Kitabı oxu: «Искусственная мухоловка»

Часть 1

«Во мне кипит такая злость, такая боль, такая ненависть… я ору в небо. Громко, истошно.

 Как долго я этого ждала.

 Ждала, когда смогу всё выплеснуть, смотря в прекрасное голубое небо.

Это не подушка, что глушила мои крики – это огромное пространство, созданное для меня и моего крика».

Пролог

Длинные коридоры. Белые стены. Панорамные окна. Двери без цифрового обозначения.

Электричества нет.

Я бегу, ноги подгибаются. Адреналин толкает вперёд, позволяет не чувствовать усталость.

 Не могу вспомнить, за какой именно дверью номер, в который меня пересилили утром.

 Повсюду звуки ломающихся костей, предсмертных криков, падений мёртвых тел, рычания.

 Не осознаю, что происходит в этом чёртовом отеле. Мозг пытается спасти от панической атаки, что, кажется, всё-таки вот-вот накроет.

 Те все живые, что встречались на пути, уже, скорее всего, мертвы – и даже тот мужчина из бассейна. И я не хочу оказаться в их числе.

 Медлить нельзя, поддаваться страху тоже, но все двери одинаковые. Электронный ключ не подходит ни к одному магнитному замку.

 Если нет электричества, замок работает благодаря встроенным батарейкам.

 Впереди показывается медленно идущий человек ко мне спиной. Его руки болтаются вдоль тела, словно в них нет ни костей, ни крови, а только кожа.

 Но я видела, как эти самые руки сворачивали шеи людей, пока те не становились похожи на тряпичных кукол.

 Делаю шаг вправо неторопливо, почти бесшумно. Прижимаюсь к стене.

 Я собиралась отметить выпускной в «умном» отеле, а не пытаться выжить.  Пальцы правой руки сжимают браслет – подарок от мамы, мой оберег… поможет ли он теперь?

Глава 1

Кайра

Вещи, что успела достать из чемодана, снова собраны. В моём номере сломался душ – система не реагировала ни на голос, ни на ручное управление.

 Я не жду носильщика, обещавшего перенести мои вещи в новый номер с минуты на минуту, иду в бассейн.

 В раздевалке снимаю платье, складываю в аккуратный квадратик. И иду, стараясь не скользить по полу в резиновых тапочках, к прозрачной воде.

 Несколько человек выходят из бассейна, двое уже плавают от одного бортика к другому.

 Мужчина лет сорока испробовал несколько стилей плаванья за минуту, а девушка в фиолетовой шапочке плавает по-лягушачьи – наверное, только учится.

 Погружаю ноги в воду.

 К прохладе привыкаю быстро, а проплыв несколько кругов и вовсе согреваюсь.

 Девушка в шапочке следит за мужчиной, будто изучает стили его плаванья – стало немного её жаль – меня ещё в детстве отец научил плавать.

 Только я собираюсь предложить девушке помощь, надеясь, что та не пошлёт меня, как свет гаснет: сначала лампы на потолке, позже в бассейне – одна лампочка, вторая, третья… дикие выкрики из холла пронзают страхом нас троих, что замерли в воде, как животные, симулирующие смерть.

– Что это было? – девушку освещает полоска света, струившаяся через небольшое окошечко над потолком. Любопытство, связанное с плаваньем, угасает в её глазах, уступая место страху.

 Ноги сами несут из бассейна, скорее в раздевалку – если в отеле пожар, то нужно спасаться. Если грабители – знать наперёд, сколько их, чтобы вернуться и найти укромное место.

Если война – искать убежище.

 Но это не пожар, не грабители, не война, а то, что никто не мог вообразить… лучше бы мы все сгорели, чем пережили то, что нас ожидает впереди.

Вода стекает по лицу с волос, платье липнет к телу. Я стою на выходе из раздевалки, приклеившись взглядом к женщине, с рваными, ровными порезами, рассекающими кожу щёк.

 Она держит голову ребёнка в руках, но недолго. Щёлк. Мальчик падает к её ногам, со сломанной, неестественно вывернутой шеей. Кровь со щёк пачкает её одежду, окрашивает растрёпанные волосы в красно-розовый. Глаза не стоят на месте, они смотрят то верх, то вниз, и опять повторяют путь.  Она отворачивается и отправляется к новой жертве – мужчине, вышедшему из фитнес-зала, с тем же намерением, что было у меня – узнать, что произошло. Но он зашумел, и она его заметила. Он оказывается следующим у женских ног.

 Кто-то кладёт руку мне на плечо, и тихо что-то спрашивает, но я не слышу, я прикрикиваю, отпрыгивая назад.

 Она поворачивается к мужчине из бассейна.

 Я затихаю, но сразу же и кричу снова:

– Бегите, бегите!

 Его передёргивает. Он не может определиться, в какую сторону удирать, где больше шансов спастись.

 А от её медленности не остаётся ничего – она бежит так быстро, что я с трудом не теряю её из виду.

 Мужчина успевает схватить сумасшедшую за руки, что та успела вытянуть. Она рычит, пытается высвободиться, но мужчина силён, и его пальцы на тонких запястьях подобны наручникам.

 Мужчина не отпускает женщину, но видно, что силы его оставляют – руки сумасшедшей выглядят тонкими, полыми, но она двигает ими так, будто они каменные.

 Я не должна бездействовать, стоять как человек, полный безразличия, ведь это совершенно не так: я не хочу, чтобы этот мужчина, с которым мы вместе плавали, у которого так отлично получалось двигать телом в воде, превратился в мёртвого, со сломанной шеей человека.

 Я срываюсь с места к сумасшедшей. Мужчина отвлекается на меня. Одна рука отпускает запястье женщины – та немедля хватает его за горло, но без второй руки сломать шею ей не удаётся – она снова рычит, и раны на щеках начинают кровоточить интенсивнее.

 Оказываюсь за спиной психопатки. Вытягиваю ногу, ставлю ей подножку, она пошатывается. Мужчина отпускает её руку, бьёт по второй, что держится за его шею, и она падает на колени.

 Мужчина пинает сумасшедшую, та валится на спину, и он, словно забыв, что она, как никак, человек, прижимает ногой её тело к полу, давя кроссовкам на грудь с такой силой, что той не подняться и на миллиметр.

– Надо верёвку, свяжем ей руки и ноги.

 Он говорит мне, но я сосредоточена на рычащей женщине.

 Мужчина наклоняется к ней, одним рывком переворачивает животом к полу и заново прижимает её к полу. Его голени расцарапаны ногтями, но он не замечает, или не хочет акцентировать внимание на таких, в данном случае, мелочах.

– Верёвку неси, – рявкает он, – пока не пришли другие!

– Может их и нет, – неуверенно предполагаю я.

– Не будем проверять.

 Пока бегу обратно в раздевалку, пытаюсь вспомнить, где видела хоть что-то, что может послужить путами.

 Не трачу время на путь до женской раздевалки, вбегаю в мужскую. Несколько вещей разбросаны по полу. Открываю ящик за ящиком – почти всё без замков, но они и пусты. Пинаю футболку под ногами, уже служащую тряпкой для пола, и толкаю дверь в душевую.

 Недавно здесь кто-то мылся, пар заслоняет видимость, но яркие бутылочки шампуней и гелей для душа, как разноцветные гирлянды.

 Неужели здесь нигде нет верёвки, или хотя бы чего-то длинного, чем связать человека. Связать человека. Это дикость.

 В груди вибрирует сердце, оно стучит так буйно, что отдаёт ударами в голову, но я обязана сохранять рассудок.

 Меня озаряет, когда я вновь оказываюсь у шкафчиков, что вместо верёвки можно использовать футболки, валяющиеся на полу. Я беру их и спешу обратно, одновременно скручивая футболки в длинные рулоны, похожие на змей.

