 1 no. 11 p. 54, 21 апреля, 1787.

86.Dwyer, Napoleon p. 47.

87.Kiley, Artillery of the Napoleonic Wars p. 26.

88.Kiley, Artillery of the Napoleonic Wars p. 29.

89.ed. Johnston, The Corsican p. 143.

90.eds. Masson and Biagi, Napoléon inconnu II p. 53.

91.Englund, Napoleon p. 31.

92.ed. Frayling, Napoleon Wrote Fiction p. 61.

93.ed. Hicks, Clisson and Eugénie pp. 44–45.

94.Chaptal, Souvenirs p. 308.

95.CG 1 no. 31 p. 78, 22 июля 1789.

96.CG 1 no. 29 p. 76, 12 июня 1789.

97.CG 1 no. 31 p. 78, 22 июля 1789.

98.Pelet, Napoleon in Council p. 21.

9.В Париже якобинцы и чуть более умеренные жирондисты считали друг друга идеологическими противниками.

99.Simonetta and Arikha, Napoleon and the Rebel p. 10; Collins, Napoleon and His Parliaments p. 7.

100.Rose, Napoleon I pp. 28–29; Forrest, Napoleon p. 45.

101.Thrasher, Paoli p. 197.

102.Masson and Biagi, Napoléon inconnu II pp. 79–83; Dwyer, From Corsican Nationalist pp. 141–142.

103.ed. Frayling, Napoleon Wrote Fiction p. 71.

104.ed. Frayling, Napoleon Wrote Fiction p. 73.

105.CG 1 no. 39 p. 86, June 24, 1790.

106.ed. Bingham, Selection I p. 11.

107.ed. Bingham, Selection I p. 21. Текст памфлета не сохранился.

108.Bonaparte, Joseph, Mémoires et correspondence I p. 44.

10.Пер. А. Горнфельда.

109.Pierpont Morgan Library MA 6942.

110.Dwyer, From Corsican Nationalist p. 147.

111.Masson and Biagi, Napoléon inconnu II p. 128.

112.Rose, Napoleon I p. 32.

113.Dwyer, From Corsican Nationalist p. 148.

114.ed. Bingham, Selection I p. 22.

115.Rose, Napoleon I p. 33.

116.Dwyer, From Corsican Nationalist p. 139.

117.ed. Hicks, Clisson and Eugénie p. 45.

118.ed. Frayling, Napoleon Wrote Fiction p. ix.

119.ed. Latimer, Talks p. 42.

120.ed. Bingham, Selection I p. 24.

121.CG 1 no. 67 p. 115, July 25, 1792.

122.ed. Bingham, Selection I p. 24.

123.Richardson, Dictionary p. 469.

124.ed. Bingham, Selection I p. 28.

125.ed. Bingham, Selection I p. 27.

126.ed. Sanderson, Bourrienne's Memoirs p. 8.

127.CG 1 no. 65 p. 113, 22 июня, 1792.

128.Robb, Parisians p. 435.

129.Orieux, Talleyrand p. 224.

130.ed. Latimer, Talks pp. 46–47.

131.ed. Latimer, Talks p. 47.

132.ed. Bingham, Selection II p. 29; Thibaudeau, Mémoires p. 59.

133.ed. Latimer, Talks p. 38.

134.ed. Latimer, Talks p. 38.

135.Chaptal, Souvenirs pp. 185–186.

136.ed. Wilson, Diary pp. 137–138.

137.CG 1 no. 75 p. 121, 12 января 1793.

11.Его отец Уильям Питт (1708–1778), будучи премьер-министром, привел Англию к победе над Францией в Семилетней войне.

138.Pellew, Life of Lord Sidmouth I p. 72.

139.Sherwig, Guineas and Gunpowder p. 345.

140.Thrasher, Paoli p. 255.

141.CG 1 no. 77 p. 122, 2 марта 1793.

12.Первым на гильотине казнили разбойника (в апреле 1792 года). После этого гильотина быстро вошла в обиход и применялась для казни и уголовных преступников, и политических оппонентов.

142.Musée National de la Maison Bonaparte.

143.Dwyer, From Corsican Nationalist p. 148; ed. Latimer, Talks p. 38.

144.Dwyer, From Corsican Nationalist p. 149.

145.Paoli, La Jeunesse de Napoléon p. 9.

13.Георг III, английский король в 1760–1820 годах (то есть в течение всего периода революционных и Наполеоновских войн), время от времени впадал в безумие. В 1811 году было учреждено регентство, и сын монарха (впоследствии король Георг IV), принц-регент, фактически правил вместо него.

146.Foladare, Boswell's Paoli p. 225.

147.Bodleian MS Curzon e.1 p. 23.

148.ed. Frayling, Napoleon Wrote Fiction p. 128; Masson and Biagi, Napoléon inconnu II pp. 477–497.

149.Pelet, Napoleon in Council p. 22.

150.Bodleian MS Curzon e.1 p. 16; ed. Wilson, Diary p. 87.

14.В завещании Наполеон упомянул Гаспарена, отписав 100 000 франков его наследникам, поскольку Гаспарен его «взял под свою протекцию и избавил от преследований невежественного начальника Генерального штаба, командующего армией до прибытия» друга Наполеона Дюгомье (ed. Jonge, Napoleon's Last Will and Testament p. 78).

151.ed. Bingham, Selection I p. 32.

152.ed. Latimer, Talks p. 43; ed. North, Napoleon on Elba pp. 53–54.

153.CG 1 no. 111 p. 142, 14 ноября 1793.

15.В 1805–1806 годах Генри Фиппс, 1-й граф Малгрейв, будет занимать пост министра иностранных дел в правительстве Уильяма Питта – младшего.

154.CG 1 no. 95 p. 132, октябрь 1793.

155.CG 1 no. 96 p. 133, 16 октября 1793.

156.CG 1 no. 102 p. 137, 2 октября 1793.

