Kitabı oxu: «Дороги Мага. Странник Межмирья»

© Энмеркар, 2026

Все права защищены.

Никакая часть настоящего издания не может быть воспроизведена, распространена или опубликована в любой форме и любыми средствами без предварительного письменного разрешения правообладателя, кроме случаев, предусмотренных законом.

Сайт автора: https://www.enmerkar.com

Обратная связь: feedback@enmerkar.com

Предисловие

Серия «Дороги мага» возникла как попытка проследить историю одного потока сознания на протяжении ряда воплощений, каждое из которых принадлежит своему времени и имеет собственную личность, собственные задачи и собственный опыт. Речь идет не о памяти, переходящей из жизни в жизнь, поскольку новая личность обычно ничего не знает о предшествующих, а о более глубокой преемственности, сохраняющей сам способ существования сознания, его сильные и слабые стороны, накопленные последствия прежних действий и те задачи, которые не удалось завершить прежде. Оттого каждая книга представляет собой самостоятельную историю, а связь между ними становится заметной постепенно, по мере того как повторяются определенные выборы и обнаруживается, что события, разделенные тысячелетиями, принадлежат одной значительно более протяженной последовательности.

Настоящая книга связана также с «Географией межмирья», где я пытался систематизировать свой опыт изучения Промежутка: его пространства и обитателей, устройство Врат и Порогов, свойства отдельных Эфиров и характер движения сознания после смерти. «География» есть прежде всего карта, а всякая карта становится понятнее, когда по ней проходит конкретный путник, и эту задачу выполняет «Странник межмирья».

Этим путником является Лугалькингенешдуду, реальный правитель Древнего Шумера, живший в середине XXIV века до нашей эры. Древние надписи называют его правителем Урука, связывают с ним царственность Ура, сообщают о заключенном им «братстве» с Энметеной Лагашским и сохранили имя его сына Лугалькисальси. Эти сведения дают отдельные вехи биографии, однако расстояния между ними остаются огромными, как обычно и бывает с людьми столь далекой эпохи. Соответственно, земная часть книги представляет собой историко-мифологическую реконструкцию, в которой надписи служат опорой, а промежутки между ними заполняются личными воспоминаниями и собственным опытом автора: документы отмечают то, что мы действительно знаем, тогда как память и предание позволяют рассказать, каким человеком он был и какое место эта жизнь занимает в более длинной последовательности.

Вторая часть книги связана уже с его посмертием. Здесь повествование переходит в пространство, описанное в «Географии межмирья» и «Книге Дуата», и вслед за Дуду проходит через разные области посмертного существования, его дороги и Врата, устойчивые и изменчивые пространства, духов посмертия, хищников и элементеров. Судьба Дуду во многом чрезмерна, и именно эта необычность позволяет рассмотреть то, что при обычном переходе происходит слишком быстро и остается почти незаметным: человек, задержавшийся в межмирье намного дольше положенного, сталкивается с его устройством полнее, чем тот, кто лишь проходит сквозь него.

Таким образом, перед нами остается та же задача, с которой начинались «Дороги мага»: проследить путь сознания настолько далеко, насколько позволяют сохранившиеся свидетельства, личный опыт и тот Миф, посредством которого этот опыт может быть связан в единую картину. На этот раз дорога начинается в городах Древнего Шумера, около четырех с половиной тысяч лет назад, а после смерти человека, имя которого сохранилось на нескольких надписях, продолжается там, где исторические источники уже ничего сказать не могут.

Пролог.
Имя у Врат

«География межмирья» начиналась с вопроса о том, насколько вообще возможно систематически описывать Промежуток, если видеть в нем не произвольный набор видений, а среду с устойчивыми областями, направлениями движения, обитателями и закономерностями. В качестве исходной схемы я взял систему тридцати эфиров Ди и Келли, опираясь прежде всего на опыт Кроули, а сами исследования вел посредством скраинга через большой оправленный в серебро топаз, за которым горела свеча. Довольно скоро выяснилось, что последовательное прохождение эфиров дает значительно больше ожидаемого: одни и те же структуры возвращались при разных погружениях, обнаруживались переходы между ними, а некоторые пространства удавалось сопоставить с описаниями египетской, гностической и енохианской традиций.

И вот в ходе этих исследований возникла странность, которая поначалу казалась мне лишь технической особенностью взаимодействия с Привратниками. При попытках войти в некоторые пространства меня спрашивали об имени, и обычные мои ответы там почти ничего не значили. Имя, которым я пользуюсь ныне, было им неизвестно; имя Энмеркара, с которым к тому времени была связана значительная часть моей работы и которое, казалось бы, должно было иметь куда более древний след, также не вызывало никакой реакции. Зато стоило назвать другое имя, Дуду, и отношение менялось. Это имя знали, и обычно его было довольно, чтобы проход открылся.

Поначалу я почти не задумывался над этим. Имя Дуду было мне знакомо очень давно и входило в тот пласт воспоминаний, который начал проявляться еще в юности, задолго до исследований, составивших «Географию». Одним из самых отчетливых эпизодов тогда была смерть: храм наверху высокого священного сооружения, человек, которому я доверял и которого считал почти сыном, Меч в его руках и совершенно ясное чувство предательства, гораздо более сильное, чем страх самой смерти. Исторических подробностей этого образа я тогда не знал, однако имя Дуду и обстоятельства его гибели запомнились настолько отчетливо, что много лет спустя из этих воспоминаний выросла «Легенда о Мече Нергала».

Статья была написана семнадцать лет назад, и сейчас хорошо видно, насколько прямолинейным получился в ней сам Дуду. Я видел его человеком жестким, властным, привыкшим распоряжаться людьми и властью и легко переступавшим через чужую волю, а потому и гибель от руки любимого ученика казалась естественным завершением такой жизни. Однако воспоминание о смерти, каким бы сильным оно ни было, вряд ли удовлетворительно объясняет жизнь, которая к этой смерти привела.

Вернуться к Дуду заставила именно «География межмирья». Вопрос о том, почему его имя известно Привратникам, со временем становился все менее случайным. Энмеркар был фигурой значительной и легендарной, оставившей заметный след в мифе и в той истории, с которой связывают само происхождение письменности; Дуду же представлялся человеком нескольких надписей. Для человеческой памяти вес их несопоставим, а в Промежутке соотношение оказывалось обратным: Энмеркара могли не знать там, где имя Дуду принималось как слово, имеющее вес.

Это противоречие и стало исходной точкой книги. Мне пришлось заново собирать немногочисленные сведения о Лугалькингенешдуду, сопоставлять их с давними воспоминаниями, разбирать старую «Легенду о Мече Нергала» и постепенно восстанавливать как детали его жизни, так и то, что за нею последовало. При этом менялся и сам образ: за прежней жесткостью обнаруживалась своя логика, за властолюбием – убежденность в праве распоряжаться доверенным, а за решениями, которые легко осудить спустя четыре с половиной тысячи лет, – отношения с сыновьями, богами, городами и царственностью, гораздо менее однозначные, чем мне представлялось в юности.

При этом земная жизнь объясняла лишь часть загадки. Если прежние мои воспоминания хотя бы в основном верны, между смертью Дуду и следующим воплощением прошло почти три тысячелетия. Для обычного посмертия это чудовищно долгий срок, и трудно представить, чтобы сознание провело его в нестабильности межмирья, никак себя там не проявив и не вступив в отношения с его обитателями. Мне была известна первая точка этой истории, смерть Дуду, и странным образом сохранилась последняя, его имя, спустя тысячелетия открывающее Врата. Между ними лежал пустой промежуток длиной около двадцати восьми столетий.

Эту пустоту я и попытался исследовать: что произошло после смерти Дуду, почему обычный посмертный путь для него оказался нарушен, как ему удалось так долго сохранять себя и, главное, что он делал там все это время, если спустя тысячелетия Привратники продолжали помнить его имя. По мере того как один фрагмент связывался с другим, вопрос о том, почему Врата знают Дуду, превращался в вопрос о том, кем он стал за те столетия, когда человеческий мир успел забыть почти все, что когда-то знал о нем.

С этого вопроса и начинается «Странник межмирья».

Книга 1.
Цари Шумера

Часть 1. Урук

Глава 1. Дом писцов

Глину для табличек отбирали особенно тщательно. Урук стоял среди глины, ею укрепляли берега каналов и подновляли дворы, и отец говорил, что между глиной для стен и глиной для слов разница такая же, как между человеком, несущим корзину, и человеком, знающим, куда ее нужно нести. В кирпиче камешек оставался и служил общей крепости наравне с соломой и водой; в табличке же любой камешек портил написанное. Оттого глину для дома писцов очищали от ракушек и мелкой гальки, долго мяли ногами, а после отец разламывал комок и внимательно осматривал середину, и если внутри оставалась сухая крошка, работу начинали заново.

Так Дуду с малых лет знал, что слово начинается задолго до тростниковой палочки, и что прежде всего надлежит решить, сколько этому слову предстоит жить. Для учета зерна хватало таблички в ладонь, а когда счет завершали, глину просто размачивали и пускали в дело снова; для посвящений и благословений строки рассчитывали заранее, глину сушили дольше и прятали в кладку так, чтобы ее мог прочесть и тот, кто откроет стену через много лет.

Лугаль-эзен, что означает «Господин праздника», был писцом при Эанне, доме неба посреди Урука, где служили Инанне, и Дуду помнил отца уже старым, с опухшими пальцами, плохо державшими стилус. Двое старших братьев служили при храмовом хозяйстве. Дом их стоял близ внешней стены храмового участка и был из средних: каждый месяц приходило зерно, масло поступало вовремя, шерсти хватало на одежду. Имя отца знали и в больших домах, и среди носильщиков, потому что всякий раз, как в Эанне спорили о ячмене, выданном три месяца назад, или о меже, перенесенной после разлива, спор шел уже с тем, что было нажато тростником на глине. Отец любил повторять, что царь забывает, а табличка помнит; дед однажды заметил на это, что помнит она лишь до тех пор, покуда ее не найдут. Отец обиделся, а мальчик хорошо запомнил тот спор.

Полное имя его было Лугалькингенешдуду, «Царь на своем месте», и именно так его записывали там, где требовалось назвать человека полностью. Дома, однако, длинная форма продержалась недолго. Мальчик рано научился ходить и с тех пор неохотно оставался там, где его посадили: увязывался за братьями во двор, добирался до комнаты, где отец держал таблички, однажды дошел до самой внешней стены Эанны, прежде чем его заметили. А потому домашнее Дуду, «Идущий», хорошо подходило ребенку, который все время был в движении, и постепенно именно так стали звать его отец, братья и соседи.

Однажды, когда мальчиков впервые учили писать собственные имена, один из учеников спросил, отчего в имени Дуду стоит знак царя.

— Потому что так пишется его имя, — ответил наставник. — Царское достоинство ставят после имени, когда оно есть. У него его нет.

Наставник спросил, как звать носильщика, что возит им глину с берега. Мальчик ответил, что Лугаль-эда. Наставник велел написать это имя рядом с именем царя и посмотреть на оба, после чего вернулся к списку и велел Дуду переписать длинную строку еще раз.

Палочку с настоящим срезом ему дали лет в шесть или семь, и первые месяцы позволяли только отрабатывать клинья, ибо знак надлежало складывать из нажимов, и от силы руки зависела глубина, от угла ширина, от поворота палочки форма головки. Когда он спрашивал, отчего знак нельзя сделать иначе, если слово и так понятно, отец отвечал одинаково: тогда это будет другой знак.

За знаками пошли списки: зерно, ячмень, эммер, масло, шерсть, овца, коза, бык, осел; потом сосуды, орудия, деревья, птицы и рыбы; потом города, боги, должности, ремесла, меры, названия полей и каналов. Каждая вещь существовала в мире и так же на своем месте среди записанных вещей. В списке городов Ниппур стоял рядом с Кишем, а до того и до другого было по многу дней пути. В списке сосудов рядом стояли ковш из дома и корабельная бочка. Соседство держалось разрядом, и Дуду выучил этот порядок прежде, чем побывал хоть в одном из тех городов.

Труднее всего давались титулы, ибо запомнить приходилось не правило, а образцы: у каждого царя свой порядок, в посвящении один, в письме другой. Наставник заставлял читать надписи прежних царей вслух и до конца, а когда мальчик из соседнего ряда спросил, зачем писать все, если и так всякий знает, кто он, велел ему назвать титулы Энмеркара. Это имя было известно каждому, о древнем царе рассказывали при Эанне и связывали с великим временем города, однако полного порядка его достоинств не назвал никто. Для Дуду это имя было частью храма, вроде камня в древнем основании. Он переписывал его много раз, и рука оставалась спокойной.

К четырнадцати годам он помогал отцу со счетами, к восемнадцати вел таблички, за которые отвечал своим именем. Считать было нетрудно; труднее было понять, к чему относится число, ибо десять гур ячменя означали и поступление, и выдачу, и долг, и жертву, и остаток. Оттого он рано усвоил, что большинство споров рождается из места числа, и, когда человек говорил, что ему выдали меньше, доставал предыдущую запись и читал строку, следующую, имя свидетеля и меру. Голоса он не повышал; там, где запись оставляла сомнение, говорил, что написано так-то, а о прочем следует справляться у человека, при котором выдавали зерно.

На двадцатом году Дуду женился. Невесту нашли в доме писцов при Куллабе, старом храме Ана, что стоял поблизости от Эанны, и дело сладили быстро, ибо обе семьи знали работу друг друга. Дар в дом невесты собирали всем домом: отец дал серебро, братья ячмень и шерсть, дед отдал два медных сосуда, которые держал с давних пор.

Дом от этого мало изменился: к зерну, которое получала семья, прибавилась еще одна доля, во дворе появилось больше женской работы, а через год родился первый сын. Мальчику дали имя Лугалькисальси — «Царь, наполняющий двор»; отец понимал его как пожелание полноты и достатка дому и записал его на небольшой табличке вместе с именем матери и днем рождения. Табличку положили к домашним записям, а сам мальчик первые годы проводил там же, где прежде рос Дуду, среди запаха влажной глины, корзин с готовыми текстами и разговоров людей, приходивших к писцам со своими счетами и спорами.

В первые дни мальчика старались без нужды не выносить со двора. У изголовья лежал маленький кусок обожженной глины со знаком, который принесла женщина из дома матери; вечером она же несколько раз проводила над ребенком рукой и тихо произносила слова, которых Дуду не знал. Он спросил жену, от чего они должны защищать, и та ответила, что новорожденного легко заметить тому, кому замечать его не следует. Через месяц глиняный кусок убрали в стенную нишу, а мальчика стали выносить к остальным.

Дуду привык к тому, что утром уходит в Эанну, а вечером возвращается в дом, где его уже ждут жена и сын; эта часть жизни складывалась своим порядком и редко попадала в записи, которыми он занимался днем.

Звать его стали сперва тогда, когда рядом не случалось старшего писца, потом оттого, что он хорошо помнил, где искать, а после оттого, что с ним обе стороны редко уходили обиженными. Мудрым молодого писца никто бы не назвал, такое слово было бы слишком велико; говорили, что он рассудителен, и это значило много, ибо мудрость принадлежала богам, древним царям и старцам из песен, а рассудительность требовалась каждый день. Через несколько лет и старшие писцы стали говорить: «покажи это Дуду», так же, как прежде говорили «покажи Лугаль-эзену». Отец, впервые услышав такое при нем, промолчал, а наутро отдал сыну ключ от одной из комнат архива, и это было важнее похвалы.

К тому времени победы Эншакушанны вернули Уруку старшинство среди соседних городов. После победы над Хамази в храм привели пленных, пришли обозы, и писцы работали неделями почти без отдыха, ибо все, что поступало в Эанну, надлежало сосчитать, разделить и записать: медь, серебро, оружие, скот, ткани, сосуды и люди. Пленных тоже считали: в первый день Дуду записывал мужчин, во второй женщин, в третий детей, и в перечне для каждого разряда отводилась своя строка. После один за другим стали возвращаться люди из новых походов: сперва из земель Аккада, затем из Киша; из Ниппура привезли записи и храмовые вести, и имя царя становилось длиннее, ибо добычу посвящали богам, и каждое посвящение следовало снабдить надписью. Дуду проверял, чтобы имя, титулы и название храма стояли в ней на своих местах.

Однажды старший писец позвал его в комнату, где готовили посвящение Энлилю. Из дворца прислали новое именование Эншакушанны — «господин Шумера» (Эн ки-эн-ги), — однако в образце не было указано, где поставить его рядом с прежним «Царем страны» (Лугаль калам-ма). Старший писец положил перед Лугалькингенешдуду черновик и велел найти для нового достоинства место. Дуду искал образцы два дня и близкого сочетания не нашел; отец, прочтя черновик, сказал, что раз достоинство новое, то старого порядка для него нет, и на возражение, что порядок есть всегда, велел его найти. Он попробовал поставить «господина Шумера» после «царя страны», но тогда новое именование выглядело добавленным к уже законченной титулатуре. В следующем черновике он переставил его вперед. Так строка читалась последовательно: сперва власть над Шумером, затем царское достоинство, и через два дня черновик вернулся со знаком одобрения.

В те годы он несколько раз возил посвящения в Ниппур, в Экур — великий храм Энлиля, — и впервые увидел город в сухой сезон, когда сюда стекались люди из разных земель. Эншакушанна слал сюда добычу и надписи, закрепляя свои новые достоинства, и Дуду находил это правильным: победы правителя постепенно удлиняли его титулатуру. И когда к прежним достоинствам прибавлялось новое, писцам приходилось решать, где поставить его в строке.

В последние дни из царского дома дважды приходили к Эанне за лекарем и за человеком, знавшим старые заклинания. Первый унес масло, травы и несколько малых сосудов; второй взял табличку с формулой против дурного ветра, вошедшего в тело. За обоими посылали в один и тот же день, и никто не спрашивал, чья работа важнее. От людей царского дома Дуду слышал, что жар ненадолго отступил, затем вернулся.

Эншакушанна умер в конце сухого времени, ночью, после нескольких дней болезни. Весть пришла утром, когда Дуду сверял у кладовой выдачу масла, и он понял ее издали, по человеку из царского дома, шедшему быстро и без головного убора. Через несколько дней стало известно и еще одно: человека, которого признали бы разом Урук, Ур, Киш и Ниппур, не нашлось ни среди родичей царя, ни среди военных начальников и храмовых сановников.

Победы пережили царя ненадолго. В Эанне ждали решения и несколько раз посылали людей к старейшинам. Ответы расходились: одни просили ждать до погребения, другие уверяли, что имя будет названо скоро. Имени все не называли, и через несколько недель приезжие стали отбывать, а некоторые поехали в Лагаш. Прошло погребение, затем положенные дни, однако в Эанну так никого и не привели для принятия царского достоинства. Совет продолжал собираться, храм совершал службы, склады открывались по утрам, но место, которое занимал царь, оставалось пустым.

Сначала полагали, что имя будет названо позднее. Потом стало ясно другое: царственность больше не пребывает в Уруке, из него ушло царское достоинство, которое прежде находилось здесь вместе с Эншакушанной. Где оно теперь пребывает, никто не мог определить по одному знаку. Это становилось видно постепенно. Все чаще за решением ехали в Лагаш, там подтверждали договоры, туда передавали споры, которые прежде дошли бы до царя Урука. Отдельно каждый такой случай имел свою причину, но вместе они указывали на одно: царственность переместилась к Лагашу.

Через несколько месяцев объяснения сложились в новый порядок, и Дуду смотрел на него так же, как смотрел на изменившийся список: строки стояли прежние, а место главного имени стало другим.

Город между тем жил: открывались ворота, стада уходили на пастбища, в Эанне принимали приношения, поля требовали воды, каналы очистки, работники ячменя. Совет старейшин собирался часто и договаривался тоже часто, исполнялось же редко. На одном таком собрании решили очистить главный отвод канала прежде подъема воды, и работа выходила общая: город давал землекопов, три больших дома выставляли своих людей и повозки, Эанна кормила всех ячменем из храмовых запасов. Указали число работников, определили меру зерна, и каждая из сторон скрепила решение своей печатью. Затем управляющий кладовой спросил, чьим распоряжением открыть кладовую, и спор об этом шел до вечера, а кончился тем, что решение о канале осталось принятым, и никто так и не определил, чьим распоряжением связать между собою обязательства города, трех домов и Эанны.

Наутро управляющий сидел у двери кладовой и на все доводы отвечал одно: принеси табличку, по которой я могу выдать. Он указал пальцем на место между распоряжением и свидетелями, где при Эншакушанне стояло имя, придававшее решению силу. К вечеру вода в канале стала ниже, и храмовый управитель сказал, что если завтра люди не возьмутся за отвод, воду по нему уже не удастся провести вовремя, и на вопрос, что же делать, ответил с раздражением: «воду держит табличка, а табличка твоя».

В дом писцов Дуду вернулся после заката и стал думать. Решение уже было принято и скреплено: под записью стояли печати всех, кому предстояло дать людей и зерно. Проблема заключалась в форме, ибо в порядке записи было место подтверждающего имени, и только оно связывало обязательства города, домов и Эанны в одно распоряжение. Составить все как храмовую выдачу значило переложить ответственность на Эанну, тогда как работы шли городские; разделить дело на отдельные решения значило задержать работу; оставить как есть значило дать воде сойти.

Новых слов дело не требовало, и он стал искать место для тех, которые уже были: дважды он переписывал содержание и стирал, а на третьей табличке поставил формулу решения совета туда, где прежде стояло подтверждение правителя. Вышло непривычно, и он проверил себя: совет действительно решил, печати действительно стояли, храм действительно должен был выдать указанное зерно. Изменилось только одно: прежде решение совета и подтверждение правителя были двумя разными ступенями, а теперь первая встала на место второй.

Утром управляющий прочел табличку дважды и услышал, что решение подтвердили все, кто должен дать людей и зерно, а печати стоят внизу. Он провел пальцем по оттискам, назвал их вслух по одному, сказал, что раньше так не писали, и услышал, что раньше был Эншакушанна. Потом попросил оставить две копии. Через час зерно начали выдавать, через три дня расчистку закончили, и вода пошла; о том, чьим распоряжением открыли кладовую, спросил после один управляющий, да и тот для порядка.

Через месяц надо было распределить людей на ремонт стены, и один из старейшин спросил, как писали тогда, с каналом; табличку достали и велели писать так же. Еще через два месяца по той же форме оформили выдачу древесины, потом распределение работников на плотине. Слова о том, что раньше так не писали, больше не звучали: теперь раньше уже писали.

Постепенно Дуду стали звать на собрания прежде, чем требовалась запись. Старейшины привыкли спрашивать, как было в прошлом году и кто отвечал за стену при Эншакушанне, и он отвечал, называл меру, находил имя, приносил табличку. Память у него была хорошая, однако уважение подкреплялось и тем, что он знал, где лежит нужная запись. Архивы Эанны росли долго, старые писцы помнили прежнее расположение, молодые — новое, а и то и другое знали единицы. Дуду разделил большие корзины, счета зерна отделил от решений о работах, посвящения — от хозяйственных записей. Ему возражали, что и так знают, где лежит.

— А когда нас не будет, кто найдет?

Старики поворчали, а уже через год пользовались его порядком. Переменились и споры, которые ему приносили: прежде речь шла о доле зерна, о поле, о долге, теперь же спрашивали о городе, и все чаще оказывалось, что прежний порядок продолжать невозможно, и тогда старейшины спрашивали, что он предлагает. Вопрос этот был ему неприятен: он привык записывать уже принятое решение, теперь же его спрашивали, каким должно быть само решение.

Войском он по-прежнему не распоряжался, царских одежд не носил и на место Эншакушанны не садился, а когда приходили послы, принимали их старейшины, и он сидел рядом и записывал. Однако на вопрос посла, согласен ли город, люди оборачивались к писцу, и он смотрел в табличку и говорил, что записано согласие, и этого хватало. Когда приехали люди из Ура и старший из них спросил, кому передать табличку их господина, старейшины помолчали, а потом один сказал: дай ему. Позже Дуду узнал, что в Уре о нем стали говорить как о человеке, через которого отвечает Урук, и сказал отцу, что сказали неправильно, ибо отвечает совет. Отец, который уже почти не работал, спросил, кто составляет ответ, кто знает решенное и кто хранит прежние записи, выслушал все три ответа и заметил, что архив сам никому не отвечает, а стало быть, в Уре сказали не совсем неправильно.

Теперь царственность пребывала в Лагаше, и это чувствовалось в самых обычных делах: слово Энметены принимали там, где еще недавно требовалось решение из Урука. Одни в Уруке предлагали войну, другие отвечали, что война без царя подарит Энметене еще одну победу. Дуду входил в такие споры лишь тогда, когда спрашивали о возможностях города, и приносил счета: сколько людей можно собрать, сколько имеется зерна, сколько металла лежит в храмовых кладовых. Он читал счета до конца, и к концу чтения о войне уже говорили тише. Военный начальник Ур-Инанна сказал ему однажды, что он умеет сделать всякий замысел маленьким, и, услышав в ответ, что тот лишь называет цену замысла, рассмеялся, что именно это и сказал. Слава рассудительного человека к тому времени вышла за пределы дома писцов, и дня, когда это случилось, назвать не мог никто; сам же он ее вовсе не замечал, ибо одежды остались прежними, дом прежним, а отец по-прежнему считал зерно, прежде чем сложить мешки.

Совет, на котором ему поручили держать место власти, начался с людей, присланных из Ура, Уммы и Киша с табличками и вопросами к Уруку. Письма из трех городов ожидали ответа, и к полудню Ур-Нисаба, уже седой писец, служивший еще при Эншакушанне, сказал, что они снова сделают то же самое: решат и разойдутся, потом он напишет, а через месяц придет новый вопрос. На вопрос, что же он предлагает, тот ответил, что городу нужен человек, который отвечает за решение после того, как совет встал, и услышал от военного начальника, что это называется царь, а царя у них нет.

Самый старый из присутствующих, молчавший почти весь день, спросил, кто теперь отвечает от имени Урука. Ему сказали: совет. Тогда он спросил, кто хранит решения, находит прежние записи и составляет ответы другим городам. На все это назвали Дуду.

— Значит, половину дела вы уже отдали одному человеку, — сказал старик. — Осталось поручить ему связывать остальное.

Военный снова предложил назвать царя, но старик возразил: царственность ушла из Урука, и совет не вправе присваивать ее человеку. Речь шла только о том, чтобы кто-то держал пустующее место в городских делах, пока не станет ясно, кому принадлежит царское достоинство.

Дуду попросил перечислить, что означает «держать место». К вечеру записали: принимать вместе с советом людей, прибывающих от других городов, отправлять ответы после решения совета, следить за городскими работами через назначенных людей, при внезапном нападении распоряжаться защитой до созыва совета. Земли, кладовые и люди Эанны оставались под храмовым управлением. Дуду перечитал запись и увидел, что в ней собрали обязанности, которые он прежде выполнял по отдельности. Достоинства к ним не прилагалось.

Военный отказался: он умел распоряжаться людьми и стенами, но не городскими записями. Человека из рода Эншакушанны совет не принял, опасаясь, что временное место станет наследственным. Храмовый управитель тоже остался при Эанне. Тогда кто-то назвал Дуду.

Он напомнил, что остается писцом и никогда не командовал войском. Старик ответил, что именно человека вне царского дома город сейчас и сможет принять.

— На какой срок? — спросил Дуду.

— Пока не решится дело о царственности.

Он еще раз перечитал перечень обязанностей и согласился держать это место до тех пор, пока не станет ясно, кому царственность принадлежит.

