Kitabı oxu: «Прямое действие. Мемуары городской партизанки»

Name: Прямое действие. Мемуары городской партизанки
Author: Энн Хэнсен
ISBN: 978-5-00180-835-0

Şrift:

Радикальная борьба против капитализма и патриархата

Мы живём в удивительное время. Двадцатые годы двадцать первого века уже окрестили «новыми шестидесятыми». По всему миру мы наблюдаем уникальный рост новых общественных движений, подъём интереса к политике у миллионов трудящихся граждан. Где-то этот подъём приобретает характер митингов, манифестаций, интеллектуальных дискуссий, где-то – из-за него даже начинаются революции (как мы недавно видели на Шри-Ланке, а теперь видим повсеместно).

Во всём мире, включая страны Запада, резко выросла не только протестная активность, но и интерес молодёжи к левым идеям. Эта тенденция особенно усиливается в последние два года в связи с экономическим кризисом, вызванным последними событиями на Украине.

Рис. 1. Слева направо: Джули Бельмас, Джерри Хэннэк, Энн Хэнсен, Дуг Стюарт, Брент Тейлор в 1983 году. Полицейское фото

Повсеместно происходят бунты, мятежи, вызванные повышением цен на углеводороды. Вслед за нефтью и газом в цене растут и другие товары. Уровень жизни в странах Первого мира стремительно падает, а издержки кризиса снова и снова списываются за счёт самых бедных слоёв населения.

Тем не менее, все аналогии хоть с двадцатыми годами прошлого столетия, хоть с молодёжной революцией шестидесятых – должны делаться весьма осторожно, с известной поправкой на отличия и реальную жизнь вообще. В конце концов леворадикальная идеология с тех пор проделала немалый путь, отмеченный как множеством успехов, так и значительными поражениями.

Оформился, пережил расцвет и канул в Лету автономизм. Экологическая повестка из маргинальной превратилась в мейнстримную даже для таких периферийных стран, как Россия. Поднялся на небывалую высоту и рухнул альтерглобализм начала 2000‐х годов.

В настоящем предисловии не место анализировать эти явления с точки зрения их движущих сил, причин их подъемов и поражений, не место здесь и для указания на ошибки их руководства.

Куда уместнее будет поговорить о современных движениях.

После заката альтерглобализма в конце 2000‐х и начале 2010‐х годов, в революционном лагере стран Запада и отчасти Третьего мира наступило некоторое затишье.

Альтерглобализм умер как коалиция, «левый поворот» в Латинской Америке стал всё сильнее буксовать, показывая свои изначальные проблемы всё сильнее. Правда, случилась революция в Непале, но это не оказало большого воздействия на остальной мир, а сами маоисты быстро столкнулись как со внутренними проблемами, так и с экономическим давлением якобы дружественного, а на деле глубоко враждебного Китая.

У нас в стране ситуация несколько отличалась от мировой: на это время выпали и пик уличных войн между неонацистами и левыми, и лимоновская коалиция «Другая Россия», и митинги на Болотной площади.

Тем не менее, этот период постфактум можно охарактеризовать как время хоть и насыщенное событиями, но всё же в известном смысле болотистое.

«Это была скучная дичь» – сказала про нулевые годы одна из левых активисток, активная участница и той политической эпохи, и нынешней.

Эпоха уличных войн и широких коалиций левых и либералов отличалась весьма эффектными действиями (в том числе и прямыми) и высоким уровнем насилия. Драки с полицией и неонацистами, леворадикальные рок-концерты, попытки анархической герильи и так далее.

Тем не менее, в теоретическом и идеологическом отношении та эпоха оказалась удивительно пуста.

И левые, и правые, и либералы того времени пользовались для агитации весьма устаревшими идеологическими конструктами.

Либералы аппелировали к ценностям и идеологемам времён Перестройки, правые поддерживали антииммиграционную политику и склонялись подчас к обычному белому расизму.

Левые поделились: некоторые из них пытались оппонировать власти со стороны «советских ценностей», так же, как делали это и в девяностые годы. Другие – и таковых оказалось меньшинство – пытались увязаться вслед за либералами под лозунгами свободных и честных выборов и демократизации.

Разумеется, оба направления оказались тупиковыми: патриотический «Левый Фронт» во главе с Удальцовым превратился в почти системную политическую силу, года как различные леволибералы вообще растеряли большую часть поддержки, потеряли свои структуры, а большая часть их лидеров (таких как Пономарёв) вынуждена была эмигрировать или отказаться от активной деятельности.

В целом нулевые и начало 2010‐х годов прошли для российских левых бодро, но бесперспективно и безрезультатно. Ситуация начинает меняться в районе 2013–2014 годов, когда в стране появляется сразу несколько новых факторов левой политики.

Во-первых, присоединение Крыма и события на Донбассе раскалывают российских левых. Поскольку многие из них решают участвовать в событиях непосредственно (и в основном на стороне национально-освободительного движения Донбасса), начинается быстрое накопление российскими левыми боевого опыта, атом числе опыта партизанских военных действий специальных военных операций. Особенно это проявилось в кейсе с т. н. Украинской Красной Армией», батальоном «Призрак», различными коммунистическими формированиями в Донбассе, а затем и в истории «Уфимского дела», многие фигуранты которого – по версии следствия замыслившие поднять вооружённые восстание против правительства – были ветеранами донецкого освободительного движения и участниками боевых действий.

Во-вторых, усиление антимитинговой борьбы правительства привело к тому, что левые постепенно исчезали с улиц, переходя от митингов, массовых беспорядков, шествий и «прыжков» на оппонентов к более интеллектуальным видам деятельности.

В-третьих, последнему способствовали и поражения 2011–2012 года, подтолкнувшие многих искать выход за пределами существовавших до этого идеологем.

Наконец, в-четвёртых, с 2013–2014 года начинается всё большее распространение современного феминизма в России. Так, по некоторым оценкам число подписчиц и подписчиков феминистских пабликов в соцсетях с 2012 по 2022 годы выросло более чем в сто раз.

Если в 2013 году левый публицист Илья Полонский обоснованно называл русский феминизм маргинальным явлением, в 2022 году такое определение его покажется однозначно абсурдным.

В свою очередь нарастание феминистского и околофеминистского активизма произошло по целому ряду причин, среди которых и рост патриархальных устремлений наших властей, и вступление во взрослую жизнь нового поколения молодых девушек и молодых людей, рождённых на рубеже тысячелетий, – так называемых «зумеров», и даже увеличение выпуска переводной западной и отечественной литературы по психологии и психотерапии, рост популярности её у населения (в первую очередь у молодёжи).

Всё это породило современное российское левое движение со всеми свойственными ему противоречиями.

Предметом отдельной дискуссии является вопрос, куда это движение придёт после событий 2022 года.

Впрочем, ответ на него мы пока считаем преждевременным: события развиваются теперь чрезвычайно быстро, чтобы мы могли сделать хоть сколько-то веские предварительные выводы.

К сожалению, современный российский феминизм страдает множеством проблем.

Важнейшая из них состоит в недостатке образования по соответствующим темам, низкая степень владения теорией.

Деградация советской системы образования, переводческой школы, книгоиздания и библиотечной системы привели в итоге к существенным проблемам с освоением иностранной левой и феминистской мысли. Молодые люди далеко не всегда владеют в нужной степени иностранными языками для чтения оригинальных работ, тогда как крупные издательства не особенно спешат всё это переводить и издавать.

Следствием этого стали многие другие проблемы постсоветского феминизма: зацикленность на российском или восточноевропейском опыте, отсутствие ретроспективы, незнание собственной истории и «женской истории» вообще, возведение англо-американских моделей угнетения и противодействия этому угнетению в абсолют.

У всего этого есть свои предпосылки: иностранный опыт у нас практически недоступен ввиду языковых барьеров, абсолютизация и перенос характерных для Восточной Европы отношений угнетения на другие страны и эпохи приводит к чудовищным искажениям восприятия.

Из доступного иностранного опыта остаётся только англо-саксонский, притом смешённый в сторону США и несколько реже – Британии, тогда как другие страны (даже другие англо-саксонские – вроде Австралии и Новой Зеландии) почти всегда оказываются вне этой оптики.

По-прежнему остаются недоступны многие антропологические и культурологические исследования, проливающие свет на иной, небелый и неевропейский опыт межполовых и вообще общественных отношений.

Отечественные феминистки так пока и не поняли в массе своей той истины, что мизогиния, угнетение и насилие – не единственная традиция, доступная человечеству. Помимо всего этого в традиционных культурах мы отыскиваем многочисленные примеры борьбы, но также и примеры гармоничных межличностных отношений. Но чтобы увидеть их – необходимо взглянуть беспристрастном как на нашу собственную историю, так и на историю других народов.

Отечественный феминизм пока что остаётся в значительной степени подвержен влиянию «белого» американского феминизма, – элитаристской и по сути своей глубоко дискриминационной идеологии.

Сейчас, когда культурная гегемония Запала постепенно ослабевает, нам следует отбросить эту колониалистскую оптику и посмотреть на себя своими, а не американскими глазами. Во многом этому будет способствовать и эта книга.

* * *

Энн Хэнсен представляет собой несколько курьёзный случай, для нашей страны и нашего времени глубоко непонятный, но потому и интересный, и необходимый.

Кто же была (и есть) эта милая женщина?

Энн Хэнсен родилась 16 июля 1953 года в пригороде Торонто в семье датских иммигрантов. Семья была бедная, жила фактически в гетто (у них была типичная квартира в каменном бараке на две семьи; такие бараки и сейчас сохранились кое-где в США).

Тем не менее, несмотря на свою бедность, Энн не столкнулась в детстве ни с физическим, ни с сексуальным насилием. Её семья не была абьюзивной, родители не били и не ругали девочку.

Напротив, в ней с детства воспитывали твёрдость характера, умение независимо мыслить и жестоко карать тех, кто любит посягать на чужую свободу.

Рис. 2. Примерно так выглядел дом, где провела своё детство Энн Хэнсен

Семья не навязывала ей своих убеждений, не травмировала, не удушала гиперопекой.

Энн росла сильным и здоровым ребёнком. Росла она, конечно, во многом на улице. Однако улица не испортила её, но скорее дала наглядное, с примерами, представление о том, что де такое на самом деле честь, совесть, долг, товарищество.