157.Rose, Napoleon I p. 49.

158.Rose, Napoleon I p. 52.

159.Friedman, The Emperor's Itch p. 33.

160.ed. Latimer, Talks p. 43.

16.Наполеон, заполучивший это крайне заразное, передающееся клещами заболевание, не был в этом одинок: чесотка, la Gale, была обычным явлением в армиях того времени. Французы называли чесотку la Gratelle и – иронически – la Charmante («чаровница»). «Чесались все», – вспоминал ветеран. В рапорте Комитету по здравоохранению говорилось, что в армии не менее 400 000 больных чесоткой. Впоследствии Наполеон учредил для них специализированные походные госпитали. (Desclaux, A Propos de la «Gale» p. 868, Brice, The Riddle p. 139, Friedman, Emperor's Itch p. 32.)

161.Friedman, The Emperor's Itch pp. 22–23.

162.Las Cases, Journal I pt 2 p. 67; O'Meara, Napoleon at St Helena I pp. 198–199, 229.

17.Цит. по: Наполеон I. История Юлия Цезаря (его войны): Пер. с франц. / Соч. Наполеона I, диктованное им на о-ве Св. Елены г. Маршану. – Москва: Унив. тип. (Катков и К°), 1865.

163.CN 32 p. 82.

164.Williams, A Narrative p. 180.

165.ed. Bingham, Selection I p. 35.

166.Crook, Toulon in War and Revolution p. 145.

167.Bonaparte, A Reply p. 10.

168.ed. North, Napoleon on Elba p. 152.

169.Emsley, Napoleon p. 9.

170.ed. Bingham, Selection I p. 36; Fraser, Napoleon's Cursed War p. 23.

171.CG 1 nos. 163, 172, 191 p. 171, 4 апреля 1794, p. 174, 7 мая 1794, p. 182, 10 июня 1794.

172.ed. Bingham, Selection I p. 36.

173.Lavalette, Memoirs p. 9.

174.CG 1 no. 232 p. 196, 7 августа 1794.

175.Bonaparte, A Reply p. 18.

176.eds. Tulard and Garros, Itinéraire p. 60.

177.CG 1 no. 139 p. 159, 4 января 1794.

178.CG 1 no. 235 p. 197 12 или 19 августа 1794.

179.ed. Bingham, Selection I p. 41.

180.CG 1 no. 244 p. 201, 10 сентября 1794.

181.CG 1 no. 283 p. 218, 4 февраля 1795.

182.CG 1 no. 285 p. 219, 12 февраля 1795.

183.CG 1 no. 290 p. 221, 11 апреля 1795.

184.Mars & Clio Autumn 2010 p. 21.

185.ed. Bingham, Selection I p. 44.

186.Branda, Napoléon et ses hommes p. 9.

187.Bonaparte, A Reply p. 19.

188.CG 1 no. 322 p. 248, 10 августа 1795.

189.Horne, Age of Napoleon p. 16.

190.ed. Méneval, Memoirs I p. 104 n.

191.Englund, Napoleon p. 76.

18.Пер. К. Полевого (внесены исправления).

192.D'Abrantès, At the Court p. 34.

193.Las Cases, Le Mémorial I p. 401.

194.CG 1 no. 297 p. 224, 9 мая 1795.

195.CG 1 no. 298 p. 224, 22 мая 1795.

196.CG 1 no. 301 p. 227 4июня, 1795.

197.CG 1 no. 303 pp. 228–229, 14 июня 1795.

198.CG 1 no. 321 p. 247, 10 августа 1795.

199.CG 1 no. 309 p. 233, 6 июля 1795.

200.CG 1 no. 310 p. 235, 12 июля 1795.

201.Bertrand, Cahiers II p. 218; Las Cases, Le Mémorial I p. 284.

202.CG 1 no. 309 p. 233, 6 июля 1795.

203.ed. Bingham, Selection I p. 55.

204.CG 1 no. 327 p. 252, 20 августа 1795.

205.Brown, War, Revolution p. 128.

206.ed. Handel, Leaders and Intelligence p. 42.

207.CG 1 no. 345 p. 268, между 15 сентября и 5 октября 1795.

208.ed. Hicks, Clisson and Eugénie p. 13.

209.ed. Hicks, Clisson and Eugénie p. 15.

210.ed. Hicks, Clisson and Eugénie pp. 2–21.

211.ed. Hicks, Clisson and Eugénie pp. 2–21.

212.ed. Hicks, Clisson and Eugénie p. 67.

213.CG 1 no. 334 p. 258, 1 сентября 1795.

214.Dumas, Memoirs II p. 40.

215.Healey, Literary Culture p. 79.

216.Bonaparte, A Reply p. 20.

217.Lavalette, Memoirs p. 12.

218.ed. Lecestre, Lettres Inédites II p. 133.

219.CN 2 no. 485 p. 15.

220.Arnault, Memoirs I p. 35; Lavalette, Memoirs pp. 12–13.

19.Для сравнения: в 1780 году во время мятежа Гордона в Лондоне 285 человек погибли, 200 были ранены, еще 20 – казнены.

221.Sarrazin, Confession p. 13.

222.Annual Register 1795 no. 37 p. 106.

223.Gibbs, Military Career p. 42.

20.Пер. К. Полевого.

224.D'Abrantès, At the Court p. 37.

21.Пение великого революционного, антимонархического гимна 1792 года Наполеон, став императором, не поощрял, но в 1815 году его восстановил.

225.Christies Rare Books catalogue 27/11/2012 p. 14.

226.Memes, Memoirs p. 13.

227.Horne, Age of Napoleon p. 45.

22.Пер. К. Полевого.

228.D'Abrantès, At the Court p. 237.

23.Туда можно попасть, если прийти в субботу точно в 15 часов. Во время сентябрьских убийств 1792 года толпа убила здесь 115 священников, и черепа и кости 35 из них сейчас можно осмотреть.