Когда совет расходился, старик задержался и сказал, что завтра придут люди из соседних городов и принимать их теперь придется Дуду.

— Ты вправду думаешь, что это временно? — спросил он.

— Все временно.

Ответ Дуду не понравился. Он предпочитал сроки.

Вечером он снова пришел в дом писцов, как в ту ночь, когда требовалось оформить выдачу зерна для расчистки канала. Наутро следовало ответить на одно из посольских писем. Прежде он написал бы, что совет Урука постановил; теперь совет назначил того, кто должен удерживать решение после собрания, и, значит, имя его надлежало поставить там, где в подобных письмах прежде стояло имя человека, отвечавшего за город.

Он приготовил глину, сделал табличку чуть шире обычной и начал текст. Первые строки легли хорошо: место для обращения и самого ответа он рассчитал заранее. После текста ответа следовало поставить имя, и он начал писать его полностью: Лугалькингенешдуду.

Полное имя занимало много места, и он знал это всю жизнь. В хозяйственных записях его порой сокращали, сам же он при чистовой записи всегда предпочитал полную форму, а сегодня сокращать было нельзя, ибо впервые он ставил собственное имя там, где прежде стояло имя правителя.

Он дошел до края строки и увидел, что ошибся в расчете. Места не хватало. Можно было стереть строку и начать выше, глина оставалась достаточно влажной; можно было сузить последние знаки, однако тесных знаков он не любил; можно было взять новую табличку, но все остальные строки выстроились ровно. Тогда он перенес окончание на следующую строку. Два последних знака остались одни: Ду-ду. Он прочел табличку целиком. Содержание было правильным, формула правильной, имена стояли на своих местах, и лишь собственное его имя портило строку. Он посмотрел на перенос, потом отложил табличку сушиться.

Он остался недоволен.

Глава 2. Эанна

Наутро пришли двое людей из Ура и Уммы, каждый со своей табличкой, и Дуду принимал их вместе со старейшинами, как было записано накануне. Прежде оба говорили бы со старшим из присутствующих, а после ждали, покуда совет соберется вновь и даст ответ; теперь старейшины выслушали их, обменялись несколькими словами и посмотрели на него. Он спросил о количестве зерна, о сроке и о людях, которые должны сопровождать груз, и сказал, что решение будет дано после полудня.

Дальше пошло так же. Совет собрался, решил первое дело, отложил второе, Дуду составил ответ и к вечеру прочел его тем, кто прикладывал печати. Потом распределяли людей на починку южной стены, потом выясняли, кто обязан очистить два меньших отвода канала, и постепенно новое устройство сделалось привычным: люди знали, куда идти с решением, которое оставалось исполнить, старейшины знали, кого оставить после собрания с недоговоренными делами, храмовые управители знали, чье слово принесет им решение совета без нового ожидания.

Дело осложнилось, когда с новым порядком пришлось иметь дело другим городам. Через два месяца из Уммы пришел ответ в глиняной оболочке с их печатью. Умма соглашалась с содержанием, а в конце спрашивала, какое достоинство носит человек, чье имя стоит при решении совета Урука. Дуду взял чистую табличку и начал перечислять: поставлен советом держать решение после собрания, принимает посланников вместе со старейшинами, составляет ответы, распоряжается городскими работами через назначенных людей. На короткий вопрос ушло шесть строк, а до храмовых оговорок он еще и не дошел. Тогда он стер написанное и составил короче: действует по решению совета Урука и отвечает за исполнение принятого.

Через месяц из Киша пришло письмо, обращенное к старейшинам Урука, и его имени там не было вовсе. Содержание совпадало с тем, чего Урук добивался, оттого он и не задержался на письме, однако старый советник, прочитав, спросил, ему ли отвечали, и, услышав, что Уруку, повторил вопрос еще раз, а после кивнул и положил табличку обратно.

Серьезнее вышло с Уром. Медь шла оттуда давно, и договор о ней совет несколько раз продлевал, а затем передал Дуду, чтобы новый порядок был записан на год вперед. Он составил текст, назвал количество металла, зерно и ткани, которыми Урук отвечал, и отправил табличку с двумя людьми, хорошо знавшими дорогу. Вернулся один и положил договор перед ним. На обороте стояла короткая приписка: условия принимаются, и пусть Урук назовет достоинство человека, который отвечает за их исполнение после того, как нынешних старейшин не станет. Приехавший прибавил, что его там спрашивали, кто этот человек, и он ответил, что тот держит власть в городе по решению совета.

— Тогда спросили, как называть его при этом.

В комнате засмеялись. Дуду вечером снова достал текст, которым совет определил его обязанности, и в который раз нашел написанное ясным: послы, городские работы, войско при нападении, решения совета, оговорки Эанны. Внутри Урука этого хватало, ибо всякий здесь помнил, как и почему появился текст. За городской стеной от всего этого оставались его имя и несколько строк, которыми приходилось объяснять каждое его действие.

Через несколько дней совет снова обсуждал письмо из Ура, и один предложил написать, что Дуду отвечает за город, другой напомнил, что то же самое уже писали в Умму. Ур-Инанна, долго сидевший молча, спросил, поймут ли его, если он пошлет человека и напишет, что тот ведет сто воинов, и, услышав, что поймут, спросил, поймут ли, если написать, что человек ведет людей, покуда не решено, кого поставить над войском.

— Спросят, кто он такой.

Никто не засмеялся, и решение отложили.

Днем Дуду пошел в храм. Из средней части города Урук выглядел нагромождением строений: плоские кровли сходились почти вплотную, между ними тянулись узкие улицы, кое-где открывавшиеся к каналам, по которым входили лодки с зерном, тростником и шерстью. Дальше поднималась городская стена, а за нею лежала ровная земля и полоса воды. Город был низок, и над кровлями поднимались одни лишь священные постройки.

Над городом выделялись два древних священных участка: Куллаб Ана и Эанна Инанны. Каждый занимал значительное пространство среди городской застройки, со своими стенами, дворами и храмовыми зданиями.

Над Эанной поднималась высокая храмовая терраса со святилищем Инанны на ней. Ее толстые глинобитные стены были расчленены выступами и глубокими нишами и хорошо виднелись над плоскими крышами домов. Издали различалась прежде всего верхняя часть святилища; ворота, дворы, кладовые и другие постройки храмового комплекса становились видны только при приближении.

Участок Эанны был обнесен собственной стеной и занимал столько места, что издали казался отдельным городом внутри города. Внутри стены располагались дворы, кладовые, мастерские, жилища служителей и храмовые здания, соединенные проходами. Люди входили в одни ворота с животными и корзинами, выходили другими с пустыми сосудами и табличками, и движение это шло с утра до темноты.

Ближнюю к воротам часть Дуду знал по ежедневным делам. В первый двор по утрам приводили животных, в кладовые ссыпали зерно, в помещениях для шерсти принимали и выдавали тюки, а в комнатах писцов считали, записывали и сверяли. Сюда он ходил много лет и обыкновенно сворачивал к писцам, не заходя дальше.

За хозяйственными дворами начиналась та часть, ради которой существовало все остальное, и туда писец входил лишь по делу. Там менялся запах: глина и шерсть оставались снаружи, внутри стояли запахи масла и дыма, а воздух был прохладен и неподвижен. Один двор переходил в другой, между ними поднимались глухие стены, и за каждой следующей дверью становилось тише; голоса погонщиков и счетчиков зерна оставались позади.

После смерти Эншакушанны он бывал здесь чаще, а однажды старший храмовый служитель попросил его остаться при вечернем подсчете. Последний двор был почти пуст, свет падал сверху на стены, проходы под навесами оставались в тени. У подножия террасы стояли сосуды для возлияний, выше шла лестница, и наверху Дуду видел дверной проем и светильники по обе его стороны. Изображения богини отсюда не было видно. Он задержался, прежде чем служитель позвал его дальше.

Сама работа была ему знакома, но здесь ее выполняли в иной последовательности: запись составляли по ходу приготовления, а не после выдачи, как у кладовой. Жертвенное мясо считали отдельно от еды служителей, а хлеб, принесенный перед изображением богини, проходил через запись дважды, при внесении и после того, как его уносили. Дуду спросил, зачем записывать второй раз, и услышал, что затем, чтобы знать, что вернулось. На вопрос, много ли пропадает, служитель ответил, что не пропадает ничего.

— Тогда что она берет?

— Не то, что мы взвешиваем.

Больше он не спрашивал. В следующий раз его позвали проверить старую утварь, и оказалось, что иные вещи нельзя ни выносить, ни употреблять снова; их складывали в отдельном помещении вместе с обломками статуй. О медной чаше с трещиной он спросил, отчего ее не переплавить, и услышал, что ею пользовались здесь, а на вопрос, сколько все это будет лежать, старший служитель ответил, что лежать оно будет, покуда лежит.

Так шло несколько месяцев. Дуду проводил в Эанне все больше времени, поскольку городские решения все чаще касались храмовых людей, земли, зерна или работ, и ему следовало знать, где кончается его поручение и начинается храмовый порядок. Однажды он пришел до рассвета и остался до следующего утра. За это время одну и ту же пищу успевали принять, отнести во внутренние помещения, принести богине, вынести обратно и снова пересчитать; прежде в его записях все это занимало несколько строк.

Воду брали отдельно для омовения служителей, отдельно для сосудов; ту же, которую подавали перед богиней, набирали только из одного колодца и несли в закрытых кувшинах. Хлеб для приношения ставили прежде хлеба для служителей, а тесто для него месили в особой квашне, которую для другой выпечки не употребляли. Огонь разносили по светильникам, начиная с дальних, а обратный ход при вечернем гашении шел от входа внутрь.

Служба открывалась умыванием и одеванием изображения. Дальше вносили еду и питье, ставили, задергивали завесу и ждали. Ожидание было тем, чего Дуду не сумел записать: в его табличках между внесением и выносом стояло время, а время это ничем не заполнялось, люди просто стояли молча, и однажды он спросил, сколько следует ждать, и услышал:

— Пока служитель не даст знак.

Потом завесу отдергивали, приношение уносили и делили, и всякая доля имела свое имя, а хлеб, побывавший внутри, звался иначе, чем тот, что пекли рядом из той же муки. Люди ходили по храму свободно, покуда не начиналось приготовление, и тогда движение менялось: одни отступали за второй двор, другие оставались, и Дуду поначалу принимал это за порядок старшинства, а потом увидел, что старший над кладовыми стоит снаружи, тогда как молодой человек, носивший воду, входит внутрь. Он спросил, отчего так.

— Он носит воду.

Дуду помедлил, затем записал это рядом с именем мальчика. В обычных храмовых списках такой работы отдельной строкой не было.

Сперва он просто запоминал все как расписание, а потом обнаружил, что знать время службы недостаточно. Человек, отвечавший за вечернюю службу, однажды задержался за стеной из-за спора о поле, и Дуду спросил, отчего его ждут, если начать можно и без него; ему объяснили, что тот должен сказать первые слова, а он заметил, что слова эти знает и другой. Старый служитель, тот самый, который толковал ему про хлеб, посмотрел на него с любопытством и спросил, станет ли царем чужой писец, написавший царские титулы правильно. Дуду промолчал, и служитель ответил сам:

— Слова порою принадлежат тому, кто их говорит.

Дуду признал ответ старика разумным.

Спустя время эти первые слова пришлось сказать ему самому. Человек, отвечавший за вечернюю службу, не пришел из-за болезни. Посланный к нему вернулся и сказал, что с ночи того трясет и он не может подняться; дома уже были лекарь и человек, знавший заклинания. Один растирал больного маслом и давал ему пить воду с травами, другой сидел у изголовья и называл то, что должно выйти из тела. Старший служитель спросил, началось ли чтение до восхода, получил утвердительный ответ и больше о больном не спрашивал.

Служба была связана с городским приношением, которое Дуду привез от совета. Старший служитель спросил, помнит ли он первые слова, и, услышав, что помнит, велел говорить.

— Я писец.

— Сегодня ты принес дар города.

Дуду попросил табличку.

Ему принесли старую копию с несколькими стертыми знаками, он прочел текст про себя, дождался, покуда внесут масло, и произнес положенное. Жрец принял сосуд, светильники горели ярко, и вскоре Дуду вернулся к своим табличкам. На следующий месяц его попросили прочесть ту же формулу снова, а еще позже он уже обходился без копии.

Вопрос о его положении тем временем оставался нерешенным. Из Ура пришло второе письмо: условия принимали по-прежнему и просили назвать достоинство того, кто отвечает за исполнение. Совет собрался вечером и стал искать слово. Один из старейшин предложил угула, но Дуду сказал, что так называют человека, поставленного над работниками. Кто-то предложил титул «нубанда», однако и он подходил не больше: такой человек мог распоряжаться людьми или работами, а в Уре спрашивают, какое достоинство имеет человек, который отвечает от имени города.

— Напишите «лугаль» и закончим, — сказал Ур-Инанна.

После этого заговорили все разом. Храмовый управитель сказал, что царское достоинство ставят при имени не так просто, как должность при складе. Военный спросил, кто созовет людей, если враг подойдет ночью, и, услышав, что это записано отдельно, сказал, что потому и говорит о царе. Тогда кто-то спросил, царь ли Энметена, и заговорили о том, что Лагаш прочтет это письмо по-своему.

— Это разные записи, — сказал Дуду. — Лугаль Унуг есть царь города. Старшинство над городами пишется лугаль калама, и Эншакушанна писал оба титула.

Тогда храмовый управитель напомнил, что в Лагаше самого Энметену называют энси, и сказал, что писцы Гирсу, скорее всего, тем же словом назовут правителя Урука.

— Пусть называют, — сказал Ур-Инанна. — Мы пишем для Ура.

Он рассмеялся и заметил, что вся его жизнь состоит из таких различений.

Старый советник спросил, как быть, если царь Урука откажется признать Энметену старшим; военный ответил, что тогда будет война, а на вопрос, что если признает, сказал, что тогда война будет не из-за имени. Храмовый управитель прибавил, что написать они могут любое слово, а потом это имя принесут в Эанну и поставят перед Инанной как имя царя, и на замечание, что имена ставят перед нею каждый месяц, согласился, что ставят, да иные.

Дуду спросил, что при этом переменится, и услыхал: порядок службы. Управитель перечислил омовение, одежду, приношение от города, слова перед входом, слова внутри, ночь при храме и утренний выход, и дважды Дуду останавливал его, чтобы уточнить незнакомое название.

— И после этого в Уре перестанут спрашивать?

Храмовый управитель помолчал.

— После этого мы сможем поставить имя перед богиней как имя царя.

— Я спросил другое.

— Другого ответа у меня нет.

Старый советник сказал, что и этого довольно. Дуду думал иначе, однако следующие дни провел в храме больше обычного, слушал объяснения и записывал порядок на малых табличках. Омовение оказалось делом простым, одежда сложнее, ибо годилась не всякая ткань; дар города составляли отдельно от его собственного; слова тоже делились, и часть произносил он, часть храмовый служитель. Больше всего вопросов вызвала ночь, и на вопрос, для чего оставаться, старший служитель подумал и сказал:

— Чтобы утром вышел тот же человек.

Дуду посмотрел, шутит ли старик, и увидел, что тот говорит всерьез. Он спросил, кто же может выйти вместо него, услышал, что никто, и заметил, что в таком случае он и так выйдет сам. Объяснение осталось неясным, однако больше он не спрашивал.

В день поставления он проснулся раньше всех в доме и пошел к Эанне. У внешнего двора уже ждали люди совета: военный начальник Ур-Инанна пришел в обычной одежде, без оружия, и от этого выглядел непривычно.

Городской дар принимали при нем: двое храмовых людей пересчитали хлебы, взвесили масло, осмотрели шерсть и отставили один сосуд, у которого нашли скол по краю. Дуду поймал себя на том, что следит за счетом, и заставил себя отвернуться.

Омовение прошло так, как ему объясняли. Свою одежду он снял в малом помещении у второго двора и отдал человеку, который сложил ее и унес, и это оказалось единственным за весь день, чего он не ожидал: он не спросил заранее, куда ее денут, и теперь спрашивать было поздно. В храмовой одежде было меньше ткани и украшений, чем в парадном облачении Эншакушанны, которое Дуду не раз видел при церемониях, и все в ней принадлежало храму, отчего ему стало проще: происходившее покамест походило на службу.

Потом он ждал. Помещение было тесное, с одним высоким проемом, и оттуда слышалось, как во дворе переговариваются старейшины и как кто-то прикрикнул на носильщика. Однажды за стеной засмеялись, и смех был обыкновенный, дневной, и от этого стало покойнее. За ним пришли, когда голоса во дворе смолкли.

В первом дворе стояли старейшины, и дальше их не повели. Во втором остались люди совета и старший над кладовыми. Внутрь прошли храмовый управитель, старый служитель, двое молодых служителей и сам Дуду, и он отметил, что людей было меньше, чем при обычном вечернем приношении.

Он произнес свое полное имя, имя отца и название города. Старый служитель назвал Инанну, после чего внесли городской дар. Он повторил слова, которые учил последние дни, и услышал ответ храмового служителя. Потом читали старые формулы, и иные он знал с детства: в них перечислялись прежние правители Урука, дела, которые им приписывали, храмы и земли, связанные с их именами.

Назвали Энмеркара. Он услышал рассказ о царе Урука, об Инанне и о далекой Аратте, откуда в город должны были прийти богатства; эти слова он тоже знал, и ему всегда нравилась та часть, где посланец должен помнить длинную речь, потому что в детстве он не понимал, отчего ее попросту не записали. Теперь часть старого сказания произносил он сам. Имя Энмеркара он произнес без запинки, затем назвал Аратту и Инанну и кончил формулу там, где следовало.

Во внутреннем помещении горели светильники, числом меньше, чем он ожидал. В положенное время один служитель должен был взять ближний светильник и переставить его дальше, после чего начиналась следующая часть. Человек подошел, взял лампу и остановился: пламя горело очень ярко. Он подождал и посмотрел на старшего служителя, который тоже смотрел на лампу. Перед следующим чтением огонь этой лампы полагалось погасить и зажечь другой от второго сосуда. Служитель прикрыл фитиль маленькой крышкой, а когда поднял ее, пламя не погасло. Он прикрыл снова; пламя уменьшилось и выпрямилось. Позади кто-то тихо сказал несколько слов, которых Дуду не разобрал.

Старший служитель протянул руку.

— Оставь.

Лампу поставили обратно, следующую зажгли отдельно, и служба пошла дальше. Дуду еще некоторое время смотрел на первый светильник и решил, что крышка легла неплотно: край у нее был старый, фитиль новый, воздуха под нею могло остаться довольно. Он собирался после службы спросить, часто ли такое случается, но потом забыл.

Вечером, когда большая часть людей вышла, старший храмовый служитель принес ему хлеб и воду и сказал:

— Хорошо приняла.

Дуду решил, что речь о службе, и ответил, что ошибок не было.

— Я не про ошибки, — сказал старик, поставил хлеб и ушел.

Ночь в Эанне оказалась длиннее, чем он ожидал. В городе долго слышались голоса, потом утихли; несколько раз проходили храмовые люди, приносили масло и воду; он спал мало, сидя у стены, и под утро ему приснилось, что он снова идет через Эанну, только дворы были пусты и двери стояли открыты. Он проходил одну за другой, не встречая служителей, и всякий раз оказывался дальше внутри, чем бывал наяву. Последняя дверь вывела его в помещение, которого он не знал. Светильников там не было, однако стены различались ясно, словно слабый свет шел от самой глины. У дальней стены стояло низкое ложе, застланное светлой тканью; рядом были поставлены хлеб, финики и чаша.

Женщину он увидел не сразу. Она сидела у ложа и ждала его. На ней была длинная одежда, темная у ног и светлеющая к плечам, волосы лежали свободно, а лица он потом вспомнить не смог, хотя во сне ему казалось, что он видел его много раз. Он остановился у входа, ожидая, что она назовет его или велит подойти, но женщина ничего не сказала.

Тогда он сам вошел.

Она разломила хлеб, одну половину оставила себе, другую положила перед ним. Дуду ел и не чувствовал вкуса, однако знал, что должен доесть до конца. Потом женщина взяла чашу, отпила и передала ему. Он сделал то же самое. Когда он поставил чашу обратно, она коснулась его руки, и в этот миг ему показалось, что где-то далеко открылись все двери, через которые он прошел, хотя ни звука не было.

Дальше сон сохранился хуже. Он помнил, что сидел уже не напротив нее, а рядом, на краю ложа; помнил ее руку у себя на затылке и запах масла, который был сильнее храмового дыма. Потом исчезло и помещение. Осталось только ощущение чужого тепла совсем близко и странная уверенность, что отсюда ему уже не надо никуда идти. Это длилось долго или одно мгновение — во сне он различить не мог.

Перед самым пробуждением женщина все-таки сказала несколько слов. Он услышал их ясно и тут же потерял большую часть, словно фраза была длиннее того, что могла вместить память. Осталось только:

— Теперь останься.

Он проснулся от шагов в проходе. Несколько мгновений лежал неподвижно и не сразу понял, в каком помещении находится. Рука его была прижата к груди, а на ладони еще сохранялось ощущение чужих пальцев, хотя, открыв глаза, он увидел только стену, свернутую одежду и гаснущий светильник.

Потом вошел служитель с водой, и сон быстро стал обычным сном. Хлеб был перед ним накануне, масло горело всю ночь, о ложе он спрашивал еще во время приготовления к службе. Даже слова могли остаться от старого служителя, который велел провести здесь ночь. К тому времени, когда начались утренние приготовления, Лугалькингенешдуду уже думал о том, какую формулу ему предстоит сегодня записать.

С восходом повторили несколько коротких формул, после чего ему вернули обычную одежду. У внешнего двора ждали старейшины, и старый советник спросил, тот ли человек вышел, а на вопрос, рассказали ли ему уже, ответил, что ему рассказывают многое.

Совет собрался в тот же день, и спор был короче прежнего: храмовый управитель сказал, что служба совершена, старейшины по очереди подтвердили прежнее решение, и, поскольку изменять ничего не хотели, сослались на прежнюю запись.

Впервые после его полного имени следовало обозначить царское достоинство. Текст Дуду составлял сам. Когда-то старший писец положил перед ним новое достоинство Эншакушанны и велел поставить правильно; теперь новое достоинство относилось к нему самому. Он нашел старые формулы, сравнил несколько изводов, выбрал краткий и долго рассчитывал строку, а после написал:

Лугалькингенешдуду, лугаль Урука.

Имя заняло строку почти целиком. На этот раз места для него хватило. Лугалькингенешдуду перечитал написанное и отдал табличку писцам снять копии.

Через три дня ответ отправили в Ур, и таблички из Ура он ждал дольше, чем хотел себе признать. Когда она наконец пришла, на обороте, среди обычных хозяйственных строк, стояло обращение к нему как к царю Урука. Спрашивать, кто он такой, перестали.

Он показал табличку старому советнику.

— Вот как они теперь пишут.

Старик прочел обращение и спросил, много ли переменилось с прошлого письма.

— Медь та же и сроки те же.

— Стало быть, слово нашли верное.

Лугалькингенешдуду по-прежнему ходил в тот же дом, ел тот же хлеб и почти всякий день сидел в той же комнате при Эанне. Люди стали кланяться ниже, иные замолкали, когда он входил, и это мешало работе. С послами стало проще: теперь всякий знал, кому отдать письмо, и короткого титула хватало там, где раньше приходилось объяснять устройство всего Урука. После поставления его чаще звали на службы, связанные с городом; он приносил дары от совета, присутствовал при чтении, иногда сам произносил несколько строк. Храмовые дела по-прежнему вели храмовые люди, и вмешиваться в их порядок без нужды он не собирался.

Старый служитель все чаще просил его остаться, когда собирались гадать по очередному делу. В прорицаниях он понимал мало и давно привык, что один исход считают ясным, другой сомнительным, а третий велят повторить через несколько дней. Решали, ехать ли ему в поселение у западного канала, и гадатель, посмотрев на знаки, сразу сказал: ехать. Через несколько дней спрашивали о расчистке участка того же канала, и ответ вышел неясным, спорили долго, меняли слова вопроса, потом перенесли гадание на утро. Дуду ушел прежде конца: его ждали люди по делу о зерне.

Потом был сон. Он редко запоминал сны, а этот запомнил именно потому, что в нем почти ничего не происходило: он шел вдоль ограды, видел сломанный участок и за ним одну белую козу, запутавшуюся между сухими ветвями. Утром сон показался ему настолько пустым, что вспомнил он о нем лишь за едой.

Днем при Эанне искали трех животных из храмового стада. Одно нашли у воды, другое вернул пастух, третье пропало, и, когда сказали, что пропавшая коза белая, Лугалькингенешдуду велел смотреть у старой ограды к северу от храмовых загонов. Управитель спросил, почему.

— Приснилось.

К вечеру козу привели. Она в самом деле застряла у сломанной ограды, только у восточной. Старый служитель, услышав об этом, спросил, часто ли ему снится такое, и, получив отрицательный ответ, спросил, бывало ли раньше; Лугалькингенешдуду подумал и сказал, что о козе мог говорить пастух, а говорил ли, он не помнит.

Некоторое время после этого он следил за гаданиями внимательнее обычного. Вопрос о новом канале пришлось задавать дважды. О торговцах из Киша ответ вышел настолько темным, что решение приняли своим умом. Потом обсуждали его поездку в Ур, и ответ получили сразу.

Старый служитель отложил табличку и сказал, что про канал спрашивали второй день, а про поездку хватило одного раза. Лугалькингенешдуду ответил, что вопрос был проще.

— Может быть.

В Ур он отправился с двумя писцами и людьми, сопровождавшими городские грузы. Большую часть пути шли водой: сначала по каналу от Урука, затем по более широкому руслу, где встречались лодки с зерном, шерстью и тростником. В Уре его приняли люди, с которыми он уже переписывался по поставкам меди: старший писец городского хозяйства, управляющий складами и двое старейшин, державших прежний договор. Они встретились у складов возле пристани, сверили привезенную из Урука копию с местной, затем прошли по помещениям, где лежали слитки и готовые изделия, и только после этого сели обсуждать меру металла и ответную поставку зерна и тканей. Для Лугалькингенешдуду это была первая поездка, когда в Уре его принимали уже не как писца, привезшего чужое решение, а как человека, с которым заключали договор от имени самого Урука.

Договор подтвердили, медь отмерили без спора, а старый знакомый писец показал ему копию того первого письма, которое когда-то вернули в Урук с вопросом о достоинстве, и сказал, что теперь понятно, кому писать. Он взял табличку, прочел старую длинную формулу и рассмеялся, а на вопрос, чему смеется, ответил, что ничему, и отдал табличку обратно. Возвращаясь, он думал о старом письме: ответы он составлял почти так же, как прежде, зато в Уре теперь знали, кому писать.

Старый служитель, однако, порой смотрел на него так, словно чего-то ждал. Однажды он спросил, чего тот хочет, услышал, что ничего, и спросил, отчего же тот смотрит.

— Хочу увидеть, когда ты сам спросишь.

— О чем?

— Значит, еще рано.

Это раздражало, и через несколько дней он попросил старшего служителя поставить при вечерней службе другого человека вместо него. Тот без спора согласился. Потом Дуду решил, что поступил глупо, и в следующий раз пришел сам. Служба шла обычно: принесли масло, хлеб и шерсть, прочли слова перед Инанной, светильники гасли, когда их гасили, и о нем никто ничего не говорил. Лугалькингенешдуду успокоился и даже подосадовал на себя за то, что вообще об этом думал.