Большую часть времени Энн проводила вместе с местными мальчишками. Ей нравилось возиться в отцовском гараже со всякими деталями, жевать гудрон, гонять на велосипеде, рыбачить и драться.

Это, однако, не исключало и умственного развития. Вечера Энн обычно проводила в местной библиотеке, где у неё была карточка постоянного посетителя. Раз в месяц с друзьями она любила гонять на великах аж в Торонто, чтобы спустит карманные деньги на книги и имбирный эль (безалкогольный).

Помимо английского, датского и французского, девочка рано выучила русский и испанский языки, а также греческий и латынь.

Однако же несмотря на любовь к классической русской и французской литературе, латинским стихам и европейской культуре, – Энн всё же росла в довольно жестоко мире.

Так, местные мальчишки и некоторые девочки, в компании которых находилась Хэнсен, постоянно затевали между собой драки. Для этого обычно использовались крупные металлический гайки, к которым приматывали проволоку, а потом кидали в обидчика. Гайку потом возвращали назад и снова наносили удар.

Отец научил Энн ставить рыболовные сети, капканы для охоты на кроликов, рыбачить с удочкой.

Игры маленькой Энн и её друзей происходили в основном на заброшенных стройках, на пустырях, в пустующих зданиях. Подчас они были весьма опасны.

Так, один раз они играли на пустыре. Некий мальчик забрался на гору бритого кирпича и начал кидать кусками красного камня в других, одному ребёнку разбил даже голову.

Энн аккуратно подобралась к нему сзади и стукнула его арматурным прутом по спине. Только тогда он прекратил кидаться.

Всем участникам тех событий было в те годы не более десяти лет.

Тогда же у Энн проявилась и её тяга к пиротехнике: первую небольшую бомбочки она собрала всего в возрасте восьми лет, используя фосфорные спички.

В целом Энн описывала своё детство как вполне идиллическое. Она не становилась жертвой травли, не была подвергалась насилию со стороны других детей или взрослых. Её отношения с семьёй были вполне здоровые, равно как и отношения с обществом.

С мальчишками и девочками Энн предпочиталась поддерживать отношения «вооружённой дружбы», которая, однако, не исключала глубокого доверия.

В подростковом возрасте Энн заинтересовалась субкультурами хиппи, а затем панков, но очевидного участия в них не принимала.

Рис. 3. Университет Ватерлоо. Главный кампус

После отличного окончания школы, Энн поступила в не очень престижный Университет Ватерлоо.

Впрочем, выбор именно его был совсем не уникален.

Университет Ватерлоо создавался для детей бедняков, желавших получить высшее образование. В то время в Канаде лишь 5 % молодёжи поступали в высшие учебные заведения. Только тогда этот показатель стал медленно расти. Рос он в том числе и за счёт Хэнсен.

Начало семидесятых годов в Канаде – время подъёма националистического сепаратистского движения за свободу Квебека.

Ещё в старших классах школы Энн активно начинает сотрудничать с ним, а позднее и становится профессиональной политической активисткой.

Тут необходимо сделать несколько ремарок касательно тогдашнего контекста.

В нынешней России, к великому сожалению, современный феминизм третьей и четвёртой волн принял несвойственную ему на Западе форму воинственно индивидуалистической идеологии.

Российский феминизм последних лет во многом развеивался под лозунгом «Отстаньте от меня!».

У нас феминизм мыслится в первую очередь как индивидуалистический проект, проект, цель которого обеспечить женщине (конкретной женщине) «свободу от». От угнетения, от патриархата, но также и свободу от любого общественного контроля, от служения обществу, от любого коллективного или альтруистического действия.

Во многом именно такое истолкование феминизма стало распространённым в России по причине длительной общественной аномии.

За годы позднего СССР и позднее в 1990‐е и 2000‐е годы у нас в стране произошла чудовищная эрозия общественных институтов и рост недоверия к ним со стороны общества. Постоянный обман и манипуляции со стороны сначала официальных структур Советского Союза, а потом и со стороны «новых» «демократических» властей породил у жителей Восточной Европы недоверие ко всему, что так или иначе было связано с общественной сферой.

Так, любые моральные отсылки к таким понятиям, как честь, Родина, классовые и национальные интересы, общественный долг – маркируются либо как проявления «ложного сознания», либо как прямая пропаганда, так или иначе выгодная властям.

В России это осложняется тем, что многие формы альтруистической моральной аргументации оказались узурпированы нынешней властью, а потому, скажем, любой патриотизм будет подавляющей частью общества восприниматься либо как оплачиваемая работа на власть, либо как признак глупости и подверженности сознания пропаганде.

Точно так же воспринимаются и многие другие формы альтруистического поведения.

Эта проблема и поныне имеет большое значение даже внутри левого и женского движения в России. Она, в частности, очень мешает оказывать помощь политзаключённым. Она же мешает созданию полноценной организации: любая оформленная структура вызывает недоверие даже у многих активистов.

Феминизм в России сможет стать прорывной, по-настоящему революционной идеологией только если будет способен побороть аномию, стать идеологией общественной мобилизации, общественного доверия. Без возвращения в неироничном, а серьёзном ключе таких понятий как Родина, долг, честь в общественный и политический дискурс никакие преобразования России останутся невозможны.

Разумеется, в Канаде 1970‐х положение было принципиально иным.

Энн Хэнсен с самого детства мыслила главным образом общественными категориями. Вся её деятельность носила подчёркнуто альтруистический характер.

* * *

Скажем немного о взглядах Энн Хэнсен. Этот вопрос имеет огромное значение для понимания всей её деятельности.

Хэнсен, вне всякого сомнения, – феминистка. Тем не менее, феминизм для неё является хоть и вполне органичной, но отнюдь не единственной составляющей её политического сознания.

На протяжении всей сознательной жизни Энн была и оставалась коммунисткой, анархисткой, зоозащитницей и экоактивисткой, выступала против американского империализма, поддерживала различные сепаратитские группы и стояла на жёстких просоветских и тьермондистских позициях.

Любые проявления общественного неравенства, сексизма, расизма, национального и гендерного угнетения, вмешательства стран Первого мира в дела колониальных народов, примеры уничтожения окружающей среды во имя обогащения – вызывали в ней праведное чувство гнева.

Хэнсен поддерживала индейские движения как в Канаде и США, так и в Латинской Америке, с подросткового возраста выступала как квебекская сепаратитка и националистка.

В отличии от многих политактивтстов современной России Энн совсем не мыслила бинарными категориями.

Некоторые биографы утверждали, что сначала она придерживалась марксистско-ленинских позиций, но потом перешла на анархические.

На самом деле это полная чушь.

Для Хэнсен марксизм и анархизм существовали паралеллельно, как две реки: из обоих можно пить, но не обязательно соединять их для этого каналом.

Точно так же ей показались бы странными популярные в России споры вроде «надо ли поддерживать экологическое движение – ведь борьба за экологию отвлекает от классовой борьбы».

Такая оптика была для Хэнсен незнакома. Классовая борьба была для неё неразрывно связана с экологической, равно как она была связана с борьбой за права женщин и коренных народов. Одно просто и логично вытекало из другого.

Это де касалось и методов борьбы: членство в марксистском Фронте освобождения Квебека не помешало ей возглавить анархическую партизанскую организацию, а руководство политическим подпольем и предпочтение вооружённых методов борьбы никак не помешало ей избраться в парламент Канады, чтобы потом вновь оставить его ради вооружённой борьбы (это было уже в 2000‐е и в книгу не попало). В свою очередь феминизм не помешал ей родить уже в весьма зрелом возрасте трёх замечательных детей.

Несмотря на увлечение радикальным феминизмом, Хэнсен принципиально не делила людей по гендерного признаку. Она полагала, что гендерное разделение насильно насаждается властью капитала с целью дальнейшего разделения общества, дробления его на мелкие обиженные группы.

Конечной целью радикального феминизма Хэнсен видела уничтожения всякого гендерного превосходства, а возможно, что и полового деления. Тем не менее, она считала, что в прогрессивном движении люди должны вести себя друг с другом так, будто все привилегии уже устранены по крайней мере в рамках самого движения. Она была напрочь лишена ненависти или недоверия к мужчинам, равно как и чувства превосходства. Людей она считала возможным оценивать лишь по из личным качествам, но не по принадлежности к определённой группе.

Тем не менее, Хэнсен критиковала т. н. «формальное равенство», при котором разделение мужчин и женщин устраняется лишь на словах, в реальности принимая новые изощрённые формы.

Большое влияние на неё оказали Александра Коллонтай, Белл Хукс и Шуламит Файерстоун. Взгляды Энн развивались на стыке интерсекционального, радикального, анархического и социалистического феминизма.

Несмотря на то, что Хэнсен застала и сексуальную революцию 1960‐х и 1970‐х годов, и антипорнографический феминизм, и рейганизм с его попытками реставрации «традиционных ценностей», и знаменитое движение MeToo, – она никогда не уделяла вопросам сексуальности большого внимания.

Впрочем, изнасилование появляется в книге уже в первых главах. Однако интересно здесь то, что несмотря на весь свой феминизм, Хэнсен на акцентирует на нём внимание. Для неё это безусловно очень неприятный опыт, «нанёсший удар по её доверию людям», но всё же не настолько важный, чтобы возвращаться к нему снова и снова.

Хэнсен считала «сексуальную революцию» на Западе глубоко реакционной. В этом отношении она стояла на позициях, близких к позднему Маркузе.

Тот, к слову, ещё в «Одномерном человеке» указывал на опасности, которые таит в себе «разнузданная десублимированная сексуальность», доселе державшаяся в узде строгой пуританской моралью. Много позднее, в «Контрреволюции и бунте», он описывал, как сексуальная революция уничтожила революцию социальную и как борьба за индивидуальное освобождение подменила собой борьбу за благо всего человечества.

Позднее некоторые радикальные феминистки закрепили за новыми левыми ярлык сексистов. В том числе это коснулось и самого Маркузе.

Разумеется, к реальности такие построения не имеет никакого отношения, а растут по большей части из истории полемики Маркузе и Дворкин.

Вслед за Маркузе главной причиной сексуального насилия Хэнсен видела индивидуалистическое собственническое воспитание, жажду доминирования и власти, имеющую классовые корни. Стремление доминировать над женщиной имело для неё тот же характер, что и стремление доминировать в обществе при помощи денег и власти.