229.Haig, Napoleon and Josephine's Paris p. 50.

230.Haig, Napoleon and Josephine's Paris p. 49.

231.Philip Mansel in TLS 16/1/2004 p. 23.

232.Stuart, Rose of Martinique p. 277.

233.Stuart, Rose of Martinique p. 206.

234.ed. Méneval, Memoirs I p. 123; Bruce, Napoleon and Josephine p. 74.

235.ed. Duruy, Memoirs of Barras II p. 72.

236.ed. Metternich, Memoirs I p. 281.

237.Thody, French Caesarism p. 35.

238.Chuquet, Jeunesse I p. 65; Rose, Napoleon I p. 3.

239.ed. Hanoteau, Memoirs of Queen Hortense I p. 326 n. 3.

240.ed. Latimer, Talks p. 138.

241.Bruce, Napoleon and Josephine p. 162.

242.ed. Duruy, Memoirs of Barras II p. 79.

243.Pratt, Vignettes p. 59.

24.Десятилетиями после этого английские и бурбонские пропагандисты аккуратно вписывали u, чтобы подчеркнуть чуждость Наполеона. Так, Франсуа-Рене де Шатобриан в памфлете с броским названием «О Буонапарте, Бурбонах и необходимости восстановить законных наших королей для благоденствия Франции и Европы» (1814) писал: «Никто не ожидал, чтобы француз отважился носить корону Людовика XVI. Иностранец вызвался; он был избран» (Chateaubriand, Of Buonaparte p. 5; цит. по: Вестник Европы. 1814. № 12). Даже после того, как в 1917 году британская королевская династия стала называться Виндзорской вместо Саксен-Кобург-Готской, некоторые английские историки продолжали осмеивать Наполеона за то, что он выбросил u из своей фамилии.

244.Chuquet, Jeunesse I p. 41; Davies, Vanished Kingdoms p. 501.

245.Dubroca, Life of Bonaparte p. 94; Poultier, History of the War p. 260.

25.Пер. Н. Немчиновой.

246.Pratt, Vignettes p. 60.

247.Boycott-Brown, Road to Rivoli p. 412.

248.Chaptal, Souvenirs p. 204; ed. Haythornthwaite, Final Verdict pp. 290–292.

249.Baldet, La vie quotidienne p. 33.

250.Starke, Letters from Italy I p. 60.

251.ed. Chandler, Military Maxims pp. 135, 205.

26.Полубригада – предшественница пехотного полка. В период революционных войн полубригады редко бывали укомплектованы полностью. Как правило, численность полубригады достигала около 2400 человек, разделенных на три батальона.

252.Holland, Foreign Reminiscences pp. 217–219.

253.CG 1 no. 426 p. 304, 28 марта 1796.

254.ed. Hanoteau, Napoleon in Russia p. 367.

255.CG 1 no. 471 p. 328, 8 апреля 1796.

256.ed. Haythornthwaite, Final Verdict pp. 290–292.

27.Приказы по войскам – это, как правило, документы уведомительно-распорядительного характера, зачитываемые во время построения в 13 часов (в лагере) или на привале (в походе). Приказ по войскам не то же, что воззвание, имеющее целью воодушевить солдат, подобно речи полководца.

257.ed. Bingham, Selection I p. 67.

28.Во французской армии, в отличие от английской, телесные наказания применялись реже, однако расстреливали гораздо чаще. Когда перед сражением при Ваграме в Департаменте продовольственного обеспечения изобличили 12 писарей, распродававших пайки императорской гвардии, их расстреляли уже через несколько часов (Blaze, Life in Napoleon's Army p. 190). В Испании солдата расстреляли за то, что он съел гроздь винограда (считалось, что это вызывает дизентерию). Намек на насилие в отношении старшего по званию влек за собой смертную казнь. Позднее в Испании одного вольтижера расстреляли только за то, что он сшил себе галстук из женского черного передника.

258.ed. Luvaas, Art of War p. 10.

259.Gray, Words of Napoleon p. xii.

260.TLS 12/5/1927 p. 325; Hazareesingh in TLS 3/2/2012 p. 4.

261.AN 192 AP/2, SHD GR6.YD/1.

262.CG 4 no. 8847 p. 694, 28 апреля 1804.

263.CG 1 no. 463 p. 324, 6 апреля 1796.

29.Пер. Н. Ершова.

264.ed. Chandler, Military Maxims p. 146.

30.Хотя Наполеон часто загонял лошадей, он был прекрасным наездником. Он «в совершенстве овладел верховой ездой и иногда даже заставлял лошадей делать трюки» (Balcombe, To Befriend pp. 41–42).

265.ed. Cerf, Letters to Josephine p. 32.

266.ed. Cerf, Letters to Josephine p. 34, CG 1 nos. 464, 467 p. 325, 6 апреля 1796, p. 326, 7 апреля 1796.

267.CG 7 no. 14120 p. 111, 19 января 1807.

268.ed. Cerf, Letters to Josephine p. 73; Stuart, Rose of Martinique p. 206; CG 3 no. 5277 p. 230, 11 мая 1800; GC 1 no. 1068 p. 672, 21 ноября 1796.

269.ed. Cerf, Letters to Josephine pp. 25–26; Pierpont Morgan Library MA 6936 and passim.

270.CG 1 no. 463 p. 324.

271.ed. Bingham, Selection I p. 70.

272.ed. Bingham, Selection I p. 74.

273.eds. Dwyer and McPhee, French Revolution and Napoleon pp. 128–129; ed. Bingham, Selection I p. 74.

274.ed. Bingham, Selection I p. 72.

275.ed. Bingham, Selection I pp. 71–72.