 Мужчина держит тварь уже не только ногой, но и руками. Она, как угорь, пойманный в сети, дёргается под его весом.

 Он просит поторопиться.

 Мужчина кладёт сумасшедшую на бок, и первым делом связывает ей руки, чтобы она не сумела вырваться, а после приступает к обвязыванию ног.

– Куда её? – спрашиваю я, когда вижу ненадёжный узел на футболке, объединяющий ноги женщины.

– Бросим в бассейн, – голос спокойный, без угрызения совести. Его карие глаза направлены на меня.

– Она утонет, задохнётся, умрёт!

– Она больная, ты не видишь?

– А если это временное явление?! Мы убьём её.

– Хочешь оставить её здесь? Мы не знаем, насколько умны и проворные эти… – он запинается.

– Эти сумасшедшие?

– Пусть будут сумасшедшие.

– Мы можем запереть её в душевой.

 Его глаза на миг закрываются, а потом вновь смотрят на меня.

– Там стеклянные двери, и эта единственная защита от побега.

– И что, кроме бассейна никакого варианта?

– Это лучший. Мы бросим ей спасательный круг на воду. Если придёт в себя, сможет спастись.

– Со связанными руками и ногами?

– Соображающий человек поймет, как ухватиться за круг.

– Это будет на вашей совести.

 Он встаёт в полный рост, разминается и опять нагибается, но уже чтобы взять рычащую женщину на руки.

– На моей совести будет больше, если она освободится.

 Он указывает на мальчика со сломанной шеей, и на мужчину.

 Я вздыхаю.

 Если это временное помешательство мозга и тела – мы убьём эту женщину.

 Но кареглазый прав – рисковать нельзя.

Глава 2

Мужчина стоит с женщиной на руках около края бассейна. Он старается держать вырывающееся тело сумасшедшей дальше от лица.

Он медлит.

Всё же в нём есть что-то, кроме жажды убийства той, что превратилась в непонятную кровожадную тварь.

– Мы делаем это ради тех, кто всё ещё жив. Такие же остались? «Мы же нормальные», – говорит скорее не мне, а себе. Пытается оправдаться. В экстремальных ситуациях люди всегда действуют наперекор своим чувствам и страхам.

Он отпускает женщину.

Она касается воды и уходит ниже и ниже, пока не достигает дна.

На поверхности, где она недавно дёргалась, пытаясь удержаться, начинает проступать полупрозрачный дымок. Шипящий звук, большие пузыри – вода вскипятилась, но мигом и остыла.

Мужчина ещё долго вглядывается в воду, где женщины перестала шевелиться.

Я стою поодаль, смотрю на затылок мужчины. Его плечи дрожат.

Что мы наделали?..

Обнимаю себя руками – меня тоже трясёт, но это внутренняя дрожь, от неё никуда не деться.

Место, где тонуло тело, окрасилось красным.

Тихий вскрик, а хочется кричать громче, завывать, скулить, реветь – но я словила ступор.

– Так надо сделать со всеми, да? – мужчина подаёт голос, отрываясь от рассматривания потонувшего тела, – она точно не одна. Я чувствую. Моя интуиция всегда хорошо работала.

– Вы хотите отлавливать их и кидать в бассейн? – я бы не поверила тому, что услышала, но здесь происходит необъяснимое – так почему его слова должны удивить.

– Сначала попробуем открыть дверь на выход.

– Двигаться придётся проворно, мы не знаем, сколько их ещё.

– В холле была одна.

Он поворачивается ко мне. Проходит мимо, подзывает рукой следовать за ним. Но стоит ли участвовать в его безумном плане?

Мы убили женщину, вместо того, чтобы оставить её связанной и пойти проверять выход. Убили, вместо того, чтобы вернуться в комнаты и проверить телефонную связь.

Мы так и не бросили ей спасательный круг.

Мы начали не с того, а прошло всего минут тридцать сначала этого помешательства. Что дальше?

Будем вести себя хуже сумасшедших, и, если она не единственная, начнём убивать всех без разбора?

Мы убили её.

Потопили.

Лишили духа.

Это нужно принять или обезумить. Пока не получается ни того, ни другого.

Всё туманно. Настоящее, прошлое и будущее.

Тороплюсь за мужчиной. Он не замедляется, он быстрее и быстрее. Ему страшно. Обходит мальчика со сломанной шеей. Я смотрю прямо перед собой, но труп попадает в поле зрения: попадает, попадает, и ещё раз.

Ему лет восемь, его ручки сложены в маленькие кулачки, футболка задрана до пупка.

Он не спит. Он мёртв.

Я плачу, слизываю солёные капли с губ.

Он мёртв.

Ребёнок мёртв.

У него сломана шея. Безжизненные глаза смотрят на выход.

Он ещё так мал.

Сжимаю зубы, но слёзы всё равно просачиваются к языку. Громко сглатываю.

Поодаль еще труп. Мужчина. Кожа шеи в складах, глаза закрыты. Один шлёпанец слетел с ноги и валяется, как одинокий питомец.

Такое бывает где угодно: в фильмах, книгах, воображение, но не на самом деле.

В мысли врывается голос мужчины, он чертыхается, матерится, дёргая ручку входной двери.

Заперто.

За окнами, которые невозможно разбить, и открыть без специальной карточки, светит солнце, ветер колышет листья деревьев, и ни одного человека, чтобы позвать на помощь.

Скамейки, расположенные по узкой тропе, пусты. Магазин с дорогущими продуктами закрыт. Фонтан не работает, и только рябь на воде в чаше, напоминает, что совсем недавно струйки бились об воду, а теперь лишь ветер создаёт эффект перемещения жидкости.

Мужчина бьёт по стеклу кулаками.

Хватает вазу, стоявшую на пьедестале, и пытается разбить её окно, но не добивается ничего, кроме как осколков вокруг себя.

Вазу не жалко – их здесь так много, что не сосчитать. Разных форм и размеров.

Жаль, что мы заперты.

Жаль, что этот мужчина перестал держать себя в руках.

– Успокойтесь, пожалуйста, это не поможет, – я начинаю бояться его. Отхожу назад, вместо того, чтобы подойти, и, может, обнять в знак понимания.

– Теперь нет выбора, – горланит он, – я утоплю здесь каждого, кто покажется мне сумасшедшим!

Утопи себя, – хочется сказать мне. Ты сам спятил.

Он подбегает к креслу и пытается его поднять. Ничего не выходит, и он пинает его неистово, словно от этого зависит жизнь. Но всё наоборот – громкими звуками он может привлечь тварей.

Нас заперли специально: двери всегда были нараспашку, а на входе стоял дворецкий.

Что значит – эта женщина не единственная. И интуиция мужчины действительно работает правильно.

Двое, бок о бок, с ранами на щеках, бегут сюда стремительно. Я замечаю их случайно: пятясь от мужчины, что смог поднять кресло с одного угла, мой взгляд цепляется за движения.

Четыре вытянутой руки направляются к моей шеи. И всё, что приходит в голову – это присесть на корточки, и сразу сделать кувырок, как шар от боулинга сбить сумасшедших с ног. Но сбить не получается, только замедлить.

Вскакиваю на ноги. Мчусь к лестнице. Нужно вспомнить, где мой номер, попробовать позвонить в службу спасения.

На ходу кричу предупреждение мужчине. Оборачиваюсь и вижу, что он уже заметил новых тварей. Бежит в сторону раздевалок, где бассейн.

Хочет утопить и их.

Глава 3

На лестнице люди. Кто-то уже труп, кто-то ревёт, перепрыгивая несколько ступенек вверх. Я за ними. Но они выше, а я сворачиваю в коридор на третьем этаже.

Надо мной вопят и замолкают. На четвёртый этаж лучше не подниматься.