Сексуальная распущенность мыслилась Энн как явление реакционное, унижающее душу и тело человека, развращающее, ведущее к болезням и отвлекающее от классовой борьбы. Сексуальность имеет животворную силу лишь когда она окружена ореолом сакральной любви, – такой, ради которой человек готов умереть. Без этой всепоглощающей любви секс превращается лишь тупое удовлетворение самых гадких и низменных желаний, ведёт к нравственной деградации человека.

Настоящая любовь по Хэнсен – это могучее, очень редкое, кристально чистое чувство. В его основе – жажда целиком пожертвовать собой ради другого человека, жажда полного подавления своих эгоистических желаний в угоду чужим интересам. Но поскольку это чувство обоюдное, то такое подчинение невозможно, поскольку объект любви сам хочет подчиняться и жертвовать. Только такая любовь создаёт полное и неоспоримое равенство.

Имеет смысл сравнить эту радикальную феминистскую реставрацию идеи «любви до гроба» с современными концепциями «нетоксичных» отношений, старающимися ограничить любые чрезмерно сильные чувства и маркирующими желания слияния с человеком или готовность умереть ради него как нездоровые, «пограничные» и деструктивные.

Кстати, имеет смысл отметить, что Хэнсен поддерживала модные тогда идеи антипсихиатрии и отрицала в том числе и существования пограничного расстройства, которое по её мнению маркировалось буржуазной наукой именно как расстройство по причине его противности протестантским капиталистическим ценностям умеренности, ограниченности, рассудительности и чувства собственного достоинства (которому Хэнсен противопоставляла традиционное чувство чести).

Однако же Хэнсен предпочитала исключать сексуальность из своего анализа вообще, чем уделять ей большое внимание. Куда больше внимания с её стороны привлекали социальные практики, не связанные с сексуальностью: от обряда женского харакири – дзигай – в Японии – до феноменов «клятвенных дев» в балканских странах.

В известном смысле её привлекали антропологические изыскания в области «женской истории», в первую очередь в незападных странах.

В российском феминизме и по-прежнему остаётся важной проблемы восприятия нашей и других традиций исключительно с точки зрения господствующего исторического нарратива. Любое прошлое, любая традиция атрибутируется у нас как государственническая, маскулинная, крайне воинственная и даже античеловеческая.

Во многом это связано с тем, что нашу историю даже сами активисты и активистки склонны изучать через призму доминирующей в обществе государственной идеологии. При этом положительные с точки зрения государства моменты превращаются в отрицательные и наоборот: «великий вождь» Сталин превращается в «кровавого тирана», Горбачёв из «предателя и разрушителя» становится «светочем свободы». Такая оптика чрезвычайно искажает отечественную историю не только тем, что упускает реальное содержание самих вещей, заменяя их мифами о мифах, но и тем, что полностью исключает любые негосударственные нарративы. Она просто упускает их.

Так, известно, что Иван IV Грозный был автором сатирического сборника новелл «Пианых баб басни». Однако этот факт обычно маркируется государственными историками как курьёзный и не вписывающийся в сформировавшиеся представления. Соответственно, этот вопрос был исключён не только из государственного, но и из вроде бы оппозиционных исторических нарративов.

Хэнсен категорически возражала против такого взгляда на историю. Она считала невозможным политическое визионерство (тоже, кстати, забытый у нас, но изначально русский термин) без точного знания непарадной истории, истории угнетённых, вообще немагистральных для «белой» европейской академической науки исторических нарративов. Это и заставляет её регулярно обращаться к социальным практикам прошлого, отыскивая в них новые грани смысла, открывая древние, традиционные практики, которые можно было бы назвать феминистскими: поскольку феминизм с точки зрения Хэнсен – это не только «про сейчас», но и про «тогда». Традиция не мыслилась ей как однозначно угнетательская, но понималась как безбрежный океан различных практик и смыслов, среди которых можно отыскать весьма интересные, «поймать нить» и вытянуть наконец историю собственной судьбы, найти нравственную реальность.

Этот термин – нравственная реальность – идущий от Гуссерля к Хайдеггеру и Бахтину – имел для Хэнсен огромное значение. Революция по её мнению – это и есть та самая нравственная реальность, полное тождество мечты и действительности, абсолютная моральная чистота. Подчас чистота весьма кровавая, как харакири солнечным утром во время цветения сакуры.

Есть и ещё один момент, о котором мы должны упомянуть, – тем более, что это сильно сказывается на стиле. Это увлечение Хэнсен популярными тогда идеями Кэтрин МакКиннон, Моник Виттиг (к ним позднее присоединилась и Кристин Дельфи) об андрогинности. В те времена многие теоретикессы феминизма полагали, что в будущем окажется возможным создать нового человека, сочетающего в себе женские и мужские качества, и имя ему – андрогин.

Заигрывая с этой идеей, Хэнсен нередко подражала мужчинам в одежде. По этой же причине она часто говорит в мемуарах о себе в мужском роде. Эта особенность имеет бессистемный характер и никак не регулируется. В этой книге мы постарались сохранить такую особенность авторского стиля.

* * *

В подробностях разбирать практическую сторону деятельности Энн Хэнсен в этом предисловии не имеет большого смысла хотя в потому, что этой деятельности посвящена вся остальная книга.

Тем не менее, некоторые Заметки на этот счёт имеет смысл сделать.

Итак, Хэнсен была привержена насильственным и вооруженным методам борьбы. Она признавала как методы и диверсии, и террор, и политические убийства. Люди из ее «Прямого действия» занимались грабежами банков и киднеппингом. Похищенных пытали. Палачом выступала небезызвестная Джули Бельмас (о ней позже). Сама Хэнсен не любила пыточные методы, но относилась к ним вполне толерантно.

Рис. 4. Энн Хэнсен в 2012 году

Возможно, в нашей время, когда главным грехом провозглашается агрессия, такое покажется немного странным. Однако во времена «Прямого действия» это была норма. Нормой такая деятельность остаётся и сейчас для многих леворадикальных организаций как в США и Канаде, так и в Европе.

Деятельность Хэнсен хорошо описана и вполне изложена в этой книге.

Впрочем, надо отметить, что о многих вещах она сознательно не пишет. Тем не менее, факты имеют свойство просачиваться, а потому к настоящему времени достоверно известно и о похищениях, и о грабежах и неудачных покушениях на убийства, совершенных группой Хэнсен под её непосредственным командованием.

Многое из этого стало известно много лет спустя, уже в 1990‐е и 2000‐е годы. Сама Хэнсен об этом предпочитала не распространяться: хотя её и выпустили из тюрьмы всего через восемь лет (а приговорили изначально к пожизненному сроку), фемида всегда могла вспомнить об Энн и её более чем сомнительных приключениях.

В книге, однако, описаны многие события 1980‐х годов. Тут и сотрудничество с RAF и французским «Прямым действием», и блестящая картина канадского Революционного движения того времени, и курьёзные случаи, связанные с Джули Бельмас с Джерри Хэннэком, и, конечно, вооружённая борьба. Здесь описываются многочисленные атаки на порносалоны и сексшопы (как мы помним, Хэнсен была феминисткой антипорнографического и секс-негативного направления). Не обошла авторка молчанием и подрыв гидроэлектростанции и, конечно, легендарную атаку против американского военного завода.

Скажем теперь пару слов про друзей Хэнсен.

Джули Бельмас была наркоманка, убийца, похитительница детей (и не только), грабительница банков, воровка и взломщица, проститутка и мизантропка. В группе она выполняла наиболее грязные и страшные задания, наподобие похищений, грабежей и пыток похищенных заложников (впрочем, последним она занималась больше для своего удовольствия). Также все попытки покушений на канадских судей и политиков осуществила именно она.

В отличии от Хэнсен, Бельмас, конечно, никакой феминисткой не была. Революционным террором она занималась по большей части из декадентского желания приобщиться к какому-то злу.

«У меня была лишь одна цель – стать как можно более мерзкой!» – скажет она в зрелом возрасте насчёт своей мотивации.

Впрочем, Джули Бельмас – тоже, кстати, авторка мемуаров, во многом полемизирующих с рассказом Хэнсен – заслуживает отдельной книги или по меньшей мере статьи. Не будем портить читателю впечатление недостаточно подробными, но при этом лишёнными и лаконизма рассказами о ней.

Рис. 5. Джули Бельмас в 2017 году

Джерри Хэннэк – легендарный канадский панк-рокер – тоже был членом «Прямого действия». Также в деятельности организации приняли участие ветеран Войны во Вьетнаме и бывший офицер канадского спецназа Дуг Стюарт и опытный подпольщик-марксист и по совместительству квебекский националист Брент Тейлор.

Во многом на примере отношений между этими суровыми мужчинами с одной стороны и Энн с Джули с другой – мы можем помыслить, как должны с точки зрения революционного феминизма строиться гармоничные отношения между мужчинами и женщинами.

Рис. 6. Джерри Хэннэк в 2010 году

Что говорить до стиля Хэнсен, то он не слишком отличается художественностью, но всё же в нём подчас появляется весьма лаконичные и меткие образы. Стиль ясен, прост и понятен. Во многом эта книга является не только классическим примером автобиографии революционера, но также и феминистской прозы. Здесь мы представляем сокращённый текст книги (оригинал занимает более 500 страниц убористым шрифтом).

Иными словами говоря, книга написана хорошо.

Приятного вам чтения!

Марат Нигматулин – редактор и левый активист.

Эвелина Катайцева, российская феминистка и левая активистка.

8 сентября 2022 года

Тем, кто сражается за процветание планеты.
Тем, чьи имена никогда не будут известны.

Предисловие автора

В конце 1970‐х и начале 1980‐х годов в Канаде существовало большое анархистское сообщество, которое было особенно активно в движении за отмену тюремного заключения, в феминистском движении, движении солидарности коренных народов, движении защиты окружающей среды и движении солидарности стран Третьего мира. Продолжая работать в рамках этих движений, некоторые анархисты начали применять тактику прямого действия, которая выходила за рамки правовых границ, определенных государством. Они предприняли прямые действия не потому, что не могли контролировать свой гнев, а в рамках долгосрочной стратегии по созданию революционного движения, которое было бы неподконтрольна корпорациям и государству. Еще меньшая группа внутри этого движения решила начать партизанскую кампанию – уйти в подполье, чтобы избежать возможного ареста и тюремного заключения. Я была частью партизанской группы, которую мы называли «Прямое действие».