31.Армия Веллингтона в этом отношении также небезупречна. Рядовые, участвовавшие в войне на Пиренейском полуострове, оставили сравнительно немного мемуаров, но из воспоминаний одного из них – Фридриха Линдау из Королевского Германского легиона – ясно, что солдаты воровали у местного населения и могли избить крестьян, не желавших расставаться со своим товаром и скотом (eds. Bogle and Uffindell, Waterloo Hero passim, Mars & Clio, No. 26 pp. 89–90). Наполеон распорядился расстрелять капрала и двух рядовых, похитивших из церкви богослужебные сосуды, что, по его мнению, не имело ничего общего с конфискацией по его приказу из дворцов и храмов севера Италии значительной части шедевров искусства эпохи Возрождения. Французские полководцы обычно обогащались за счет покоренных, и жадность некоторых из них (например, Массена) была неимоверной. Позднее Наполеон заставил его вернуть миллионы франков. Обычным в то время делом для командующих было щедрое вознаграждение собственных усилий. Так, Веллингтон после войны в Индии смог полностью расплатиться с долгами, после чего осталось еще 42 000 фунтов стерлингов (то есть более 1 млн франков) – и все это совершенно законно (Weller, Wellington in India pp. 257–259).

276.Foy, History I p. 43.

32.Пер. Н. Ершова.

277.ed. Chandler, Military Maxims p. 111.

278.Blaze, Life in Napoleon's Army pp. 42–43.

279.Blaze, Life in Napoleon's Army p. 145.

280.Rose, Napoleon I p. 88.

281.ed. Yonge, Man of Other Days II p. 112 ff.

282.ed. Yonge, Man of Other Days II p. 122.

283.ed. Yonge, Man of Other Days II pp. 126–127.

284.CG 1 no. 545 p. 370, 20 апреля 1796.

285.Woolf, Napoleon's Integration p. 252.

286.ed. Bingham, Selection I p. 76.

287.CG 1 no. 557 p. 377, 1 мая 1796.

33.Именно этот довод приводят теперь в пользу оставления в Британском музее мраморов Элгина, хотя те попали в Лондон при других обстоятельствах.

288.Edinburgh Review no. XLVI сентябрь 1814 p. 470.

289.Plumptre, A Narrative III p. 352

290.ed. Bingham, Selection III p. 55.

291.CG 1 no. 573 p. 384, 6 мая 1796.

292.CG 1 no. 582 p. 389, 9 мая 1796.

293.CG 1 nos. 609–611, pp. 406–407, 18 мая, 1796.

294.Higgonet, Paris p. 136.

34.Он находился примерно в 14 метрах выше по течению, чем современный мост.

295.ed. Chandler, Military Maxims p. 203.

35.Преодоление мостов и овладение тет-де-понами перед лицом врага было постоянной чертой походов Наполеона. Это случалось при Арколе (1796), на Дунае (1805), при Йене (1806), в Польше (1807), при Асперн-Эсслинге и Ваграме (1809), у Березины (1812), при Лейпциге (1813), Монтро (1814) и Шарлеруа (1815).

36.Тот день, однако, был не только радостным. После битвы Наполеон узнал, что в перестрелке у Пьяченцы погиб Лагарп. Наполеон написал французскому посланнику в Берне, чтобы тот добился возвращения шести детям Лагарпа его имущества, конфискованного во время революции местными властями. Правительство кантона Берн не отказало победителю при Лоди.

296.Tulard, Napoléon: les grands moments p. 97.

297.Cockburn, Buonaparte's Voyage p. 114; Branda, Napoléon et ses hommes p. 10.

298.CG 1 no. 589 p. 393; CG 1 no. 588 p. 392, 11 мая 1796.

299.ed. Cerf, Letters to Josephine pp. 37–40.

300.CG 1 no. 595 pp. 396–397, 13 мая 1796.

301.Bruce, Napoleon and Josephine p. 174.

302.Dwyer, Napoleon p. 243.

303.CG 1 no. 596 p. 397, 14 мая 1796.

304.CG 1 no. 597 p. 398, 14 мая 1796.

305.CG 1 no. 599 p. 399, 14 мая 1796.

306.ed. Tarbell, Napoleon's Addresses pp. 34–35.

37.«На войне нет ничего важнее единоличного командования, – позднее провозгласил Наполеон. – Должна быть одна армия, пользующаяся одной базой и ведомая одним начальником» (ed. Chandler, Military Maxims p. 213).

307.ed. Duruy, Memoirs of Barras II p. 153.

38.Возможно, именно по этому случаю он сказал Мармону: «Фортуна – женщина, и чем больше она для меня сделает, тем больше я потребую» (Rose, Napoleon I p. 118).

308.Gaffarel, Bonaparte et les républiques italiennes p. 5.

309.CG 1 no. 1880, p. 1107, 6 августа 1797.

310.ed. Bingham, Selection I pp. 82, 85.

311.Broers, Napoleonic Empire in Italy p. 31

312.Woolf, Napoleon's Integration p. 9.

313.Woloch, Jacobin Legacy p. 70.

39.Пер. А. Крылова.

314.CG 1 no. 627 p. 415, 24 мая 1796.

315.ed. Tarbell, Napoleon's Addresses pp. 36–37.

316.ed. Tarbell, Napoleon's Addresses pp. 37–38.

317.CG 1 no. 639 p. 421, 1 июня 1796.

318.CG 1 no. 629 p. 416, 25 мая 1796.

319.CG 1 no. 629 p. 416, 25 мая 1796; Chrisawn, Emperor's Friend p. 22.

320.ed. Haythornthwaite Final Verdict pp. 240–241.

321.Pigeard, L'Armée p. 182.

322.CG 1 no. 639, p. 421, 1 июня 1796.

323.CG 6 no. 11392 pp. 86–87, 4 февраля 1806.

324.CN 6 no. 478 p. 73.

325.CG 1 no. 625, p. 414, 25 мая 1796.

326.ed. Cerf, Letters to Josephine p. 43.

327.CG 1 no. 642, p. 424, 1 июня 1796.