Длинные коридоры. Белые стены. Панорамные окна. Двери без цифрового обозначения.

Электричества нет.

Я бегу, ноги подгибаются. Адреналин толкает вперёд, позволяет не чувствовать усталость.

 Не могу вспомнить, за какой именно дверью номер, в который меня пересилили утром.

 Повсюду звуки предсмертных криков, падений мёртвых тел, рычания.

 Не осознаю, что происходит в этом чёртовом теле. Мозг пытается спасти от панической атаки, что, кажется, всё-таки вот-вот накроет.

 Все живые, что встречались на пути, уже, скорее всего, мертвы – и даже тот мужчина из бассейна. И я не хочу оказаться в их числе.

 Медлить нельзя, поддаваться страху тоже, но все двери одинаковые. Электронный ключ не подходит ни к одному магнитному замку.

 Если нет электричества, замок работает благодаря встроенным батарейкам.

 Впереди показывается медленно идущий человек ко мне спиной. Его руки болтаются вдоль тела, словно в них нет ни костей, ни крови, а только кожа.

 Но я видела, как эти самые руки сворачивали шеи людей, пока те не становились похожи на тряпичных куклах.

 Делаю шаг вправо неторопливо, почти бесшумно. Прижимаюсь к стене.

 Я собиралась отметить выпускной в «умном» отеле, а не пытаться выжить.  Пальцы правой руки сжимают браслет – подарок от мамы, мой оберег… поможет ли он теперь?

Окна передо мной как издевательство. Там, за ними, кипит жизнь, но мне не дозваться, не достучаться до людей. Шагаю вправо, подальше от сумасшедшего, пока не врезаюсь в дверную ручку.

Замираю.

Монстр тоже, но в ту же секунду он разворачивается ко мне лицом, и от медленных движений ничего не остаётся – он побежал.

Мне надо бежать еще быстрее, не обращая внимания на боль в груди и ногах. Несмотря на хрипы из горла. Задыхаюсь, но бегу. Спотыкаюсь, но виляю в разные стороны, чтобы длинные руки не схватились за горло.

Замечаю на полу свой электронный ключ – белая карточка с выбитым на ней названием отеля. Я не заметила, как потеряла её.

Я сделала круг. Я вернулась туда, откуда пришла.

Рычание позади звучит громче. Резко останавливаюсь, а твари пробегает вперёд. Хватаюсь за шанс, и, принуждая ноги двигаться резвее, устремляюсь к лестнице.

На второй этаж, к старому номеру. Плевать на телефон, нужно просто спрятаться.

Ступенька за ступенькой. Едва не валяюсь на уставших ногах.

Сумасшедший приостанавливается – он не может бежать по лестнице, но и не становится таким же медлительным, как был при нашей встрече.

Я слышу, как он топает, ступая с одной ступени на другую. Лестничный проём казался мне меньше, пока не начался весь этот зомби-апокалипсис.

Сколько бы я ни прыгала через ступеньки, тварь не отставала, и постоянно попадалась на глаза.

Поспешно останавливаюсь перед дверным проёмом на второй этаж, позволяя двум монстрам в коридоре передо мной уйти подальше. Но, пока уходят они, тот, что за мной, приближается, словно уже дышит мне в шею, которую намеревается сломать.

Влетаю в коридор, оказываюсь за теми, кто отслеживает этот этаж на незараженных непонятной… болезнью? Не знаю, как назвать это всё, но это и не поможет их избежать.

Сумасшедший с лестницы переходит на бег, ведь препятствие в виде ступенек осталось позади.

В коридоре сразу трое монстров. Двое, заслышав моего преследователя, тоже начинают бежать. Получается какой-то паровозик – я от них, они друг за другом.

Я совсем выдыхаюсь, ноют даже колени, а сумасшедшие не хотят отставать, и мчатся они настолько быстро, что глаза не поспевают за их движениями.

 Отлынивать от близкой встречи помогают мои манёвры – резкие остановки, или виляния из стороны в сторону, внезапные рывки вперёд.

Я вижу свой номер – запомнила его из-за окна напротив, единственного со шторкой.

Рывок влево, избегаю вытянутых рук, совершавших круговые движения, будто воздух – моя шея.

Топот ног похож на звук лошадиных копыт по асфальту. Кажется, я начиная глохнуть и слепнуть – усталость берёт своё.

– Ты не сможешь открыть дверь, не успеешь! – кричит кто-то впереди, но я вижу только рыжие волосы. Она от меня номеров семь вперёд. Её тело спрятано за открытой дверью, вижу только голову, и руку, готовую втаскивать меня в номер.

Добегу. Добегу. Добегу.

Рывок вправо, влево. Бедро ударяется о ручку двери, электронная карточка скользит по пальцам и падает на пол.

Прямиком к рыжей, но сначала внезапная остановка, разворот, удар по грудной клетке сумасшедшего, чтобы тот затормозил остальных.

Мою шею зажимают две сильных руки. Мой удар по груди оказался слабым, и, вместо того, чтобы отвадить их от себя, я оказываюсь в цепких лапах почти всех сразу. Толкаю монстров локтями, бью по сгибу рук прямой ладонью. Я ещё дышу из-за знания их действий: те, кто был убит, не ожидали, а я, наоборот, готова.

От рук монстра голова и шея теряет чувствительность, а сил на борьбу не остаётся.

Больно. Дышать нечем. Душат. Окружают. Сжимают.

Мои руки производят удары на автомате. Инстинкт самосохранения трудится безостановочно.

Какой-то предмет падает к моим ногам. Он расплывается перед глазами, но я чувствую, что должна его поднять. Что он поможет отогнать сумасшедших, пока я не сдалась, и не отдала им свою жизнь.

Бью тому, что впереди, по коленям: их физиология осталась прежней, после бью и того, что рядом с упавшим предметом.

 Оба подгибаются, мешая другим двум подобраться ближе.

Хватаю рамку для фото с разбитым стеклом, бью одну тварь уголком в глаз. Она рычит как лев, потом громче, щёки начинают кровоточить. Поступаю со второй так же. Рычания множатся, заполняя коридор жутким эхом.

Вырываюсь и опять бегу. Постоянно бегу, боюсь, не замечаю, как плачу.

Перепрыгиваю порог номера рыжей и падаю на кровать под звук захлопывающейся двери.

Я дышу, не могу надышаться. Боль в горле, в солнечном сплетении, в мышцах. Ни слова не выдавить. От слёз одеяло незнакомки мокнет. Мои волосы слиплись, на них кровь сумасшедших. Противно, но нет сил шевелиться.

Приходит осознание, что у монстров необычный запах – грибов, болото, леса.

Но от этого запашка нет погружения в воспоминания о походах, тишине и звёздах.

Только отвращение. Ужас. Шок.

– Тебе легче? – рыжая садится на край кровати, – кладёт ладонь мне на спину и неторопливо поглаживает.

Я не привыкла, чтобы меня касались. С родителями я не обнимаюсь с детских лет. Парня нет уже три года.

Но чужие ласковые поглаживания успокаивают, и всё равно, что я вообще не знаю эту рыжую.

– Спасибо, – шепчу я всхлипывая. Я не хочу плакать вновь, но сдерживаться трудно.

Видеть смерти, спасаться, бежать без остановки, быть убийцей – всё это заплетается в клубок. Но вместо очередных слёз вырывается истерический смех, от которой рука на моей спине передвигается к пояснице.

Я смеюсь так громко, что вздрагиваю. Смеюсь так, что плачу от смеха.

Всё пережитое кажется бредом.

– Один раз я упала с велосипеда, – в мой смех врывается голос рыжей, – я разодрала кожу на ногах, а потом весь вечер ржала от боли.

Познавательно. Ясно, что она имеет ввиду, и от этого смех затихает. И слёзы перестают лить, только вышедшие капли оставляют влагу на пододеяльнике.