Я реконструировала свою историю военной кампании Direct Action, основываясь на собственных воспоминаниях и используя судебные документы и газетные статьи. Несмотря на все мои попытки рассказать эту историю так, как если бы я держал в руках зеркало того периода времени, я признаю ограниченность своей памяти, времени и доступных документов. Неизбежно, что мой рассказ о деталях событий и мое изложение мыслей и эмоций, которые я приписываю людям, основывались на моих собственных интерпретациях и представляют их.

Я использовала настоящие имена людей, вовлеченных в «Прямое действие», потому что их участие в этих событиях является частью публичной информации. Но я изменил имена многих второстепенных персонажей не только для того, чтобы защитить их личности, но и потому, что я воссоздал разговоры, мысли и эмоции, чтобы рассказать более полную историю. Один из главных персонажей, «Уэйн Фрейзер», представляет собой композит, основанный на реальном полицейском разведчике, участвующем в расследовании и слежке за «Прямым действием». Я выдумала его персонажа, чтобы создать контрапункт разворачивающейся кампании нашей группы. Действия и характеры других полицейских также основаны на реальных людях, но их имена тоже были изменены. «Роза Гибралтер» также является составным персонажем, созданным для предоставления дополнительной информации о популярной юридической борьбе против строительства линии электропередачи Чикай-Дансмюр. Я использовал настоящие имена жертв взрыва в Литтоне и различных протестующих против ракетных атак, потому что их комментарии взяты непосредственно из газетных статей и, следовательно, являются достоянием общественности.

Рис. 7. Общий вид разрушенных цехов военного завода Litton Industries

Хотя я постаралась как можно точнее представить детали основных событий, связанных с беседами с участием Брента Тейлора, Дуга Стюарта, Джули Белмас, Джерри Хэннэка и меня самого, я воссоздал беседы по памяти. Некоторые главы, однако, включают в себя в основном дословные разговоры, взятые из стенограмм прослушек КККП, предоставленных нам во время нашего судебного разбирательства. Поскольку стопка бумаг с записями прослушки составляет около фута в высоту, мне пришлось редактировать разговоры, но при этом я старался оставаться верным духу и намерениям оригиналов. Я считаю, что они дают читателю возможность заглянуть в групповую динамику.

Главы, в которых описывается полицейское наблюдение, основаны на записях наблюдения, данных во время нашего судебного разбирательства королевскому прокурору Джиму Джардину капралом Эндрю Джонстоном из Службы безопасности КККП. Эти документы были доступны нам в рамках юридического раскрытия, которое Корона должна была предоставить нашим адвокатам защиты.

Спасибо Морин Гарви, моему писательскому наставнику, которая придала мне уверенности писать об этих событиях, а также всем сотрудникам Between the Lines, которые дали мне полную свободу высказываться на запретную тему, которую большинство издателей хотели бы тщательно проработать, чтобы создать правильный текст. И особая благодарность Бренту Тейлору, Дугу Стюарту, Джерри Хэннеку и Джули Бельмас. Они не участвовали в написании этой книги, но они рисковали последствиями, действуя в соответствии со своими убеждениями.

3 сентября 2001 года, Торонто

ВведениеГде-то рядом со Сквомишем

20 января 1983 года началось как обычный день в нашей довольно нетипичной жизни. Мы впятером встали на рассвете, загрузили наш грузовик и отправились из Ванкувера на еженедельную тренировку по стрельбе в уединенный бокс-каньон недалеко от сонного прибрежного городка Сквомиш, Британская Колумбия. Это был такой ясный и солнечный зимний день, когда все живые существа, казалось, были рады быть живыми, несмотря на утренний холод. Воздух был наполнен пением птиц. Внизу, в проливе, стаи черно-белых касаток выгибались дугами в волнах, а темные тюлени улыбались и нежились на заснеженных камнях. Воздух был таким чистым и свежим, что просто дышать им было приятно.

Мы поехали своим обычным маршрутом по шоссе 99, которое длинной черной змеей вьется вдоль побережья к горнолыжным курортам Сквомиш и Маунт-Уистлер. Голые, покрытые снегом скалы с одной стороны шоссе и отвесный обрыв в океан с другой оставляли мало места для ошибок водителя. Я наклонился к рулю и сжимал его до тех пор, пока костяшки пальцев не побелели, а из свежего пореза на указательном пальце не начала сочиться кровь. Я вспомнила страшное предупреждение Брента о том, что эта маленькая царапина оставит у меня шрам на всю жизнь, если я не потрачу время на то, чтобы перевязать ее перед нашим отъездом. Единственное утешение, которое я нашла, было в успокаивающем звуке огромных шин нашего полноприводного автомобиля, успокаивающе жужжащих на скользких асфальтовых поворотах.

К тому времени, как мы добрались до Британия-Бич, примерно в тридцати километрах к югу от Сквомиша, мне нужна была передышка. Мы съехали с шоссе на стоянку, остановившись у небольшой заправочной станции и продуктового магазина, приютившегося среди скал. Я вышел из пикапа, который мы ласково называли Бобом, и вытянул руки в воздух. Джерри и Джули тоже выпрыгнули с переднего сиденья и сразу же начали гоняться друг за другом, бросаясь снежками и смеясь так громко, что их визг эхом отражался от скал. Дуг и Брент подняли стеклянную дверцу кузова грузовика и выскользнули из кузова, где они сидели на морозе среди всех рюкзаков, набитых пистолетами, винтовками, дробовиками и боеприпасами. Дуг выглядел как какой-нибудь красивый солдат удачи со своими темными очками, камуфляжной одеждой и прической в стиле милитари. Они все еще были погружены в дебаты по поводу механики превращения Mini-14 из полуавтоматической винтовки в полностью автоматическую.

Рис. 8. Область Сквомиш в Канаде – идеальное место для партизанской базы

Купив кофе, мы погрузились обратно в пикап и продолжили наше путешествие к заброшенной лесовозной дороге и бокс-каньону, где мы всегда тренировались в стрельбе по мишеням. Пока мы ехали, наше внимание привлекла панк-песня по радио:

Вы называете нас чудаками,
Называете нас сумасшедшими
Говорите, что мы злые,
Говорите, что мы ленивые…

«Эй, это Унтерменши!» – засмеялась Джули, увеличивая громкость. До того, как Джерри решил отправиться на эту миссию вместе с нами, он был басистом в ныне несуществующей панк-группе. Джули сидела рядом со мной, подпевая в своей самозабвенной манере. Это была потрясающая молодая женщина с прядями черных как смоль волос, свободно падающими на ее белую кожу. Ее ярко-голубые глаза были оживленными и живыми. С другой стороны от нее Джерри улыбнулся ее искренним попыткам спеть.

Мы снова ехали около сорока пяти минут, когда на шоссе впереди я увидел длинную вереницу машин, остановившихся задним ходом, передняя часть которых исчезла из виду где-то за поворотом. «Интересно, что все это значит?»

– Наверное, камнепад, – предположил Джерри. – Они всегда убирают мусор на этом шоссе.

Мы дошли до последнего вагона в очереди и остановились. Время от времени по встречной полосе проезжала машина, указывая на то, что впереди, по крайней мере, с другой стороны, кто-то пропускал движение. Мы сидели, слушая рев радио, пока наша длинная вереница машин ползла вперед.

Наконец мы проползли поворот и увидели головную часть очереди на несколько машин вперед, где флагман шоссе останавливал машины и коротко переговаривался с пассажирами, прежде чем отправить их восвояси. В конце концов мы оказались вторыми в очереди и смотрели, ослеплённые ярким солнечным светом, отражавшимся от стекла и металла машины перед нами, как флагман наклонился внутрь. Затем он махнул водителю, и машина медленно скрылась за поворотом.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем он тоже помахал нам рукой. Мы медленно ехали вперед, музыка из нашего радио эхом отражалась от склона горы. Участок извилистого шоссе теперь был устрашающе пуст, если не считать вертолета, который, казалось, парил над нами. Почти полкилометра мы ехали, не видя ни одной машины ни с той, ни с другой стороны, пока не доехали до слепого поворота. Обогнув его, мы резко остановились перед огромным самосвалом, странно припаркованным поперек обеих полос шоссе, хотя никаких признаков взрывных работ или дорожных работ не было. Перед самосвалом стоял флагман в ярко-желтом жилете с большим красным крест-накрест крестом «X» на груди. Я отчетливо помню, как меня поразили рыжие волосы этого флагмана и четкая, точеная линия подбородка.

«Разве этот парень не напоминает тебе того мультяшного персонажа, Дадли Ду-Да?» Я нервно рассмеялся Джули и Джерри. «Ты знаешь того сумасшедшего парня из КККП в мультфильме?». К моему удивлению, они оба согласились.

Флагман поднял боковую часть своего знака с надписью «Стоп» и подошел к окну нашего грузовика, жестом приказав мне опустить его. Когда я наклонился, чтобы повернуть ручку, я мельком увидел в зеркале бокового обзора другой самосвал, подъезжающий к нам сзади.

«Кто-нибудь собирается передвинуть этот самосвал или я должен передвинуть его за вас?».

Я говорила это беззаботно, когда меня поразило выражение его лица. Его мультяшная улыбка была натянутой, а глаза были полны ужаса, как будто моя слабая шутка была серьезной угрозой.

Когда его глаза встретились с моими, весь мой мир начал двигаться как в замедленной съемке, и мои внутренности онемели. Он просунул руку в мое открытое окно и схватил меня за руку одной рукой, а другой открыл дверь такси. Он швырнул меня на землю. Я лежал на гравии у обочины дороги, а флагман навис надо мной, дуло его револьвера 38‐го калибра было плотно прижато к моему виску. Он что-то прокричал голосом, полным страха, другому флагману, который, как я мог видеть, теперь присел на Джули на другой стороне дороги. Она лежала неподвижно. Я задавался вопросом, была ли она мертва.