328.ed. Fleischmann, Memoirs p. 51.

329.Branda, Napoléon et ses hommes p. 11.

330.ed. Bingham, Selection I p. 95.

331.ed. Cerf, Letters to Josephine pp. 47–49.

332.CG 1 no. 672 p. 441, 11 июня 1796.

333.CG 1 no. 677 p. 443, 11 июня 1796; ed. Cerf, Letters to Josephine pp. 46–47.

334.TLS 24/11/2006 p. 14.

335.CG 1 no. 693 p. 451, 15 июня 1796.

336.Quarterly Review 1833 pp. 179–184.

337.ed. Haythornthwaite, Final Verdict p. 224.

338.Summerville, Ségur p. 119.5

339.Chadwick, Popes p. 450.

340.Rose, Napoleon I p. 103.

341.CG 1 no. 845 p. 542, 11 августа 1796.

342.CG 1 no. 710 p. 462, 21 июня 1796.

343.CG 1 no. 711 p. 464, 21 июня 1796.

344.ed. Bingham, Selection I p. 96.

345.ed. Fleischmann, Memoirs p. 55.

346.ed. Fleischmann, Memoirs p. 56.

347.ed. Fleischmann, Memoirs pp. 60–61.

348.Starke, Letters from Italy I pp. 74–75.

349.Knapton, Empress Josephine pp. 133–134; Stuart, Rose of Martinique p. 199.

350.Pierpont Morgan Library MA 6938.

351.ed. Cerf, Letters to Josephine p. 59.

352.ed. Cerf, Letters to Josephine p. 60.

353.Hamelin, Douze Ans pp. 14–15.

354.Bibliothèque Thiers, Fonds Masson No. 223/I/81.

355.CG 1 no. 776 pp. 500–501, 12 июля 1796; AN 400 AP/6/p. 4.

356.AN 400 AP/6/p. 4.

357.eds. Olsen and van Creveld, Evolution of Operational Art p. 32.

358.ed. Chandler, Military Maxims p. 211.

40.Пер. Н. Ершова.

359.ed. Handel, Leaders and Intelligence p. 40.

360.CG 1 no. 833 p. 533, 2 августа 1796.

361.Chlapowski, Polish Lancer p. 60.

362.CG 1 no. 820 p. 526, 29 июля 1796.

363.ed. Bingham, Selection I p. 107.

364.CG 1 no. 832 p. 532, 2 августа 1796.

365.CG 1 no. 826 p. 529, 30 июля 1796.

366.CG 1 no. 822 p. 527, 30 июля 1796.

367.CG 1 no. 828 p. 530, 31 июля 1796.

368.ed. Latimer, Talks p. 261.

369.Marbot, Mémoires II ch. 16.

370.ed. Bingham, Selection I p. 106.

371.Wood, Forgotten Sword p. 79.

41.У термина «пропавший» в ту эпоху множество значений, как то: солдат погиб, однако найти или опознать тело невозможно; солдат скрылся; солдат дезертировал; солдат намеренно или ненамеренно потерялся; солдат притворяется больным; солдат попал в плен; солдат получил контузию; солдата убили партизаны; солдат ошибочно отправлен в наряд после сражения; солдат временно включен в состав иной части; солдат в бессознательном состоянии находится в полевом госпитале (и потому неопознаваем); солдат взрывом разорван в клочья или самовольно оставил свою часть. Нередко «пропавшие» солдаты спустя время возвращались в строй, но, конечно, далеко не все.

372.CG 1 no. 837 p. 538, 7 августа 1796.

373.CG 1 no. 838 p. 538, 8 августа 1796.

374.CG 1 no. 840 p. 540, 9 августа 1796.

375.CG 1 nos. 839–840 p. 539, 9 августа 1796.

376.Smith, Data Book p. 122.

377.CG 1 no. 961 p. 612, 2 октября 1796.

378.CG 1 no. 962 p. 614, 2 октября 1796.

379.CG 1 nos. 961 and 980 p. 612, 2 октября 1796, p. 620, 8 октября 1796.

380.CG 1 no. 993 p. 628, 12 октября 1796.

381.CG 1 no. 992 p. 628, 12 октября 1796.

382.CG 1 no. 996 p. 631, 16 октября 1796.

383.Broers, Politics of Religion p. x.

384.CG 1 no. 1007 p. 639, 21 октября 1796.

385.CG 1 no. 1008 p. 639, 24 октября 1796.

386.Paris, Napoleon's Legion p. 15.

387.CG 1 no. 1059 p. 664, 13 ноября 1796.

388.ed. Bingham, Selection I p. 123.

389.CG 1 no. 1060 p. 666, 19 ноября 1796.

390.CG 1 no. 1086 p. 681, 29 ноября 1796.

391.Rose, Napoleon I pp. 130–131; ed. Fleischmann, Memoirs p. 93.

392.ed. Bingham, Selection I p. 120.

393.CG 1 no. 1084 p. 680, 27 ноября 1796.

394.CG 1 no. 1085 p. 681, 28 ноября 1796.

395.Lavalette, Memoirs p. 19.

42.Пер. А. Крылова.

396.CG 1 no. 1093 p. 685, 5 декабря 1796.

397.CG 1 no. 1112 p. 696, 8 декабря 1796.

398.CG 1 no. 1127 p. 704, 10 декабря 1796.

399.CG 1 no. 1209 p. 746, 28 декабря 1796.

400.CG 1 no. 1274 p. 778, 6 января 1797.

43.Наполеон проявлял богатое воображение при изобретении необычных наказаний. Считая, что именно «отвратительные женщины», следующие за войском, повинны в «подстрекательстве солдат к грабежу», в середине апреля 1797 года он распорядился всех женщин, обнаруженных в расположении дивизии Бернадота, в течение суток после приказа «вымазать в саже и вывести на два часа на рыночную площадь» (ed. Bingham, Selection I p. 151).