Поздно ночью он остался во внутреннем дворе почти один. Старый служитель ушел проверять людей у второго входа, где-то дальше ходил человек с лампой, из города доносились отдельные голоса, потом стихли. Он сидел у стены и перебирал в уме завтрашние дела: зерно для работников, письмо в Ур, спор двух семей о воде, люди, которых нужно послать к северным воротам.

Через некоторое время ему захотелось выйти. Сперва он не придал этому значения, а потом заметил, что думает о выходе снова. Во дворе было прохладно, воздух свободно шел через верхние отверстия, дыма почти не осталось, служба кончилась, и до утра ему оставалось только спать у стены. Лугалькингенешдуду остался и просидел еще некоторое время, глядя на свет у дальней двери.

Желание выйти не исчезло. Наконец он поднялся. У первого прохода сидел молодой храмовый служитель; когда Лугалькингенешдуду сказал, что выходит, тот спросил, не позвать ли старшего, и получил ответ, что не нужно. Он прошел через двор, потом через следующий, миновал хозяйственные помещения и вышел за внешнюю стену храмового участка. Ночь была обычной: где-то лаяла собака, у канала разговаривали двое мужчин, от домов тянуло дымом.

Он остановился. На воздухе стало легче. Постоял немного, стараясь понять, отчего именно легче, но ответа не нашел, и потому просто пошел домой.

Глава 3. Дар

За следующим разливом пришел еще один, и время после поставления постепенно вошло в обычный счет лет. Ремонтировали стены, расчищали каналы, разбирали тяжбы о земле, принимали медь из Ура и шерсть из Киша, отправляли зерно в Ниппур. Совет собирался и расходился, а решения после него оставались у Лугалькингенешдуду, как и было однажды записано. Царское достоинство тоже стало привычным: его ставили после имени в письмах, произносили при встрече послов, и только домашние продолжали называть его Дуду.

Отец уже оставил службу при Эанне и большую часть дня проводил во дворе. Его зрение слабело, пальцы дрожали, хотя учебные таблички внука он еще проверял и по одному клину замечал чересчур широкий срез палочки. Лугалькисальси тогда было около двенадцати; он учился в том же доме писцов, где вырос отец, переписывал списки сосудов, животных, должностей и городов, ошибался в порядке знаков и переделывал строки под взглядом деда.

Жара стояла несколько дней, и однажды утром отец лежал во дворе под навесом и был в памяти. Накануне отцу стало хуже, и жена Дуду послала одновременно за лекарем Эанны и за стариком, которого на их улице обычно звали, коли болезнь держалась дольше нескольких дней. Лекарь осмотрел глаза и язык Лугаль-эзена, велел давать ему воду понемногу и оставил масло для груди. Затем знахарь сел у входа, попросил не разговаривать без нужды и долго читал над чашей короткие слова, несколько раз называя Уту, Нанну и Энки. Затем водой из той чаши обмыли отцу руки и лицо. Ночью жар уменьшился, и утром он чувствовал себя лучше, спросил, привезли ли зерно из ближних полей, выслушал ответ и велел позвать внука с табличкой. Лугалькисальси принес вчерашний список городов; дед посмотрел, тронул пальцем строку и сказал, что промежуток широк. Потом позвал сына:

— Дуду.

Больше он ничего не сказал.

Семья совершила все положенное, принесла в храм хлеб и масло, писец записал имя умершего, Лугаль-эзена, сына писца, из дома при Эанне, служители приняли приношение и положили запись к другим погребальным табличкам месяца. Дуду проверил имя дома и отца, увидел, что оба написаны правильно, и вернул табличку. Потом тело вынесли, а приношение отнесли в храм вместе с записью.

Похороны прошли по установленному порядку, и через несколько дней Лугалькингенешдуду вернулся к городским делам. Короткое имя после этого стало звучать реже: так называли его теперь разве что жена да старики из дома писцов.

Со времени той ночи, когда ему захотелось уйти из внутреннего двора Эанны, прошло больше года. Он много раз присутствовал при службах, иногда оставался до утра, видел гадания и следил за светильниками, и всякий раз все шло положенным порядком. Старый жрец тоже смотрел теперь мимо него и говорил главным образом о храмовых делах.

Весной Лугалькингенешдуду поехал в Ниппур. Из Экура прислали табличку: следовало сверить долю Урука в поставках и работах, поскольку в старых записях времени Эншакушанны зерно считали по прежнему порядку, а при работах отдельно записывали людей города и людей Эанны. Спор был невелик, хотя письмами затянулся, поэтому несколько табличек и свидетелей отправились вместе с царем.

Ниппур он знал давно, однако теперь впервые приехал туда с достоинством, понятным ниппурским писцам без пояснений. Служители Экура назвали его полным именем, писцы сразу нашли урукские записи и разбирали с ним меры и сроки так же, как с представителями Ура, Киша и Лагаша. За несколько дней старые счета свели, людей Эанны выделили в отдельный разряд, а спорную поставку разделили между двумя годами.

Оставшееся время Лугалькингенешдуду провел среди храмовых записей и посвящений. Там стояли дары разных городов, хранились копии надписей прежних царей, и среди старых урукских текстов он снова увидел имя Эншакушанны с длинной последовательностью титулов. Рядом лежала более новая посвятительная табличка Энметены. У правителя Лагаша после имени и основного титула стояли еще другие достоинства.

Лугалькингенешдуду перечитал обе записи, затем посмотрел на собственную формулу. Она была правильной и законченной, но после царского достоинства перечень обрывался. Урук снова имел царя и снова посылал дары в Экур, а нынешняя урукская титулатура оставалась короче той, которую он видел в старых посвящениях.

Перед отъездом он спросил, где поставили бы новое посвящение Урука, если бы город прислал его в этом году. Служитель показал место возле стены, где принимали новые тексты перед переносом внутрь.

Вернувшись, Лугалькингенешдуду велел узнать стоимость такого посвящения, затем занялся другими делами. Несколько недель спустя за ним пришел писец Эанны и попросил явиться во внутренний двор: после ночной службы была сделана запись, в которой стояло его имя.

Там его ждали храмовый управитель, старшие писцы, старый жрец и человек при светильниках. Таких служителей Лугалькингенешдуду видел каждый раз, когда оставался в храме вечером: они приносили масло, меняли фитили, переносили огонь и гасили лампы в положенной последовательности.

Во время ночной службы один из них нес светильник из внутреннего помещения. Двое служителей видели, как у стены пламя поднялось выше обычного и дым пошел вдоль кладки. Человек при светильниках рассказывал, что в дыму различил женскую фигуру и услыхал слова Инанны.

После службы его заставили повторить услышанное дважды. Писец записал второй рассказ почти дословно:

«Тебе даю я энство. Царственность уже при тебе; теперь я связываю одно с другим на твоем имени, и оба будут передо мной вместе».

Лугалькингенешдуду прочел запись, затем попросил повторить ее еще раз. Служитель сохранил тот же порядок: сперва энство, затем слова о царственности, которая уже была при нем, потом их соединение на одном имени.

Рядом лежала вторая табличка, составленная утром храмовым писцом. Прямую речь он перевел в обычную форму записи: вместо «я» поставил имя Инанны, вместо «тебе» — имя того, к кому относилось обращение, а длинную фразу о соединении двух достоинств свел к строке:

«Инанна соединила для Лугалькингенешдуду энство и царственность».

Лугалькингенешдуду положил таблички рядом и сверил их так же, как сверял разные копии договора, а на одном месте задержался.

— Здесь назван я, а Урук не упомянут.

Писцы принесли старые посвящения. В нескольких из них имени царя было достаточно, чтобы представлять город. Лугалькингенешдуду просмотрел примеры, проверил порядок достоинств, и этого объяснения ему хватило. Формулу переписали начисто.

Совет принял формулу с удовольствием. Писцы прочли ее как новое достоинство Урука, храмовый управитель принял такое чтение, и тогда вспомнили о посвящении, которое собирались поставить в Экуре.

На следующий день Лугалькингенешдуду сам рассчитал строку. По привычке он оставил место для переноса имени и достоинств, потом пересчитал знаки, стер разметку и начал заново: строка помещалась целиком. Посвящение составили от имени Урука, вписали новую титулатуру, назвали дар Энлилю и людей, отвечавших за доставку. После нескольких исправлений текст передали мастеру, а вместе с очередной храмовой поставкой отправили в Ниппур.

Ответ Экура пришел через несколько недель. Посвящение приняли и сняли с него копию для хранения. В обращении к Лугалькингенешдуду ниппурский писец воспроизвел оба титула.

После этого новую форму использовал уже в следующем письме в Ур, затем в Киш и Умму. Через несколько недель та же титулатура вернулась из Ура, затем из Киша и Уммы.

Лугалькингенешдуду был доволен: в Ниппуре его имя теперь записывали с обоими достоинствами, а в Уруке молодые писцы уже брали новую формулу с готовой копии и переносили ее в письма без дополнительных объяснений.

Однажды Лугалькисальси принес отцу учебную табличку, где среди достоинств прежних правителей учитель велел написать и нынешнюю форму. В одном месте мальчик оставил между знаками слишком широкий промежуток. Лугалькингенешдуду показал его пальцем и велел переписать строку. Сын разгладил глину и начал заново.

Последним пришел ответ из Гирсу. Он касался двух поселений, пользовавшихся одним отводом канала, и предлагал прислать людей для совместного осмотра. В обращении писец Энметены написал: «Лугалькингенешдуду, энси Урука». Лугалькингенешдуду задержался на титуле. В Уруке при его имени уже ставили царское достоинство; писцы Энметены назвали его так, как в Лагаше называли правителя города. Он перечитал обращение и оставил его без исправления. Дальше упоминались вода, сроки осмотра и прежние соглашения.

Через несколько месяцев новая титулатура уже перестала привлекать его внимание. Письма приходили и уходили, посвящения копировались, формула оставалась одинаковой. Энство и царственность всегда упоминались рядом при одном имени, а писцы других городов повторяли формулу без пояснений.

Тогда старый жрец Эанны попросил копию ниппурского посвящения для храмового архива. Первую запись слов свидетеля в Эанне уже хранили, теперь ему требовалась именно та форма, которая вошла в употребление. Копию нашли в корзине исходящих посвящений. Старик прочел ее, велел снять копию на новой табличке и унес в архив.

На другой день Лугалькингенешдуду проходил через ту комнату по хозяйственному делу. Новая копия лежала в корзине с храмовыми формулами, связанными с царскими именами. Он поправил соседнюю табличку, стоявшую боком, проверил ярлык на корзине и пошел дальше.

Глава 4. Разделение

Год после отправки в Ниппур новой посвятительной надписи прошел спокойно. Новую титулатуру уже не обсуждали: писцы ставили энство и царственность в обычном порядке, копии расходились вместе с посланиями, ответы возвращались с той же формулой. Лугалькингенешдуду следил за содержанием табличек куда внимательнее, чем за собственным именем, и чаще поправлял меру зерна или срок поставки, чем порядок достоинств.

Из Ура пришло письмо в начале сухого времени. Мескиагнанна, сын Нанни и царь Ура, умер, оставив малолетнего сына. Брат покойного принял людей царского дома и начал ставить свое имя на хозяйственных табличках, однако родня мальчика этого не признала. Вскоре по одному и тому же грузу меди появились две записи с разными печатями, и выдачу пришлось остановить.

Лугалькингенешдуду понял положение сразу. Дом Мескиагнанны имел наследника, но город оставался без человека, чье имя признавали бы все стороны. Местный претендент означал бы победу одного дома над другим; обращение к Энметене вводило в спор Лагаш.

Поэтому старейшины предлагали Лугалькингенешдуду принять власть в Уре. Родни и земли в городе у него не было, ни один из больших домов не мог назвать его своим. Дом Мескиагнанны оставался сыну, старейшины сохраняли обычный суд, храм Нанны — свои земли, людей и доходы.

Таблички из Ура прочли на совете, и долго спорить о них никто не стал. Ур давал медь, контролировал южные пути, в его кладовых в изобилии лежали зерно, шерсть и масло. Войны это не требовало и главенства Энметены не затрагивало, потому Лугалькингенешдуду согласился сразу, а черновик условий вернул писцу и велел расписать отдельными строками суд, склады, военную обязанность, дань и храмовые земли.

Он достаточно хорошо помнил собственное поставление. Тогда ему сперва поручили держать само место власти, а содержание поручения определяли потом, когда уже возникали вопросы. Теперь он потребовал записать заранее и право старейшин, и те дела, которые должны доходить до правителя. Посланники из Ура удивились подробностям, однако возражений высказать не решились, поскольку в каждой строке они находили то, чем распоряжались и до сих пор.

Затруднение возникло, когда начали готовить чистовые записи для двух городов, и писец, составлявший копию для Ура, спросил, как поставить достоинства. После того как слова Инанны включили в храмовую запись, оба достоинства стояли при одном имени. В Уруке такая запись читалась без труда: там была Эанна, там совершались службы, и оттуда шли письма, в которых энское (нам-эн) и царское достоинства (нам-лугаль) давно употреблялись вместе. Ур же звал лугаля, а полная запись переносила туда и энство, между тем Лугалькингенешдуду не имел места при храме Нанны, и энство в Уре было ничем не обосновано. Написать же только имя правителя без титулатур значило вернуться к тому, с чего начинали: его положение опять пришлось бы объяснять в каждом письме.

Лугалькингенешдуду велел положить рядом урукскую и урскую таблички, прочел обе полностью, затем стал разбирать только обращения и титулы. В первой записи энство упоминалось рядом с Эанной и городом, где оно было принято. Во второй требовалось лугальство, потому что именно его просил Ур.

Тогда он положил, что в Уре будет распоряжаться царским достоинством, а в Уруке энством. Размещение выходило правильным: правитель оставался тем же, храм сохранял свое достоинство, совет — прежний порядок, а Ур получал ровно то, ради чего присылал людей. Потому на новой табличке он переписал слова Инанны так, как они стояли в ниппурской копии, и своей рукой прибавил, где чему быть. Инанна соединила для Лугалькингенешдуду энство и лугальство, и энство — оставалось в Уруке, а лугальство — в Уре.

Он перечитал написанное, проверил порядок слов и оставил энство первым: так его услышали в Эанне, так записали и так запечатлено теперь в ниппурской копии. Затем сравнил оба названия городов с ниппурскими табличками и отдал свою храмовому писцу.

Храмовый управитель Эанны прочел запись и согласился: энство оставалось при Эанне. Посланники из Ура тоже приняли запись, поскольку в Уре теперь появлялся лугаль.

Старый советник спросил только, что станет с лугальством, когда после Лугалькингенешдуду в Уре поставят другого царя.

— В урской строке надо будет писать другое имя.

Советник уточнил, что останется в Уруке, и услышал, что здесь будет тот, кому поручат Урук. Старик кивнул, и больше вопроса не поднимали.

Чистовую запись Лугалькингенешдуду размечал сам и по привычке отвел под имя с титулами одну строку. Но когда при подсчете знаков он дошел до названия Ура, пришлось остановиться, поскольку слова Инанны занимали строку целиком, а два города в нее уже не помещались. Тогда он стер разметку и рассчитал заново, оставил первую строку такой, как она уже была запечатлена в ниппурской копии, а названия городов перенес на вторую. На табличке вышло две строки: сверху то, что прорекла богиня в Эанне, а снизу то, что он прибавил сам, и копии снимали с обеих строк вместе.

Таблички отправили в Ниппур, Ур и Гирсу. Из Экура через несколько недель вернулась табличка с тем же расположением достоинств и городов. Писцы Ниппура воспроизвели запись так, как получили ее, и после этого она стала появляться в других письмах без отдельного пояснения.

Сам Лугалькингенешдуду через несколько дней отправился в Ур. До пристани он дошел еще затемно. Таблички и дорожные припасы уже погрузили в длинную лодку; с ним ехали двое писцов и несколько людей из Урука. Пока канал был узким, лодочники отталкивались длинными шестами, потом вышли на большую воду и поставили весла.

У городских ворот его встретили старейшины и жрецы Экишнугаля ‒ храма Нанны. Дорогу до главного двора он знал по прежним поездкам, однако прежде ездил сюда договариваться о меди. Ему показали склады, где медь лежала слитками и тяжелыми неровными кусками, которые перед выдачей взвешивали, показали записи о прибывших судах и их грузах, списки людей, обязанных выходить на работы, и само место суда, где старейшины разбирали дела между домами.

Жрецы Нанны встретили его радушнее, чем он ожидал. Старший из них сказал, что в доме Нанны принимают того, кого уже назвала его дочь Инанна. Лугалькингенешдуду поднес храмовый дар, подтвердил прежние земли и доходы и совершил ту часть службы, которую ему объяснили заранее.

Прежде чем вести его дальше, один из служителей принес воду в небольшом каменном сосуде. Лугалькингенешдуду вымыл руки и прополоскал рот, как ему велели; потом служитель смочил пальцы и провел ими по обеим сторонам дверного проема, называя дорогу и воду и перечисляя, чему войти с человеком: имени его, дару, слову, которое он принес, — и чему остаться снаружи: пыли, дурному ветру, тому, что пристало в пути, и тому, что шло следом.

— Следом? — переспросил Лугалькингенешдуду.

— С дороги заходит не один путник.

Служитель отставил сосуд и повел его дальше. Внутри храма все оказалось устроено иначе, чем в Эанне, хотя сам порядок был узнаваем: вода, светильники, приношения, люди, которые знали, где кому стоять и когда говорить. Лугалькингенешдуду следовал указаниям и запомнил прежде всего различия, которые могли понадобиться в дальнейшем.

Во втором дворе служитель, шедший впереди, остановился и обернулся, потом отступил в сторону и пропустил Лугалькингенешдуду вперед, хотя вести полагалось ему. Дальше он шел сбоку и на шаг позади. У самого входа стояла вода в широкой чаше. Проходя, Лугалькингенешдуду увидел, что по ней идет мелкая рябь, и подумал, что где-то открыт верхний проем. Старший из жрецов посмотрел на чашу, потом на дверной проем, который недавно омывали, и велел омыть его еще раз.

После службы Лугалькингенешдуду вернулся к городским делам и провел еще несколько дней у складов и судейских записей.

Старые управляющие остались при своих местах, старейшины продолжили разбирать обычные тяжбы, храм Нанны собирал со своих земель по-прежнему, а окончательные решения теперь записывали с его именем как лугаля Ура. Первые таблички выходили длинными, поскольку писцы повторяли всю новую форму с обоими достоинствами и обоими городами; потом порядок установился, и в урских записях стали писать имя с одним царским достоинством.

Вернувшись в Урук, Лугалькингенешдуду в тот же вечер пришел в Эанну и остался там до утра. Служба шла привычно. Когда он перечислял перед богиней сделанное и назвал храм Нанны, светильник возле его места погас. Служитель зажег его снова от соседнего. Пламя постояло немного и опять опустилось, а к концу службы горело едва. Ночью Лугалькингенешдуду спал у стены крепко и проснулся уже на рассвете.

Через несколько дней из Ура пришел первый обычный счет после его возвращения. В обращении стояло его имя и лугальство Ура, ниже упоминались медь, зерно и расходы на людей у пристани. Лугалькингенешдуду прочел табличку, отметил ошибку в мере металла и велел переписать эту строку.

Обращение он оставил как было.

Глава 5. Ниппур

В следующие годы Лугалькингенешдуду бывал в Ниппуре чаще, чем прежде. Причины всякий раз были рядовыми: Эанна посылала в Экур масло и зерно, Экишнугаль отправлял медь, камень закупали через людей, ведавших южными путями, мастерам требовались новые заготовки, и вместе с грузами отправляли посвящения. Чаши и сосуды посылали сразу, каменные изделия с длинной надписью заказывали к следующему сезону, а глиняные конусы с закладными записями держали до тех пор, пока в Экуре не начинали чинить стену или помещение и не появлялась потребность в благословении. Лугалькингенешдуду велел свести все эти работы в один счет. Каменная чаша требовала камня, доставки и мастера; сосуд из меди — металла и человека, умеющего отлить его без трещины; таблички для кладки готовили уже в Ниппуре, потому что там знали размеры ниш. При каждом заказе писец составлял образец надписи, и образцы приносили лугалю на проверку вместе со счетами.

И в этих записях постоянно повторялись одни и те же ошибки: один мастер сокращал название Урука, другой переставлял достоинства, третий оставлял слишком мало места после имени и теснил последние знаки. Лугалькингенешдуду возвращал черновики, пока строка не становилась правильной. Через несколько месяцев писцы уже держали отдельную копию его титулатуры рядом с образцами посвящений и брали ее всякий раз, когда готовили новый заказ.

В Уре обязанности лугаля давно имели свое место в обычном порядке: старейшины разбирали свои дела, служители Нанны ведали храмовыми землями, прежние управляющие — складами, а то, что требовало царского решения, отправляли Лугалькингенешдуду или откладывали до его очередного приезда. Поначалу он ездил в Ур часто и оставался там, пока не разбирали накопившиеся дела. Иногда возвращался в Урук через несколько дней, иногда жил в Уре две или три недели. Когда новый порядок установился, ездить пришлось реже, однако с тех пор ни один из двух городов уже не был для него местом, откуда он только уезжал и куда возвращался. Через несколько месяцев писцы привыкли к новому порядку. В урукских табличках при его имени ставили энство, в урских — царское достоинство; оба достоинства писали вместе лишь тогда, когда требовалось назвать его положение полностью.

Как-то пришла табличка из Киша о споре двух общин, пользовавшихся одним торговым путем. Одна собирала плату с повозок у переправы, другая утверждала, что дорога проходит по ее земле и половина платы принадлежит ей. Несколько месяцев они обменивались свидетелями и старыми записями, после чего кишские старейшины решили просить посредника. К Энметене обращаться не стали, поскольку ниже по той же дороге Лагаш сам собирал плату с проходивших повозок, и решение о праве на сбор могло коснуться его собственных доходов. В Экур отправили положенный дар и попросили благословения, а решение запросили у Лугалькингенешдуду.

В обращении писец назвал Лугалькингенешдуду царем Киша. Он заметил это прежде, чем дочитал само дело, провел пальцем по строке и велел принести предыдущие письма. В них такой формы не было. Тогда позвали людей, доставивших табличку, и старший из них объяснил, что обращение составили старейшины Киша: если они просят человека дать решение, которое примут обе стороны, его следует назвать так, как прежде называли тех, чье слово стояло выше отдельных домов.

Лугалькингенешдуду спросил, где находится этот образец, но посол ответить не смог. В доме писцов нашли старые копии надписей Эншакушанны. У прошлого лугаля этот же титул стоял там в том же месте. Лугалькингенешдуду проверил еще две записи, сравнил порядок знаков и вернулся к кишской табличке. Обращение было составлено правильно, и он оставил его как есть.

Само дело оказалось проще обращения. Обе стороны признавали старую границу, спорили только о месте, где после одного из разливов перенесли переправу. Лугалькингенешдуду поднял старые записи о плате, нашел прежний порядок и предложил считать плату по месту новой переправы, а расходы на содержание дороги делить между общинами в прежней доле. В решении указали границу, место переправы и прежнюю долю расходов, чтобы при следующем споре не требовалось снова искать свидетелей. Обе общины его исполнили.

Ответ в Киш готовил молодой урукский писец. В начале записи он повторил имя и титул из пришедшей таблички и поставил знак царя Киша перед городскими достоинствами, как стояло в старых копиях Эншакушанны. Лугалькингенешдуду, вычитывая ответ, задержался на этой строке, велел принести один из старых образцов, сравнил порядок и ничего не исправил. В следующем письме писцы сделали так же, и через несколько месяцев полная титулатура правителя уже начиналась с Киша.

К следующей поездке в Ниппур готовили сразу несколько посвящений. Два каменных сосуда пришли от мастера из Ура, еще один делали на месте; вместе с ними везли медные сосуды для Экура, небольшие глиняные закладки и копии надписей. Лугалькингенешдуду поехал с обозом, потому что хотел сам проверить, как принимают новую серию.

В Эанне храмовые помещения соединялись со своим городом тысячью ежедневных дел: сюда приводили животных, приносили зерно, приходили писцы, управители и люди, спорившие о земле. В Экур же непрерывно прибывали дары из разных городов. Их принимали, записывали и размещали так, чтобы даже спустя годы можно было определить, откуда пришла вещь и кому была посвящена. Сначала каждый предмет осматривали, потом очищали от дороги. Служитель обмывал водой основание и край, другой называл бога, которому предназначался дар, и имя человека, принесшего его. Только после этого писец начинал копировать посвятительную надпись. Лугалькингенешдуду сперва решил, что вода нужна из-за дорожной пыли, но однажды увидел, как так же обмывают сосуд, законченный ниппурским мастером утром того же дня.

— Он никуда не ездил, — сказал Дуду.

— Дорога бывает не только между городами, — ответил жрец и велел перевернуть сосуд, чтобы вода прошла и по нижнему краю.

На одном сосуде обнаружили скол возле имени Энлиля. Само имя оставалось целым, однако предмет отложили и внутрь не понесли, пока старший служитель не осмотрел повреждение. Дуду спросил, нельзя ли просто снять правильную копию и оставить сосуд среди остальных даров.

— Копию снимают, когда табличку отдают, — сказал писец. — А эту чашу мы не отдаем.

Новые сосуды некоторое время держали вместе, пока служители решали, какие из них пойдут внутрь, какие останутся в помещениях для даров, а какие при следующем ремонте заложат в стену. Старые вещи переносили глубже. Разбитые сосуды сохраняли вместе с целыми, если на них оставалась надпись; небольшие фрагменты складывали в корзины и снабжали ярлыками.

Лугалькингенешдуду спросил, долго ли лежат такие обломки, и писец ответил, что пока остается место и можно прочесть, чье имя на них стоит; этого ответа царю хватило.

В тот день ему показали один из новых каменных сосудов, приготовленных для его посвящения Энлилю. Надпись уже нанес ниппурский мастер. Лугалькингенешдуду прочел собственное имя, титул царя Киша, затем запись об энстве в Уруке и царском достоинстве в Уре. Рука была чужая, знаки немного отличались от урукских, однако порядок сохранили. Только в имени Энлиля мастер свел два знака теснее прочих. Переделывать из-за этого весь сосуд не имело смысла, и его унесли к остальным дарам.

Когда с надписи стали снимать копию для храмовых записей, ниппурский писец поставил царское достоинство перед энством. Лугалькингенешдуду заметил перестановку. Писец ответил, что смысл от этого не меняется и царское достоинство нередко ставят первым.

Лугалькингенешдуду попросил принести урукскую копию того же посвящения. В ней первым стояло энство.

— Сделай так же.

Писец посмотрел еще раз на обе таблички, разгладил ошибочную строку и переписал ее. Больше к этому не возвращались.

Поездки и посвящения продолжались еще два сезона. Когда один каменщик перестал работать по старости, другой принял его образцы; несколько сосудов разбились в дороге, и Лугалькингенешдуду велел изготовить новые, а треснувшие держать при работе, покуда не сверят каждую строку; затем обломки отложили: вещь, назначенную Энлилю, ни в дело, ни в переплавку не пускали. Писцы уже не приносили каждую надпись Лугалькингенешдуду: правильную форму знали, и на проверку попадали только новые сочетания или дорогие вещи.

Лугалькисальси к этому времени исполнилось шестнадцать. Он уже помогал в доме писцов и однажды принес отцу счет расходов на ниппурские посвящения. За два года на них ушло больше меди, чем рассчитывали; камень стал дороже, выросла и плата за доставку.