– Я, Кайра, – приподнимаюсь на локтях. Упираюсь подбородком в ладони, – если тебе захочется назвать меня "Кар", знай, ты не будешь оригинальной.

– Кар? Как каркают вороны?

Рыжая ложится рядом.

Прям пижамная вечеринка, мешают только окровавленные волосы, лезущие в глаза.

До поры до времени мы обычные девчонки. А потом снова переступим порог и окажемся в коридоре. Где полно сумасшедших и их жертв.

Рыжая улыбается. Я осмеливаюсь её рассмотреть. Волосы длинные, наверное, если будет стоять, дотянуться до ягодиц.

Крыло носа проколото, золотое колечко выглядит стильно.

Куча веснушек.

– Да, да, как каркают вороны… Один мой знакомый постоянно говорил: "Эй, Кар, привет!", "Эй, Кар, как здоровье".

– Он любитель эйкать, – смешок, и я улыбаюсь вместе с ней.

Нет, я не забываю, что там за стенами.

Не забываю, что из отеля нет выхода, и мы заперты. Я ничего не забываю, но так надоело болезненное чувство в области груди. Я даю психике перезагрузиться, а затем снова в путь, искать решение, искать, как связаться с МЧС, полицией, скорой, совершенно неважно с кем.

Мы в месте, где рушится привычная жизнь. Где останутся наши воспоминания. Где останемся мы, даже если окажемся далёко-далёко отсюда.

– И это так бесит.

Молчу, что он влюблён в меня несчитанное количество лет. Это его секрет, который он раскрыл мне раз, и больше никогда не признавался. Отказала. Разбила его. Но Рем не изменил своего отношения ко мне. Не изменился сам.

– Вы друзья, или реально просто знакомые?

Интересно, сколько ещё мы будем делать вид, что всё нормально?

Это так фальшиво.

– Знакомые, скорее всего… ну, может, немного друзья.

Виделись по дороге домой из колледжей – у него колледж недалеко от моего –  перекидывались фразами. Виделись в магазине около наших домов. Шли по разным сторонам тропинок – я ловила его взгляды, он моё безразличие.

Сейчас это кажется полным отстоем. Он помогал мне доносить тяжёлые пакеты до дома. Один раз сидели на лавочке перед прудом. Молчали.

Стоит извиниться перед ним.

Замечаю на стуле фиолетовую шапочку и вскрикиваю, поднимаясь.

– Так ты, фиолетовая шапочка!

– Я тебе "Кар" не называла, а ты чего обзываешься?

Она встаёт вслед за мной и закидывает шапочку подальше, будто это что-то зазорное.

– Я запомнила тебя… мы с мужчиной, – не говорю, что оценила её слежку за ним, – вышли почти одновременно и тогда поняли, что все мы в огромной заднице… но тебя я не видела.

Она смотрит в окно. В номерах они не настолько большие, как в коридорах.

– Я спряталась в женской раздевалке… – её признание не вызывает у меня эмоций, но теперь её веснушки разбросаны по красным щекам. – Когда шум стих, побежала к себе в номер.

– Ты молодец.

Похвала звучит саркастично. Лицо рыжей кривится в недовольной гримасе.

– Да, да, конечно… Вы побежали, а я осталась как трусиха!

– Ты осталась, как здравомыслящий человек. Мы кинулись с ним на непонятные звуки, даже не включив голову. Я вообще думала грабители, и, если увижу их, побегу обратно, чтобы найти укромное место, – я грустно смеюсь, – а в таком случае лучше спрятаться сразу, и не высовываться. Ну да, у меня ещё был вариант войны, – смеюсь ещё громче, но также наигранно, – ты сделала всё как надо. И спасла мне жизнь, между прочим.

Выражение лица рыжей меняется на удовлетворительное. Кажется, я смогла её убедить.

– Ну, я Эмбер, а фиолетовой шапочкой меня не называй!

– Я запомнила тебя в бассейне. Я хотела к тебе подойти.

Смущение переходит с Эмбер на меня. Но я никогда не краснею, не выдаю своего волнения.

– Зачем?

Неудобный вопрос, с неудобным ответом.

– Попробовать научить тебя плавать.

– Боже, – она закрывает лицо руками, – это такой позор.

Я подхожу к выброшенной в дальний угол шапочке. В зеркале замечаю своё отражение и замираю, не в силах поверить, что выгляжу… так плохо: волосы до плеч спутаны, пряди прилипли друг к другу из-за чужой крови. Кончики смотрятся безжизненно. На шее синяки, ссадины, покраснения. Мешки под глазами, на смуглой коже, как будто покусали пчёлы. Влажные дорожки от слёз постепенно высыхают. А губы в трещинах.

Я выгляжу болезненно.

И чувствую себя так же.

Отхожу от зеркала, стараясь не запечатлеть, что увидела, а сразу забыть.

Подхожу к Эмбер – она уже убрала руки от лица – и кладу на её ладонь шапочку.

– Пусть это будет наш флаг.

Я смотрю рыжей в глаза. Мне с ней уютно, словно мы знакомы намного дольше, чем минут десять.

Апокалипсис сближает.

– Что за флаг?

Она не опускает глаза, не прерывает наш зрительный контакт.

– Объявление войны!

В серых глазах загорается огонь.

Рыжая, конопатая, с белой кожей – она похожа на огненную воительницу.

Чистый янтарь.

Её пальцы сжимают шапочку.

– Но потом ты обязательно научишь меня плавать.

Киваю.

– Научу, не беспокойся. Но давай останемся в живых.

Кивает в ответ.

Мы поворачиваемся к двери.

Нам нужно выйти.

Нужно оказаться за стенами этого отеля.

Глава 4

Приоткрываем дверь и выглядываем.

Подозрительно тихо и пусто. Но это к лучшему – значит, твари ни за кем не бегут, и в данный момент не убивают.

– Куда теперь? – спрашиваю я, делая первый шаг в коридор.

– Давай в столовую. Возьмём там ножи.

– Столовая на четвёртом этаже – когда я бежала сюда, слышала крики именно там.

– Нет выбора. Нам нужно оружие.

Если подохнем, оно нам не понадобится, но мы ещё живы и будем действовать.

Убивать…

Должны ли мы убивать, или можем нанести глубокие порезы на их ноги, чтобы они не смогли бегать? Столько вариантов, чтобы люди не умирали – вдруг их можно будет вылечить… А мы поступаем как хищники – те не задумываясь прогрызают клыками кожу.

На четвёртый этаж поднялись без помех.

В коридоре настоящий ад.

Закрыв рот ладонью, беззвучно стону, смотря на гору трупов. Женщина, на ней сверху мужчина, у обоих вывернуты шеи. Дальше девочка лет десяти – оба беспроводных наушника выпали из её ушей.

Неподалёку от девочки – подросток-парень – один глаз подбит, жёлтый синяк уже никогда не пройдёт. Второго его глаза не видно – половина лица упирается в стену.

Двое лежат рядом друг с другом, уткнувшись лицами в пол – по их фигуре можно предугадать, что это двое мужчин – их густые волосы длиннее моих – мужчины, даже не видя их лиц, напоминают рокеров. Широкие спины и накаченные, крупные руки. Чёрные джинсы у обоих, и серые джинсовые куртки.

Эти трупы по правую руку, а по левую двое старых людей, до последнего державших свои трости.

А над ними возвышается здоровая женщина. Она смотрит на стариков и нервно втягивает воздух.

– Она нормальная? – шепчет на ухо Эмбер.

Я мотаю головой, чтобы вернуть ясность ума. Среди мёртвых людей мысли становятся все темнее и страшнее. Чувствуешь себя среди них – лежащим на этом полу.

Без сердцебиения.