401.CG 1 no. 1279 p. 782, 7 января 1797.

402.CG 1 no. 1286 p. 784, 7 января 1797.

403.Rose, Napoleon I p. 136.

404.Smith, Data Book p. 131; ed. Bingham, Selection I p. 131.

405.René, Original Journals p. 121.

406.CG 1 no. 1315 p. 802, 22 января 1797.

407.ed. Fleischmann, Memoirs p. 91.

408.ed. Bingham, Selection I p. 135.

409.CG 1 no. 1395 p. 849, 19 февраля 1797.

410.Forrest, Napoleon p. 87.

411.Forrest, Napoleon p. 86.

412.Dziewanowski, Napoleon p. 91, 89; Carnavalet Portraits Box 229, Bibliothèque Thiers 34/7001–7274.

413.Theodore D. Buhl MSS 110 Box 1/fol.1/pp. 18, 23, 26

414.Laskey, A Description p. 1.

415.ed. Bingham, Selection I p. 142.

416.Knight, Britain Against Napoleon p. 522.

417.eds. Nafziger et al., Imperial Bayonets p. 165; CG 1 no. 1640 p. 880.

418.CG 1 no. 1469 p. 885, 22 марта 1797.

419.CG 1 no. 1476 p. 889, 25 марта 1797.

420.eds. Horn and Walker, Le Précis de leadership militaire p. 485; Englund, Napoleon p. 105.

421.CG 7 no. 14773 p. 396, 20 марта 1807.

422.Bausset, Private Memoirs p. 67.

423.Bourne, History of Napoleon p. 376.

424.CG 3 no. 5087 p. 138.

425.Cottin, Souvenirs de Roustam p. 154.

426.D'Abrantès, At the Court p. 117.

427.ed. Summerville, Ségur p. 38.

44.Цит. по: Наполеон I. Указ. соч. – Прим. пер.

45.Там же.

428.CN 52 p. 58.

429.ed. Haythornthwaite, Final Verdict p. 224.

430.ed. Tarbell, Napoleon's Addresses p. x.

431.Houssaye, The Return of Napoleon p. 7é.

432.Chaptal, Souvenirs p. 357.

433.CG 1 no. 1495, p. 901, 8 апреля 1797.

434.CG 1 no. 1514 p. 914, 16 апреля 1797.

435.CG 1 no. 1514 p. 914, 16 апреля 1797; Dubroca, Life of Bonaparte p. 90.

436.CG 1 no. 1514 p. 916, 16 апреля 1797.

437.CG 1 no. 1497 p. 905, 9 апреля 1797.

438.CG 1 no. 1521 p. 923, 30 апреля 1797.

439.ed. Sanderson, Bourrienne's Memoirs p. 55.

440.CG 1 no. 1516 p. 917, 19 апреля 1797.

441.ed. Sanderson, Bourrienne's Memoirs p. 54.

442.CG 1 no. 1587 p. 962, 27 мая 1797.

443.ed. Bingham, Selection I p. 156.

444.ed. Sanderson, Bourrienne's Memoirs p. 54.

46.Наполеон не мог игнорировать Директорию совершенно. Когда в июне у Пия VI случился инсульт, Наполеон запросил у правительства «точные инструкции относительно моих действий в случае, если папа умрет. Должен ли я позволить утвердить нового папу?» (CG 1 no. 1725 p. 1030). Пий тогда поправился и прожил еще два года.

445.CG 1 no. 1587 p. 962, 27 мая 1797.

446.ed. Sanderson, Bourrienne's Memoirs p. 64.

447.ed. Fleischmann, Memoirs p. 94.

448.ed. Fleischmann, Memoirs pp. 94–95; Markham, Napoleon p. 63; McLynn, Napoleon p. 153; Schom, Napoleon p. 65; ed. Bingham, Selection I p. 160; eds. Dwyer and Forrest, Napoleon and His Empire p. 1.

449.Horne, Age of Napoleon p. 19.

450.ed. Bingham, Selection I p. 168.

451.CG 1 no. 1785 p. 1058, 15 июля 1797.

452.Schneid, Soldiers p. 3.

453.CG 1 no. 1785 p. 1058, 15 июля 1797.

454.TLS 8/8/1971 p. 1208; ed. Latimer, Talks p. 97.

455.ed. Latimer, Talks p. 98.

456.Rose, Napoleon I p. 165.

457.CG 1 no. 1822 p. 1081, 26 июля 1797.

458.Rose, Napoleon I p. 161.

459.ed. Bingham, Selection I p. 171.

460.CG 1 no. 1962 p. 1140, 3 сентября 1797.

461.ed. Fleischmann, Memoirs p. 109; Brown, From Organic Society p. 661; ed. Sanderson, Bourrienne's Memoirs p. 59; Lavalette, Memoirs p. 28.

462.ed. Sanderson, Bourrienne's Memoirs p. 59.

463.Hicks, Late 18th Century passim.

464.Carnot, Reply of Carnot p. 30.

465.Lavalette, Memoirs p. 29.

466.CG 1 no. 2009 p. 1166, 12 сентября 1797.

47.Карл Эммануил оставался на престоле до 1802 года, когда он отрекся в пользу брата.

467.CG 1 no. 2098 p. 1216, 26 сентября 1797.

48.Армии следовало приготовиться к тому, что Австрия предпочтет возобновить военные действия, поэтому Наполеон слал в Париж письма гражданину Алле, распоряжавшемуся ее финансами, наподобие этого: «Пожалуйста, отправляйтесь туда, где изготавливают пуговицы, и обрисуйте мне положение; армия до сих пор раздета, потому что не сделаны пуговицы». Постскриптум гласил просто: «Денег, денег, денег!» (CG 1 no. 2146 p. 1243).

468.Dubroca, Life of Bonaparte p. 91.

469.Rose, Napoleon I p. 169.