Лугалькингенешдуду проверил итог. Сокращать число посвящений он не стал. В Уруке старые вещи разбирали, переносили из кладовой в кладовую, иногда пускали материал на новые нужды. В Экуре дар, однажды принятый Энлилем, мог оставаться на своем месте много лет. Ради этого Лугалькингенешдуду и посылал туда камень и металл.

Во время следующей поездки в Ниппур ему привезли письмо-табличку из Урука. Среди нескольких текущих городских дел, сроков очистки канала и выдачи зерна одной строкой была записана смерть Ур-Нисабы ‒ того самого старого советника, который много лет сидел рядом с ним на совете.

Лугалькингенешдуду дочитал табличку до конца, уточнил, кто теперь ведет дело о северной стене, и велел приготовить ответ. Возвращаться раньше назначенного срока он не стал: мастера должны были закончить два сосуда, а писцам Экура требовалось сверить закладные записи.

Когда он приехал в Урук, погребение уже совершили. Дом старика принял положенное, его имя внесли в запись, совет собирался без него.

На очередном собрании разбирали спор двух домов о людях, которых каждый должен был выставить на очистку канала. Один из старейшин предложил старую долю, другой сразу согласился; остальные посмотрели на Лугалькингенешдуду. Он подождал: прежде в таком месте Ур-Нисаба спрашивал о прошлогоднем счете или просил принести старую табличку. Но теперь другие старейшины молчали, и потому Лугалькингенешдуду велел найти прошлогоднюю запись сам. После этого совет перешел к следующему делу.

К концу третьего года ниппурские заказы уже шли почти без его участия. Мастера знали размеры, писцы — титулатуру, люди из Ура своевременно откладывали металл для следующей партии. От Экура приходили короткие записи о принятых вещах и местах, куда их поставили. В одном таком сообщении говорилось, что для новых посвятительных табличек освободили место у внутренней стены. Несколько старых предметов перенесли дальше, а часть небольших вещей сложили вместе.

Среди перечисленных имен Лугалькингенешдуду увидел упоминание Эншакушанны и узнал порядок титулов: это была одна из надписей, которые много лет назад отправляли из Урука в Экур. Он спросил, указано ли, куда ее перенесли. Писец посмотрел приложение и назвал помещение, и тогда Лугалькингенешдуду велел указать это место рядом с именем.

— Чтобы после могли найти, — сказал он.

Глава 6. Братство

К следующему сухому времени Лугалькингенешдуду исполнилось тридцать пять. Лугалькисальси было семнадцать; он работал при доме писцов и уже достаточно хорошо знал отцовскую титулатуру, чтобы проверять по ней чужие копии. Место старого Ур-Нисабы в совете занял Нигин-Нисаба, человек лет сорока, прежде ведший храмовые счета Эанны. Он говорил меньше Ур-Нисабы и чаще просил принести табличку, прежде чем отвечать, и дела продолжались прежним порядком.

Люди из Уммы приехали в начале месяца, когда воду уже начинали распределять строже. Их было четверо, двое привезли таблички, двое сопровождали груз. О споре Уммы с Лагашем Дуду знал по старым записям. Границу проводили задолго до его рождения, ставили на ней стелы, потом переносили их, восстанавливали межевые канавы и снова спорили о земле. Имена правителей в этих записях время от времени менялись, но названия полей оставались все теми же.

Теперь уммийцы говорили о войне. Просили зерна, доступа к урской меди и обещания, что, если Лагаш двинет людей дальше спорных полей, Урук выступит на стороне Уммы. Взамен предлагали долю сборов с товаров, проходивших через уммийские земли, и свободный проход по северной дороге.

Лугалькингенешдуду попросил оставить таблички и ответил через три дня.

Сначала он велел посчитать зерно, которое можно было вывести без сокращения городских выдач. Потом велел запросить в Уре, сколько меди уже обещано на этот год и сколько можно будет провести другим путем, если Лагаш закроет дороги. Военный начальник Ур-Инанна назвал число людей, которых Урук сможет собрать без ущерба для стены и каналов. Отдельно посчитали лодки, корм для работников, плату проводникам и время, которое потребуется, чтобы известие из Уммы дошло до Урука после начала войны.

На второй день Лугалькингенешдуду велел пересчитать зерно еще раз с учетом возможности плохого разлива в следующем году. На третий он велел принести запись о последней большой войне: Ур-Лума был разбит Энметеной и отступил в Умму. После этого Лугалькингенешдуду велел составить окончательный счет.

Он отказал, хотя уммийцы спорили долго. Старший из них говорил, что сегодня Лагаш воюет за их поля, а завтра вспомнит о дорогах Ура; другой уверял, что Энметена силен лишь потому, что соседние города не выступают вместе. Под конец он прибавил, что человек этот и своим храмам не оставил прежнего, урезал доли жрецов и ставит в Умме тех, кого ему угодно, а такому и договор писать незачем. Лугалькингенешдуду выслушал обоих и положил перед ними счет.

— Если Лагаш закроет путь, на доставке одной только меди мы потеряем больше, чем вы предлагаете за весь год.

Старший уммиец ответил, что дорогу можно отбить.

— Тогда прибавь людей.

Тот посмотрел на табличку и больше о цене не говорил.

Люди Уммы уехали с обычными дарами, а через несколько недель из Гирсу пришла табличка Энметены. Умма в ней не упоминалась. Первые строки касались дорог. Медь из Ура шла на север через земли, где лагашские люди держали переправы и очищали каналы; часть зерна из Урука двигалась тем же путем в обратную сторону. Энметена предлагал определить плату, места остановок и число людей при каждом грузе сразу на несколько лет, подтвердить прежние границы Ура и отдельно записать, что ни один из городов не поможет тому, кто начнет войну против другого.

В конце стояло еще одно предложение: установить между Энметеной и Лугалькингенешдуду нам-шеш — братство. Лугалькингенешдуду прочел эту строку дважды, затем вернулся к плате за медь.

При Эанне о письме заговорили раньше, чем в совете. Храмовый управитель принес счета за два прошлых года и показал, что доли, шедшие храмам Лагаша, стали меньше прежних, а часть их обращена на городские работы. Старший служитель прибавил, что Энметена не из жрецов и жреческого достоинства не имеет, но ставит и смещает храмовых служителей по своему усмотрению.

Лугалькингенешдуду спросил, касается ли это урукских храмов.

Ему ответили, что покамест нет.

— Тогда это лагашское дело.

Управитель заметил, что человека узнают по тому, как он поступает у себя. Лугалькингенешдуду ответил, что писать они будут не о храмах, а о меди и дорогах, и велел готовить выезд.

Ответ решили дать после встречи. Местом выбрали Ниппур: оба города посылали туда дары, в Экуре хранились их прежние записи, и ни Энметене, ни Лугалькингенешдуду не нужно было приезжать в город другого.

Лугалькингенешдуду выехал с тремя писцами и несколькими людьми. Лугалькисальси он оставил при доме писцов и велел следить за копиями исходящих табличек. До Ниппура шли частью водой, частью вдоль канала, и по дороге несколько раз встречали лодки, груженные шерстью и зерном. Один из писцов записывал задержки у переправ; Лугалькингенешдуду велел ему продолжать, потому что через два дня предстояло обсуждать именно эти места.

Энметена приехал раньше.

В Экуре Лугалькингенешдуду уже видел имя Энметены на посвящениях и его статую, поставленную перед Энлилем. Теперь перед ним сидел человек старше его, с сединою в бороде и крупными руками, темными от солнца, с широкими пальцами и сбитыми ногтями. Такие руки Дуду видал у людей, которые держали мерную веревку, проверяли кладку и сами спускались к каналу смотреть работу. Энметена говорил негромко, на приветствия потратил немного времени и первым делом спросил, сколько дней идет медь от Ура до северной переправы.

— Если вода стоит хорошо — шесть.

— А когда плохо?

— Девять. Иногда десять.

Энметена кивнул.

— Значит, писать надо десять.

На этом они сошлись прежде, чем писцы успели приготовить вторую табличку.

Дольше спорили о плате. Писцы Энметены предлагали считать плату с лодки, урукские — с груза; при счете с лодки выгоднее было вести медь меньшим числом тяжелых судов, при счете с груза разница исчезала. В конце решили разделить сбор. За каждое судно брали небольшую плату за проход, а медь считали по весу. Так тяжелое судно платило больше легкого, однако число лодок тоже оставалось в счете. Лугалькингенешдуду велел записать отдельно проход судна и отдельно вес меди. Энметена перечитал строку и согласился. После этого спорить осталось только о размере обеих плат. Потом обсуждали людей при переправах, место ночной стоянки и ответственность за груз, если лодка садилась на мель между двумя участками канала.

О войне говорили меньше.

Энметена сказал, что ему не нужны люди Урука против Уммы.

— Мне нужно знать, что их там не будет.

Лугалькингенешдуду ответил:

— Их там не будет, если Умма начнет первой.

— Этого достаточно.

Писцы записали.

Строку о войне в тот же вечер прочли еще раз в Экуре. Перед Энлилем поставили хлеб и масло, храмовый человек назвал Энметену и Лугалькингенешдуду, затем повторил условие, которое утром внесли в табличку. Оба подтвердили его каждый своим именем. После этого служитель произнес несколько слов о том, чтобы сказанное вернулось на того, кто первым нарушит его, и унес приношение внутрь.

Вернувшись к писцам, Лугалькингенешдуду прежде всего проверил, одинаково ли записана строка на обеих копиях.

К вечеру первого дня основные условия уже лежали на нескольких табличках. Лагаш подтверждал границы земель, которыми Ур пользовался прежде, обеспечивал проход меди и не увеличивал установленную плату до следующего общего пересмотра. Урук и Ур не давали людей и зерна против Лагаша. При нападении третьей стороны каждая сторона обязалась принять посланного другой без задержки и дать ответ в установленный срок. Новое соглашение не затрагивало прежних договоров Урука и Ура с Кишем.

На следующий день разбирали копии. В записи об урской меди после имени Лугалькингенешдуду поставили царственность Ура: металл выходил из Ура, и там находились склады, отвечавшие за груз. Ниже шли количество металла, размер платы, переправы и люди, которых каждая сторона должна была держать у дороги.

Затем писец Гирсу добавил короткую строку: если две копии разойдутся, сверять их с табличкой, которая хранится в Гирсу.

Лугалькингенешдуду остановил чтение.

— Почему в Гирсу?

Писец ответил, что люди Энметены держат переправы, о которых сейчас записывают, и у них же остается счет каждого прошедшего груза. Урукская копия будет лежать в Уруке, урская — в Уре; гирсунская понадобится только тогда, когда через несколько лет числа или сроки в них разойдутся.

Лугалькингенешдуду велел принести прежние записи по меди.

В двух договорах расходились названия переправ, потому что после разлива одну перенесли. В другом урукский писец записал старую меру, а лагашский уже новую; спор тогда тянулся почти месяц, пока не нашли человека, присутствовавшего при счете.

— Пусть хранится в Гирсу, — сказал он.

Писец оставил строку.

Нам-шеш записали последним. Писцы перечитали согласованные строки о дорогах, границах, войне и спорах и ничего к ним не прибавили.

— Оно ничего не меняет в условиях, — сказал Лугалькингенешдуду. — Довольно поставить его в конце общей таблички.

— Пусть будет отдельная, — ответил Энметена. — Условия перепишут, а это останется.

Для этого позвали храмового человека. Он принес воду, хлеб и небольшой кремневый нож, назвал Энлиля и Нингирсу, потом Инанну, поставил обоих лицом друг к другу и велел подать руки.

Надрез сделали на левой ладони, у основания большого пальца, оба разом. Кровь смешали в чаше с водой, часть вылили на хлеб и хлеб отдали храму, остаток — на землю между ними. Храмовый человек произнес, что отныне слово одного есть слово другого, а кто отступит, отступит от сказанного при Энлиле.

Ладонь у Энметены была жесткая, и нож вошел не сразу. Кровь у обоих сошлась в чаше в один цвет, и Лугалькингенешдуду, глядя на воду, отметил, что разделить, чья где, уже нельзя.

Табличку писали при них, и перед отъездом копии проверили еще раз. Больше всего времени заняла строка о количестве меди: один писец поставил годовую меру там, где речь шла об одном проходе, и из-за этого пришлось переписать почти всю сторону таблички.

Лугалькингенешдуду вернулся в Урук спустя неделю. Первые последствия соглашения оказались ожиданными. Из Ура сообщили, что две лодки с медью прошли лагашскую переправу без прежней задержки. Следом пришла табличка о границе: люди Энметены восстановили знак, сдвинутый после разлива, на том месте, которое стояло в старой копии. Из Киша спросили, меняются ли условия прохода их товаров; им ответили, что не меняются.

На собрании Ур-Инанна спросил, потребует ли Энметена людей, если снова начнется война с Уммой.

— Нет.

— А мы потребуем от него?

— Если нападут на нас — да.

Ур-Инанна кивнул. Такой ответ его устраивал.

В Эанне же соглашение приняли с молчаливым недовольством. Через несколько дней старший жрец, зайдя по счетам за маслом, спросил, стоит ли в табличках слово о братстве, и, услышав, что стоит, сказал, что слово это семейное, а человек, с которым его написали, своим храмам оставил меньше прежнего.

— Он оставил меньше своим, — ответил Лугалькингенешдуду. — К нашим он не подходил.

Старший служитель ответил, что в Уруке про то знают, и ушел со счетами.

В тот же месяц Лугалькингенешдуду совершил обычную службу в Эанне. Он пришел к положенному времени, принес городской дар, произнес свои строки и остался до утра. Служители делали то, что делали всегда; после службы ему вернули одежду, у внешнего двора уже ждали люди с двумя хозяйственными делами.

Позже из Ура прислали счет по меди и решение старейшин по спору о наследстве, которое требовало его подтверждения. Из Киша попросили рассудить дело о плате у переправы. В Уруке совет ждал решения о расчистке канала, а Лугалькисальси принес на проверку несколько исходящих табличек и две получил обратно из-за ошибок в мерах. Из Гирсу тем временем пришла первая запись, составленная по условиям братства с Энметеной. Ничего не стало меньше.

Лугалькингенешдуду снова подумал о строке, по которой при расхождении записей следовало обращаться к табличке в Гирсу. Ур по-прежнему признавал его лугальство, Урук — энство, а остальные города обращались к нему как раньше. Ничего из того, что прежде стояло при его имени, не исчезло и не убыло. Значит, тем, чем он распорядился в Ниппуре, он распорядился верно. После этого к соглашению он уже не возвращался.

Через несколько месяцев из Гирсу прислали копию надписи с глиняных гвоздей, которыми Энметена украсил построенный им Э-муш, храм Инанны и Лугаль-эмуш. Большая часть текста говорила о самом храме и его строительстве; в конце стояло несколько строк о братстве. Копию читали и в Эанне. Там заметили, что храм он выстроил, а доли жрецам оставил прежние: гвозди с именем стоят дешево, и всякий может украсить ими чужой дом.

Лугалькингенешдуду прочел их в доме писцов. Сначала шло имя Энметены и его обычное достоинство: энси Лагаша. Затем стояло имя Лугалькингенешдуду, и после него писец поставил: энси Урука. Лугалькингенешдуду задержался на слове. В Уруке его называли иначе, однако в записях Энметены эта форма уже встречалась. Он велел принести прежнее письмо из Гирсу, нашел то же именование и вернулся к новой копии. Ошибки не было. Дальше говорилось, что Энметена и Лугалькингенешдуду установили нам-шеш.

Он велел положить копию к остальным записям из Гирсу.

Глава 7. Молчание

Через несколько недель после возвращения из Ниппура Лугалькингенешдуду ехал вдоль западного канала смотреть место, где после разлива осел берег. С ним были двое писцов и один из людей храмового хозяйства. Перед выездом жрец произнес над водой короткие слова от змеи и скорпиона, и только после этого писцы пошли вдоль канала. Дорога тянулась между водой и низкими оградами, за которыми держали коз и овец; впереди несколько мальчишек тащили корзины с тростником.

Собака выскочила из прохода между двумя оградами так быстро, что первый писец успел только отступить к воде. Она была крупная, с грязной свалявшейся шерстью и открытой пастью, из которой тянулась слюна. Мальчики бросили корзины и побежали. Собака увидела Лугалькингенешдуду и двинулась прямо на него. Он замер. До него оставалось шагов пять, когда собака вдруг дернулась всем телом и остановилась. Она смотрела уже не на царя, ее морда медленно поднялась, словно за его плечом находился кто-то выше ростом, и несколько мгновений животное стояло совершенно неподвижно. Потом прижало уши, подогнуло хвост и попятилось. Лугалькингенешдуду обернулся. Позади были только писцы, дорога и вода канала. Собака повернулась и убежала в тот же проход, из которого появилась.

— Испугалась, — сказал человек Эанны.

Лугалькингенешдуду обернулся еще раз.

— В нее дурное вошло, — прибавил тот. — К такой близко не подходят.

Мальчишки вернулись за корзинами. Лугалькингенешдуду подобрал с земли табличку, которую уронил один из них, проверил, не откололся ли край, и пошел дальше.

Через несколько дней Лугалькингенешдуду снова уехал в Ур. Там накопились дела по пристани и выдаче меди; он провел в городе больше недели и вернулся к концу месяца.

К его возвращению в доме писцов готовили надпись для нового посвящения в Экур. Каменный сосуд заказали еще весной, мастер сообщил, что работа близится к концу, и теперь следовало прислать ему чистовой текст. Такие надписи Лугалькингенешдуду проверял много лет: имя божества, его собственное имя и достоинства, название дара и несколько строк о том, ради чего он принесен.

Первый черновик составлял Лугалькисальси. Он принес его вечером вместе с корзиной прежних образцов. Лугалькингенешдуду дочитал до строки о даре и увидел, что последние знаки сын уже начал теснить к краю.

— Здесь слишком тесно.

Лугалькисальси посмотрел на строку.

— Можно убрать город после знака царского достоинства.

— Тогда будет непонятно, где оно стоит.

Сын взял другую табличку и начал считать место заново. Возле его руки лежала копия гирсунской надписи, присланная несколько месяцев назад. Лугалькисальси передвинул ее, чтобы освободить стол, прочел несколько строк и спросил:

— А братство упоминать?

Лугалькингенешдуду поднял голову.

— Где?

— После титулов. Или перед даром.

Он протянул отцу гирсунскую копию. Там сначала упоминался Энметена, энси Лагаша, затем Лугалькингенешдуду, энси Урука, и после двух имен — нам-шеш. Лугалькингенешдуду перечитал несколько строк и положил рядом черновик посвящения. В одном тексте его называли так, как писали в Гирсу. Но в собственном посвящении следовало поставить достоинства так, как их уже писали в Уруке и Ниппуре. Перенести гирсунскую строку дословно означало поставить при собственном имени чужое достоинство. Написать ее по-урукски означало составить еще одну версию того, что уже было записано в Гирсу.

— В Гирсу это записано подробнее, — сказал он.

Лугалькисальси подождал.

— Здесь не писать?

Лугалькингенешдуду снова посмотрел на черновик.

— Здесь пишем посвящение. Раздвинь две следующие строки, тогда все поместится.

Сын разгладил глину и начал заново.

На следующий день мастер прислал человека за чистовым текстом. Лугалькингенешдуду собирался сам зайти в комнату, где лежали старые образцы, но у двери его остановил Лугалькисальси: в новой копии он дважды поставил название Ура и теперь хотел понять, какое из двух мест стереть.

Лугалькингенешдуду взял табличку и показал нужную строку. Лугалькисальси уже отошел на шаг, потом вернулся.

— А название дара во второй строке оставить?

Отец снова посмотрел на табличку.

— Оставь.

Он повернулся к двери, и в этот момент внутри что-то треснуло.

Сначала посыпалась глина. Потом с верхней части стены выпало несколько кирпичей, вслед за ними сорвался конец деревянной балки и ударил по столу, на котором лежали корзины с образцами. Люди из соседней комнаты прибежали на шум. Пыль стояла до самой двери, внутри никого не было. Один из писцов посмотрел на балку. Ее конец лежал как раз там, куда Лугалькингенешдуду собирался войти.

— Еще один шаг.

Кто-то из стоявших у двери тихо сказал, что царю опять повезло.

Лугалькингенешдуду посмотрел на сына.

— Лугалькисальси задержал меня.

Сын ничего не ответил.

Корзины вынесли, поврежденные таблички отделили от целых. Прежде чем закрыть комнату, позвали человека, знавшего слова очищения: он обошел стены, произнес формулу над упавшей балкой и над проемом, окурил помещение и велел не входить до починки. Чистовой текст переписали в другом помещении и через несколько дней отправили мастеру.

Когда готовый сосуд привезли из мастерской, братство в надписи не упоминалось. Там стояли имя Лугалькингенешдуду, слова об Инанне и дар Энлилю. Перед отправкой мастер снял копию, еще одну сделали в Ниппуре, когда сосуд приняли в Экур. Обе вернулись с тем же порядком строк.

Соглашение с Энметеной тем временем исполнялось. Медь приходила из Ура без прежних задержек, у переправ держали оговоренное число людей, границу после разлива сверили по старым отметкам. Когда из Уммы снова пришли вести о спорных полях, из Урука туда не послали ни людей, ни зерна. Из Гирсу шли обычные таблички о проходе грузов, из Ура — счета металла. Когда возникали расхождения, писцы доставали копии и сравнивали числа.

В середине сухого времени Лугалькингенешдуду снова уехал в Ур и прожил там почти две недели. Он разбирал со старейшинами накопившиеся дела, проверял выдачу меди у пристани и один раз участвовал в службе в Экишнугале. В Урук он вернулся уже под вечер и прежде, чем идти домой, зашел в Эанну.

Ему принесли несколько исходящих табличек, и он сел читать их возле стены, пока служители готовили внутренние помещения к ночи. Рядом поставили небольшой светильник. Пламя поднялось выше обычного, когда он дошел до первых строк со своим именем. Оно вытянулось узко и почти перестало колебаться, хотя из прохода тянуло воздухом. Писец отодвинул табличку, опасаясь копоти, однако огонь не дымил. Один из молодых служителей подошел, поправил фитиль и сказал:

— Масло хорошее.

Лугалькингенешдуду продолжил читать. Когда он закончил последнюю табличку, пламя все еще горело так же высоко. Служитель забрал светильник и унес его внутрь.

Прошел разлив, затем еще одно сухое время. Лугалькисальси все чаще составлял тексты без помощи отца и приносил ему только чистовые копии. Для следующего ниппурского дара он взял прежнюю надпись как образец, заменил название предмета и меру серебра, оставив титулатуру в том же порядке. О братстве он уже не спросил. Лугалькингенешдуду прочел текст, исправил один знак и вернул ему.

В городских записях само соглашение оставалось. Лежала урукская копия, отдельно хранились таблички о проходе меди, рядом — ответы из Гирсу. Если требовалось узнать плату или число людей у переправы, нужную строку находили без труда. Только в посвящениях, уходивших в Ниппур с его именем, братство не упоминалось.

Спустя несколько месяцев из Ура пришла табличка о задержанном грузе. Урский писец называл одну из переправ прежним именем, тогда как в урукской копии стояло новое. Лугалькисальси принес обе записи отцу.

— Они разные.

Лугалькингенешдуду прочел сначала одну, потом другую.

— Есть гирсунская?

Сын принес третью табличку.

В ней стояло новое название.

— Какую брать? — спросил Лугалькисальси.

Лугалькингенешдуду вернул ему две первые.

— Гирсунскую. Мы так записали.

Лугалькисальси кивнул и понес таблички обратно в дом писцов.

Глава 8. Два сына

Через несколько месяцев Лугалькингенешдуду пришлось отправиться в Гирсу самому. За полтора года накопилось несколько расхождений, каждое само по себе небольшое: у одной переправы изменилось название после ремонта, в двух записях по-разному считали людей при разгрузке, а в счете за медь урукский писец пользовался мерой, которую в Гирсу уже заменили. Обычно такие дела разбирали письмами, однако теперь одна копия ссылалась на другую, другая на старую табличку, а последняя лежала в Гирсу, и за месяц переписки яснее не стало.

Лугалькисальси остался в Уруке. Ему уже было восемнадцать лет, и исходящие таблички он проверял практически без помощи отца. Перед отъездом Лугалькингенешдуду оставил ему список дел: урские счета, выдача зерна людям у западного канала, две копии для Киша и письмо в Ниппур. Сын прочел перечень, задал три вопроса о сроках и ничего больше не спросил.

До Гирсу добирались водой. Из Урука вышли рано утром; две ночи провели у пристаней по дороге, а после полудня третьего дня лодка вошла в канал у Гирсу.

Лугалькингенешдуду бывал прежде в землях Лагаша, однако о самом Гирсу знал лишь понаслышке. Последний отрезок пути лодка шла между полями и длинными стенами хозяйственных дворов. За ними поднимался Энинну («Дом Пятидесяти») – храм Нингирсу. Его сырцовые стены стояли на высокой платформе, и потому храм был виден поверх кладовых и плоских крыш еще с канала. У подножия теснились дворы, загоны и навесы; к воротам тянулись люди с корзинами, кувшинами и животными для приношений. Сам храм издали казался почти глухим: широкие стены, выступы у ворот, редкие проемы, а выше — еще один ряд стен внутреннего двора.

Когда лодка подошла ближе, стало видно, что вокруг Энинну начинается целый город хозяйства Нингирсу. У пристаней разгружали зерно и шерсть, ослы ждали под навесами, люди носили мешки от воды к длинным кладовым. Почти всякий раз, когда Лугалькингенешдуду спрашивал, чье поле, стадо или помещение перед ним, ему отвечали: Нингирсу. Зерно свозили к большим храмовым кладовым, а люди, которых он принимал сперва за городских работников, оказывались людьми бога.

У пристани его встретили двое писцов Нингирсу с корзинами, в которых лежали спорные таблички, и повели к хозяйственным помещениям. Перед входом их остановил служитель с чашей: он обмыл водой руки приезжих, провел мокрыми пальцами по краю двери и произнес несколько слов о Нингирсу, дороге и о том, что должно остаться за порогом. Писцы стояли в стороне и внесли таблички, лишь когда служитель отошел от двери.

Внутри Лугалькингенешдуду первым делом обратил внимание на корзины. Их было много. Отдельно лежали таблички о полях, отдельно — о стадах, выдачах зерна, меди, шерсти, людях на работах и воде. На ярлыках указывались названия мест, которых он не знал. Старые таблички не смешивали с новыми даже тогда, когда речь шла об одном поле; при каждой корзине находился человек, способный сказать, за какие годы она отвечает.

К вечеру, разбирая корзины, старший писец между делом сказал, что за прошлый год хозяйство отдало на городские работы больше зерна, чем за два прежних, и что счет этот ведут отдельно, потому что возвращать никто не собирается. Другой прибавил, что при отце Энметены таких выдач не бывало вовсе.

Лугалькингенешдуду спросил, записано ли распоряжение.

Записано было, и с печатью.

— Тогда это счет, а не спор, — сказал он и вернулся к переправам.

Писцы переглянулись и о зерне больше не говорили.

Энметена встретился с ним вечером. За прошедшее время седины в его бороде стало больше, но руки остались прежними. Он спросил о дороге из Ура, потом о новой мере меди и только после этого — сколько дней Лугалькингенешдуду намерен оставаться.

— Пока не разберем расхождения.

— Тогда останешься надолго.