На шёпот Эмбер женщина поднимает глаза.

– Вы так молоды, – почти пропивает она слова. – Уходите отсюда, пока они не вернулись.

– Нам нужно в столовую, там… – она не даёт договорить, перебивает:

– Там нет ничего. Только смерть! – двумя руками показывает на дедушку с бабушкой. – Одна смерть, – произносит уже тише.

– Там ножи, это оружие, – всё же договариваю я.

В горле моём рвотный ком – когда я говорю, он ощущается сильнее. Стучу себе по груди. Часто-часто сглатываю –  вот-вот вырвет.

– Оружие, – она хохочет, – Эти пришельцы и есть оружие, их не убить! Молитесь, молитесь, чтобы оказаться на небесах, занять место в раю. МОЛИТЕСЬ!

Мурашки пробегают по коже, я сглатываю слюну одновременно с Эмбер и чувствую, как рвота поднимается выше.

Я наклоняюсь. Меня тошнит и тошнит – вся еда, переваренная вчера, выходит под ноги. Пытаюсь дышать, но меня снова рвёт.

А женщина то шепчет, то вопит:

– Я бог, я вас слышу. Я займу вам места. Только МОЛИТЕСЬ!

– Тише, тише, – Эмбер держится лучше меня. Даже лицезря мою рвоту, слушая, как та выходит, не встаёт блевать на пару: – Нам надо уйти. У неё мозг поехал.

Вытираю губы запястьем. Другой рукой размазываю слёзы по щекам.

В животе всё скручивается и ноет. Сжимаю зубы до боли, чтобы никакой больше тошноты.

– Мы помолимся, спасибо, а теперь до свидания. Были рады с вами познакомиться, – голос точно бы не мой. Он жалок, тих, напуган.

Поворачиваем направо. Придётся обходить трупы, стараясь не наступать на них. Хорошо, что ещё нет трупного запаха. Но есть запах моей рвоты, от которого сложнее удерживать новый фонтан из еды.

Столько мёртвых.

Всё это как-то неестественно. Неправдиво. Как в сериалах – там тоже частенько появляются религиозные люди, принуждающие молиться.

Но всё это я вижу своими глазами. И точно чувствую пальцы Эмбер на локте.

Мы как на минном поле, только вместо мин – руки, ноги, головы.

Приходится перепрыгивать тела. Оборачиваться, потому что та женщина следует за нами, но уже молча.

– Столовая близко, – сообщает Эмбер.

Да, она близко: количество трупов увеличивается. У кого-то около уголков губ крошки. Кто-то, перед тем как умереть, собирался съесть хот-дог, сладкую булочку, выпить напиток, но теперь еда раздавлена, лимонады разлиты: и пахнут приторно сладко.

– Они все отправились в рай, – как бы невзначай сообщает женщина, поравнявшаяся с нами, когда мы останавливаемся перед мертвецами.

Не могу судить её за то, что она находит светлую сторону в этой неспокойной обстановке, но женщина всё равно пугает.

– Пришельцы бродят повсюду.

Я смотрю то на один труп, то на второй, и задумываюсь: почему мы и они не стали тварями.

Мы с Эмбер и тем мужчиной с первого этажа были в бассейне. У тех, кого я встретила на лестнице по пути на третий этаж, были мокрые волосы. А тот, из фитнес-зала, который вышел проверить, что происходит, почти одновременно со мной, был в мокрой одежде.

Но я не могу сделать выводы сейчас – ещё рано.

– Где вы находились, когда всё это началось? – спрашиваю женщину слева от себя.

– Лежала в ванной. Добавляла в воду специальную соль, чтобы осветлить кожу, – она изъясняется вполне адекватно. Предаётся воспоминаниям.

– Вода, – поворачиваюсь к Эмбер.

Она ждёт пояснений. Её пальцы на моём локте сжимаются.

– Не знаю, как другие, – хочу обвести рукой зал перед столовой, но не делаю этого – как будто все те люди, что умерли и лежат тут на полу, никогда не имели личностей. – Но все живые контактировали с водой.

Эмбер воодушевляется.

Она смогла улыбнуться.

– А вдруг вода поможет излечить их?!

Я тоже улыбаюсь. Это шанс на спасение себя, выживших, и заболевших.

Женщина при этом не улыбается. Она разворачивается и начинает уходить туда, откуда пришла.

– Я возьму бутылки воды из комнаты и попробую выбить из пришельцев темноту.

На миг мне показалось, что она пришла в себя, но явление оказалось временным.

– Ты уверена, что стоит отпускать её?

Эмбер смотрит то на меня, то на спину новой знакомой.

– Не знаю, наверное, идея плохая.

Мы догоняем женщину. Она что-то бурчит себе под нос. Не разобрать, но слуховая иллюзия подкидывает варианты: там несколько слов "молитесь", "рай "мертвы". Дрожь проносится по коже, будто выбивает ритм предупреждения, что не стоит за ней идти.

– Может, вам пойти с нами?

Эмбер хочет взять её за руку, но вовремя останавливается – мы не знаем, что ещё можно ожидать от неё.

– Идите, идите, – машет она перед собой.

– Здесь опасно…

– Я сказала – валите!

Она толкает Эмбер на меня. Я врезаюсь спиной в стену, боль пронзает позвонки, но я сдерживаю стон. Покалывающие ощущения проходят через несколько секунд, оставляя за собой ноющее чувство от удара.

Женщина начинает толкать нас. Она толкает и толкает. Хватает нас за одежду, пытается вырвать куски ткани.

Мы с Эмбер пятимся, стараемся скинуть её руки с себя, жалеем, что не дали ей уйти.

– Мы уходим, ладно?

– Уходите!

Последний толчок, и она опять поворачивается к нам спиной. И, в конце концов, теряется за углом.

– Вот же… – Эмбер проглаживает ладонью складки на рубашке.

– Тем пришельцам, как она выразилась, не повезёт с ней больше, чем ей с ними.

Тру спину, и места, где женщина хватала моё платье.

Рычания разносятся из зала, куда мы намеревались пойти, чтобы попасть в столовую.

Звуки медленной ходьбы.

Монстры там. Они вернулись, пока мы пытались убедить женщину не уходить одной.

Попасть в столовую становится затруднительным.

– Это проклятье! Проклятье, чёрт его побрал!

Меня заполняет ярость. Мне хочется бить кулаками по стене. Снова плакать.

Я сажусь на корточки, стараясь удержать равновесие. Хватаюсь за голову.

Рыжая всё это время смотрит на меня, но я в отчаяние: мне всё равно, как я выгляжу. Какая я неудачница, что не могу сдерживать эмоции.

Слёзы падают на ноги, на волосы – совсем немного очищая их от крови.

– Я посмотрю, сколько их там, – спокойно говорит Эмбер.

Я поднимаю на неё заплаканные глаза.

– Первое правило выживания – не расходиться. Бывают исключения из правил, но я сомневаюсь, что в нашем случае.

Эмбер с самой первой минуты поступала правильно – дождалась, когда стихнут крики в раздевалке. Добежала до своего номера и спряталась. Будет очень плохо потерять её в бою, так и не узнав лучше.

– Тогда поднимайся.

Она протягивает мне руку. Я моргаю, чтобы выгнать слёзы. Хватаюсь за Эмбер, она тянет меня на себя. Я выпрямляюсь во весь рост.

К битве не готова. Хочется лечь и уснуть. Хочется есть и пить. Хочется закрыть глаза, открыть, и чтобы в отеле было всё как раньше: голоса довольных людей. Хлопанья дверей. Смех детей. Удары тростью по полу.

Вернулась обыденность.

Эмбер прижимается к стене, я за ней. Двигаемся в сторону тихо и осторожно. Мы долго шумели, и монстры повылезали в зал. Теперь никакого шума, чтобы не услышали.