49.Пер. Л. Зайцева.

470.ed. Méneval, Memoirs I p. 106.

50.Намек на Панталоне – корыстолюбивого, жадного персонажа комедии дель арте.

471.CG 1 no. 2149, p. 1244, 7 октября, 1797.

472.ed. Bingham, Selection I p. 189.

51.Пер. С. де Шаплета.

473.ed. Sanderson, Bourrienne's Memoirs p. 60.

474.CG 1 no. 2170 p. 1256, 18 октября, 1797.

475.Dubroca, Life of Bonaparte p. 90.

476.CG 1 no. 2163 p. 1253, 17 октября 1797.

477.CG 1 no. 2170 p. 1257, 18 октября, 1797.

478.Jenkins, French Navy p. 226; CG 1 no. 2191 p. 1267, 5 ноября, 1797.

479.ed. Bingham, Selection I p. 192.

480.CG 1 no. 2220 pp. 1283–1289, 11 ноября 1797.

481.ed. Sanderson, Bourrienne's Memoirs p. 63.

52.Пер. С. де Шаплета.

482.ed. Sanderson, Bourrienne's Memoirs p. 64.

483.Simms, Europe p. 156.

484.CG 1 no. 1587, p. 963, 27 мая 1797.

485.CG 1 no. 2274 p. 1313, 30 ноября, 1797.

486.Lavalette, Memoirs p. 35.

487.ed. Bingham, Selection I p. 194.

488.Espitalier, Vers Brumaire pp. 45–46.

489.ed. Hanoteau, Memoirs of Queen Hortense I p. 32.

53.В этом доме (теперь № 60), сильно перестроенном в 1865 году, располагается банк. В отличие от большинства мест, связанных с Наполеоном, посещения он не стоит.

54.Генеральское годовое жалованье в то время составляло около 5000 франков.

490.Knapton, Empress Josephine p. 153.

491.ed. North, Napoleon on Elba pp. 153–154; ed. Bingham, Selection I p. 195.

492.Rovigo, Mémoires I p. 25.

493.ed. Bingham, Selection I p. 200.

494.Espitalier, Vers Brumaire pp. 45–47.

495.Williams, A Narrative p. 5.

55.Пер. С. де Шаплета.

496.D'Abrantès, At the Court p. 46, Rovigo, Mémoires I p. 24.

56.Пер. С. де Шаплета.

497.ed. Sanderson, Bourrienne's Memoirs pp. 65–66.

57.Пер. С. де Шаплета.

498.ed. Bingham, Selection I p. 195; Rose, Napoleon I p. 173; Lockhart, Napoleon I p. 105.

58.Пер. С. де Шаплета.

499.ed. Sanderson, Bourrienne's Memoirs p. 63.

500.CG 1 no. 12280 p. 1316, 26 ноября 1797.

501.Lockhart, Napoleon I pp. 105–106.

502.Healey, Literary Culture p. 88; Williams, The Life of Goethe p. 39.

503.ed. Hanoteau, Memoires of Queen Hortense I p. 33.

504.Rovigo, Mémoires I p. 26.

505.Tone, Wolfe Tone p. 266.

506.ed. Sanderson, Bourrienne's Memoirs p. 68.

507.CG 2 no. 2315 p. 38, 23 февраля 1798.

508.Holland, Foreign Reminiscences p. 245.

509.ed. Sanderson, Bourrienne's Memoirs p. 68.

510.Knapton, Empress Josephine pp. 150–153.

511.Knapton, Empress Josephine p. 151.

512.Hastier, Le Grand Amour p. 152.

513.Hastier, Le Grand Amour pp. 152–154.

514.Hastier, Le Grand Amour p. 160.

515.Murphy, Napoleon's International Politics p. 165; Volney, Voyage p. 235.

59.Утверждение автора о том, что мамлюки происходили из Грузии, чересчур категорично. Военное сословие мамлюков формировалось на основе выходцев как из Евразийской степи, так и с Кавказа. Среди последних, вероятно, были и грузины, обращенные в ислам. – Прим. науч. ред.

516.CG 1 no. 1908 p. 1118, 16 августа 1797.

517.eds. Bertaud et al., Napoléon p. 312.

518.CG 2 no. 2390 p. 80, 13 апреля 1798.

519.Abulafia, The Great Sea p. 516.

60.Отец Александра Дюма, автора романа «Граф Монте-Кристо».

520.Rose, Napoleon I p. 185; ed. Handel, Leaders and Intelligence p. 41; ed. Hicks, Clisson and Eugénie p. 56.

521.ed. Latimer, Talks p. 69.

522.ed. Moreh, Napoleon in Egypt p. 12.

523.CN 15 no. 12924 p. 537.

524.CN 4 no. 2570 p. 128.

525.Plumptre, A Narrative p. 321.

526.Strathearn, Napoleon in Egypt p. 39.

527.CG 2 no. 2415 p. 94, 19 апреля 1798.

528.eds. Tortel and Carlier, Bonaparte de Toulon p. 28.

529.CG 2 no. 2391 p. 81, 13 апреля 1798.

530.Knight, Pursuit of Victory p. 284.

531.ed. Frayling, Napoleon Wrote Fiction pp. xv – xvi.

532.Lavalette, Memoirs p. 37.

533.CG 2 no. 2519 p. 142, 13 июня 1798; Rose, Napoleon I p. 184; ed. Bingham, Selection I p. 210; ed. North, Napoleon on Elba p. 76.

534.CG 2 no. 2547, p. 155, June 17, 1798.

535.Anon., Copies of Original Letters I pp. 239–240.

536.ed. Bingham, Selection I pp. 212–213.

537.Anon., Copies of Original Letters I p. 132.

61.Символ был выбран не слишком удачно: Помпея, высадившегося в Египте в 48 году до н. э., убили. Лишь 40 из 150 солдат, упомянутых Буайе, погибло. Остальные получили ранения.