Раздался выстрел, такой громкий, что потряс меня до глубины души. Затем еще один выстрел. Они застрелили Брента и Дуга. Дым от выстрелов наполнил воздух и щипал мне ноздри и глаза. Внезапно повсюду появились дорожные рабочие, они выпрыгивали из-за больших валунов, бежали к нам из-за деревьев и перепрыгивали через сугробы у дороги. Они были одеты в форменные бежевые комбинезоны Департамента автомобильных дорог, за исключением штурмовых винтовок, которые они держали направленными в нашу сторону. Когда оружейный дым начал рассеиваться, я также увидел людей в камуфляжной боевой форме, пуленепробиваемых жилетах и противогазах. Там были даже собаки.

Все это было так сюрреалистично. Мой мозг был неспособен воспринять и расшифровать значение этих событий, но я знал, что наше маленькое путешествие по шоссе Уистлера приняло ужасный оборот, и жизнь, какой я ее знал, никогда не будет прежней.

Со своего места на земле я мог видеть дорожных рабочих и мужчин в боевой форме, собирающихся группами вокруг самосвалов. Они кричали друг другу напряженными голосами. Несколько машин без опознавательных знаков с мужчинами в костюмах внутри выехали из-за поворота. Они вышли и, казалось, взяли ситуацию в свои руки. Заглянув под грузовик, я увидел Джули, неподвижно лежащую с другой стороны. Я полагал, что я единственный, кто остался в живых.

Мужчина, лежавший на мне сверху, надел на меня наручники. Теперь он встал, медленно и осторожно, обращаясь со мной так, как будто это у меня был пистолет.

«Вставай», – приказал он.

Выражение его лица было таким напряженным, что я двигался очень осторожно, опасаясь, что, несмотря на наручники, одно неверное движение с моей стороны может заставить его выстрелить в меня. Он крепко похлопал меня по всему телу, чтобы убедиться, что у меня нет никакого оружия.

Тот факт, что это были полицейские, наконец-то дошел до моего сознания. Мне сказали идти к машинам без опознавательных знаков, припаркованным недалеко от дороги. Зимнее солнце посылало волны тепла, отражаясь от асфальта, расплавляя изображения людей на своем пути. Я был уверен, что они застрелят меня прежде, чем я доберусь до машин, и никто никогда не узнает, что произошло на этом изолированном участке шоссе. Единственными оставшимися в живых свидетелями будут копы и дорожные полицейские с автоматами. Но, как ни странно, я не испугался. Казалось, вся моя нервная система отключилась. Это было так, как будто я был в замедленном кошмаре, который скоро закончится.

Я шел и шел, но ожидаемого выстрела так и не прозвучало. Почему они не застрелили меня? Я огляделся по сторонам. Они были повсюду. Там было, должно быть, пара дюжин стрелков. Если они не собирались стрелять в меня, моя судьба была ясна. Если я продолжу идти, то сяду в эту машину, и меня увезут в тюрьму и, вероятно, подвергнут пыткам.

Я мог бы изменить свою судьбу одним простым движением. Беги. Я представил, как начинаю бежать, и страх на лицах этих людей гарантировал мне, что их реакцией, как инстинктивной, так и инструктивной, будет стрелять. Мне пришло в голову, что они хотели, чтобы я сбежал, чтобы у них был предлог убить меня. Какая еще может быть причина для выбора такого отдаленного района для создания бюста?

Время и пространство вошли в другое измерение. Секунды превратились в часы; движение было невероятно медленным. Должен ли я начать двигать ногами, бежать, бежать, бежать и гарантировать смерть – или я должен продолжать идти к машине и начать медленную смерть, которой неизбежно станет тюрьма? Я слушал ритмичный хруст моих ботинок по гравию и чириканье одинокого воробья на ветке где-то поблизости. Я не знаю, что склонило чашу весов в сторону жизни. Возможно, это был звук той птицы; возможно, страх смерти. Каковы бы ни были причины, я продолжал медленно идти. Позже было много раз, когда я оглядывался назад на тот момент и жалел, что не решил бежать.

Затем я увидел Джули, ошеломленную и растрепанную, идущую к машинам. Мое сердце воспарило, и я улыбнулся ей. Затем еще один приветственный звук: Джерри спрашивает полицейского, может ли он вернуть зуб, который был выбит во время ареста. «Это наименьшая из ваших забот», – сказал полицейский. Он открыл дверцу машины, чтобы Джерри мог сесть.

Итак, Джерри и Джули все еще были живы. Я огляделась в поисках Брента и Дуга. К моему облегчению, они уже сидели в одной из машин, тупо глядя вперед, выглядя такими же оцепеневшими, как и я. Их глаза были налиты кровью, и они были покрыты грязью, как будто их тащили по мокрому снегу на обочине дороги. Оглядываясь назад, я видел бедного Боба, наш пикап, распахнутые двери, окна навеса, разбитые на тысячи стеклянных осколков, разбросанных по всей дороге. Позже я узнал, что полицейские забросили баллончики со слезоточивым газом в кузов грузовика, чтобы успокоить Брента и Дуга. Для меня эти образы навсегда застыли во времени.

Меня направили в машину вместе с Джули. Мы сидели неподвижно и безмолвно, каждый в своем маленьком мирке, пытаясь смириться с тем, что только что произошло. Я уставился на затылки двух полицейских, сидящих на переднем сиденье и что-то бормочущих друг другу. Две другие машины, в одной из которых были Брент и Дуг, а в другой Джерри, выехали перед нами и начали извилистое путешествие обратно по дороге. Нас везли по изолированному участку шоссе до того места, где начинался блокпост. Когда мы медленно проезжали мимо вереницы машин, каждая машина поворачивала головы, чтобы посмотреть на нас. Началась наша жизнь как публичное зрелище.

Как только мой мозг больше не был поглощен попытками переварить происходящие события, моя первая мысль была о моей матери. В годы, предшествовавшие этому моменту, я удобно блокировал возможность того, что когда-нибудь она узнает обо всем, что я сделал, и что это причинит ей сильную боль. Теперь я был ошеломлен осознанием того, что через несколько часов мои действия будут на первых полосах новостей. Заголовок «Арестованы террористы, взорвавшие завод «Литтон»» (и мое имя, упомянутое в первом абзаце) будет кричать на нее, потрясая ее мирное существование. Известие о моем аресте и участии в крупнейшей так называемой террористической деятельности, без сомнения, причинило бы ей такую же глубокую боль, как и известие о моей смерти. Я искренне сожалел, что не предпочел бежать и быть застреленным, потому что в конечном счете ей, вероятно, было бы легче смириться с моей смертью, чем с осознанием того, что ее любящая природу старшая дочь была одной из самых известных «террористок» Канады.

Видение того, как она сидит на кухне и в ужасе смотрит на газету, преследовало меня. Все мои добрые намерения и мотивы за последние несколько лет не попали бы ни в эфир, ни в газету; только мои действия в их криминальном контексте представляли бы интерес для средств массовой информации. Я покачала головой и уставилась на волны, разбивающиеся о скалы под шоссе, в то время как наша маленькая свита полицейских машин неуклонно двигалась по дороге. Три полицейские машины, в которых мы ехали, сопровождались сзади и спереди машинами без опознавательных знаков. Позже я узнала, что они были заполнены членами команды спецназа на тот маловероятный случай, если другие «террористы» устроили бы ответную засаду.

Но когда до меня дошла реальность нашей ситуации, я ощутила странное чувство облегчения, которого никогда не ожидала. Все было кончено. Последние два года мы жили жизнью, которую обычно изображают только в фильмах и романах, жизнью, которую лучше всего можно описать как политическую криминальную драму. Мы каждый день жили с угрозой смерти или тюрьмы, нависшей над нашими головами. Мы тратили свое время либо на подготовку заговора, либо на проведение взрывов, грабежей или других связанных с этим вспомогательных акций.

Напряжение нашей жизни было неумолимым. Мы никогда не делали перерывов, никогда не ходили на пляж, чтобы целый день ничего не делать, никогда случайно не гуляли в парке Стэнли, никогда не спали и не слонялись по дому, лениво читая книгу в дождливый день. Наша группа выполняла миссию, и мы проживали каждый день с рвением и людей, которые верили, что каждое их действие настолько важно, что от них зависит выживание планеты. Если мы и ходили на прогулку в Стэнли-парк, то только для того, чтобы обсудить преимущества подрыва CF-18 на базе канадских вооруженных сил в Колд-Лейк по сравнению со взрывом моста в инфраструктуре Северо-восточного угольного проекта. Когда мы ходили купаться, это было для физических упражнений, а не для отдыха. Если бы мы остались дома, чтобы почитать книгу, это был бы отчет правительства провинции о мегапроектах в Северной части Британской Колумбии. Если бы мы проспали, то это было бы потому, что мы не спали до трех часов ночи, прежде чем практиковаться в угоне автомобилей для будущего ограбления. Городские партизаны не берут отпусков.

Наконец все было кончено. Мне не пришлось бы вставать завтра утром и готовить ограбление торгового центра Lougheed в связи с ограблением the Brink. А еще лучше то, что мне не нужно было беспокоиться о том, чтобы совершить ограбление Бринка через пять дней. Моя судьба была уже не в моих руках, а в руках других. Каким-то странным образом это принесло облегчение. Моральная и политическая ответственность, которую я возложил на себя за совершение этих действий в рамках того, что, как я полагал, будет воинствующим политическим движением, закончилась, по крайней мере, на данный момент.

Теперь, столкнувшись с реальностью тюрьмы, я обнаружила странное утешение в осознании того, что угроза тюрьмы больше не существует. Наконец-то я мог расслабиться и позволить событиям разворачиваться вне моего контроля.

Я посмотрел на Джули, гадая, как она справляется. Ей было всего двадцать, на девять лет моложе меня. Мы не осмеливались заговорить, потому что знали, что полиция будет прислушиваться к каждому нашему безобидному слову. Она не оглянулась на меня, а уставилась в окно на проносящиеся мимо сосновые леса.

Джули позже сказала мне, что была ошеломлена иронией своего положения. Все должно было закончиться так же, как и началось. Она до сих пор помнила, так живо, как будто это был ясный день, как два года назад смотрела по телевизору выпуск новостей о группе крестьянских женщин и детей, убитых реакционными военными в церкви в Сальвадоре. Фотографии выживших крестьянских женщин и детей из деревни отчетливо отпечатались в ее памяти. С ужасом в глазах, с выражением ужаса на лицах, они стояли босиком перед камерами, их раны, как физические, так и эмоциональные, были открыты для всеобщего обозрения. Этот выпуск новостей стал поворотным моментом, который побудил ее сделать свой первый политический шаг и присоединиться к группе поддержки Сальвадора.