Наутро оказалось, что он был прав. Первый спор возник из-за платы за груз, прошедший через старую северную переправу. Урукская копия давала одну меру, гирсунская — другую. Старший писец Нингирсу утверждал, что новая мера была принята после последнего большого разлива и должна применяться ко всем последующим грузам. Лугалькингенешдуду попросил запись о перемене меры. Ее не нашли. Двое людей перебрали корзины за три года, потом позвали еще одного писца. Тот вспомнил, что решение могли записать вместе с расходами на восстановление переправы, однако и там нужной строки не оказалось.

Молодой человек лет девятнадцати, до этого сидевший у стены и снимавший копии, поднялся и спросил, когда именно переносили переправу.

Старший назвал месяц.

— Тогда это лежит не с переправой.

Старший писец возразил, что искать надо среди записей о переправе, и велел продолжать. Молодой человек еще раз посмотрел на названный месяц, потом поднялся и вышел.

Лугалькингенешдуду проводил его взглядом.

— Кто это?

— Энентарзи («Господин верного вопрошания»), — ответил старший писец. — Несколько лет сидит при наших записях. Снимает копии, считает выдачи, приносит старые таблички.

— Давно здесь?

— С мальчишек. Места помнит лучше многих.

Вскоре он вернулся с маленькой табличкой, потемневшей по краям.

— В тот месяц людей брали из хозяйства западных полей. Новую меру записали вместе с их выдачей.

Старший писец прочел табличку и нахмурился: строка действительно была там. Лугалькингенешдуду попросил дать ее ему. Энентарзи положил табличку перед ним и показал место, не объясняя дальше. Новая мера действительно начиналась со следующего груза после ремонта, и по ней выходило, что гирсунская копия верна.

— Ты знал, где она лежит? — спросил Лугалькингенешдуду.

— Нет.

— Тогда почему пошел туда?

Энентарзи показал на дату.

— Переправу чинили людьми с западных полей. Если писали новую меру в тот же день, табличка могла остаться с их выдачей.

Лугалькингенешдуду вернул ему запись.

На следующий день Энентарзи снова сидел при сверке. Теперь ему поручили приносить старые копии. Он делал это быстрее остальных и почти не разговаривал. Один раз старший писец назвал срок, которого в записи не было; Энентарзи сказал, что срок относится к другой переправе. Старший писец раздраженно возразил, что он путает записи. Энентарзи ушел, принес обе таблички и положил рядом. Срок действительно относился к другой переправе.

Лугалькингенешдуду заметил, что молодой человек сначала произнес ответ и только после этого пошел за доказательством. Он задержал на нем взгляд, потом вернулся к табличкам.

На третий день из Урука пришла табличка Лугалькисальси. Все порученные дела были исполнены, кроме спора двух домов о воде. Для него сын приложил две старые записи. В первой воду делили по числу работников, во второй — по площади поля. Оба образца подходили к нынешнему делу не полностью, и Лугалькисальси приложил их к табличке, оставив решение до возвращения отца.

Лугалькингенешдуду прочел обе записи и написал на краю новой таблички: считать по площади земли, поскольку воду дают земле, а работников каждый дом выставляет сам. Ответ занял несколько строк, и табличку отправили в Урук вечером.

Энентарзи в это время разбирал еще одно расхождение по медным грузам. К концу недели Лугалькингенешдуду уже знал, что тот не только хорошо умеет писать и считать выдачи, но и разбирается в старых записях. Ключей от кладовых ему не давали, хотя работу при них поручали часто.

Однажды, когда составляли список людей, участвовавших в сверке, писец дошел до имени Энентарзи и остановился.

— Имя отца?

Энентарзи промолчал.

Старший писец не поднял головы.

— Пиши без него.

Лугалькингенешдуду посмотрел на строку.

— Почему?

Никто сразу не ответил. Энентарзи продолжал складывать таблички в корзину.

Потом старший сказал:

— Его отца больше не называют.

— Почему?

— Взял из кладовой Нингирсу то, что ему не принадлежало. После суда его изгнали из города. Жив он или умер, никто здесь не знает.

Лугалькингенешдуду посмотрел на Энентарзи. Тот не изменился в лице.

— Ты его помнишь?

— Нет.

— Имя знаешь?

На этот раз Энентарзи поднял глаза.

— Не упоминай его.

Лугалькингенешдуду больше не спрашивал и вернулся к сверке.

К концу месяца все расхождения разобрали. Две урукские копии исправили, одну гирсунскую переписали, по трем делам оставили прежние строки. В последний вечер старший писец, провожая его к воротам, спросил, надолго ли соглашение. Лугалькингенешдуду ответил, что сроки в нем расписаны.

— Сроки-то расписаны. Только Энметена давно смотрит на земли Нингирсу как на свои. И сын у него растет такой же. Еще десять лет ‒ и нам придется спрашивать у правителя, сколько зерна может оставить себе бог.

Лугалькингенешдуду ответил, что поля считают по записям, а не по сыновьям. Старший писец пожелал ему доброй дороги.

Энметена прочел итоговые записи и сказал, что теперь можно снова несколько лет не видеть друг друга. Лугалькингенешдуду ответил, что для этого писцам надо сначала научиться одинаково называть переправы.

Энметена усмехнулся.

Тогда Лугалькингенешдуду спросил об Энентарзи.

— Хороший человек для записей, — сказал Энметена.

— Я хочу взять его в свой дом.

Энметена посмотрел на него внимательнее.

— В Урук?

— Между Уруком и Гирсу. Мне нужен человек, который знает здешние записи и будет отвечать за них передо мной. Сейчас при каждой сверке приходится начинать с новым писцом.

Энметена подумал недолго.

— Бери. В следующий раз хоть не придется месяц искать одну табличку.

Этим разговор закончился.

Самому Энентарзи Лугалькингенешдуду сказал вечером. Тот выслушал его и спросил сначала не о доме, а о работе: должен ли он жить в Уруке постоянно или возвращаться в Гирсу для сверки.

— Будешь ездить.

— А если запись понадобится здесь, пока я в Уруке?

— Возьмут из корзины без тебя. Ты нужен мне для того, чтобы знать обе стороны.

Энентарзи кивнул.

— А записывать меня как?

Этого вопроса Лугалькингенешдуду ждал.

— Если войдешь в мой дом сыном, будут писать с моим именем.

Энентарзи долго смотрел на него.

— Без прежнего?

— Прежнего при тебе и сейчас не пишут.

Больше молодой человек не спрашивал.

Запись составили в Уруке после возвращения. Лугалькингенешдуду написал ее сам. Энентарзи входил в его дом как сын. Ему назначили хлеб, масло и шерсть наравне с остальными людьми дома, а отдельной строкой записали работу с гирсунскими табличками. Землю и имущество, уже записанные за Лугалькисальси, не трогали. Свидетелями поставили людей из дома писцов, одного человека Эанны и двух приехавших из Гирсу.

Ур-Инанна прочел текст и спросил:

— Когда ты уедешь, чье слово он будет приносить сюда: твое или Энметены?

— Мое.

— Он вырос у Нингирсу.

— Поэтому знает гирсунские записи.

Ур-Инанна хотел что-то ответить, но вдруг посмотрел за плечо Лугалькингенешдуду, к двери. Тот тоже обернулся. Проход был пуст.

— Что?

Ур-Инанна нахмурился.

— Ничего. Показалось.

Он снова прочел строку о содержании и вернул табличку.

Когда чистовую запись положили на стол, Лугалькисальси прочел ее от начала до конца, задержался на имени Энентарзи и спросил:

— Урские счета теперь отдавать ему?

— Пока тебе. Он будет держать то, что приходит из Гирсу.

— А если одно касается и Ура, и Гирсу?

— Тогда сверяйте вместе.

Сын кивнул.

Потом спросил:

— В домашних записях как его упоминать?

Лугалькингенешдуду показал ему форму. Вечером, прежде чем положить новую запись к семейным табличкам, жена принесла хлеб и масло. Она зажгла небольшой светильник и назвала по очереди тех, кто принадлежал дому. Когда дошла до Энентарзи и впервые произнесла после его имени имя Лугалькингенешдуду, запах масла вдруг стал сильнее. Лугалькингенешдуду поднял голову.

— Масло другое?

Жена посмотрела на сосуд.

— То же.

Пламя горело спокойно.

На следующий день Лугалькисальси принес отцу новую домашнюю табличку. В ней сначала стояло имя Лугалькисальси, а после него — имя отца, Лугалькингенешдуду. Ниже Лугалькисальси упомянул Энентарзи и повторил то же отцовское имя. Лугалькингенешдуду прочел строки, проверил знаки и заметил, что Лугалькисальси поставил себя первым.

Он оставил порядок как был.

Утром Энентарзи уехал в Гирсу с двумя табличками о медных грузах.

Глава 9. Дуду

После усыновления Энентарзи стал чаще ездить между Уруком и Гирсу. Он брал на себя большую часть сверок, привозил гирсунские копии, возвращал исправленные таблички и уже знал, к кому обращаться по каждому делу. Поэтому Лугалькингенешдуду уже не приходилось ехать в Гирсу ради одного расхождения в записи.

Сам он, однако, по-прежнему много времени проводил в дороге. В Ур ездил разбирать дела старейшин, проверять счета по меди и участвовать в службах Экишнугаля; в Гирсу его звали тогда, когда писцам Нингирсу требовалось решение, которого Энентарзи принять не мог. Сперва это были вопросы, связанные с соглашением с Энметеной, потом ему стали откладывать и другие дела: спор двух храмовых кладовых из-за зерна, расчет работников на новом канале, старую выдачу шерсти, по которой не сходился остаток.

Лугалькингенешдуду спрашивал, зачем это показывают ему.

— Ты уже видел наши корзины, — отвечали.

Этого объяснения ему хватало.

В Ниппур он также ездил когда подходило время нового посвящения или требовалось самому явиться в Экур. Из Киша чаще приходили таблички и люди. В Уруке за то же время становилось меньше дел, требовавших его самого. Лугалькисальси вел исходящие письма, проверял храмовые счета и уже редко приносил отцу обычные копии. Энентарзи держал все, что касалось Гирсу. Ур-Инанна распоряжался стенами и людьми. Когда требовалось решение совета, Лугалькингенешдуду по-прежнему присутствовал, но после него все чаще оставалось только прочесть готовую запись и поставить имя.

Как-то Лугалькингенешдуду задержался в Уре дольше, чем собирался. Сначала пришлось ждать решения старейшин по спору о земле, затем пришло судно с медью, по которому не сходились две записи, и вместо нескольких дней он прожил там почти две недели. Один раз участвовал в службе в Экишнугале и только после этого отправился обратно в Урук.

Вернулся он к вечеру и прежде, чем идти домой, зашел в Эанну. Внутри уже зажгли светильники. Один из них, стоявший возле прохода во внутренний двор, горел необычно высоким пламенем. Лугалькингенешдуду остановился, позвал служителя и спросил, не перелили ли масла. Тот посмотрел на светильник.

— Столько же, сколько всегда.

Через некоторое время пламя стало обычным.

Дома жена уже спала. Наутро она пожаловалась на слабость и почти не ела. К вечеру пришел жар. Женщина, которую звали в их доме при болезнях, принесла травы, сварила питье и велела давать понемногу, часто. На следующий день позвали человека, знавшего слова. Он обошел постель, прочел над чашей с водой, потом над дверью, велел вынести старую циновку и вымыть порог. Все сделали, но жар держался.

Лугалькингенешдуду остался дома и дважды посылал сказать совету, что не придет. Лугалькисальси приносил ему только те записи, без которых нельзя было ждать, и большую часть дел решал сам. Энентарзи на несколько дней отложил поездку в Гирсу.

К четвертой ночи жена стала говорить во сне. Перед закатом человек слов пришел еще раз, прочел над постелью и над порогом, сменил воду в чаше и сказал позвать его перед рассветом, если станет хуже. Ночью она несколько раз просыпалась, пила воду, потом снова закрывала глаза; слов, которые она произносила во сне, Лугалькингенешдуду разобрать не мог.

Он сидел рядом. Через некоторое время жена вдруг открыла глаза. Взгляд был ясным, и он решил, что жар наконец ослаб.

Она посмотрела на него, потом перевела глаза ему за плечо.

— Ты ее привел?

Лугалькингенешдуду обернулся. За ним была стена. Возле двери стоял сосуд с водой, светильник горел у самого пола.

— Кого?

Она продолжала смотреть туда еще несколько мгновений. Потом закрыла глаза.

— Уже ушла.

Больше в эту ночь она не говорила. Перед рассветом дыхание стало редким. За человеком со словами послали снова, но он пришел уже после того, как она умерла.

Тело обмыли, одели и вынесли по положенному порядку. В Эанну отнесли хлеб и масло. На погребальной табличке писец написал: Нинбанда, жена Лугалькингенешдуду. Лугалькингенешдуду прочел имя, проверил остальные строки и вернул табличку писцу. Через несколько дней Лугалькисальси принес новый домашний счет. В выдаче хлеба стало на одну долю меньше. Лугалькингенешдуду пересчитал число.

— Верно.

Сын убрал табличку к остальным.

Дом жил прежним распорядком. В нем оставались Лугалькисальси с людьми, женщины семьи и слуги; Энентарзи останавливался здесь, когда приезжал в Урук. По утрам открывали двери, приносили воду, месили хлеб, вечером зажигали светильники. Теперь хлеб к утреннему огню приносила служанка; раньше это делала жена.

Через несколько дней после похорон Лугалькингенешдуду уехал в Ур. За время болезни жены там накопились дела, которые Лугалькисальси решить за него не мог: старейшины ждали решения по двум участкам у канала, у пристани задержали медь из-за расхождения в весе, а из Экишнугаля трижды присылали человека напомнить о службе, назначенной еще до его отъезда.

В Уре он прожил больше недели. Спор о земле разобрали в первый день, медь выдали через два дня. После службы в Экишнугале пришлось еще задержаться из-за старого дела о земле дома Мескиагнанны, которое снова подняли его наследники. Когда и его закрыли, Лугалькингенешдуду отправился обратно в Урук. Там его уже ждала табличка из Гирсу. Инимманизи, санга Нингирсу, умер, и Энметена просил приехать. Лугалькингенешдуду отправился через несколько дней.

На второй день пути лодка перевернулась. В узком месте канала навстречу шло груженное зерном судно; лодочник слишком поздно отвел свое к берегу, весло ударилось о борт встречной лодки, и их развернуло поперек течения. Лугалькингенешдуду успел увидеть, как вода поднялась до самого края борта, потом оказался в канале.

Плавал он плохо. Вода сразу потянула одежду вниз, а перевернутая лодка ушла дальше по течению. Когда Лугалькингенешдуду поднял голову во второй раз, прямо перед рукой оказался конец причальной веревки, свисавший с берега. Он схватился за него, и люди наверху вытащили его из воды.

Лодочник выбрался ниже по течению. Один из писцов потерял сумку с табличками, больше никто не пострадал. Пока сушили одежду, лодочник несколько раз посмотрел на место, где Лугалькингенешдуду выбрался на берег.

— Там обычно ничего не привязывают, — сказал он.

Лугалькингенешдуду посмотрел на веревку. Она была старой, с несколькими узлами и обрывком тростниковой петли на конце.

— Сегодня привязали.

Лодочник покачал головой.

— Тебя хранят боги.

До Гирсу они добрались на другой лодке.

Перед входом в хозяйство Нингирсу Лугалькингенешдуду прошел очищение дольше обычного: служитель смыл с него речную воду и произнес слова против того, что могло последовать за человеком из канала.

Смерть одного человека оказалась заметна во всем огромном храмовом хозяйстве. Три кладовые продолжали выдавать зерно, однако писцы расходились в том, кто теперь должен утверждать выдачи. Людей с двух больших полей уже назначили на расчистку канала, а зерно для них еще никто не велел отпустить. У одной мастерской лежали две таблички с разными распоряжениями прежнего санги, и старший писец отказывался выбирать между ними.

Энметена попросил Лугалькингенешдуду остаться, пока эти дела не разберут. Он остался, и уже за несколько дней выяснилось, что дело было не в трех кладовых. К санге сходились счета по полям, стадам, шерсти, работникам, каналам и поставкам для Энинну. Одно решение влекло за собой другое, и всякий раз, когда Лугалькингенешдуду спрашивал, кто должен поставить последнее слово, ему называли умершего.

Через две недели Энметена снова позвал его.

— Сколько еще будешь разбирать его таблички?

— Пока не поставишь другого сангу.

— Поставлю.

Лугалькингенешдуду ждал.

— Тебя.

Теперь он посмотрел на Энметену внимательнее.

— Я лугаль Ура.

— И останешься им.

— В Уруке у меня энство.

— Его я тоже у тебя не отнимаю.

Лугалькингенешдуду помолчал.

— Тогда что ты мне предлагаешь?

— Хозяйство Нингирсу. Поля, кладовые, стада, людей, работы на каналах и все таблички, которые ты уже две недели разбираешь вместо санги.

— У тебя есть свои люди.

— Есть. И каждый из них принадлежит какому-нибудь дому. Поставлю одного ‒ остальные будут считать его человеком этого дома. Ты здесь чужой для всех одинаково. Писцы тебя знают, хозяйство ты уже знаешь, а Энентарзи может держать записи, пока тебя нет.

Лугалькингенешдуду спросил, сколько дней в месяц санга обязан находиться в Гирсу, кто ведет хозяйство во время его отсутствия, какие решения требуют его имени и какие может принимать старший писец. Потом спросил о храмовых судах, поставках, работах на каналах и службах в Энинну. Ответы заняли большую часть вечера.

В Ур он мог ездить по-прежнему. Лугалькисальси справлялся с урукскими делами. Энентарзи мог держать связь между Гирсу и Уруком. Царское достоинство в Уре оставалось при нем, и ездить туда из Гирсу было не дальше, чем из Урука. Хозяйство Нингирсу требовало человека постоянно, а он уже тратил на него многие дни каждого месяца. Ни одного из прежних дел принимать обратно у него не требовали.

Наутро Лугалькингенешдуду согласился. На следующий день он попросил старые записи Инимманизи и два дня читал их.

В Уруке совет выслушал его без долгого спора.

Ур-Инанна спросил:

— Ты уходишь из Урука?

— Нет.

— Жить будешь в Гирсу?

— Пока хозяйство Нингирсу держит меня там.

Лугалькисальси спросил, какие таблички теперь посылать ему, а какие оставлять до возвращения.

Лугалькингенешдуду перечислил: урские счета, решения совета, работы у стены, письма из Киша. Потом добавил, что и дела Эанны.

Назначение совершили в Гирсу. Лугалькингенешдуду принес положенный дар Нингирсу, прошел очищение, произнес слова, которые ему велели выучить, и принял храмовые записи от людей прежнего санги. В первую неделю ему показывали поля, кладовые и мастерские, потом стада и людей, обязанных выходить на каналы. Через месяц он уже сам спрашивал, почему шерсть из одного хозяйства третий год считают по старой мере.

В официальной записи его имя поначалу написали полностью: Лугалькингенешдуду, санга Нингирсу. В хозяйственных табличках длинная форма продержалась недолго.

Однажды ему принесли выдачу зерна людям, работавшим у канала. Перед каждой группой стояло имя ответственного, внизу следовало поставить имя санги. Писец начал выводить полное имя Лугалькингенешдуду, посмотрел на оставшееся место и стер несколько последних знаков.

— Здесь тесно. Можно Дуду?

Лугалькингенешдуду посмотрел на строку. В доме его так называли с детства, а в Гирсу имя уже несколько раз слышал от Энентарзи и людей при кладовых.

— Пиши.

Писец написал: Дуду, санга Нингирсу. Лугалькингенешдуду прочел строку и стал считать дальше. В середине счета он обнаружил, что шестерым землекопам выдали зерно как восьмерым.

— Здесь шесть.

Писец посмотрел.

— Шесть.

Он размял влажную глину и переписал число.

Имя осталось, и через несколько недель так писали уже в большинстве выдач. Потом Лугалькингенешдуду услышал, как у кладовой один работник сказал другому:

— Спроси у Дуду, третью открывать или ждать счета.

Урукские письма по-прежнему приходили к Лугалькингенешдуду. Лугалькисальси выводил полную форму и ставил достоинства в прежнем порядке. Из Ура и Киша приходили записи с царским титулом, в Гирсу же на табличках о зерне, людях и шерсти уже закрепилось: Дуду, санга Нингирсу. Обе формы лежали иногда на одном столе.

Спустя несколько месяцев храмовые писцы изменили датировку части хозяйственных записей. Старший принес несколько старых табличек.

— Годы называем по Энметене. Но когда ищем старую выдачу, приходится сперва выяснять, при каком санге ее делали. Поэтому возле даты стали добавлять, какой год идет от принятия хозяйства нынешним сангой.

Писец показал две строки. В одной упоминалось имя Энметены, а ниже ‒ Дуду.

— Так быстрее искать, — сказал он.

Лугалькингенешдуду проверил три прежние корзины и согласился.

К следующему разливу новая форма вошла в обычай.

В Урук он продолжал приезжать часто. В Ур наведывался уже реже. Иногда оставался на несколько дней, иногда только ночевал и утром уезжал. В доме Лугалькисальси теперь чаще сидел на прежнем месте отца; Энентарзи привозил гирсунские записи и увозил ответы обратно. Когда Лугалькингенешдуду входил в дом писцов, ему освобождали место, однако, чтобы найти нужную корзину, ему уже нередко приходилось спрашивать сына.

Однажды осенью он приехал перед длинной службой в Эанне. На следующий день требовалось возвращаться в Гирсу, и он мог уйти из храма после вечернего приношения, однако велел передать людям, что останется до утра.

Служба шла так же, как много лет назад. Воду принесли из того же колодца, хлеб внесли прежде пищи служителей, светильники зажигали от внутренних к внешним. Лугалькингенешдуду произнес положенные ему строки без ошибки. Когда задернули завесу, он стоял вместе с остальными и ждал, покуда ее снова отдернут.

Позже храмовые люди разошлись. Молодой служитель принес ему воду и, уже уходя, остановился у прохода.

— С тобой еще кто-то пришел?

Лугалькингенешдуду посмотрел туда же.

— Нет.

Служитель несколько мгновений смотрел в темноту.

— Показалось.

Он ушел.

Лугалькингенешдуду лег не сразу. Во дворе было тихо, только снаружи время от времени слышались шаги людей у стены. Ночью он проснулся и некоторое время лежал с открытыми глазами. Потом ему показалось, что по краю двора у него за спиной кто-то прошел: один шаг, другой, легкий звук ткани.

Он сел и обернулся. Двор был пуст. Дальняя лампа горела спокойно, возле стены стояли сосуды, оставленные после службы. Лугалькингенешдуду подождал, не пройдет ли кто-нибудь еще, потом снова лег.

Утром он вышел через те же дворы, через которые много лет назад выходил после поставления царем. У внешней стены уже разгружали корзины, спорили два носильщика, человек из кладовой считал сосуды с маслом.

На воздухе стало легче. Лугалькингенешдуду почти не спал ночью и решил, что дело в этом.

К полудню он уже был на дороге в Гирсу. По приезду ему принесли табличку из зерновой кладовой. Двадцать четыре человека работали на очистке отвода, еще восемь подвозили землю и тростник. Выдачу рассчитали на шесть дней. В двух местах писец оставил пустое пространство для уточнения меры, и одну строку пришлось переписать целиком.

Внизу место для имени санги оставалось пустым. И тогда Лугалькингенешдуду взял палочку. Полное имя тоже поместилось бы, если уменьшить знаки и вести строку ближе к краю. Он посмотрел на предыдущие счета, где писцы уже несколько месяцев указывали короткую форму, и написал:

Дуду, санга Нингирсу.

Строка сошлась с краем таблички. Он отдал ее писцу, и к полудню зерно выдали полностью.

Часть 2. Гирсу

Глава 1. Другой бог

Уже в первый год бытности сангой Дуду увидел, что хозяйство Нингирсу долго управлялось по частям и давно требовало человека, способного упорядочить его целиком. На своих местах правила исполнялись: поля измеряли, стада пересчитывали, выдачи зерна записывали, рабочие отряды имели надсмотрщиков, кладовые — своих писцов. Но там, где одна запись переходила в другую, начинались расхождения. Поле получало воду через канал одного хозяйства, работников — из другого, волов — из третьего, урожай принимала четвертая кладовая, и каждый писец отвечал только за свою часть дороги. Небольшую недостачу переносили на следующий год, потом еще на один, и через несколько лет ее начало приходилось искать сразу по трем-четырем корзинам.

Дуду велел вынести старые корзины во двор и разложить таблички по делу, с которого начиналась запись. Через несколько дней под навесами лежали отдельно записи о полях, о семенном зерне, рабочих отрядах, волах, каналах, шерсти и выдачи мастерским; когда одна табличка относилась сразу к нескольким разделам, он смотрел первое упомянутое в ней действие и клал ее туда. Поначалу писцы по нескольку раз переспрашивали, потом разобрались и стали делать сами.

В Эанне он когда-то уже разбирал такое же хозяйство, только тогда ему было девятнадцать лет. Хозяйство Энинну Дуду уже знал, но прежде видел его только по отдельным делам: кладовые, пристани, поля, стада. Теперь он получил в руки связи между ними и скоро понял, что раньше видел лишь наружный слой.

За зерновыми кладовыми начинались дворы шерсти, за ними мастерские, дальше участки, содержавшие работников этих мастерских. Оттуда счет уходил к каналам, с каналов — к полям, с полей возвращался в зерно; часть зерна предназначалась храму, часть людям, часть животным, часть оставляли до следующего сева. Дуду несколько раз казалось, что он уже видит весь масштаб хозяйства, но затем обнаруживались еще лодочная пристань, сад, стадо, тростниковый участок или поселение людей, живших на земле Нингирсу.

Ему здесь было хорошо. Он вставал до жары, ел там же, где работал, и редко уходил прежде, чем мелкие знаки становилось трудно различать. Если запись не сходилась, просил прежнюю; если две таблички расходились, искал третью; когда глина ответа не давала, посылал человека на место или ехал сам. Чем больше становилось работы, тем спокойнее он ее вел, потому что у всякого дела были своя первая запись, счет или человек, которого можно было спросить.

Ему отвели дом при хозяйстве, в стороне от кладовых: четыре комнаты, двор с очагом и водой, низкая ограда, плоская крыша, которую чинили каждую весну. Порядок в доме поддерживал старый служитель Шешкала, при котором были две женщины, мальчик у ворот и человек, ходивший за припасами. Утром к огню приносили хлеб и воду, днем мололи зерно и латали одежду, вечером зажигали светильники и запирали двор. Все делалось в свой час и без напоминания, потому что так полагалось в доме санги. Домашний счет Дуду проверил однажды, в начале, и выданное из кладовой сошлось с израсходованным.

Однажды вместе с табличками о выдаче масла ему принесли запись спора двух братьев о стене между соседними дворами. В Уруке подобное дело ушло бы к старшим людям квартала и могло дойти до Эанны лишь при особой причине. Здесь же оба двора стояли на земле Нингирсу, один брат числился при садовых работах, другой получал содержание от кладовой, поэтому вопрос о трех локтях стены оказался на столе санги. Дуду велел поднять старые замеры участка, отправил землемера проверить основание стены и после этого указал, где она должна проходить. К полудню спор был разрешен вместе с остальными делами.

После этого Дуду стал замечать подобные дела чаще. Пока обе стороны сидели на земле Нингирсу, получали хлеб из его кладовых или выходили на его работы, спор не уходил за пределы хозяйства: меры, землемер и люди, способные исполнить решение, все находились здесь.