Она прокрадывается к углу. Я останавливаюсь. Прижимаюсь к её плечу. Эмбер выглядывает в зал, немного склоняясь.

Показывает семь пальцев.

Их семеро.

Мне повезло справиться с тремя, но семерых не побить. И не обойти. Вход в столовую прямо, сумасшедшие ходят туда-сюда – сейчас медленно, но, если заметят нас, мигом ускорятся.

Они в форме официантов. Поваров.

Это трудящиеся отеля.

Мы остались без оружия?

Я не удивляюсь, что все идёт по паршивому сценарию. Мы сами виноваты: пошли за той женщиной, захотели взять ее с собой, не позволить погибнуть в длинных коридорах. Но в груди остаётся надежда – она возьмёт воду, выльет на «пришельцев», и у тех затянутся раны на щеках, глаза посмотрят прямо, а не будут скакать. Они перестанут рычат и заговорят.

Вернут человечность.

– Я видела кухонный лифт рядом с бассейном.

– И как он действует? Электричества нет – не доедем.

– Честно, я не знаю. Он едет только на первый и четвёртый. С подсобки, на этаж, ведущий в кладовую.

– Откуда ты знаешь?

Я пытаюсь вспомнить, сколько видела лифтов, но на втором и третьем только один – для общего пользования.

Появляется надежда добыть ножи, и планировать дальнейшую тактику.

Если поддамся страху, злости, напряжению, то ничего не добьюсь, кроме как впоследствии кричать в коридорах о молитвах.

– Была открыта дверь в кухню. Парень помогал тому, что стоял в лифте, заносить коробки. Потом дверь закрылась, и лифт уехал на четвёртый, а экран сверху высветил всего две цифры «один и четыре»

– Может, остальные просто не высвечивались?

– Всё возможно, но мы либо через них, – кивает в сторону зала, – или пробираемся к лифту, и там уже решаем дальше.

Наш разговор звучал тише и тише: каждое слово подобно заканчивающемуся моросящему дождю.

Глава 5

Либо – либо – и оба варианта так себе.

Проскочить через семерых, убивших уже немало людей, или спуститься на первый этаж, где, пока непонятно, сколько тварей.

В последний раз мужчина из бассейна убегал от двоих – утопил ли он их, или они отомстили за утопленницу?

Вопросов без ответов становится всё больше, и это плохой знак.

Приходится опять обходить трупы, чтобы попасть на лестницу.

Эмбер случайно наступает на палец парня подростка и останавливается, прикрывая глаза.

Хруст его кости проносится по коридору, как самый громкий звук, из всех имеющихся.

– Прости, – говорит она, смотря вниз, на единственный видный глаз парня, с жёлтым синяком под ним.

Я жду, когда Эмбер продолжит шагать, но ей нужно время прийти в себя.

Не каждый день ломаешь палец мёртвому человеку.

– Прости, – повторяет вновь и начинает идти вперёд.

Я за ней.

Теперь поднимаю ноги выше, внимательнее слежу, куда ступаю.

Рыжие волосы Эмбер как маяк.

У лестницы стоит та самая женщина с молитвами. В ее руках две открытые бутылки.

С коридора перед нами бежит сумасшедший ребёнок – глубокие порезы на щеках, как и у всех других. Громкое, дикое рычание.

Женщина поворачивается к нему, наклоняет бутылки воды. Струи прозрачной жидкости выплёскиваются мальчику на голову. Он не тормозит, но его ноги подгибаются. От кожи взметается дымок. Он хватает женщину за ноги: до куда дотянулся. И пытается сломать: но это не шея, и он раз за разом производит руками автоматические прокручивания.

Вода из бутылок почти кончилась, но каждая капля предназначена этому ребёнку.

Он не поправляется, несмотря на затягивающиеся раны на щеках. Он дымится и дымится.

Когда вода кончается, перестаёт попадать на кожу мальчишки, царапины на щеках возвращаются, начиная кровоточить сильнее.

Женщина толкает мальчика от себя. Тот падает на задницу. С трудом, но встаёт. Опять цепляется за ее ноги.

– Хочешь сломать мне шею? – женщина заливается смехом, – не дорос ещё. – Говорит она и ломает шею ему.

Маленькое тело валится, укладываясь головой на живот мёртвого старика.

– Ты свободен. Помолись, когда будешь идти на свет.

Складывает руки в молитве.

Не обязательно видеть лицо, чтобы определить по движению

рук, что она молится.

– Опять вы, девчонки. Я ваша дорога в рай, но не надо за мной следовать. Поклоняетесь, и мы встретимся наверху.

– Будем, будем!

Эмбер практически запрыгивает на лестницу.

Она убегает, перепрыгивая через ступеньку вниз. Я тоже бегу. Губы дрожат. Пот впитывается в платье. Кеды натирают пятки.

Та женщина сама монстр.

Но не от какой-то неизвестной болезни, а в душе, мозгу, сердце.

В зале на первом этаже не останавливаемся.

Количество трупов не изменилось. Один мужчина из фитнес-зала, и ребёнок.

– Сейчас, сейчас, вспомню, где эта дверь, – Эмбер переходит на шаг.

Проходим мимо комнаты с инвентарём для уборки. Следующую техническую, но дверь закрыта.

На стенах уйму картин, фотографий, и даже белый холст с автографами знаменитостей.

– Кухонное помещение! – радостно сообщает Эмбер, толкая дверь.

Внутри хаос.

Тележки раскиданы. Продукты валяются на полу. Полиэтиленовые пакеты повсюду. Холодильник открыт: полкуска сырого мяса. Много овощей. Морепродукты.

Кухонный лифт открыт наполовину: похоже, он не успел закрыться до отключения электричества.

Слева прозрачная дверь, за ней сумасшедшие, медленными шагами обходящие обеденную зону.

– Повезло, что всё это произошло во время обеда.

– Везде можно найти везение.

– Ещё везение в этом лифте, – встаю перед полуоткрытыми дверьми. – Только он не едет.

Эмбер аккуратно отталкивает меня и входит в лифт. Осматривается.

Смотрит вверх.

– Принеси стул, пожалуйста.

Нахожу самый стойкий на вид стул. Тащу, останавливаясь, чтобы передохнуть. Вношу в лифт.

Эмбер залезает на стул, вытягивает руки, бьёт ладонями по люку. Металлический звук возбуждает монстров из обеденной зоны. Раздаётся топот. Но они глупы, и не пытаются выломать дверь: только сердцебиение моё все равно ускоряется, и волны паники застревают в горле неприятным, кислым комком.

– Тут есть лестница. Придётся лезть по ней.

– А сверху лифт будет закрыт.

– Ручки, посмотри, – Эмбер склоняет голову, наполовину вылезая из люка, и смотрит на что-то позади меня.

Оборачиваюсь. Вижу на левой и правой дверце по одной полусогнутой, металлической ручке.

– Видела в передаче про этот отель, что работники лишены тех благ, что гости. Походу, их заставляют ползать по шахте и открывать двери, если лифт застрянет.

– Как ты всё это поняла?

– Дедукция.

Становится всё интереснее, какая она в обычной жизни. Чем занимается, кем учится, работает, или просто как отдыхает. Она немногословна, и старается говорить по делу. Умна и красива.

Не понимаю, что чувствую: зависть или восхищение.

Эмбер возвращается к рассматриванию шахты. Я вижу её ноги и живот, остальное теряется за пределами шахты.

Она хихикает. Звук приглушённый.

– Ладно, какая дедукция, я видела в интернете, как сотрудникам приходилось лезть по лестнице шахты, чтобы добраться до другого этажа, когда лифт застрял посередине. Поняла, что здесь также, заметив ручки на дверях.

Хихикает чуть громче.