Во время нашего ареста, когда полицейский поднял ее прямо с сиденья грузовика на землю и приставил пистолет к ее затылку, призрак женщин и детей в Сальвадоре был настолько ужасающим, что она потеряла контроль над своим мочевым пузырем. Возможно, сравнение между ее арестом и резней в Сальвадоре было чрезмерным, но этот факт не сделал ее ужас менее реальным. Теперь, в полицейской машине, она перевела взгляд с белого прибоя под дорогой на проволочную сетку, которая отделяла нас от спин двух полицейских, сидевших на переднем сиденье. Несмотря на ее постоянные напоминания о том, что это Канада, а не военная диктатура, и что вероятность быть убитым невелика, образы полицейских, останавливающихся и стреляющих в нас, продолжали преследовать ее. Возможно, мокрое пятно на ее джинсах не будет заметно, когда мы наконец доберемся до места назначения.

Одним из полицейских на переднем сиденье был капрал КККП Уэйн Фрейзер, который, как мы узнали позже, участвовал в расследовании с самого начала. Позже он сказал, что глубоко возмущен тем, что его начальник, детектив Жан Деспаре, пошел против его совета и решил уничтожить этих террористов в самой опасной из возможных ситуаций – в грузовике, набитом заряженным оружием всех видов и достаточным количеством боеприпасов для недельного противостояния. Эти люди находились под круглосуточным наблюдением в течение примерно трех месяцев – наблюдение с использованием всех всевозможные технологические и человеческие средства. Видеокамеры были нацелены на дом, где жили четверо из них, и квартиру пятого. Команда «Наблюдателей» Службы безопасности КККП следовала за ними каждый раз, когда они покидали свои дома, и комнатные жучки были установлены на кухне, в спальне и в квартире. Полиция знала каждое их движение и план. КККП хорошо знала, что эти террористы обычно не передвигаются по городу с оружием и что оружие и боеприпасы всегда заперты в подвале. Они знали, что группа несколько вечеров в неделю плавала в местном крытом бассейне, очевидно, без оружия. Почему они решили арестовать их в изолированном месте, когда они были вооружены до зубов, с наибольшей вероятностью перестрелки? Могли ли эти люди действительно так сильно угрожать Десперу, что он хотел подстроить их убийство?

У Фрейзера были близкие друзья в полиции, и он считал, что их жизни напрасно подверглись опасности. Измученный беспокойством о возможных последствиях, он не спал всю ночь. К счастью, захват прошел настолько мирно, насколько кто-либо мог надеяться. Он вздохнул с облегчением.

Ему и в лучшие времена не очень нравился Деспаре. Он посмотрел на пожилого детектива, чьи волосы поседели, а лицо приобрело вид, которого оно заслуживало в пятьдесят пять лет: холодный и злобный. Они никогда не общались, но Фрейзер слышал, что Деспаре слишком много пил и плохо обращался со своей женой. Фрейзер поступил на службу в Полицию молодым человеком, чтобы творить добро. Это звучало фальшиво, но он посвятил свою жизнь защите общества от преступников, в том числе от людей, которые слишком много пили и издевались над своими женами, поэтому ему было трудно работать с таким человеком.

Он повернулся, чтобы посмотреть на двух молодых женщин, сидящих за проволочной сеткой. Слава Богу, наконец-то они благополучно оказались под стражей в полиции. Они не были похожи на ваших стереотипных террористов, но он слышал прослушки и знал, на что способны эти люди.

Слава богу, Роза, его сестра, никогда не попадала в их сети. Она была связана с некоторыми радикалами из-за строительства линии электростанции Чики-Дансмюр, но он был совершенно уверен, что Роуз знает, где провести черту. Тем не менее, две женщины на заднем сиденье выглядели почти как чьи-то сестры или дочери. Из того, что он знал об этом случае, они были из хороших семей, не были жертвами жестокого обращения или бедности, и не было никакого известного объяснения или поворотного момента, на который можно было бы посмотреть и сказать: «Ага! Так вот почему она решила выйти за рамки закона!».

Он всегда чувствовал чрезмерную заботу о Розе. Возможно, это было потому, что она иногда выходила из своего безопасного мира среднего класса, слишком близко подходя к черте, отделяющей хорошее от плохого, законопослушное от преступного. Несколько лет назад, в рамках своей разведывательной работы, он присутствовал на демонстрациях против линии электропередачи Чики-Дансмюр. Роуз и несколько ее друзей были там, законно протестуя против строительства линии, но также присутствовала группа анархистов, хорошо известных полиции. Фрейзер считал, что остальные были опасны, особенно для Розы. С годами Фрейзер проникся глубокой неприязнью к одному из них, парню по имени Брент Тейлор. Сегодня он испытывал огромное удовлетворение от того, что сыграл важную роль в поимке Тейлора.

Его первая встреча с Тейлором произошла шесть лет назад, когда ему было поручено следить за федеральным лидером оппозиции Джо Кларком, который выступал с речью в Университете Британской Колумбии. День прошел без происшествий, пока неожиданно из толпы не выскочил высокий молодой человек и не ударил Кларка по лицу пирожным с кремом. Еще до того, как начали капать сливки, Фрейзер проталкивался сквозь толпу, чтобы преследовать преступника. Пробравшись сквозь толпу, Фрейзер заметил его всего в шестидесяти метрах впереди. Мчась по ухоженной лужайке университета с колотящимся сердцем и быстрыми шагами, Фрейзер был уверен, что быстро наверстает упущенное. Он был ростом шесть футов четыре дюйма, отличный лыжник и спортсмен, кошмар любого преступника. Но он обнаружил, что отстает. Тейлор также был спортсменом, и в его активе были достижения в средней школе провинции. К несчастью для него, группа парней играла в регби на поле, и двое игроков набросились на Тейлора, когда он проходил мимо, повалив его на землю.

Из окна машины позади заключенных Фрейзер мог видеть темно-фиолетовый хребет Тантал. Иногда он мечтал о более невинном мире, где он не был бы постоянно подвержен темным и изнанкам жизни. Когда он был моложе, он мог бы зарабатывать на жизнь лыжным инструктором, но его совесть не позволяла ему жить жизнью, полной поверхностных удовольствий. Он был вынужден сделать что-то, что сделало бы общество лучшим местом для его детей. Однако в выходные он возвращался с женой и детьми по этому шоссе – но в другом направлении, в Уистлер, – и забывал о террористах, в отчаянии и всей печали улиц, катался на лыжах и хорошо проводил время.

Глава первая
Как это началось

Я посмотрела на затылки полицейских – у одного волосы были серебристые, у другого черные – и задался вопросом, во что мы ввязались. Знали ли они все, или нас просто арестовали за оружие? Я надеялась, что остальные ничего не скажут, потому что, может быть, только может быть, это было только из-за оружия.

Я потеряла равновесие, когда полицейскую машину трясло на поворотах, и вспомнила историю, которую Брент рассказал мне, когда мы впервые встретились три года назад в Торонто. Однажды утром, в 1977 году, он услышал по радио, что Джо Кларк в этот день будет выступать в Университете Британской Колумбии. Он стащил в магазине пирог с кокосовым кремом из супермаркета и направился в университет. Когда Кларк подошел к микрофону, Брент быстро вышел из толпы и бросил пирог в лицо Кларку. Затем он рванул с места – быстро, потому что если Брент и мог что-то сделать, так это убежать.

Мчась по университетской лужайке, он фактически увеличивал разрыв между собой и своими преследователями. «Если бы не кучка регбистов, мимо которых мне пришлось пробегать, я бы убежал», – похвастался он. «Но как только они набросились на меня, игра была окончена. Подбежали двое полицейских и надели на меня наручники… очень туго. Они посадили меня в свою машину и поехали в офис службы безопасности кампуса. Они ехали достаточно быстро, объезжая повороты, чтобы я мог упасть на заднее сиденье, потому что мои руки были скованы наручниками за спиной, и я говорю вам, что это было больно. Они были натянуты так туго, что я вся вспотела. Я даже спросил, могут ли они ослабить их, чего я бы никогда не сделал сегодня, потому что они ни за что не собирались ослаблять их. Это было мое наказание».

«В любом случае, как только мы добрались до офиса службы безопасности кампуса, они посадили меня посреди комнаты, все еще в наручниках, на полтора часа. В этой комнате не было абсолютно ничего, кроме полицейского, охраняющего меня у двери, и карты университета и земель, принадлежащих фонду, с цветными булавками, обозначающими места, где происходили непристойные нападения, изнасилования, вспышки и другие вещи. Я смотрела на эти цветные булавки и считала их целых полтора часа, просто чтобы отвлечься от боли от этих наручников. Наконец они меня отпустили. По сей день мой большой палец немеет всякий раз, когда холодно».

Брент рассказал мне эту историю летом 1980 года, когда он остановился навестить общих друзей в Торонто по пути в Нью-Гэмпшир. Он собирался принять участие в антиядерном протесте в Сибруке против строительства атомной электростанции. В тот вечер мы оба вышли с группой из The Bulldozer, информационного бюллетеня в поддержку заключенных, чтобы нарисовать на стенах лозунги, информирующие людей о том, что 10 августа – День правосудия в тюрьмах. Мы разделились на группы, и мы с Брентом оказались в паре совершенно случайно.

Отделившись от остальных, мы направились по пустынным улицам центра города в поисках идеальных пустых стен, которые можно было бы использовать в качестве холстов для наших граффити. Торонто в 2:00 ночи представлял собой черную бетонную пустыню, ярко освещенную уличными фонарями и мигающими красными стоп-сигналами. Единственными свидетелями наших тайных действий были несколько такси, развозивших пьяных по домам из баров, и уличные люди, которым, казалось бы, некуда было идти.

Мы направились по Спадина-авеню, останавливаясь, чтобы нанести лозунги на стены, которые привлекли бы наибольшее внимание пассажиров и пешеходов. Мне было трудно угнаться за Брентом. Он не шел – он подпрыгивал, как будто у него были пружины на подушечках ног. Он легко входил и выходил из тени и света уличных фонарей, как кошка, выслеживающая свою добычу, обрабатывая различные стены своим аэрозольным баллончиком. По его плавным, ловким движениям я мог сказать, что опасность и возбуждение от нашей незаконной деятельности стимулировали его. Я почти видела, как его нервные окончания встали дыбом.