После поставления Дуду жизнь его дома разделилась между двумя городами. Лугалькисальси остался в Уруке: он уже вел большую часть исходящих табличек, держал связь с советом и Эанной и все чаще занимал в доме писцов прежнее место отца. Энентарзи остался в Гирсу. Прежде он ездил между двумя городами, сверяя записи; теперь большая часть дел Дуду находилась при Нингирсу, и человек, лучше других знавший гирсунские корзины, требовался ему рядом. В Урук Энентарзи ездил лишь время от времени, отвозя таблички и привозя ответы. В Уре старейшины и прежние управляющие продолжали обычный порядок сами, а решения, требовавшие слова лугаля, посылали Дуду или оставляли до его приезда.

Еще в начале первого года Энентарзи женился. О своем решении он сказал Дуду уже после того, как договорился с домом женщины; Дуду спросил только, что потребуется новому хозяйству, и велел внести положенные выдачи в счет. К концу первого года у Энентарзи родился сын. Запись своего дома он составил в Гирсу и принес отцу вместе с обычными табличками. Дуду прочел ее и проверил порядок имен: сперва имя мальчика, затем имя Энентарзи. Дальше оставалось место для имени деда.

— Твое как писать? — спросил Энентарзи.

— Здесь Дуду.

Дуду взял палочку и дописал сам. В записи стало: Лугаланда, сын Энентарзи, сына Дуду.

Потом он спросил, здорова ли мать, и вернулся к выдачам по западным полям.

На втором году среди старых табличек нашлась запись об участке, который три урожая подряд приносил меньше зерна, чем следовало по площади и расходу семян. Каждая недостача была невелика и имела собственное объяснение, однако три объяснения подряд Дуду насторожили. Он попросил прежнюю запись; писец потянулся к полевым корзинам, а Энентарзи уже поднялся и вскоре принес покрытую серой пылью табличку из учета волов. В нижних строках стоял тот же участок, и его размер за девять лет не изменился.

На следующий день они поехали смотреть землю. Один из двух отводов почти зарос тростником, вода доходила до дальнего края поля плохо, хотя все прежние распоряжения были исполнены правильно. Дело было в том, что верхнюю часть канала чистил один отряд, а нижнюю должен был чистить другой, и людей оттуда когда-то перевели укреплять берег у Гирсу, работу записали, хлеб выдали, а в следующем году писец повторил прежнее распределение. Каждая отдельная табличка была правильной, а вода за несколько лет ушла.

Энентарзи сам попросил дать ему шестерых людей после окончания работ на берегу, чтобы не собирать новый отряд. Дуду пересчитал выдачу и согласился. Через десять дней русло расчистили до края поля.

В тот день у сужения большого канала они встретили Энметену. Правитель был без большого сопровождения, спустился к воде и некоторое время шел рядом с Дуду по сырой кромке, спрашивая о работах. За годы братства они привыкли говорить коротко; Энметена знал, что от Дуду получит верное число, если вопрос требует числа, и не требовал длинного объяснения.

Дуду показал, где терялась вода и сколько людей пришлось переставить.

— Давно недобирают?

— Три урожая.

Энметена присел, поднял мокрый ком, растер его между пальцами и бросил обратно.

— Хватит до следующей очистки?

— Хватит при нынешней выдаче.

— А если разлив низкий?

Дуду посчитал.

— Тогда до середины лета.

— Значит, чистим весной.

Он вытер руку о полу, и на этом канал оставили.

Такие встречи происходили часто. Иногда Энметена приезжал сам, иногда присылал сказать о деле, иногда Дуду шел к нему с расчетом, который требовал решения правителя. Вместе с обычными вопросами проступали и давние разногласия, когда Энметена забирал людей Нингирсу на общегородские работы, а хлеб для них велел выдавать из храмовых кладовых, и выдача эта оставалась за храмом. Дуду видел это еще в первый свой приезд, когда писцы показали ему счет и прибавили, что возвращать никто не собирается; теперь подобные решения проходили через его руки. Он разбирал каждое отдельно, как разбирал всякое расхождение в счете.

К третьему году крупное дело, в котором сходились дворец и хозяйство Нингирсу, уже не решали без расчета Дуду или слова Энметены.

Другие города продолжали писать ему. Из Урука приходили корзины Лугалькисальси с копиями записей и посвящениями, где имя отца по-прежнему писали полностью — Лугалькингенешдуду. Из Ура присылали счета по меди и корабельным поставкам; однажды из Экишнугаля напомнили о службе, которую следовало совершить при ближайшем приезде. Дуду ответил, что прибудет после окончания больших работ на западном канале, и в тот же выезд собирался заехать в Урук. Тогда часть урских дел, не требовавших личного присутствия лугаля, Дуду тоже начал передавать Лугалькисальси.

Тем временем западный канал Гирсу закончили, затем началась проверка стад, после нее пришлось разбирать старые выдачи шерсти, а между ними пришел вопрос от Энметены по людям на береговых работах. Текущие урские счета удалось закрыть через посланного, Лугалькисальси получил ответы вместе с очередной корзиной, а службу в Экишнугале пришлось отложить до следующего приезда. Дуду находил положение прежним: его царское достоинство оставалось в Уре, энство — в Уруке, а сам он делал то, для чего сейчас требовался в Гирсу.

Энентарзи почти все это время находился рядом. Дуду мог передать ему табличку без объяснения и на следующий день получить именно ту старую запись, человека или меру, которые требовались. Иногда сын уезжал на несколько дней в Лагаш или на дальние земли, возвращался с готовым ответом и сразу брал следующую работу. Просил он редко; поэтому Дуду запомнил тот случай с шестью людьми у канала, хотя просьба была совсем небольшой. Энентарзи сам увидел, что сможет закончить дело быстрее, сам выбрал людей и получил их.

Шешкала к тому времени уже выучил его распорядок и перестал спрашивать, когда подавать. Если Дуду возвращался затемно, еда стояла накрытой, а у входа горел один светильник. Иногда старик садился напротив и молчал, покуда хозяин доедал, потом собирал посуду и уходил во двор.

К концу третьего года Дуду уже знал, в какой кладовой сыреет нижний ряд корзин, на каком канале весной первым размывает край и какого надсмотрщика следует спрашивать дважды. Люди Нингирсу привыкли к нему, а он привык к короткому имени, которое ставили в хозяйственных записях и которым его звали во дворах.

Однажды вечером, когда он выходил из кладовой, молодой служитель вел через двор осла с пустыми корзинами. Животное дошло до Дуду, остановилось и резко подалось назад. Служитель потянул повод, осел прижал уши и снова отступил.

Служитель поднял глаза и посмотрел за плечо Дуду.

— Испугался чего-то.

Дуду обернулся. Позади были стена, открытая дверь кладовой и темный промежуток между домами.

Он прошел до прохода и посмотрел: там стояли пустые корзины и тянуло вечерним воздухом.

Осла протащили по другой стороне двора, и там он наконец пошел сам.

— В темноте они иногда встают, — сказал служитель.

Наутро корзины снова вынесли во двор.

Глава 2. Лума-тур

К четвертому году Дуду уже лишь изредка приносили дела, которые касались одного хозяйства. Если нужно было очистить канал, часто выяснялось, что часть людей дает Нингирсу, волов ведут с дворцовых земель, хлеб на время работ отпускают две кладовые, а нижний участок проходит через земли Бау, супруги бога; ее храм вел собственные поля и работников отдельно от хозяйства Энинну. Писцы приносили Дуду несколько корзин, надсмотрщики ждали во дворе, и санга принимал решение, сводя вместе людей, выдачи и работы каждого хозяйства.

В этих записях все чаще встречалось имя Лума-тура. Старший сын Энметены давно участвовал в делах отца. Ему передавали работы на каналах, он принимал людей из дальних поселений, его люди появлялись при распределении земли и зерна. Дуду знал его со времен заключения братства и находил в нем тот же порядок мысли, который когда-то сблизил его с самим Энметеной: сперва четко определить, что требуется земле, затем собрать для этого необходимых людей и имущество.

Весной Лума-тур, которому Энметена поручил работы на большом канале к востоку от Гирсу, прислал расчет. После низкой воды его следовало углубить раньше обычного, пока люди могли войти в русло. Для работы требовались дополнительные отряды, и значительную часть людей Лума-тур предлагал взять с земель Нингирсу. Хлеб им также полагалось выдавать из храмовых кладовых.

Дуду прочел табличку, попросил две старые корзины и велел Энентарзи принести прошлогодний счет семенного зерна. К полудню перед ним лежали данные по шести участкам. Людей для канала и хлеба на время работ хватало, но если вывести их сейчас, весеннюю очистку малых отводов пришлось бы передвинуть на двадцать дней; при обычном разливе это давало приемлемую потерю, при низком же вода позже входила на три дальних поля. Урожаем с этих полей содержались семьи работников шерстяных мастерских и часть людей, обслуживавших стада. Дуду пересчитал выдачу еще раз и передал палочку Энентарзи. Тот прошел те же строки, задержался на упоминании дальних полей и взял следующую табличку.

— Здесь еще сад.

Дуду посмотрел. Сад получал воду из того же отвода. Он велел добавить и его, и к вечеру свел полный расчет. Если согласиться с решением Лума-тура, большой канал сохранял воду для городских земель; но ради этих работ хозяйство Нингирсу переносило очистку собственных отводов, теряло часть урожая и сада и затем увеличивало выдачу тем, кто осенью получал меньше. В один год хозяйство еще выдерживало такую потерю легко, однако повторение в течение нескольких лет меняло уже количество людей, которых оно могло содержать.

Наутро явился сам Лума-тур. Он пришел пешком, оставил двух людей во дворе и сел у низкого стола, где Дуду разложил расчеты. Он давно был взрослым человеком, и при дворе обращались с ним как с тем, кому однажды перейдут дела отца.

Дуду показал ему итог. Лума-тур долго смотрел на числа.

— Канал нужен всем.

— Нужен.

— Значит, люди выйдут.

Дуду провел пальцем по строке с дальними полями и назвал, сколько зерна хозяйство потеряет при низкой воде; когда Лума-тур попросил пересчитать это в людях, Энентарзи принес другую табличку, и Дуду назвал сперва число семей, потом работников, получавших содержание через эти поля. Лума-тур выслушал и спросил, можно ли выдать им зерно из дворцовых запасов, а Дуду ответил, сколько его для этого потребуется. Разговор продолжался недолго. Лума-тур принял расчет и распорядился дать часть зерна из дворца, а число храмовых работников на большом канале уменьшить. Дуду внес изменение в выдачу, после чего дело можно было закрыть.

Через месяц возникла похожая история. В записи о плотине людей Нингирсу было велено дать в той же доле, какую приняли для восточного канала. Потом потребовались люди для укрепления стены, а осенью зерно для отряда, стоявшего у границы. В каждом отдельном случае Лума-тур выслушивал расчет и находил способ распределить потерю между дворцом и храмами, однако исходный принцип оставался прежним: когда работа служила всей земле Лагаша, имущество богов входило в общий расчет вместе с остальным.

Для Дуду принадлежность определяла порядок действия. Земля Энинну кормила людей Нингирсу, поддерживала его храм, его каналы и его службы; распоряжение этой землей начиналось с имени владельца. Лума-тур начинал с нужды города и уже затем смотрел, где взять требуемое. И общими усилиями оба эти счета сходились.

На пятом году такой порядок уже повторялся из дела в дело. Долю людей Нингирсу, однажды принятую для общей работы, просто переносили в следующие распоряжения; однако Дуду все равно каждый раз проверял срок, количество работников и выдачу зерна, иногда менял число, после чего дело исполняли. К осени старшие люди хозяйства стали приходить к нему по одному. Один приносил запись о зерне, другой показывал выдачи лодочникам, третий спрашивал о земле, которую собирались отдать под содержание нового отряда. Каждый говорил о своем деле, и раз за разом оказывалось, что решение зависит от Лума-тура.

Дуду собирал эти таблички, а через несколько дней велел принести все вместе, и Энентарзи разложил их на полу по годам. Дуду сел рядом и пошел по решениям одно за другим, от первого к четвертому. Каждая выдача имела причину и каждая работа была исполнена, потому что каналы держали воду, стену укрепили, отряд получил зерно; но после каждого решения хозяйству Нингирсу оставалось немного меньше на собственные работы. Тогда он попросил счет за год до своего прихода в Гирсу, и к вечеру Энентарзи его нашел. Дуду сравнил число работников, зерно, площади и обязательные выдачи, а потом попросил еще более ранний год.

Шешкала принес еду уже в темноте и поставил ее рядом с дверью. Дуду продолжал считать. Старик подождал, увидел нетронутую миску и сел у стены.

Когда последняя табличка легла на место, Дуду назвал Энентарзи срок; тот повторил его и некоторое время молчал. Если решения Лума-тура продолжались в той же мере, через несколько лет земли, склады и работники оставались за Нингирсу, а распоряжения о все большей их доле приходили от правителя. Дуду видел и перемену в самих записях: раньше дворцовые люди спрашивали, сколько работников и зерна может дать храм, и число называл санга. Теперь же в распоряжении уже сразу была указана доля людей Нингирсу, а санге оставалось только сосчитать, какие храмовые работы придется перенести.

На следующий день Дуду пошел к Энметене. Правитель принимал людей во дворе, где стояли большие сосуды с водой. Волосы за последний год у него заметно поседели, и после долгого сидения он поднялся, опираясь рукой о край скамьи. Дуду дождался, пока уйдут просители, и положил перед ним расчеты.

Энметена прочел несколько строк.

— Он спрашивал тебя?

— Спрашивал.

— Счет видел?

— Видел.

Энметена перевернул табличку и задержал палец на краю.

— Значит, знает.

Дуду собрал записи.

Энметена спросил, через сколько лет при такой выдаче две храмовые работы придется ставить на один сезон. Дуду назвал срок: три года при хорошем разливе, два — при низком. Правитель выслушал, затем велел оставить одну табличку. На этом разговор закончился.

После этого прошла еще одна зима. Весной Лума-тур снова получил от Энметены крупные работы, и прежний принцип продолжал переходить из одного распоряжения в другое. К началу шестого года Дуду уже стал считать срок, за который распоряжение людьми и зерном Нингирсу полностью перейдет к правителю.

В те дни во дворе хозяйства появился старик. Дуду заметил его после полудня, когда переходил от кладовых к дому писцов. Старик стоял у наружной стены в тяжелом темном плаще, слишком плотном для здешней жары, и смотрел на людей, таскавших корзины. Дуду спросил ближайшего служителя, чей это человек. Служитель имени не знал.

Дуду велел выяснить, с каким отрядом или домом тот пришел, и оставить для него строку среди людей, бывших в тот день при кладовых. К вечерней выдаче старика уже не было. Писец обошел дворы, спросил надсмотрщиков и вернулся с пустой табличкой: старик не числился ни при одном из пришедших отрядов. Дуду велел оставить строку до утра. Утром строка оставалась пустой, и табличку отложили.

Через несколько дней при восточной кладовой разгружали большие сосуды с маслом. Один из писцов, который второй день задерживал старые расчеты по землям Лума-тура, стоял у прохода и спорил с надсмотрщиком. Веревка на верхнем сосуде соскользнула, сосуд ударился о край настила и повалил писца на землю. Масло ушло в пыль, человеку раздробило голень.

Дуду подошел, велел позвать лекаря и перенести пострадавшего в тень. Надсмотрщик показал оборванную веревку: волокна у узла давно истерлись. Дуду велел передать его корзины другому писцу. К вечеру тот принес нужные расчеты.

Дуду просмотрел их и вернулся к прежнему счету. Новые расчеты позволяли уточнить только срок. Если Лума-тур однажды сядет на место Энметены, каждое его решение сможет быть таким же разумным, как решение о большом канале. Через несколько лет людей и зерно Нингирсу будут назначать на распоряжения правителя прежде, чем санга распределит их между храмовыми работами. Дуду считал работников, зерно и участки, получавшие воду в срок, уходившие из распоряжения санги.

Энентарзи сидел напротив с последней табличкой в руках.

— Какую запись искать дальше?

Дуду еще раз прошел разложенные по годам таблички и не нашел, чего попросить дальше, потому что все нужные записи уже лежали на столе.

К вечеру пришел один из старших храмовых людей, выслушал расчет, попросил назвать срок еще раз и спросил, где лежит запись о доме Энметены, и Энентарзи назвал корзину и год. Старший помолчал и спросил, менял ли ее кто-нибудь после.

— Такая запись внесена, как положено, — сказал Дуду.

Он собрал таблички и спросил, кто вправе решить, кто сядет после Энметены. Старший ответил, что имя, названное перед Нингирсу, снимают через другого бога, и назвал Куту.

Глава 3. Кута

Наутро тот же старший жрец Энинну снова пришел к Дуду и попросил табличку, о которой спрашивал вечером. Энентарзи уже знал корзину и год; через некоторое время он принес ее из старого хранения и положил перед отцом вместе с двумя более ранними записями дома Энметены.

Дуду начал с той, что требовал старший. Табличка была сделана задолго до его прихода в Гирсу, края успели стереться, однако основные строки читались ясно. В ней Энметена принимал Лума-тура в свой дом первым сыном. Запись совершили перед Нингирсу; в конце шли имена свидетелей и оттиск печати. Дуду прочел ее дважды, затем попросил более старую.

Энентарзи подал следующую. В прежней табличке Энметена и Лума-тур были записаны сыновьями Энаннатума. Позднее Энметена принял младшего брата в свой дом как сына и наследника; когда у него родился собственный сын, положение Лума-тура уже было закреплено перед Нингирсу.

Дуду попросил запись дома, составленную после рождения Энаннатума-младшего. Энентарзи снова ушел к корзинам и принес ее. Лума-тур был назван первым сыном; имя Энаннатума шло следом. Поздняя запись сохраняла прежний порядок.

Старший жрец спросил, можно ли записать это иначе.

Дуду провел пальцем по строкам свидетелей, посмотрел оттиск и еще раз сверил имена с прежней табличкой.

— Она записана перед Нингирсу.

Энентарзи сидел рядом. Старший взял старую запись, поднес ближе к свету, затем вернул ее Дуду. Разговор о происхождении Лума-тура на этом закончился. Обе записи были правильными и относились к разным событиям, и Дуду велел вернуть их в прежнюю корзину.

Обычное распоряжение Энметены мог изменить следующий правитель, хозяйственную выдачу можно было записать по другому правилу, имя человека переходило из одного списка в другой вместе с землей или службой. Здесь Энметена когда-то сделал свой выбор перед богом, и храм сохранил этот выбор как часть порядка его дома. Дуду знал способ исправлять ошибочную запись, но сейчас перед ним лежала запись без ошибки. Тогда он снова спросил, кто вправе решить, кто сядет после Энметены.

Жрец сказал, что изменить решение, закрепленное перед Нингирсу, просят у Месламтаэа, и повторил название, произнесенное накануне:

— В Куте.

Через несколько дней Дуду выехал из Гирсу. Энентарзи поехал с ним; дела Нингирсу остались на старших писцах, которым Дуду передал текущие выдачи и работы на каналах. Энметене он сообщил о поездке по храмовому делу. Правитель принял сообщение и передал через человека, что западный отвод подождет до возвращения санги.

За день до выезда старший жрец Энинну отправил в Куту человека с табличкой для жрецов Месламтаэа.

По дороге Энентарзи несколько раз открывал дорожную корзину с хозяйственными табличками и доставал оттуда записи, которые взяли из Гирсу. Дуду отвечал на те, где хватало прежних чисел, остальные велел отвезти обратно. При выезде из Гирсу Энентарзи спросил о цели поездки. Дуду сказал, что старые записи дали весь ответ, который могли дать.

Кута простиралась среди сухой земли и была окружена низкими стенами. В Эмесламе жил Месламтаэа, которого в пустыне почитали также под грозным именем Нергала. Его люди встречались уже на дороге: несколько работников вели ослов с зерном, у внешних ворот сидел писец, принимавший прибывающих, дальше начинались дома и дворы храмового хозяйства.

Перед воротами Дуду увидел знакомого старика: тот стоял немного в стороне от прохода, в том же тяжелом темном плаще, который бросался в глаза возле кладовых Нингирсу, и Дуду вспомнил пустую строку, оставленную для этого человека в Гирсу.

Старик оглядел его, потом перевел взгляд ему за плечо и задержал там, словно рядом шел еще один спутник, а потом вернулся глазами к Дуду.

— Что запишут об этом дне? — спросил он.

Дуду обернулся к воротам.

— Ничего.

Старик слегка наклонил голову, и Дуду прошел внутрь вместе с Энентарзи; когда через несколько шагов он оглянулся, старик по-прежнему стоял у дороги.

В храме их ждали. Энентарзи оставили во внешнем дворе; внутрь Дуду провели двое жрецов Месламтаэа. Старший гуда сначала попросил рассказать о деле и выслушал тот же счет, который Дуду несколько недель собирал в Гирсу: людей, зерно, участки, сроки очистки, распоряжения Лума-тура и порядок, по которому людей и зерно Нингирсу все чаще заранее вписывали в расчеты будущего правителя.

Потом он спросил о месте Лума-тура в доме Энметены. Дуду рассказал о двух табличках. Жрец уточнил, совершали ли принятие в сыновья перед Нингирсу. Дуду ответил, что принятие в сыновья записано перед Нингирсу. Тогда жрец отложил расчеты, и они прошли во внутренний двор. Там было прохладнее; толстые стены еще хранили ночную прохладу. У следующего прохода старший жрец остановился и посмотрел поверх плеча Дуду.

— Кого ты привел?

— Энентарзи остался снаружи.

Жрец смотрел еще несколько мгновений, потом вошел первым, и в следующем помещении Дуду спросили, какого решения он ищет. Он ответил, что порядок дома Энметены уже закреплен перед Нингирсу и что ему требуется решение, позволяющее изменить этот порядок с согласия бога. Старший назвал цену обряда: требовалась человеческая жизнь. Дуду переспросил только количество.

— Один человек?

Жрец подтвердил, и на вопрос, кто выбирает, ответил, что выбор остается за людьми Месламтаэа. Дуду вспомнил последний счет, потому что весь он лежал у него в голове: дальние поля, работников мастерских, людей при стадах, выдачи после низкой воды, — и все это занимало несколько корзин. Здесь же требовали одного человека.

Дуду согласился.

После этого его отвели в небольшое помещение за внутренним двором. Там стояла низкая скамья, у стены горел один светильник, рядом оставили воду. Жрец велел ждать и вышел.

Сколько именно продолжалось ожидание, Дуду определить не мог. Сначала за стеной еще слышались шаги и голоса, потом стало тихо. Один раз прошел человек с сосудом, другой раз кто-то открыл дальнюю дверь и снова закрыл ее. Свет в верхнем проеме успел переместиться по стене. Дуду сидел, положив руки на колени, и несколько раз возвращался к тому же счету: дальние поля, работники мастерских, люди при стадах, выдачи после низкой воды. Числа оставались прежними.

Потом за стеной послышались голоса. Слов он не различал. Через некоторое время раздались шаги нескольких людей, короткий приказ и звук поставленного на камень сосуда.

Дуду слышал, как через другой проход привели жертву. Она оставалась за низкой стеной; Дуду видел поверх нее плечи жрецов и руки людей, державших сосуды и ткань. Лица человека он не видел, и имени его никогда не знал. Кто-то произнес короткую формулу. За перегородкой произошло короткое движение, затем наступила тишина.

Дуду оставили ждать еще некоторое время. Жрецы унесли сосуды, сменили воду, один из служителей вымыл каменный пол у перегородки. Никто к нему не обращался. Только после этого вернулся старший жрец. В руках у него был длинный сверток, обернутый плотной тканью. Внутри лежало оружие с медной рукоятью и волнистым лезвием из темного кремня. Кромку составляли частые мелкие сколы, сходившиеся в длинную линию. Дуду видел кремневые ножи при жертвах и старые наконечники, однако такого лезвия ему прежде не попадалось.

Жрец сказал, что Меч предназначен для царя, но поднять его против носителя священной царственности сможет лишь рука, которую примет бог. Дуду спросил, как узнать это заранее.

Жрец ответил, что это открывается в тот раз, когда Меч поднимут.

Он завернул Меч обратно.

Во внешнем дворе Энентарзи поднялся ему навстречу. Его взгляд остановился на свертке, который нес человек Эмеслама.

— Закончили?

— Закончили.

На обратной дороге Энентарзи спрашивал только о хозяйстве.

В Гирсу Дуду выбрал место в дальней части храмового хранения Нингирсу, за глиняной перегородкой, куда при обычных выдачах почти не заходили. Людей кладовой он отпустил до вечера и закрыл место сам. Потом отпустил писца, принесшего обычную опись.

Меч в нее не вошел.

Через несколько недель из дома Энметены пришел человек за лекарственными припасами. Лума-тур лежал с жаром уже второй день. К нему ходили лекари, приносили воду и отвары, очищали помещение, читали положенные слова. Жар иногда ослабевал к вечеру и возвращался утром; через несколько дней Лума-тур перестал вставать.

На седьмой день пришла запись для погребальных выдач. Человек, принесший ее, сказал, что Лума-тура взяла рука Нергала.

Дуду посмотрел на дату. После возвращения из Куты прошло меньше месяца. Человек, ради которого он туда ездил, умер от болезни, которую здесь называли рукой Нергала. Дуду отметил последовательность: Кута, несколько недель, затем болезнь и смерть. Этого хватало для догадки.

Он проверил количество зерна для погребальной службы, исправил меру масла и поставил печать.

Энметену он увидел после погребения. Правитель сидел во внутреннем дворе; рядом лежали две таблички с работами по восточному каналу, и воду ему в этот раз принесли к скамье. Дуду принес новые числа по разливу.

Они разобрали воду, людей и зерно. Потом Энметена задержал одну из табличек и сказал, что утром перед последним жаром Лума-тур спрашивал именно об этом канале. Он хотел знать, успели ли открыть нижний участок.

— Успели, — ответил Дуду.

Энметена кивнул и положил табличку рядом с остальными.

Когда Дуду уходил, правитель попросил прислать ему следующий счет по воде раньше обычного.

Через несколько месяцев Энметена умер.

После него дворцовые писцы записали правителем Энаннатума.

Глава 4. Энаннатум

Первые месяцы при Энаннатуме прошли спокойно. Он присутствовал при положенных службах и ставил свое имя на распоряжениях, где требовалось решение правителя, однако в устройство хозяйства Нингирсу вмешивался мало. Табличка, делавшая Лума-тура первым сыном дома, оставалась в старой корзине Нингирсу и относилась к умершему человеку.

Энаннатум вырос при делах отца, знал дворцовых людей и храмовых старших, разбирался в работах на каналах. Первым крупным делом при нем стала пивоварня Нингирсу. Стены несколько лет тянули сырость, одна внутренняя перегородка просела, а часть помещений уже приходилось использовать по очереди. Энаннатум осмотрел хозяйство вместе с Дуду и велел восстановить его полностью.

Работа заняла несколько месяцев. На время работ ячмень и сосуды перенесли в соседние помещения, старые корзины разобрали, людей распределили между пивоварней и текущими работами хозяйства. Дуду сводил выдачи, Энентарзи следил за переносом запасов и каждый вечер приносил ему счет сделанного за день. Когда при разборе одной стены обнаружили старую трещину, уходившую дальше ожидаемого, Энентарзи сам снял людей с наружной площадки и поставил их укреплять внутреннюю часть. Дуду узнал об этом вечером, пересчитал потерянные рабочие дни и увидел, что при другом порядке пришлось бы переносить работу еще на неделю.