– Самое время шутить, – обиженно говорю, но улыбаюсь. Я так быстро повелась. Мы же не в детективном сериале.

– Я залезаю, – предупреждает Эмбер, подтягиваясь на руках.

Ноги болтаются в воздухе, пока не пропадают из виду.

Металлический звук. Тишина. Негромкие удары по металлу.

– Я на лестнице. Поднимаюсь выше, давай за мной.

И в страшных снах такого не происходило.

Стул в кухонном лифте. Открытый люк в шахту. Новая знакомая, скорее всего, уже на середине вертикальной лестнице. И я, которая ненавидит замкнутые пространства.

Встаю на стул. Просовываю голову в открытый люк.

Вижу рыжие волосы Эмбер. Полумрак. Стены, что так близко ко мне: сейчас расплющат.

Нужно подтянуться. Встать на лифт. Зацепиться за лестницу, выглядевшую ужасно ненадёжно. Она под таким опасным углом, что кружится голова.

Сил нет.

Ела вчера вечером. Пила воду ещё до того, как пойти в бассейн. Истратила энергию, бегая с одного места на другое.

Руки трусятся и потеют. Поднять себя очень сложно. Сжимаю веки, чтобы поучаствовать боль в глазах и перекрыть ей страх и усталость.

Стою на лифте, намертво держась за лестничную перекладину.

Вроде не ржавые.

Меня трясёт. Здесь промозгло. От затхлого воздуха возникает удушье.

– Ползи, не бойся. Лестница стойкая. Сдаётся мне, я на втором этаже, но тут реально стена. Двигаюсь дальше, к третьему.

Лязг металла возвращается. Эмбер торопливо, но аккуратно устремляется выше.

Одну ногу на перекладину, следом вторую.

Руки крепко держатся.

Ногу на следующую перекладину, после вторую.

Эмбер не догнать.

Страшно отцеплять пальцы, но без этого не сдвинуться.

Мерещится, что стены сужаются.

Вниз не смотрю, только над собой.

– Я на четвёртом! На третьем тоже стена.

Эмбер добралась.

Грохот озаряет тесное пространство.

Меня обжигает необузданное желание спрятаться. Я прижимаюсь грудью к перекладинам.

Не могу двигаться. Будто паралитик.

– Я открыла одну дверь лифта наполовину. Внутрь не пойду, дождусь тебя.

Свет с четвёртого этажа немного освещает этот ужасающий коридор шахты.

Куча проводов от толстых до тонких напоминают, что, если включится электричество, лифт может поехать.

И оставить от меня лепёшку из человеческого мяса.

– Ты жива?

Эмбер обеспокоена.

– Стараюсь....

Вдох и выдох.

Не помогает.

– Лезу дальше…

– У тебя клаустрофобия?

Не отвечаю.

У меня нет боязни замкнутых пространств. Я просто не люблю подолгу находиться там, откуда не выбраться сразу. Но в случае чего я потерплю и посижу до момента, когда меня вызволят.

Но здесь нужно ползти. И так мало кислорода.

Это кардинально меняет дело.

Ещё пару раз дыхательных упражнений, и опять ползти. Переставлять ноги. Стараться не замечать мозоли и ранки на пятках.

Пальцы хватаются за перекладину. Подтягиваюсь. Ноги. Руки. Ноги. Руки. Почти дотягиваюсь затылком до балеток Эмбер.

– Кайра, я лезу внутрь. Тут куча мешков, тележек и несколько холодильников. Людей не вижу.

– Я следом.

Ползком Эмбер выбирается из кухонного лифта.

Проделав то, что я делала четыре этажа: передвигала конечностями по перекладинам, попадаю в кладовую, где Эмбер прячется за двухдверным холодильником, неплотно прилегающим к стене. Боком упирается в провода, а спиной в вилку, воткнутую в розетку.

– Эти пришельцы не могут ходить вперёд спиной, глянь на тот шкаф с крупами.

Сумасшедший работник в белой форме двигается вперёд, где путь ему преграждает угловой шкаф. Около его ног разбросаны упаковки с сухими продуктами.

Он не может двигаться иначе. Ему не развернуться, он будто заперт в невидимой клетке.

– А та, – стучу Эмбер по руке, кивая в сторону.

Она высовывается наполовину, чтобы посмотреть.

– Не может встать со стула.

Женщина в сеточке для волос, и в такой же белой форме, как у мужчины у шкафа, сидит вплотную к столу так, что он прижимает её к столешнице.

С кухни появляется тень. Она движется медленно, значит, тварь.

Втягиваю живот, чтобы пролезть, и скольжу за холодильник, где Эмбер старается дышать тише. Есть же плюсы в маленькой груди.

Она складывает губы в трубочку и тихонько втягивает и выдыхает воздух.

Крупный мужчина с пивным пузом появляется вслед за своей тенью. На его круглом лице в два раза больше продолговатых порезов.

Форма в кровавых пятнах.

Движениями он не отличается от других: пока никого не видит, очень медлительный.

В глубоком кармане его формы что-то ударяется друг об друга. Если предположить – то это именно то, за чем мы сюда пришли, или, вернее, приползли.

Я понимаю, что нам нужно туда, откуда он вышел. Забирать ножи у этого крупного мужчины и пробовать не стоит.

Повар идёт вперёд.

Прячемся. Если он пройдёт дальше, мимо холодильника, за которым мы стоим, повернёт голову в нашу сторону, то убежать будет некуда: с одной стороны стена, с другой – открытая створка лифта, но в шахту мы успеем прыгнуть только головой вниз.

Он не достанет нас, тут слишком узко. Но если он столбом закроет нам проход и будет век за веком перекрывать выход, мы умрём от голода и жажды.

Переговорить с Эмбер, что нам делать, невозможно. Приходится стоять тихо, размышлять.

Выглядываю. Много чего разбросано. Можно что-нибудь кинуть в сторону, но нужно сначала дотянуться. Повар поспешит на звук, а мы с Эмбер перебежим в другое место, пока не забежим на кухню, где и будут ножи.

Но там тоже могут быть сумасшедшие, а это решать придётся на месте.

Я делаю шаг в сторону.

Повар ходит вокруг стола. Сумасшедшие, что не могут выбраться, дёргаются на своих местах яростнее. Они злятся.

Ещё шаг.

Эмбер хватает меня за плечо. Шепчет:

– Ты спятила? Куда ты?

Не поворачиваюсь на неё. Всё внимание на повара.

Юркнула обратно за холодильник. У монстра возвращение в исходную точку: дожидаюсь, когда он опять начнёт обход стола, и выхожу до конца.

Хватаю кусок колбасы и возвращаюсь к Эмбер.

Ломаю колбасу напополам. Одну половину отдаю Эмбер: она уже тянет её в рот, но я отрицательно качаю головой, сдерживая смех.

Ей пришлось изловчиться, чтобы дотянуться колбасой до рта. А тут я, запрещающая её есть. Она хмурится, отчего мне становится ещё смешнее.

Приближаюсь к её уху:

– Будем кидать куски, чтобы повар переместился. А мы рванём в другую сторону от него. Прячемся. Кидаем. Бежим. Конечная точка – кухня.

Эмбер перестаёт хмуриться. Ей стало всё понятно. Но всё-таки один кусочек оказывается у неё во рту, и она его жуёт.

В моём животе буря. Бурчит. Болит. Крутит.

Тоже съедаю колбасу, чтобы набраться сил. Но от маленького кусочка ещё хуже.

Бросаю первый кусок в противоположную сторону от повара. Ничего не происходит – упало слишком тихо. Вслед за первым кидаю второй, но больше по размеру. Сумасшедший замечает, ускоряется, но ненадолго: он быстро достигает места, откуда услышал звук.

Не решаюсь перебегать.

Повторяю трюк с колбасой, но кидаю уже в другую сторону.