Я не был сделан из того же теста. Мой разум продолжал вызывать в воображении образы полицейских, скрывающихся за каждым углом, только и ждущих, чтобы арестовать нас. Конечно, эти прогнозы гибели оправдались сами собой, вызвав прилив адреналина в моем теле, сделав мои движения резкими, руки и ноги тяжелыми. Мои инстинкты требовали бежать, а не противостоять опасности.

После нескольких часов блуждания по улицам и оставления утренних сообщений против тюремного заключения мы присели отдохнуть на скамейке на Кенсингтонском рынке. Все маленькие рыночные прилавки были заколочены на ночь, но все еще чувствовался запах банановой кожуры и помидоров, оставленных раздавленными на тротуарах. Тихая активность ночных мусорщиков сменила шумную суету дневных покупателей и продавцов. Несколько жирных крыс сновали туда-сюда из тени, а уличные коты рыскали за ними, останавливаясь, чтобы полакомиться гниющими на земле рыбными обрезками.

У нас болели ноги, хотя глаза все еще были широко раскрыты от ночных волнений. Брент на мгновение повернулся ко мне, и я почувствовала на себе его бледно-голубые глаза. Пока он говорил, я почувствовал, что мое тело вибрирует, а дыхание учащается. Я надеялась, что он не заметил. Он рассказывал мне, что жил в коммунальном доме в Ванкувере с группой анархистов. Я спросил его, что они сделали.

«Всякие вещи. Доставлять неприятности власть имущим».

Часами мы сидели на этой скамейке, разговаривая о нашем прошлом, нашей нынешней жизни и планах на будущее. Длинные черные волосы Брента дико развевались, пока он говорил. Его руки были в постоянном движении. Несмотря на то, что мы не подходили друг другу по эмоциональному настрою для рисования аэрозолем, мы обнаружили, что мы определенно сделаны из одной политической ткани, родственные души. Мы оба провели большую часть нашей юности, работая в рядах левых, организуя демонстрации, распространяя информацию, посещая митинги и собрания и делая все остальное, что связано с жизнью радикального активиста.

Некоторое время он молча смотрел себе под ноги. «Я очень устал» – сказал он. «Устал от всего этого бесполезного левого дерьма. Правительство знает, что разрешение американцам испытать здесь крылатую ракету не пользуется популярностью. Но не имеет значения, сколько у нас демонстраций, кампаний по написанию писем и актов гражданского неповиновения – ничего не изменится. Канадское правительство больше заинтересовано в том, чтобы убедить нас в том, что то, чего хочет американское правительство, хорошо для нас, чем в выполнении желаний своего собственного народа».

Он посмотрел мне прямо в глаза. «Итак, Энн, что ты думаешь?».

Это безумие, но моей первой мыслью было: «Когда-нибудь мы станем любовниками и родственными душами». Вместо этого я просто сказала «Да», потому что я была обречённой женщиной. Если бы Нечаев был женщиной, он был бы мной.

Брент уехал через несколько дней. Мы строили смутные планы собраться тем летом на сборище в Блэк-Хиллз в Южной Дакоте, но у меня так и не получилось. Я был занят работой в Торонто Кларион, ежемесячной газете левого толка, и помогал собирать Бульдозер, но я не забыл те несколько дней, которые провел с Брентом.

* * *

Через несколько дней после того, как я впервые встретила Брента, Роуз Гибралтер стояла под палящим солнцем, ожидая, когда остановится бульдозер на острове Тексада в Британской Колумбии, почти в пяти тысячах километров отсюда. Она была активным членом Альянса Чикай-Дансмьюир в течение трех лет. По натуре она не была бунтарем, но присоединилась к группе после того, как ее возмутило отсутствие демократического процесса при принятии решения о строительстве линии электропередачи, которая представляла собой не маленький жилой проект, а мегапроект стоимостью 1 миллиард долларов на строительство 112‐километровой линии, которая протянется от материковой части Британской Колумбии до Ванкувера Остров. Часть маршрута пролегала через ее район в Эджмонте на полуострове Сечелт. Она поделилась своим возмущением со многими другими обычно законопослушными гражданами по поводу полного отсутствия консультаций по этому проекту. Они были обеспокоены экологическим воздействием линии, которая прорезала бы огромную полосу через сельскую местность, испуская электромагнитное излучение и требуя использования опасных гербицидов для предотвращения подлеска. Налогоплательщики в целом полагали, что расходы на реализацию проекта в конечном счете лягут на их плечи.

После трех лет посещения встреч с B.C. Hydro, протестов перед зданиями парламента провинции в Виктории и безрезультатного давления на своих депутатов, активисты, наконец, решили прибегнуть к гражданскому неповиновению. Кэлвин Хилл, представитель их группы, предупредил Hydro в мае 1980 года, что летом протестующие разобьют лагерь в непосредственной близости от подъездной дороги Hydro, используемой для строительства линии. Небольшое количество людей, представляющих различные регионы, будут стоять на участке строящейся подъездной дороги на острове Тексада, на пути приближающейся техники. Роуз вызвалась представлять полуостров Сечелт.

В тот день небольшая группа толпилась вокруг Кэлвина, ожидая прибытия символического бульдозера. Это была разношерстная команда: подростки с кольцами на пальцах рук и ног, в ушах и носах; студенты, воодушевленные идеализмом своей юности; и взрослые за тридцать, дети шестидесятых, которые интегрировались в общество с работой, домом и детьми – как Роуз. В отличие от многих своих сверстников, Роуз не отказалась от всего своего юношеского идеализма в обмен на собственный комфортабельный дом в пригороде. Она все еще находила время, чтобы быть активной в сообществе и помогать организовываться вокруг дел, в которые она верила. Несмотря на то, что они с братом выбрали очень разные жизненные пути – он был полицейским, а она женой и матерью, – у них была общая сильная моральная конституция.

Роза оглядела пейзаж, гадая, когда прибудет бульдозер. Они собирались встать перед ним, предотвращая дальнейшую расчистку, по крайней мере, до тех пор, пока их не арестуют. Hydro получила постановление Верховного суда, разрешающее полиции арестовывать любого, кто препятствовал работе компании по раскопкам, нанятой для расчистки полосы отвода. Их действия не помешали бы Hydro расчистить землю, но Роуз надеялась, что, по крайней мере, Hydro дважды подумает в будущем, прежде чем продвигать проекты без консультаций с общественностью.

Ей не нравилась идея быть арестованной, но, по ее мнению, протест – это не то же самое, что нарушение закона. Все они заявили бы о своей «невиновности» в причинении вреда обществу, потому что, видит Бог, они испробовали все другие возможные юридические средства, только чтобы провести публичное слушание. Учитывая, что этот проект в конечном итоге будет оплачен через фонды Канадского пенсионного плана, предоставленные Hydro по ставкам ниже рыночных, она и ее сообщество платили за это. Самое меньшее, что правительство им задолжало, – это публичные слушания, чтобы определить, действительно ли это необходимо.

Ее брат был очень обеспокоен аспектом ее работы, связанным с гражданским неповиновением, но, как она объяснила ему, идея состояла не в том, чтобы вступать в конфронтацию с полицией, а в том, чтобы выразить несогласие с гидропроектом. Полиция не несла ответственности за решение довести дело до конца: они были там для того, чтобы обеспечить соблюдение законов. Кэлвин и другие очень старались объяснить полиции, что это вопрос совести, а не нарушения закона.

Кэлвин возвышался на голову над остальной группой. Он был прирожденным лидером, и ему это нравилось. Роуз обнаружила, что ее необъяснимо привлекает его загорелая, грубоватая, приятная внешность. В нем было что-то животное, что возбуждало ее, хотя она никогда бы не воспользовалась своим влечением. Внезапно ее внимание вернулось к реальности из-за глухого рева бульдозера, приближающегося к горизонту. Она легкой трусцой подбежала к небольшой группе протестующих, которые выстроились в линию поперек дорожки, по которой бульдозер должен был пройти между деревьями. Перед бульдозером выстроилась шеренга полицейских в форме, готовых произвести обычные аресты, как они делали всю неделю. Кэлвин Хилл стоял в середине шеренги, а остальные шестеро стояли по трое с каждой стороны от него.

За несколько дней до этого, в воскресенье, 12 августа, большая группа из двадцати пяти протестующих окружила бульдозер. Владелец землеройной компании Джордж Эдж прибыл в тот день, чтобы сесть за руль бульдозера. В ходе последовавшей стычки одна из протестующих подошла к рабочему с магнитофоном, чтобы задать несколько вопросов, но мужчина схватил ее за руку и швырнул магнитофон на землю. Другой рабочий схватил камеру, которую один из протестующих использовал для документирования событий, и ударил его ею по голове. В последнем акте неповиновения Эдж продолжил вести бульдозер сквозь толпу, ударив по лодыжке одного из протестующих, когда тот проходил мимо. Хотя КККП находилась примерно в ста футах от них, когда все это происходило, они не вмешивались. Позже они утверждали, что ничего не видели.

Роуз молилась, чтобы сегодняшний протест был более мирным, и ее молитвы были услышаны. Когда бульдозер приблизился, подошли полицейские, надели наручники на каждого протестующего и отвели их к ожидавшему фургону. Никто не сопротивлялся, потому что цель их блокады была скорее символической, чем для того, чтобы фактически остановить ход раскопок. Один из полицейских помог Розе забраться в полицейский фургон, который был почти полон протестующих. Она неуклюже протиснулась между их коленями к небольшому месту между Кэлвином Хиллом и другой молодой женщиной. Когда она садилась, ее бедро слегка коснулось ноги Кэлвина, но он был так поглощен разговором, что даже не заметил. Через маленькое грязное окошко напротив она смотрела на проносящиеся мимо сосновые леса.