— Правильно, — сказал он.

Энентарзи забрал табличку и ушел к писцам.

В дальней части храмового хранения находилось место, которое Дуду после возвращения из Куты закрыл сам. Теперь до него дошли работники. Он дождался вечера, отпустил людей и открыл перегородку.

Ткань за это время покрылась пылью. Под ней лежала медная рукоять и темное волнистое лезвие. Дуду осмотрел Меч, завернул снова и перенес в соседнее помещение, куда ремонт еще не дошел. Там была узкая ниша за корзинами старых храмовых вещей. Он заложил вход несколькими кирпичами и вернулся во двор.

У двери с табличкой ждал Энентарзи.

Энентарзи посмотрел на пыль, оставшуюся на одежде Дуду, потом на закрытый проход.

— Восточную стену завтра разбираем?

— Завтра.

На следующий день возле восстановленного здания подрались двое работников. Один уронил корзину зерна, надсмотрщик ударил его палкой, тот схватился за нее, и через несколько мгновений к ним присоединились еще двое. Когда Дуду вышел на крик, работник уже лежал возле стены, закрывая голову руками, а надсмотрщик бил его по плечам и спине; палка ходила высоко, и один удар пришелся по затылку.

Дуду велел отнять палку.

Надсмотрщик остановился сразу и потом долго объяснял, что человек первым поднял руку. Другие одинаково рассказывали начало ссоры, а продолжение ударов объясняли каждый по-своему.

Пострадавшего отнесли к лекарю. Кровь с него натекла на кирпич у стены, и ее засыпали землей, потому что смывать было далеко носить воду. Надсмотрщика Дуду снял с работ у кладовой и перевел к дальним полям. Потерянное зерно пересчитали в тот же день.

Через неделю пивоварню снова пустили в дело. Энаннатум пришел посмотреть готовую работу. Он прошел по помещениям, проверил новые двери, спросил о ячмене, который пришлось переносить, и велел сделать посвящение Нингирсу. Его имя вписали в посвящение как имя правителя, восстановившего пивоварню Нингирсу.

В те же месяцы из Урука пришли две корзины Лугалькисальси. Большую часть дел сын уже закрыл сам; Дуду вернул ему только одну табличку с поправкой по выдаче зерна у западного канала.

В первые годы Дуду часто ходил во дворец с двумя или тремя вариантами одного решения. Энаннатум выслушивал расчеты, спрашивал цену каждого и выбирал. Постепенно порядок изменился. Дуду сам отбрасывал варианты, которые требовали большего расхода или задерживали воду, и приносил тот, который считал пригодным. Правитель проверял главное число и подтверждал его.

Так происходило с очисткой каналов, выдачей зерна после низкого разлива, людьми для пограничных работ и ремонтом лодочной пристани. К третьему году старшие дворцовые люди уже знали, что перед разговором с Энаннатумом крупный счет лучше показать санге Нингирсу. Некоторые приходили сначала к Дуду, получали от него число и только после этого шли во дворец.

Сам Энаннатум относился к этому спокойно. Однажды Дуду принес ему расчет по людям, которых требовалось перевести с полей на укрепление берега. Правитель просмотрел первую табличку и спросил:

— Ты уже свел?

— Свел.

— Поля выдержат?

— Десять дней. После придется вернуть людей.

Энаннатум вернул ему табличку.

— Тогда делай.

Через несколько дней, разбирая новую выдачу людям на том же берегу, Дуду попросил принести прежнюю запись.

Писец посмотрел на него, потом на корзину возле стола.

— Она здесь.

Табличка лежала сверху. Утром Дуду уже сверял по ней те же строки и сам оставил ее возле стола. Он некоторое время смотрел на запись, потом перечитал ее снова, убедился, что число прежнее, и велел отнести обратно.

Сперва такое бывало редко. Иногда он второй раз спрашивал число, которое уже слышал, или возвращался к закрытому счету вечером и снова проходил его с начала. Однажды исправил знак в выдаче, потом сравнил с исходной табличкой, стер исправление и восстановил прежний. Писец рядом молча подал влажную глину. На следующий день Дуду снова пересчитал всю выдачу еще раз. Счет сходился.

На третьем году из Экишнугаля напомнили о службе. Напоминание приходило и прежде, и Дуду всякий раз находил месяц, в котором ехать было удобнее. В этот раз он передал текущие выдачи старшим писцам и поехал.

В Уре его встретили у пристани, и полное имя он услышал в первый же час: начальник кладовых, писцы, люди Экишнугаля называли его так, как писали в записях. Службу он отстоял на террасе Нанны, где старое основание чинили третий год. Потом разбирал урские счета: медь, корабли, содержание людей при верфи, долю Ура в поставках вниз по реке.

Перед отъездом грузили медь. Дуду прошел по сходням первым, за ним шли двое с корзинами. Доска под вторым треснула, человек упал вместе с грузом на камни у воды, и его вытащили с разбитым лицом и сломанной рукой. Старший лодочник осмотрел доску и показал место: она разошлась по старому сучку, и дерево с той стороны давно потемнело. Дуду велел заменить сходни и назначил пострадавшему содержание из урской кладовой. Когда через день грузили снова, люди пропустили его вперед и подождали, пока он сойдет на берег.

В Гирсу работы меж тем шли своим порядком. Энентарзи все чаще принимал людей, разбирал мелкие споры и ездил на дальние земли без Дуду. Иногда он возвращался уже с исполненным решением. Дуду проверял расход, спрашивал, почему сын выбрал именно этот путь, и почти всегда получал короткий ответ, в котором все сходилось.

Однажды Энентарзи перенес очистку малого отвода на шесть дней, чтобы сохранить отряд для поврежденной плотины, и сообщил об этом вечером, когда люди уже работали на новом месте. Дуду попросил расчет, и Энентарзи положил его перед ним, и по расчету выходило, что воды малому отводу хватает еще на девять дней. Дуду проверил число дважды.

— Хорошо.

С ходом времени Дуду все чаще получал такие решения уже исполненными.

На четвертом году Энаннатум стал реже выезжать из дворца. Дуду продолжал приносить ему крупные счета и получал подтверждение, но текущие решения все чаще оставались между хозяйством Нингирсу, дворцовыми писцами и людьми, которых Дуду посылал на место.

В Уруке и Уре по-прежнему писали полное имя, но люди, приезжавшие оттуда с корзинами, в разговоре называли его так же, как называли в Гирсу, и поправлять их он перестал.

Через год с небольшим Дуду снова открыл нишу безо всякой нужды. Ткань осталась сухой, а медь потемнела по краям; он завернул оружие снова и заложил проход.

В тот вечер Шешкала поставил перед ним хлеб и остался у стены, пока Дуду ел.

— Ты сегодня уже спрашивал про западное поле, — сказал старик, когда Дуду велел утром напомнить писцам о его мере.

Дуду поднял голову.

— Когда?

— Перед вечерней выдачей.

Он вспомнил разговор с писцом и кивнул. Утром все равно попросил табличку и проверил поле еще раз.

Вечером Шешкала снова принес хлеб. Когда он поставил светильник возле стены, пламя поднялось выше обычного и вытянулось кверху, хотя из двора тянуло воздухом. Старик поправил фитиль.

— Масла много? — спросил Дуду.

— Столько же, сколько вчера.

Через некоторое время огонь стал обычным.

Наутро Шешкала не вышел к огню. К вечеру у него начался жар. Лекарь пришел в тот же день, растер ему грудь маслом, дал пить воду с травами и прочел над постелью обычную формулу против жара. На середине он остановился, повторил последние слова и начал строку заново. Дуду спросил, ошибся ли тот.

— Я знаю эти слова, — ответил лекарь.

Второй раз формула прошла без остановки. Через три дня лекарь пришел снова. Жар не спадал. Приносили воду и отвары, меняли циновку, обмывали руки и лицо. На девятый день старик умер. Дуду похоронил его при храмовых людях и назначил выдачу его дочери.

Хлеб к утреннему огню стала приносить одна из женщин. Она ставила его и уходила во двор.

Дуду впервые со времени своего прихода в Гирсу снова проверил домашний счет. Он сходился.

На пятом году Энаннатум умер. Последние дни дворцовые люди сами приносили Дуду все дела, для которых обычно требовалось решение правителя. Он распределял людей, подтверждал выдачи и возвращал таблички во дворец, где писцы продолжали вести их именем Энаннатума до его смерти.

После погребальных служб старший дворцовый писец принес список дел, переходивших к следующему правителю. В верхней строке оставили место для имени.

Дуду просмотрел воду, зерно, работников и незаконченные работы, затем вернулся к первой строке.

Писец ждал, но Дуду так и оставил строку пустой.

Глава 5. Пустое место

После погребальных служб Энаннатума строка в верхней части дворцового списка все еще была пустой. Внизу упоминались работы, которые уже шли: очистка двух отводов, выдача зерна людям при стене, починка лодок, поставка тростника и несколько земельных дел, отложенных до решения правителя. Старший дворцовый писец принес список Дуду утром, получил распоряжения по каждой строке и унес обратно с пустым местом наверху.

На следующий день произошло то же самое, поскольку согласно обычаю до утверждения нового правителя крупные дела всегда приносили санге Нингирсу. Писцы дома Энметены уже привыкли делать это в последние годы Энаннатума, а храмовые люди работали с Дуду с его первого дня в Гирсу. Он распределял людей и зерно, определял сроки работ, принимал донесения с дальних земель и отправлял исполненные таблички обратно в эгаль. За несколько дней изменилось только одно: там, где прежде писали имя утвердившего, оставалось пустое место.

Дуду попросил собрать старших дворца и храмовых хозяйств.

Они пришли после утренней выдачи и сели во дворе у дома писцов. Дуду велел принести записи последних лет дома Энметены, списки людей, ведавших городскими работами, и несколько корзин дворцовых распоряжений. Он искал человека, которому можно было сразу передать земли эгаля, людей, воду и выдачи.

Старшие назвали несколько людей. Первым назвали самого Дуду.

— Ты уже лугаль Ура, — сказал один из дворцовых старших.

— В Уре я лугаль. В Гирсу служу Нингирсу как санга, — ответил Дуду.

И велел назвать остальных.

Следующим вспомнили Урукагину. Он происходил из старого дома лагашских правителей; родство шло боковой ветвью, однако имя знали во дворце, а сам он уже получал людей для городских работ и участвовал в делах, требовавших дворцового распоряжения. Дуду попросил его записи.

Принесли две корзины. Урукагина вел работы аккуратно. Выданные ему люди возвращались в назначенный срок, зерно сходилось с числом работников, по одному спорному участку он вызвал землемера прежде, чем поставил на выдаче печать. Дуду прошел несколько дел и отложил таблички в сторону.

Другие имена заняли меньше времени. Один человек занимался главным образом дворцовыми землями, другой много лет ведал зерном, третий происходил из большого дома и имел людей, однако все крупные решения привык передавать старшим. Для каждого из названных находилось свое конкретное дело. Дуду же искал того, кому можно было передать весь круг сразу.

Энентарзи весь этот день находился рядом. Он приносил корзины, отвечал на вопросы о старых выдачах, один раз ушел к западным полям и вернулся к вечеру с новым расчетом по воде. Когда старшие разошлись, Дуду оставил перед собой записи Урукагины и попросил сына сесть.

— Сколько людей завтра на канале?

— Шестьдесят.

— Если эгаль возьмет двадцать?

Энентарзи подумал.

— Восточный отвод закончим на два дня позже. Воды хватит. Если возьмут тридцать, придется снять людей со стены.

— А зерна?

— Хватит до конца работы. Если снимем людей со стены, придется брать из следующей выдачи.

Затем Дуду спросил о лодках, которые ожидали ремонта у пристани, о старом земельном споре между двумя домами и о людях, присланных из Лагаша на пивоварню Нингирсу. Энентарзи отвечал так же, как отвечал последние годы: сначала называл решение, затем, когда требовалось, приносил запись, из которой оно следовало.

Дуду велел ему идти домой. После его ухода он снова открыл корзину Урукагины и просмотрел несколько табличек. Потом позвал старшего дворцового писца.

— Завтра принесешь список.

Утром в верхней строке по-прежнему оставалось место.

Дуду прочел нижние строки и назвал имя:

— Энентарзи.

Писец поднял глаза.

— Твой сын?

— Мой.

Тот записал имя на отдельном куске глины и ушел к старшим. К полудню во дворе снова собрались люди дворца и Нингирсу. Урукагина пришел вместе с остальными и сел ближе к выходу. Один из храмовых старших спросил Дуду, почему он назвал Энентарзи.

Дуду перечислил дела, которые тот уже вел: земли Нингирсу, каналы, дворцовые выдачи, людей на дальних участках, связь с Лагашем. За последние годы часть этих решений Энентарзи принимал сам и приносил отцу уже исполненный счет.

Другой прибавил, что Энентарзи при записях Нингирсу с мальчишек.

Старший дворца спросил, достаточно ли этого для правителя.

— Для дела достаточно, — сказал Дуду.

— Тогда имя нужно назвать перед Нингирсу, — сказал один из старших.

Дуду назначил службу на следующий день. До вечера Энентарзи продолжал обычную работу, и Дуду оставил разговор до службы.

Он велел выдать жертву из храмовой кладовой и составил вопрос, который следовало произнести перед богом. Утром жертву принесли. Дуду стоял среди старших, когда имя Энентарзи назвали перед Нингирсу и спросили, принимает ли бог его как энси Лагаша. После жертвы жрецы, читавшие знак, остались внутри. Остальные вышли во двор и ждали.

Дуду сел возле стены. Рядом с ним лежала табличка, на которой имя Энентарзи пока было записано без нового титула. Он взял ее, прочел имя и вернул писцу. Через некоторое время старший вышел из храма. Жрецы прочли знак как благоприятный.

Дуду позвал Энентарзи. Сын пришел прямо с хозяйственного двора; на одежде оставалась пыль от корзин, в руке он держал табличку с утренней выдачей. Увидев собравшихся, он передал ее ближайшему писцу и подошел к отцу.

Старший храмовый человек сообщил решение Нингирсу.

Энентарзи выслушал и посмотрел на Дуду.

— Ты назвал меня?

— Я.

Несколько мгновений Энентарзи молчал.

— Когда принимать дворцовые дела?

— Сегодня.

Первым они разобрали зерно. Дворцовые писцы принесли остаток выдач Энаннатума и текущий счет. Энентарзи сел за тот же низкий стол, где прежде сидели люди старого дома, прочел первую табличку и попросил еще две: прошлогоднюю выдачу по тем же работникам и счет ближайшей кладовой. Дуду сидел рядом и слушал.

По одному делу Энентарзи изменил количество людей, по другому перенес срок, третье оставил как было. Когда дошли до западного отвода, он попросил тот самый расчет, который делал накануне, и прибавил к нему дворцовых работников. К вечеру основные выдачи были закрыты.

В следующие дни Энентарзи принимал дворцовые земли, работников и кладовые, а Дуду проходил вместе с ним прежние записи. По каждому делу они определяли, кто теперь будет за него отвечать. С этого времени писцы заполняли верхнюю строку вместе с остальными. Дела Нингирсу продолжали приносить Дуду, и он разбирал их как санга.

На третий день пришел Урукагина с записью о людях, которых ему выдавали для городских работ. Энентарзи прочел ее, спросил, сколько осталось сделать, и оставил прежнюю выдачу до конца месяца. Работу можно было закончить теми же людьми. Урукагина посмотрел на строку, спросил, нужно ли возвращаться раньше срока, и, услышав, что нет, забрал табличку.

Дуду в тот день несколько раз видел сына в эгале: утром среди писцов, позже у людей с западного канала, вечером возле кладовых. Энентарзи двигался здесь так же, как прежде занимался хозяйством Нингирсу, спрашивал коротко и переходил к следующему делу после ответа.

Через несколько дней писцы приготовили первую полную запись нового порядка. В ней перечислялись текущие работы, выдачи и имя человека, распоряжением которого они продолжались. Текст принесли Дуду, пока глина оставалась мягкой.

Он прочел его от начала до конца, проверил числа, имя, титул и порядок строк. В новой записи имя Энентарзи уже упоминалось как имя правителя. Исправлять было нечего.

Глава 6. Энентарзи

В первые месяцы Энентарзи почти ничего не менял. Дворцовые писцы продолжали приносить ему дела, которые прежде относили Энаннатуму, люди Нингирсу шли к Дуду, а там, где требовались земля, работники или зерно обоих хозяйств, отец и сын садились за один стол. Дуду находил прежнюю запись, Энентарзи называл, что требовалось сделать, потом они сводили выдачи и передавали распоряжения писцам.

Такой порядок Дуду устраивал. За годы при Энаннатуме он привык решать большую часть этих дел заранее, а теперь рядом находился человек, которому хватало нескольких строк, чтобы понять весь счет. Иногда Энентарзи замечал нужную связь раньше: просил принести запись по волам к делу о канале или отправлял человека проверить пристань, пока Дуду еще разбирал зерно. После этого отец проверял числа, и работа уходила во двор уже готовой.

После поставления имя Энентарзи стали ставить на распоряжениях, уходивших и в дальние поселения Лагаша. Зимой из одного из них пришел ответ: там умер человек, когда-то высланный из Гирсу за хищение имущества Нингирсу. Перед смертью он оставил старую печать и назвал имя сына, которому ее следовало вернуть. Имя было Энентарзи.

Весной человек из того поселения привез печать. Энентарзи взял ее и в тот же день велел поднять дело. Корзины были старше его самого, и писцы искали их три недели. Отец Энентарзи был одним из старших жрецов Нингирсу; ему были поручены жертвенные припасы и часть храмового хранения. В год низкой воды при месячной описи в его кладовых недосчитались зерна. В деле было записано, что имущество бога взял человек, отвечавший за хранение; после суда его лишили места и вывели из города.

Энентарзи некоторое время держал печать в руке.

— Заму, — сказал он.

Дуду услышал это имя впервые.

Дальше Энентарзи работал так, как работал всякое дело. Он поднял выдачи того года, описи, оттиски и списки людей, ходивших с зерном. Среди записей нижних отводов нашлась табличка следующего месяца: люди трех хозяйств приняли из тех самых кладовых ровно то количество зерна, которого не хватило при описи. На табличке стояла печать старшего, распорядившегося выдачей. Тот умер той же зимой.

Одна запись правильно показывала недостачу в кладовой. Другая правильно показывала, куда ушло зерно. Вместе они оставляли ту же сумму.

Энентарзи принес их отцу вместе со счетом. Дуду прошел числа дважды.

— В счете ошибки нет. Он взял столько, сколько ему велели взять.

— Значит, воровства он не совершал.

— Не совершал.

— Тогда я верну ему имя.

— Обвинение можно снять.

— Я устрою ему место для воды.

Дуду посмотрел на сына.

— При твоем доме?

— При моем.

Дуду велел приложить новый расчет к старому делу. Энентарзи распоряжением энси снял обвинение с умершего. Старую запись оставили на месте.

Место для воды устроили при доме Энентарзи. Его хозяйство приняло расходы на хлеб, пиво и ячмень в положенные дни.

Дуду проверил первую выдачу дважды. Все сходилось с назначенной мерой. Он вернул табличку без исправлений.

В хозяйстве Энентарзи выдачи записали кратко: к месту для воды Энентарзи.

После этого старые записи он больше не поднимал. Текущих дел становилось достаточно, и теперь Энентарзи все чаще менял порядок там, где прежде лишь следовал ему. Первое такое изменение он предложил весной, когда потребовалось укрепить берег к югу от Гирсу. Эгаль давал людей, Энинну — волов и хлеб, тростник шел с храмовых участков, лодки принадлежали нескольким хозяйствам. Писцы принесли четыре отдельных счета и к полудню несколько раз переносили одни и те же числа с таблички на табличку.

Энентарзи посмотрел, как они работают, и сказал:

— Запишите берег одним делом.

Дуду поднял голову.

— Землю оставьте за тем, чья она. Людей тоже. Здесь запишите, сколько каждый дал на работу.

К вечеру перед ними лежала одна общая запись и несколько коротких отметок для кладовых. Дуду сверил числа с прежними табличками. Счет сошелся.

После этого так стали вести крупные работы, где сходились эгаль и несколько храмовых хозяйств: в записи самого дела сразу указывали, чей человек и чей вол. Берег укрепили раньше срока, летом тем же способом разобрали ремонт пристани, затем большую выдачу зерна после низкой воды. Дуду сам велел распространить порядок на каналы.

Через год часть писцов эгаля уже постоянно работала рядом с писцами Энинны. Для общих дел освободили помещение у хозяйственного двора, перенесли туда текущие записи и поставили отдельный стол. Постепенно туда стали приносить распоряжения Энентарзи, касавшиеся сразу дворцовых и храмовых людей.

Один из старших храмовых людей пришел к Дуду с табличкой по садовым работникам.

— Этих людей вчера забрали на лодки эгаля.

Дуду прочел распоряжение.

— На четыре дня.

— Мне сказали после того, как их увели.

Дуду попросил расчет по саду. Воды хватало, работу можно было начать позднее без потери урожая.

— Вернут на пятый день, — сказал он.

Старший забрал табличку.

Через месяц дворцовый человек таким же образом взял волов с западных полей. Еще через несколько недель Энентарзи переставил отряд с пивоварни на очистку большого канала и прислал Дуду запись уже после выхода людей. Каждый раз счет сходился.

На третьем году в Гирсу приехал Лугалькисальси с записями из Урука и вопросом по меди, которую урские лодки передавали дальше по реке. Через него передали, что основание террасы Нанны ждет решения лугаля. На верхней табличке корзины стояло длинное имя Лугалькингенешдуду, которое в Гирсу уже почти никто не произносил.

Энентарзи встретил брата во дворе, и они сразу ушли разбирать корабельный счет. К вечеру перед Дуду лежали две таблички: Лугалькисальси восстановил последовательность урских поставок, Энентарзи определил, из какой гирсунской кладовой вернуть недостающую медь. Дуду проверил обе.

— Так и делайте.

Перед отъездом Лугалькисальси спросил отца, когда тот снова будет в Уруке. Дуду назвал месяц после очистки западных каналов.

— Я оставлю записи к этому времени.

Они простились у ворот.

К четвертому году писцы все чаще сводили эти дела в эгале. Общий порядок охватывал уже большую часть крупных работ. Энентарзи сам проверял кладовые, спрашивал остатки зерна, число волов и людей при мастерских. Дуду сопровождал его первую половину дня, затем ушел к храмовым выдачам.

После полудня один из прежних надсмотрщиков Нингирсу пришел к нему и сказал, что Энентарзи поставил над двумя кладовыми своего человека.

Дуду знал нового управляющего: тот несколько лет работал с дворцовым зерном и хорошо вел счет.

— Кладовые остаются Нингирсу, — сказал старший.

— Остаются.

— Тогда ими должен распоряжаться человек Нингирсу.

Дуду попросил принести последние выдачи нового управляющего. За два месяца недостачи уменьшились, просроченных возвратов стало меньше.

Для Дуду управляющий оставался человеком при кладовой: сама кладовая и зерно оставались за Нингирсу, а выдачи по-прежнему записывали в его хозяйстве. Он велел оставить его на месте.

Позднее похожее произошло с людьми при стадах, потом с одним садовым хозяйством. Энентарзи выбирал тех, кто лучше справлялся с работой, и ставил их туда, где видел задержку. Среди них все чаще оказывались люди, привыкшие получать распоряжение от правителя.

Дуду проверял новые выдачи и назначения; хозяйство при этих людях работало точнее. Среди прежних людей Нингирсу оставался Шубур, надсмотрщик рабочих отрядов, которого Дуду знал с первых лет своего санга. Он вел людей на очистку каналов, починку стен и кладовых, принимал орудия перед работой и возвращал их по счету; писать умел только самые простые знаки, зато помнил, сколько человек вышло утром и сколько вернулось вечером, и за много лет Дуду ни разу не поймал его на попытке скрыть недостачу. Энентарзи несколько раз переводил его с одного дела на другое, когда требовался надежный человек, и Шубур всякий раз принимал новое распоряжение без спора, а после приходил к Дуду уточнить, каких людей и какие орудия считать теперь за собой. Дуду отвечал, и этого ему хватало.

Осенью писцы составляли новую опись храмового хранения. Энентарзи принес ее сам и положил перед отцом. Дуду сверил опись с помещениями по порядку. Последними в ней значились кладовые второго двора. Помещения за глиняной перегородкой, где среди старых храмовых вещей оставался Меч, писцы в список не внесли. Дуду дочитал последнюю строку и поднял голову. Энентарзи стоял и ждал.

— Годится.

Энентарзи забрал табличку и ушел к писцам.

Тогда же люди Энентарзи потребовали от нескольких хозяйств Нингирсу дополнительный ячмень на содержание городских лодок. Старший садовник принес Дуду счет своего хозяйства: к обычной выдаче прибавили еще одну меру.

Дуду велел принести общий расчет. Лодки чинили, дерево покупали, людям при верфи выдавали хлеб; собранный ячмень соответствовал расходу. Он велел давать до окончания ремонта.

Той зимой у внешних кладовых возник спор из-за выдачи ячменя. Старый храмовый надсмотрщик потребовал вернуть людей, которых третий день держали на работах эгаля; управляющий Энентарзи ответил, что приказ продлен еще на два дня. Они спорили возле ворот, пока один из дворцовых стражей не ударил старика древком копья. Старик упал. Страж шагнул за ним и ударил еще раз. Люди вокруг схватили его за руки.

Когда Дуду пришел, пострадавший уже сидел у стены, прижимая ткань к разбитому рту. Приказ Энентарзи действительно продлевал работу на два дня. Дуду прочел его, затем посмотрел на стража.

— Тебе велели провести людей к работе?

— Да.

— Людей проведет другой. Ты останешься здесь.

Отряд увели без него. Дуду велел записать, что страж продолжал бить человека после падения, и отправил запись Энентарзи.

Старого надсмотрщика отвели к лекарю. На другой день Энентарзи снял стража с ворот и сократил ему выдачу до конца месяца.

Вечером Дуду попросил запись о выданных людям пайках и поймал себя на том, что держит ее второй раз. Первый раз он проверил те же строки перед самым спором. Он положил табличку обратно, потом снова взял и пересчитал зерно. Число совпало.

На пятом году между ним и Энентарзи уже стали возникать расхождения. Дуду велел оставить один отряд на храмовом канале, утром людей увели укреплять дворцовое хранение. В другой раз он назначил работников мастерским, а Энентарзи перевел их на городскую стену.

Дуду пришел к нему с обеими записями.

— Эти люди уже были назначены.

Энентарзи посмотрел счет.

— На стене закончат через шесть дней.

— Мастерские потеряют девять дней.

— Потом вернем людей.

Дуду назвал количество ткани, которое они за это время недоделают.

Энентарзи пересчитал.

— Городская стена дороже.

Дуду смотрел на табличку. Число было правильным.

— Это люди Нингирсу.

— Я знаю, чьи они.

Энентарзи вернул ему запись и позвал следующего писца.

Лугаланда к этому времени уже часто появлялся возле отца. Тот, чью домашнюю запись Дуду когда-то дописывал своей рукой, заметно вырос и начал ездить с дворцовыми людьми на работы. Энентарзи давал ему небольшие поручения: отвезти запись, проверить число лодок, привести надсмотрщика. Лугаланда исполнял их быстро и каждый раз возвращался к отцу за следующим.