538.ed. Bingham, Selection I p. 210; Rose, Napoleon I p. 188; Anon., Copies of Original Letters I pp. 244–246; ed. Moreh, Napoleon in Egypt p. 3.

539.CG 2 no. 4174 p. 820, 28 января 1799.

540.Strathearn, Napoleon in Egypt p. 46; Rose Napoleon I p. 190.

541.Arnault, Memoirs I p. 86.

542.Bodleian MS Curzon e.1 p. 15.

543.Anon., Copies of Original Letters I p. 134.

544.Anon., Copies of Original Letters I p. 133.

545.Jonquière, L'Expédition II ch. 5.

546.CG 2 no. 2625 p. 193, 24 июля 1798

547.ed. Moreh, Napoleon in Egypt p. 8.

548.Holland, Foreign Reminiscences p. 248.

549.Bourrienne, Memoirs I p. 66; Stuart, Rose of Martinique p. 234.

550.ed. Howard, Letters and Documents I pp. 258–259.

551.BL Add. MSS 23003.

552.CG 2 no. 2635, p. 199, 25 июля 1798.

553.CG 3 no. 5277 p. 230, 11 мая 1800.

554.Anon., Copies of Original Letters II p. 111.

555.Anon., Copies of Original Letters I p. 121.

556.Gichon, East Meets West p. 106 n. 12.

62.Если быть точным – 44 века.

557.ed. Dufourcq, Mémoires pp. 121–122.

558.Chaptal, Souvenirs p. 270.

559.Duffy, Austerlitz p. 137.

560.Anon., Copies of Original Letters I p. 133.

561.ed. Brindle, Guns in the Desert pp. 15–16; Anon., Copies of Original Letters I p. 78.

562.ed. Bierman, Napoleon in Egypt p. 85.

563.ed. Latimer, Talks p. 209.

564.Solé, Conquête de l'Égypte, pp. 108–109.

565.Balcombe, To Befriend p. 74.

566.Bertrand, Cahiers I p. 21.

63.Речь идет о мусульманском иконоборчестве после завоевания Мекки в 630 году.

567.CN 29 p. 570.

64.Однажды Наполеон предложил французскому епископу разрешить многоженство в вест-индских колониях, «но монсеньор не пожелал и слушать об этом» (ed. Kerry, The First Napoleon p. 99).

568.ed. Kerry, The First Napoleon p. 99.

569.Ebrington, Memorandum p. 18.

570.ed. Kerry, First Napoleon p. 89.

571.Forrest, Napoleon p. 112.

572.Forrest, Napoleon p. 108.

573.ed. Bingham, Selection I pp. 221–225.

574.ed. Bingham, Selection I pp. 221–225.

575.ed. Bingham, Selection I pp. 221–225.

576.ed. Moreh, Napoleon in Egypt p. 14.

577.ed. Bierman, Napoleon in Egypt p. 85.

578.ed. Ainé, Histoire de l'expédition pp. 13–14.

579.ed. Bingham, Selection I pp. 221–225.

580.CG 2 no. 2625 p. 193, 24 июля 1798.

581.ed. Latimer, Talks p. 64.

582.CG 2 no. 3890 p. 706, 9 декабря 1798; CG 2 no. 2676 p. 216, 30 июля 1798.

583.CG 2 no. 2870 p. 299, 19 августа 1798.

584.CG 2 no. 2870 p. 299, 19 августа 1798.

585.CG 2 no. 2857 p. 289, 18 августа 1798; Smith Data Book p. 140.

586.CG 2 no. 2870 p. 299, 19 августа 1798.

587.Anon., Copies of Original Letters I p. xvi; Alison, History of Europe I p. 580.

588.Lavalette, Memoirs p. 43; CG 2 no. 2832 p. 277.

589.Cole, Napoleon's Egypt p. 123.

590.Cole, Napoleon's Egypt p. 126.

65.Пер. А. Крылова.

591.Byrd, Napoleonic Institute p. 4.

592.Sudhir Hazareesingh in TLS 16/7/2006 p. 27.

66.В тот день он написал Бертье, поинтересовавшись, получил ли сержант Латрей из 75-й полубригады линейной пехоты двойное жалованье за два месяца безупречной службы, и 11 других писем (CG 2 no. 2798 p. 265). Между высадкой в Египте в июле 1798 года и отъездом тринадцать месяцев спустя Наполеон отправил не менее 2196 писем и депеш.

593.Montefiore, Jerusalem p. 315; CG 2 no. 4280 p. 874.

594.CG 2 no. 3112 p. 399, 8 сентября 1798.

67.Сожжение деревень выступало в Азии обычным способом контролировать потенциально враждебные районы. Англичане в Индии обычно «восстанавливали спокойствие» (по выражению историка кампаний Веллингтона) «беспричинным поджогом деревень и угоном скота» (Davies, Wellington's Wars p. 25).

595.CG 2 no. 3424 p. 523, 11 октября 1798; CG 2 no. 3148 p. 414, 12 сентября, 1798.

596.CG 2 no. 3554 p. 574, 27 октября, 1798.

597.CG 2 no. 3557 p. 576, 27 октября 1798.

598.ed. Sanderson, Bourrienne's Memoirs p. 80.

599.Prat and Tonkovich, David, Delacroix p. 44.

600.CG 2 no. 3529, p. 564, 23 октября 1798.

601.ed. Sanderson, Bourrienne's Memoirs p. 81.

602.Lavalette, Memoirs p. 50; CG 2 no. 3557 p. 576, 27 октября, 1798.

603.CG 2 no. 3656, p. 613, 11 ноября 1798.

604.ed. Bingham, Selection I p. 238.

605.Strathearn, Napoleon in Egypt pp. 260–264.

606.eds. Tulard and Garros, Itinéraire p. 123; Strathearn, Napoleon in Egypt pp. 260–264.