Глава вторая
Европейское влияние

Осенью 1980 года Марион Мюллер, приехавшая с визитом из Западной Германии, зашла ко мне в комнату в Торонто, чтобы спросить, могу ли я помочь ей связаться с людьми, участвующими в движении за отмену смертной казни в Канаде. Годом ранее я провела некоторое время в Европе, и ей дали мое имя люди, у которых я тогда останавливалась. Я познакомила ее с людьми, которые собрали киллдозер, а затем решила использовать ее визит как предлог для поездки на запад и познакомить ее с Клэр Калхейн, оплотом движения за отмену тюремного заключения в Канаде. Клэр была пожилой женщиной на пенсии, которая поддерживала регулярную переписку с десятками заключенных, как мужчин, так и женщин, по всей стране, отстаивая их интересы и борясь за те небольшие права, которые у них были. Это была неблагодарная работа без какого-либо вознаграждения. Ее единственной наградой было уважение, которое она завоевала среди заключенных и их групп поддержки по всей Канаде и даже в Соединенных Штатах.

Итак, вскоре после ее приезда мы с Марион сели на поезд, чтобы отправиться в Ванкувер. Ехали мы первым классом, а вагон у нас был старый, пульмановский: кругом были всякие финтифлюшки из начищенной латуни и лакированные панели из сосны и красного дерева. По вагону то и дело шныряли вышколенные проводники в сюртуках и картузах.

У нас было три дня, чтобы лучше узнать друг друга под ритмичный стук колес по рельсам и пейзаж, проплывающий мимо нас. Она сразу же влюбилась в просторы страны, и поэтому мы проводили большую часть времени в застекленном смотровом вагоне. Каждый день мы просыпались перед новым пейзажем. Только что это были скалистые скалы и хвойные леса, выступающие из озер, усеивающих Канадский щит; на следующий день это были широкие просторы пшеничных полей прерий, колышущихся и колышущихся на ветру как океанские волны; еще один день, внезапный вид острых вершин Скалистых гор. Мы говорили бесконечно, Марион была хорошо образованной и политически искушенной, продуктом долгой истории европейского революционного развития. В Северной Америке коммунисты, социалисты и анархисты считались маргинальными элементами, тогда как в Европе эти формы политики были институционализированы и долгое время представлены политическими партиями, профсоюзами и даже университетами.

Марион спросила, не хочу ли я чего-нибудь из столовой, но я покачала головой. Наблюдая, как она идет по узкому проходу, я подумала, что из нее получился бы идеальный подпольщик или партизан, потому что я не мог представить никого, кого было бы труднее описать. Она была привлекательна больше своей здоровой, естественной внешностью, чем какими-либо выдающимися чертами лица. Она была среднего роста и телосложения, с мышино-каштановыми волосами, аккуратно подстриженными до плеч. Ее стиль одежды был обычным и аккуратным, и она никогда не носила ярких или кричащих цветов. Что выделялось в ней, так это менее очевидные качества – ее доброта, мягкость и мудрость.

Когда она вернулась, у нее был апельсиновый сок и бутерброды с сыром чеддер для нас обоих. Никогда не встречаясь со мной раньше, она интересовалась моим прошлым. Как я заинтересовался политикой? Я поймал себя на том, что пытаюсь объяснить свое политическое развитие в подростковом возрасте. Как и у большинства подростков, выросших в конце 1960‐х, у меня было свое мнение обо всем. Но в отличие от многих моих сверстников, я была особенно очарована хиппи, впитывая все, что могла узнать об их идеях и образе жизни из газет и журналов. Мои амбиции в этом направлении были расстроены тем фактом, что я жил со своей семьей в небольшом пригороде на окраине Торонто и был еще слишком молод, чтобы по-настоящему стать хиппи.

Я помню, как начал развивать в себе политическое сознание еще в школьные годы. У меня было особенно яркое воспоминание о написании эссе в поддержку взглядов FLQ в Квебеке. Поскольку Марион не была знакома с канадской историей, я объяснил ей, что Фронт освобождения Квебека был городской партизанской группой 1960‐х годов; ее члены боролись за независимость Квебека от Канады, используя тактику партизанской войны. В шестнадцать лет я был недостаточно интеллектуально развит, чтобы обосновывать свою поддержку их партизанских действий здравыми политическими аргументами, поэтому, оглядываясь назад, я предположил, что большая часть моих рассуждений, должно быть, основывалась на более инстинктивной поддержке, идея, которая всегда меня интриговала. Марион улыбнулась этому откровению.

С возрастом я все больше и больше интересовался политикой, пока к двадцати пяти годам она меня не поглотила. Я изучал марксизм, когда учился в Университете Ватерлоо, что привело к краткой работе в университетской газете «Шеврон», которая в то время находилась под руководством марксистско-ленинской группы. Но через некоторое время я разочаровался в склонности группы применять марксистскую политическую философию к истории и всему остальному, как религию. Никакая политическая философия, какой бы блестящей она ни была, не должна оставаться в застое по мере изменения экономических и социальных условий. В конце концов я заинтересовался городскими партизанскими группами, возникшими в Европе в 1970‐х годах, когда массовые протестные движения конца 1960‐х пошли на убыль. Чтобы продолжить свой новый интерес, я поступил на факультет комплексных исследований университета, созданный в шестидесятых годах, чтобы дать студентам возможность разработать свой собственный курс обучения. Я разработал план, согласно которому я должен был поехать в Европу на шесть месяцев, чтобы лично изучить тамошние группы, а затем, по возвращении, представить доклад с изложением того, что я узнал. Получив одобрение моих советников, я уехал.

Я прилетел в Лондон, не зная ни единой живой души. Поскольку я сам прокладывал курс изучения современных партизанских групп, я решил, что лучший способ познакомиться с их сторонниками – через местные книжные магазины левого толка. Оставив свои вещи в хостеле, я направился к Freedom Press, большому левому книжному магазину в Лондоне. Как назло, я рылся в каких-то журналах о боевиках, когда подошел парень и начал просматривать тот же раздел. Горя желанием встретиться с местным радикалом, я завел разговор, который он, без сомнения, воспринял как приглашение. После того, как я сказал ему мою историю: он пригласил меня в паб, якобы для того, чтобы обсудить мою учебу. Будучи несколько наивным, я думал, что в силу того, что я радикал, этот человек должен быть родственной душой и таким образом познакомит меня со своими друзьями из левых. После нескольких кружек пива он сказал мне, что у него проблемы с законом, и если он не получит немного денег, чтобы сбежать из Англии до даты суда, он окажется в тюрьме. Он изображал себя героическим революционером, жертвой системы правосудия, который, если его признают виновным, проведет долгое время в тюрьме. Я попытался разузнать подробности о его так называемом преступлении, но он ясно дал понять, что оно носит политический характер и раскрывать больше было бы опасно и совсем не круто. Несмотря на мою наивность, прошло совсем немного времени, прежде чем я начал понимать его слабые попытки выяснить, сколько у меня денег. Мне не нужно было быть слишком проницательным, чтобы догадаться, что он, вероятно, каким-то образом обманывал меня.

Несмотря на то, что к тому моменту я не верил ни единому его слову, я отчаянно хотела встретиться с активистами. Итак, после того, как я выложил свои карты на стол, он нагло выступил с предложением обменять деньги – мои – на обращение некоторых парижских сторонников Фракции Красной Армии, западногерманской партизанской группы. Я взвесил шансы и решил рискнуть. Сумма, которую он хотел занять, была минимальной и казалась небольшой ценой за возможность встретиться с этими людьми в Париже. После короткого допроса с моей стороны, чтобы определить, были ли у него настоящие имена и адреса, я решил, что они настоящие, и передал деньги в обмен на адрес.

К тому времени было уже поздно, и он сказал, что я могу переночевать в его соседней квартире, а не совершать долгое путешествие обратно в общежитие. Когда я спросил о том, где можно спать, он заверил меня, что мне будет вполне удобно на полу. На мое решение принять его предложение не повлиял алкоголь, потому что я выпила всего пару пинт водянистого английского напитка, который они называют виски (до настоящего «скотча» ему как до Луны). Я просто устала и была склонна доверять незнакомым людям больше, чем всегда.

Его «квартира» оказалась крошечной и холодной комнаткой, отапливаемой газовым радиатором, который приходилось подпитывать английскими пенсами. Поскольку у него не было денег, его комната некоторое время не отапливалась. Удобными условиями для сна оказались узкая кровать и голый деревянный пол. Чтобы сделать ситуацию еще более неприятной, он объяснил, что я могу спать на полу, но других постельных принадлежностей, кроме единственного поношенного одеяла на кровати, не было. Очевидно, он с самого начала знал, что у меня не будет иного выбора, кроме как спать с ним в одной постели. Учитывая, как поздно было, и несмотря на мой гнев, я решила спать рядом с ним, используя подушку в качестве барьера.

Я легла к нему в постель, полностью одетая, и быстро поняла – но слишком поздно, – какую большую ошибку совершала. Не обращая внимания на мои протесты, он немедленно начал ощупывать меня. Мой гнев превратился в страх, когда я почувствовала, что если я буду сопротивляться ему с силой, он может стать жестоким. Я действительно ничего не знал об этом парне. Его истинным преступлением может быть изнасилование или, что еще хуже, убийство. В суде мое решение просто лежать и позволить ему изнасиловать меня как можно быстрее и спокойнее, вероятно, было бы истолковано как согласие, но я позволяю своим инстинктам руководить моими действиями. После того, как он закончил, я встал и ушел. К счастью, у меня не было физических шрамов, только поврежденный дух и большая потеря доверия к человеческой природе. Это был последний раз, когда я его видел.

Так за недобровольный секс я купила знакомство с «фракционерами».

Воистину, важнейшие качество для политика – уметь правильно и вовремя продаваться.

На следующее утро я добрался автостопом до парома и переправился во Францию, проведя ночь в дешевом отеле в Кале. К полудню следующего дня я стоял на бульваре в Париже и смотрел на огромный жилой комплекс. Мне удалось подняться по номеру квартиры, который дал мне мой контакт, и постучать в дверь. Когда ответила молодая француженка, я объяснил на своем школьном французском, как мне удалось раздобыть ее адрес. Я не удивился, узнав, что ни она, ни ее соседи по комнате никогда не слышали об этом человеке. Но в конце концов оказалось, что это подходящее место, и они были достаточно добры и дружелюбны, чтобы пригласить меня войти. Нашим отношениям несколько мешали как мое несовершенное знание французского, так и их политическая оппозиция изучению английского, «языка империализма». Это было началом трехмесячного пребывания, в течение которого они безоговорочно доверяли мне, несмотря на языковой барьер, и вовлекли меня во всю работу по поддержке, которую они выполняли для Фракции Красной Армии в Париже.

Pulsuz fraqment bitdi.