Однажды Дуду увидел, как он стоит возле большой корзины и читает верхнюю табличку.

— Что ищешь?

— Отцовскую выдачу по берегу.

Дуду показал нужную корзину. Мальчик нашел запись, поблагодарил и ушел во двор.

К шестому году старые храмовые люди приходили к Дуду все чаще. Они приносили правильные записи: людей действительно брали на городские работы, зерно действительно выдавали по распоряжению энси, новые управляющие действительно уменьшали недостачи. Каждый отдельный счет подтверждал, что хозяйство работает.

Дуду собирал таблички. Однажды вечером он разложил перед собой выдачи трех последних лет и прошел их по порядку. Людей Нингирсу стало легче перебрасывать с работы на работу, зерно быстрее доходило туда, где его требовали, дворец раньше получал сведения о запасах. Вместе с этим распоряжение все чаще исходило от энси, а санга узнавал о нем из уже сделанной записи.

Дуду вспомнил старые таблички Лума-тура. Там людей Нингирсу тоже начали назначать прежде, чем санга называл, сколько храм может дать.

Дуду вдруг обернулся к двери. Писец напротив поднял голову следом. За спиной стояли корзины и открытая во двор дверь. Дуду закончил последний счет вслух, потом остановился и пересчитал его еще раз. Число осталось тем же.

Глава 7. Лугаланда и Барнамтарра

На следующий день Дуду отнес Энентарзи записи последних трех лет. Он разложил их по порядку: людей с храмового канала, работников мастерских, дополнительные выдачи на лодки, назначения управляющих, общие счета дворца и Нингирсу. Сверху положил несколько старых табличек времени Лума-тура.

Энентарзи прочел первую, потом следующую.

— Я помню эти дела.

— Теперь они повторяются.

Энентарзи продолжал читать. Все числа были ему знакомы.

Дуду указал, что людей Нингирсу снова назначают прежде, чем санга определяет храмовые работы. При Лума-туре такая мера только начиналась; теперь ее применяли постоянно.

— Общий счет ты утвердил сам, — сказал Энентарзи.

— Счет я утвердил.

— И людей, которых поставил над кладовыми.

— Они хорошо ведут кладовые.

— И первую дополнительную выдачу.

Дуду назвал срок, до которого разрешал ее собирать.

Энентарзи кивнул и сложил таблички.

— После лодок была стена. После стены канал. Земля та же, люди те же.

Дуду посмотрел на сына. За годы правления волосы Энентарзи поседели у висков; говорил он по-прежнему коротко, как говорил юношей возле корзин Нингирсу.

— Земля принадлежит богу.

— Я знаю.

— Тогда санга должен первым решать, сколько она даст.

Энентарзи некоторое время молчал.

— Ты хочешь вернуть старый порядок?

— Я хочу вернуть порядок Нингирсу.

Энентарзи посмотрел на него.

— При этом порядке моего отца вывели из города.

— Обвинение снято.

— После его смерти.

Энентарзи поднялся, подошел к двери и остановился.

— В хранении Нингирсу есть место, которого нет в описи.

Дуду посмотрел на него.

— Откуда ты знаешь?

— Ты вернулся из Куты со свертком. Через несколько недель умер Лума-тур. Потом в хранении появилось место, которого нет в описи. Я это помню.

Дуду вышел.

Через несколько дней Энентарзи собрал старших дворца. Когда позвали Дуду, у стола сидел Лугаланда.

Дуду помнил его новорожденным, помнил собственную палочку в мягкой глине семейной записи. Теперь перед ним сидел высокий юноша, уже несколько лет ездивший с дворцовыми людьми на работы.

Энентарзи смотрел на отца, пока тот смотрел на Лугаланду, а потом сказал, что передает сыну правление. Один из старших спросил, готов ли Лугаланда принять дела.

— Он ведет их не первый год, — ответил Энентарзи.

Другой спросил о сроке. Энентарзи ответил, что передача начинается сразу после храмовой службы.

Дуду посмотрел на него. Энентарзи выдержал взгляд.

Имя Лугаланды назвали перед Нингирсу, жрецы прочли знак как благоприятный, и дворцовые писцы начали вести текущие дела уже от имени нового энси. Дуду участвовал в передаче и первые месяцы часто сидел рядом с Лугаландой. Юноша слушал внимательно, спрашивал о прежних выдачах и сам ездил смотреть каналы. Несколько раз Дуду показывал по счету, что людей Нингирсу следует вернуть на прежние места, и Лугаланда принимал его расчет.

За следующие годы Лугаланда окончательно вошел в положение правителя. Он женился; его жену звали Барнамтарра. Постепенно вокруг их дома сложилось собственное хозяйство, и его счета все чаще появлялись рядом со счетами эгаля и храмов.

Сам Энентарзи остался при дворце и продолжал заниматься хозяйственными делами, хотя распоряжения теперь шли от имени сына.

Барнамтарра была дочерью Амар-Куары, главы большого земельного дома, владения которого лежали в нескольких частях Лагаша, и сама вела значительное хозяйство: поля, стада, работников, кладовые и писцов, много лет ведших его записи. Ее дом вел собственный счет, однако в общих городских работах его людей и зерно учитывали вместе с людьми и зерном эгаля и хозяйств богов. Поэтому Барнамтарра все чаще сама приносила во дворец свои расчеты. Впервые Дуду разбирал ее записи, когда понадобилось зерно для городских лодок. Барнамтарра сама принесла таблички, положила рядом расчет дерева, выдачу хлеба людям при верфи и записи своего дома.

Все было точно. Она знала свои земли по участкам и могла назвать, сколько работников уйдет с поля без потери для урожая. Барнамтарра редко просила готовое число: сначала спрашивала, из чего оно получилось.

Дуду с ней было легко считать. В первый год правления Лугаланды в счетах дома Амар-Куары появились и выдачи к месту для воды, которое Энентарзи устроил для родного отца. Хлеб, пиво и ячмень выдавали в положенные дни.

Одну из этих выдач Дуду проверил сам. Счет сошелся. Вечером он попросил ту же табличку еще раз и снова прошел хлеб, пиво и ячмень. Числа остались прежними.

На втором году Лугаланды дополнительные выдачи собирали уже для нескольких городских работ. Дом Амар-Куары давал зерно вместе с храмовыми хозяйствами, дворцовыми землями и крупными домами Лагаша. По каждой работе писцы вели отдельный расчет, и выданное зерно сходилось с расходом.

К третьему году писцы уже переносили однажды принятые доли из одной записи в следующую. Как-то Урукагина принес Дуду три таблички; их дали ему в трех разных хозяйствах, и хозяйства эти между собой не сообщались. Первую составили еще при Энентарзи, когда несколько хозяйств Нингирсу дали ячмень на городские лодки, и в ней было записано, сколько зерна и людей берут с каждого. Вторую составили при работах на стене, третью — при нынешней очистке большого канала. Дуду положил их рядом и прошел все три. Доля, назначенная хозяйствам Нингирсу, во всех трех была одна и та же.

— Везде поровну, — сказал Урукагина.

Первую из этих долей рассчитал сам Дуду. Он проверил расход на лодки и разрешил такую выдачу до окончания ремонта. Теперь ремонт давно закончился.

Дуду велел принести счета остальных хозяйств и несколько дней сверял выдачи с работами, на которые они уходили. Людей действительно стало нужно больше: одни работали на стенах, другие чистили каналы; для лодок отпускали дерево, в эгале увеличили запас зерна. Дуду прошел каждую строку и нигде не нашел выдачи без указанной работы. Числа сходились. На четвертый день он отложил таблички и пошел в эгаль.

Лугаланда и Барнамтарра сидели над записями большого дома. Дуду положил перед ними свой расчет. Барнамтарра прошла первые строки и попросила табличку своего хозяйства. Ее дом входил в число тех, на кого приходилась большая выдача.

— Расход есть, — сказала она.

Дуду спросил, кто вправе определять выдачу людей и зерна Нингирсу.

Лугаланда ответил, что городские работы назначает энси.

— Санга отвечает за хозяйство бога.

— Я отвечаю за землю Лагаша.

Дуду посмотрел на Барнамтарру.

Она сказала, что при отдельном счете каждый дом будет беречь собственных людей, а канал останется без работников. Общий порядок позволял собрать их в срок.

Эти слова Дуду уже слышал прежде.

Он забрал таблички.

Позже Энентарзи прочел тот же расчет.

— Все сходится, — сказал он.

— Я вижу.

— Тогда чего ты хочешь?

Дуду положил перед ним первую запись о лодках.

— Эту выдачу я разрешил только до окончания работ.

Энентарзи прочел дату.

— Потом начались другие.

Дуду собрал таблички и ушел.

К пятому году старые храмовые люди приносили Дуду уже целые корзины. Снова приходил Урукагина. В корзинах лежали записи о дворцовых выдачах, земельных спорах, содержании городских людей, работниках, которых дворец удерживал дольше назначенного срока, и о том, сколько брали при погребениях. Дуду проверял каждое дело. Иногда находил лишнюю меру и возвращал ее, иногда сокращал срок, иногда видел, что жалоба возникла из старой записи, прочитанной неправильно. Разобранные дела Дуду возвращал не сразу: корзины оставались у него до вечера, а иногда и дольше. Писцы с новыми ждали больше прежнего; тех, кто начинал объяснять, он обрывал на первых словах. Чаще записи были правильными. Каждая отдельная табличка была правильной, но хозяйство Нингирсу распоряжалось своими людьми все реже.

Дуду нес проверенные таблички Лугаланде, иногда Барнамтарре, слышал тот же правильный расчет и возвращался с ними к Нингирсу.

К концу шестого года возле зернового двора собрались люди из нескольких хозяйств. Они ждали решения по новой выдаче и спорили с дворцовыми писцами. Дуду пришел проверить меру.

У ворот стояла тяжелая повозка с двумя волами. Пока писец читал ему счет, один вол резко дернулся, второй пошел следом; ремень на ярме лопнул, повозку развернуло к толпе. Люди бросились в стороны.

Дуду успел сделать один шаг. Колесо прошло рядом с ним, задело писца, сбило женщину с корзиной и прижало к стене молодого работника. Один из волов упал и потащил за собой ярмо. Люди вытаскивали пострадавших из-под повозки и ярма. Дуду стоял посреди рассыпанного зерна.

Старший возчик поднял оборванный ремень. Кожа возле пряжки была истерта почти насквозь.

Кто-то среди людей сказал:

— При нем опять.

Другой велел ему замолчать.

Дуду повернулся на голос. Люди отвели глаза.

Через несколько дней люди Лугалькисальси привезли из Ура очередную корзину. Работы на старом основании террасы Нанны дошли до места, по которому сын просил решения отца; накопились счета по меди и кораблям, а в Экишнугале назначили службу, которую Дуду уже переносил. Он назвал день отъезда и велел составить список людей для дороги.

Один из старших писцов попросил оставить его в Гирсу. Дуду спросил о причине. Тот ответил, что при санге в последние годы часто выходит беда и что ехать он опасается.

Дуду разобрал названные случаи: сходни у пристани в Уре, повозку у зернового двора, старого надсмотрщика у ворот, писца с раздробленной голенью. Для каждого случая находилось свое объяснение: старый сучок, истертая кожа, избиение после ссоры у ворот, перетершаяся веревка.

Он оставил писца в Гирсу и назначил в дорогу другого. Перед дорогой Дуду пошел в дальнюю часть храмового хранения. Энентарзи знал, что она не вошла в прежний список. Теперь учет там вели люди, подчиненные эгалю; за последние годы управляющие сменились дважды. Он вынул кирпичи, достал сверток и развернул ткань. Волнистое кремневое лезвие лежало так же, как прежде. Медная рукоять потемнела. Дуду завернул Меч, положил его в корзину с дорожными вещами и сам ее опечатал. Утром лодка отошла от пристани. Дуду ехал исполнять дела Ура.

Меч ехал вместе с ним.

Глава 8. Мятеж

В Уре Дуду снова занимался делом, которое имело понятное окончание. Старое основание террасы Экишнугаля вскрыли на восточной стороне, где часть кирпича осела и вода после зимних дождей проходила под кладку, и, прежде чем поднимать новый ряд, требовалось разобрать поврежденное место до плотного основания. Лугалькисальси оставил отцу записи по людям, кирпичу и тростнику; Дуду проверил их в первый день, а на следующий спустился к работам, прошел вдоль вскрытого края и велел расширить разбор еще на четыре локтя. Через неделю новая кладка поднималась ровными рядами, и в тот день Лугалькисальси уезжал в Урук.

У пристани Дуду спросил:

— Ты вернешься?

— Да.

Они простились, и вечером из Гирсу пришла первая корзина.

Дуду увидел печать Нингирсу и отложил урский счет. В нескольких хозяйствах отказались давать новую долю зерна: писцы Лугаланды принесли распоряжение, составленное по прежней доле, старшие ответили, что она относилась к другой работе и срок ее закончился, дворцовые люди потребовали выдачу, и в двух местах зерно отдали, а в третьем кладовую закрыли. Урукагина собирал записи спорящих хозяйств и передавал их старшим. Дуду посмотрел на дату: табличку составили семь дней назад.

Он велел принести прежние записи, взятые с собой из Гирсу, и до ночи сводил долю по трем хозяйствам, находя, что в одном дворец требует больше, чем следует по прежнему расчету, а в двух сумма отвечала последним городским работам. Первую выдачу он велел уменьшить, две другие подтвердил как санга до конца месяца и потребовал после этого нового расчета. Утром посыльный ушел в Гирсу.

Через два дня пришла следующая корзина. Кладовую, которую отказались открыть, вскрыли по распоряжению Лугаланды; люди хозяйства собрались у ворот, старшие требовали дождаться санги, писец эгаля ответил, что санга находится в Уре и работа ждать не может. Кто-то ударил человека, снимавшего печать, и после этого начали бить уже с обеих сторон. Дуду прочел имена пострадавших: один человек умер ночью. Он снова посмотрел на дату и увидел, что это произошло за день до того, как первая корзина дошла до Ура, и что ответ, отправленный им утром, уже ничего не менял.

Дуду велел принести копию своего распоряжения и прочел его еще раз, потом спросил писца, когда ушел посыльный.

— Сегодня после восхода.

Он кивнул, а через некоторое время спросил то же самое снова, и писец повторил ответ. В тот день Дуду не пошел к террасе.

Третью корзину привезли люди Барнамтарры. В нескольких местах работники Нингирсу перестали выходить на городские работы, их надсмотрщики ссылались на распоряжения санги прежних лет, эгаль прислал новые, и на одной табличке стояла печать Лугаланды, на другой — управляющего эгаля, действовавшего по распоряжению Энентарзи. Дуду разложил записи по времени и прошел их подряд. Сами записи были точны: сначала закончился срок прежней выдачи, потом эгаль продлил ее, затем хозяйство отказалось признать продление, после этого люди остались дома, а дворец послал других работников и велел взять зерно за пропущенные дни. Писцы каждый раз записывали то, что уже успело произойти.

Дуду принялся считать, сколько людей можно снять с городской стены, чтобы вернуть храмовые отряды к их работам, и на середине остановился: о том, что стена закончена, сообщала следующая табличка. Он отложил счет.

Из Гирсу продолжали приходить люди. Одни рассказывали, что у ворот дворца кричали против сборов, другие говорили о старых храмовых служителях, требовавших вернуть земли и кладовые прежним распорядителям, кто-то называл Урукагину, и его имя встречалось теперь и в записях. При Лугаланде Урукагина ведал военными людьми; теперь он принимал таблички разных хозяйств, ходил между старшими и передавал их требования дворцу. Дуду несколько раз возвращался к первым табличкам, пытаясь определить, какое распоряжение следует отменить, чтобы люди снова вышли на работы, и одного такого распоряжения уже не было: в разных хозяйствах переставали делать то, что им велели, сначала в одном, потом в другом. Лугаланда приказал вернуть работников, часть вернулась, на следующий день несколько отрядов снова не вышли, а когда дворцовые люди пришли за зерном сами, у кладовой их уже ждали люди хозяйства. На этот раз погибло трое.

Дуду прочел имена и закончил счет вслух. Писец напротив молчал.

— Сколько дней дороги? — спросил Дуду.

— При хорошей воде четыре. Иногда пять.

Он посмотрел на дату и увидел, что четыре дня назад в Гирсу уже знали о трех убитых. Он велел приготовить лодку.

Вечером пришел человек Энентарзи. Он ехал почти без остановок и привез одну маленькую табличку с целой печатью. Энентарзи писал, что со старшими еще можно договориться: они требовали снять несколько выдач, вернуть людей Нингирсу и удалить дворцовых управляющих из храмовых кладовых, Лугаланда согласился на часть требований, а наутро старейшины потребовали вернуть земли, отменить несколько прежних платежей и удалить людей Барнамтарры из общих хозяйственных дел. В конце Энентарзи написал:

Оставайся в Уре.

Дуду прочел строку второй раз и спросил, когда посыльному дали табличку. Тот назвал день; табличке было уже пять дней.

— Что произошло после?

Человек опустил глаза и рассказал, что в тот же вечер возле дворцового двора собрались люди, стража закрыла ворота, Урукагина вошел к старейшинам и вышел через несколько часов, а на следующий день совет уже велел открыть несколько складов эгаля; дворцовые писцы продолжали работать, но старшие нескольких хозяйств теперь сначала отдавали свои таблички Урукагине и через него передавали требования во дворец.

— Энентарзи?

— Во дворце.

— Лугаланда?

Человек ответил не сразу.

— Был там утром, когда я уезжал.

Дуду велел дать посыльному воду и место для сна.

Ночью он снова открыл корзины и прошел последние записи от первой до последней, отыскивая неправильную меру, лишнюю выдачу, ошибочную печать — место, с которого можно было начать исправление. Каждый день люди отвечали на решения предыдущего дня, и к тому времени, когда известие доходило до Ура, в Гирсу уже происходило несколько следующих. В последних записях жрецы несколько раз требовали дождаться санги, эгаль отвечал распоряжениями энси, и теперь достаточно было Дуду приехать: храмовые жрецы-ишибы получили бы сангу рядом с собой, а для эгаля его приезд означал бы выступление против действующего энси. Вернуться означало уже больше, чем проверить счет.

Дуду дошел до таблички Энентарзи, прочел ее и положил рядом с собой. За стеной слышалась вода в канале и шаги ночной стражи, а в соседнем помещении под его печатью стояла корзина с Мечом. Дуду обернулся к двери; за ней было темно и пусто, и он вернулся к табличкам.

Утром он отменил отъезд и пошел к террасе Экишнугаля, где рабочие уже начали новый ряд. Дуду проверил основание, велел заменить два кирпича и долго смотрел, как их вынимают из еще мягкой кладки. Там ошибку можно было исправить.

Среди работников был и Шубур, приехавший из Гирсу вместе с несколькими прежними людьми Нингирсу. Дуду знал его много лет и обычно ставил туда, где требовалось разобрать старую кладку, не повредив нижний ряд: Шубур сам принимал кирки и корзины, распределял людей и останавливал работу, если под новым кирпичом показывалось что-нибудь старое. Сейчас он стоял у разобранного участка и следил, как рабочие вынимают два кирпича, которые Дуду велел заменить.

К полудню с пристани прибежал человек и сказал, что из Гирсу пришла лодка Энентарзи.

— Кто приехал?

— Лугаланда.

— С каким делом?

Человек покачал головой.

— Его отправил отец. С ним дворцовые люди и вещи.

— Барнамтарра?

— Осталась при своем доме.

Дуду смотрел на него.

— Когда они вышли из Гирсу?

— В тот же день, что и посыльный.

— Лодка уже в гавани?

— Уже вошла.

В Гирсу еще шли споры, менялись печати и открывались кладовые, и его собственные распоряжения тоже приходили туда после событий, на которые должны были ответить. А Лугаланда был уже здесь, в Уре.

Часть 3. Ур

Глава 1. Две записи

Лугаланду разместили возле двора Нанны, в доме, которым пользовались приезжавшие в Ур правители и храмовые люди. Дуду распорядился выделить ему людей, воду и пищу на время пребывания, но в свой дом не позвал. Вещей оказалось немного: две дорожные корзины, оружие, одежда, несколько табличек, которые писцы успели взять из дворца перед отъездом. Люди Лугаланды держались вместе и ждали распоряжений.

Дуду пришел к нему после полудня. Лугаланда успел переменить дорожную одежду и сидел возле открытого окна, откуда была видна верхняя часть террасы Нанны; здесь он выглядел моложе, чем в Гирсу, где рядом с ним всегда находились писцы, надсмотрщики, люди Барнамтарры и старшие эгаля, а теперь перед Дуду сидел человек, чье имя он когда-то сам вписал в мягкую глину семейной записи.

— Что велел тебе отец?

— Оставаться здесь.

— До какого срока?

Лугаланда покачал головой. Энентарзи отправил его в тот же день, когда послал человека к Дуду. Сам остался в Гирсу: нужно было закончить дела с дворцовыми людьми и узнать, что решат старшие; после этого он также собирался приехать в Ур.

Лугаланда говорил обо всем как о временном отъезде: в Гирсу произошли беспорядки, отец велел переждать их в другом городе, и этим в его понимании пока исчерпывалось случившееся.

Дуду спросил о Барнамтарре.

— Она сказала, что останется при своем отце. Там ее земля и люди.

— Правильно.

Лугаланда посмотрел на него.

— Что теперь в Гирсу?

— Я знаю меньше тебя.

Это было правдой. Все, что Дуду мог сказать о городе, уже успело состариться на дороге.

К вечеру пришла новая табличка. Ее привез жрец-машмаш Нингирсу, ехавший сменными лодками почти без остановок, и запись была короткой: старейшины нескольких домов и часть людей эгаля сошлись на имени Урукагины. При службе его имя испытали перед Нингирсу; принесший табличку сказал, что знак признали благоприятным. В самой записи перечислялись люди, участвовавшие в службе, выдачи на нее и распоряжения по хозяйствам на ближайшие дни.

Дуду прочел табличку один раз, потом велел принести корзину старых дворцовых записей. Писцы искали недолго: передача власти Лугаланде произошла всего несколько лет назад, и копия службы хранилась среди дел его первого года. Дуду узнал нужную табличку по краю еще прежде, чем писец прочел верхнюю строку, и положил ее рядом с новой.

На старой стояло имя Лугаланды. Дуду сам присутствовал при той службе и помнил благоприятный знак; после нее дворцовые писцы начали вести дела от имени нового энси.

На новой табличке имя Урукагины уже стояло там, где прежде ставили имя человека, отвечавшего за службу. Ниже перечислялись назначенные ему люди и выдачи. Дуду сверил имена свидетелей, даты и порядок службы, потом прочел обе записи еще раз, от начала до конца.

— Здесь что-нибудь переписать? — спросил писец.

— Нет.

Он отпустил его и оставил обе таблички у себя.

На следующий день Лугаланда пришел сам: один из его людей встретил посыльного во дворе, и о новом известии он уже слышал. Дуду положил перед ним обе записи, и Лугаланда сначала взял новую, прочел ее, потом взял старую.

— Меня тоже принял Нингирсу.

— Да.

Лугаланда положил обе на стол.

— Значит, старшие назвали другого, пока меня нет в городе.

Дуду не ответил.

— Ты считаешь его энси?

— Его имя испытали перед Нингирсу. Знак благоприятный.

— Мой тоже был благоприятным.

— Я помню.

Лугаланда некоторое время смотрел на старую табличку. Службу того дня он, вероятно, помнил лучше самой записи: тогда отец сидел рядом, Дуду участвовал в передаче, жрецы приняли знак, и все распоряжения следующего утра уже шли от его имени. Старая запись оставалась верной.

— Я вернусь, — сказал он.

Дуду поднял глаза.

— Сейчас?

— Когда отец приедет. Или раньше, если он пошлет за мной.

— В Гирсу уже другой порядок.

— Пока меня там нет.

Дуду придвинул к нему новую табличку.

— Теперь Нингирсу дал благоприятный знак и его имени.

Лугаланда не взял ее.

— Тогда я сам встану перед Нингирсу.

Он сказал это тем же спокойным голосом, каким говорил о хозяйственных делах.

Дуду долго смотрел на него.

— Ты можешь остаться в Уре.

Лугаланда нахмурился.

— Как долго?

— Столько, сколько потребуется.

В Уре ему можно было дать землю, содержание и дела при Нанне; постоянное место в хозяйстве после возвращения Лугалькисальси они определили бы вместе. Здесь Лугаланда мог жить человеком своего положения, сохранив имя и достоинство. Лугаланда слушал.

— А Гирсу?

Дуду не ответил сразу.

— Там будет Урукагина.

Лугаланда отвел взгляд к окну. Над крышами поднималась гигуна ‒ высокая терраса Экишнугаля; наверху люди носили кирпич к разобранному участку.

— Ты хочешь, чтобы я отказался.

— Я хочу, чтобы не было крови, и чтобы в Гирсу остался один энси. Если останешься здесь, твои люди должны узнать об этом от тебя.

Лугаланда посмотрел на него.

— Я должен признать Урукагину?

— Ты должен сказать, что не вернешься.

— Но я был энси.

— Был.

Лугаланда резко посмотрел на него, но Дуду продолжал смотреть на две таблички.

— До утра, — сказал Лугаланда.

— Хорошо.

Лугаланда взял старую запись о своей службе, подержал ее в руках и положил обратно.

— Ее оставь.

Дуду кивнул.

Вечером из Гирсу пришли еще две вести. Одну принесли люди храмового хозяйства: несколько старейшин уже передавали дела через Урукагину и исполняли распоряжения, согласованные через него. Вторую привез человек прежнего эгаля: часть стражи и несколько больших домов по-прежнему считали Лугаланду действующим энси и спрашивали, когда тот вернется. Дуду велел положить обе записи рядом с утренними и читал их после захода солнца. Пока Лугаланда оставался в Уре, люди прежнего эгаля могли только ждать. Если он вернется, у них снова будет вокруг кого собраться.

Дуду начал разбирать, кто уже действовал за Урукагину и кто продолжал ждать Лугаланду. В записях последних недель были убитые у кладовых, раненые возле дворца, отряды, отказавшиеся выходить на работы; одни военные уже исполняли решения, проходившие через Урукагину, прежние дворцовые люди продолжали называть Лугаланду своим правителем, несколько хозяйств еще ждали его возвращения. Этого хватало, чтобы город разделился.

Дуду отложил одну табличку и взял другую. Если Лугаланда останется в Уре по своей воле и сам скажет своим людям, что не вернется, в Гирсу у них не останется человека, вокруг которого можно собраться. За Лугаландой в Уре не было дела, по которому его можно было удержать. Удержать его здесь против воли значило самому сделать Ур стороной спора: в Гирсу стали бы ждать уже не возвращения энси, а его освобождения. Если он вернется, от его имени снова пойдут распоряжения, и две правильные записи перестанут лежать рядом на столе, а окажутся по разные стороны городских ворот.

Он вспомнил Куту. Там счет был куда проще: одна жизнь против многих.

Дуду сидел еще некоторое время, положив ладонь возле табличек. В углу стояла закрытая корзина, привезенная из Гирсу; печать оставалась целой. До самой ночи Дуду к ней не подходил. Потом он позвал человека, который утром должен был сопровождать его к террасе Экишнугаля.

— Эту корзину отнеси наверх вместе с остальными вещами.

Человек поднял ее за веревку.

— К храму?

— На гигуну.

Он унес корзину. Дуду остался за столом, и перед ним лежали две записи. Они обе были правильными.