Повар спешит туда. И тогда я выбегаю, падаю на живот и ползком перебираюсь под стол.

Эмбер переходит на моё место. Смотрит на меня из-за угла холодильника.

Одними губами произношу:

"Сделай тоже самое, и иди ко мне"

Вижу ноги повара. Он бежит на стук, упавшей на пол колбасы. Эмбер тоже торопится, но ко мне.

Не успевает.

Монстр её услышал.

Она пытается вернуться за холодильник, но просовывает только половину тела.

Повару не достать шею Эмбер, он жмётся к ней животом, размахивая руками.

– А ну, иди сюда! – кричу я.

Он не сможет залезть ко мне под стол – но на всякий случай перемещаюсь на другой конец.

Он отбегает от Эмбер.

Я могу следить за ним по его ногам.

Он на противоположном конце от меня. Стучу по полу кулаком. Тварь мчится на звук. Я перемещаюсь обратно. Эмбер бежит ко мне – я вытягиваю руку, хватаю её ладонь и затягиваю под стол.

По пути она потеряла колбасу. Я свою тоже выбросила.

Повара нужно переместить к холодильнику, чтобы он оказался к нам спиной.

Смотрю на оберег на своём запястье.

Кожаный ремешок, серебряная круглая вставка с моими инициалами. Всё это время он защищал, раз я ещё жива… и пришло время снять его.

Не поддаюсь жалости, но мысленно прошу маму меня простить.

Оберег летит к холодильнику.

Пришелец. Монстр. Сумасшедший. Тварь – перебирается вслед за ним.

Эмбер первая вылезает из-под стола и двигается в сторону кухни.

За ней на кухне оказываюсь я и захлопываю дверь в кладовую.

Глава 6

Тут, как и везде, хаос. Но никого нет.

Все рабочие в зале перед столовой.

На столах тарелки с едой.

Сегодня должны были подать пиццу. Салат с морковью и фасолью. Торт наполеон.

Эмбер отправляется к еде и набрасывается на кусок пиццы. Она съедает его почти не жуя, и принимается за второй.

– Ты уверена, что стоит это есть? Мы же не знаем, как передаётся болезнь, – говорю я, а сама запихиваю пиццу в рот.

Я так голодна.

Эмбер так голодна.

Она берёт третий кусок.

Я только тянусь ко второму.

Эмбер пошатывается. Её глаза расширяются. Она хватается за живот. Не может удержаться пальцами за край стола. Падает. На щеках образовываются продолговатые розовые шрамы.

– Нет, нет, нет, Эмбер!

Я не успеваю её придержать. Она на спине. Ударяется головой. От боли зажмуривается.

Показывает на рот одной рукой. Второй держится за живот. Глаза закатываются. Она теряет сознание.

Я трясу её. Стараюсь легонько. Не приходит в себя. Щупаю пульс на шее: он слабый.

Пицца отравлена. Прислушиваясь к своим ощущениям, но чувствуя себя голодной и измученной, а болит у меня только желудок, но он так уже давно. Трогаю лицо, оно гладкое, шрамов, как у Эмбер, не появилось.

Она съела больше меня.

Беру со стола стакан с водой, выливаю воду на Эмбер. Ничего.

Это конец. Это всё. Это край. Это тупик.

Эмбер лежит среди всякого мусора: очисток от моркови. Алюминиевых банок от фасоли. Плодоножек от томатов.

Веснушки стали ярче на белой коже. Губы потеряли выразительный цвет.

Я не смогу утащить её в безопасное место. Не донесу до комнаты.

Я передвигаю её сантиметр за сантиметром под стол. Тут она в относительной безопасности.

Раньше Эмбер была рядом, и я могла поддаться истерике, но теперь ей нужна помощь, и я не имею права даже подумать о слабости.

А я всегда не любила все эти пиццы, выпечки!

Выпечка…

Пекарня…

Какая же я дура!

Осознание хуже удара тока.

Эмбер в обмороке. Заражение в её крови, но почему-то на щеках сразу шрамы, а не раны.

Мы должны были идти к Рему, а не лазить по шахтам.

Я забыла о нём. Я никогда о нём не думала. Но в последнюю нашу встречу он сказал:

– Эй, Кар, а я буду работать в пекарне в отеле, в который ты заселишься! Заходи, я на первом этаже около фитнес-зала. Там зелёная дверь, за ней длинный коридор, но ты не волнуйся, иди вперёд, и попадёшь ко мне. Я дам тебе лучший пирожок.

Он ещё так радостно это говорил, будто мы видимся с ним каждый день, и заходим в гости друг к другу по выходным.

Как будто мы в сказке:

Пойдёшь направо, то сё найдёшь. Пойдёшь налево другое найдёшь.

А за зелёной дверью пекарню отыщешь.

Дошёл ли вирус до туда, жив ли ещё мой знакомый?..

Всем сердцем теплится мысль, что с ним всё в порядке. Даже мало общаясь, он нить моей обычной жизни. И сам по себе хороший человек.

Эмбер необходимо помочь, но как я не знаю. Ею пульс такой слабый…

А если она умрёт, прямо в этом дурацком отеле, так и не выйдя на свежий воздух…

Внутри меня ураган из различных эмоций. Каждая эмоция и мысль пытается вытеснить другую.

Мне страшно. Я не ощущаю, как дышу. Сердце бьётся беспокойно, а потом вовсе заходит в бешеном ритме.

Я не смогу поднять Эмбер, я могу лишь оставить её здесь, и поторопиться к Рему. Объясните ему, что происходит – если он ещё не в курсе.

Пекарня и отель соединены, но вроде бы относятся к разным зданиям.

Я чётко слышу голос женщины: "Молитесь, молитесь!"

И я молюсь.

Молюсь, пока беру первый попавшийся нож. Молюсь, когда бегу мимо повара, размахивая ножом. Молюсь, когда разрезаю его кожу лезвием. Молюсь, наступая на его кровь. Поскальзываясь.

Молюсь и в шахте, ползя ниже и ниже.

Снова перекладина за перекладиной, но уже осторожнее, чтобы не задеть себя ножом.

Молюсь, когда бегу к зелёной двери.

Меняю молитву, когда острая боль пронзает живот, и мне приходится остановиться.

Совмещаю сразу все молитвы, что знаю, когда приходится остановиться в коридоре, ведущем в пекарню. Боль жгучая и острая. Боль выворачивает внутренности.

Становится туманно. Зрение теряется.

Держусь за стенку. Иду на свет и звуки. Пекарня так близко

Остановка. Иду. Остановка. Иду.

Постепенно забываю, куда так тороплюсь.

Боль застилает глаза, но очертания Рема как ангельский облик.

Его старший брат ближе ко мне. Он сидит или стоит – не понимаю.

Он словно во мгле. В тёмно-сером облаке.

Колени мои сгибаются. Пытаюсь прокричать имя Рема. Но изо рта скулёж, и никаких слов.

Я в сером облаке, где и Барет.

Он замечает меня.

Я смотрю на Рема.

Смотрю на Барета.

– Помог…

Темнеет.

Темнеет.

Темнеет.

Тело невесомо. Лечу.

Глаза надо мной. Прекрасные. Серо-зелёные. Ярче всего остального. Один немного косоглазит. Как это красиво.

– Помо…

Ещё попытка сказать.

Серо-зелёные глаза Рема застилает чернота.

Часть 2

Кайра

Веки слиплись.

Голова тяжёлая, будто на ней кирпичи.

Много кирпичей.

Голоса. Звуки. Холод.

В черноте закрытых глаз вспышки из белых геометрических фигур.

Взрывы боли по всему телу. Терпимо, но неприятно.

– Эй, не трогай её! Она приходит в себя. Барет, убери от неё руки!

Знакомый голос.

Мне он нравится.

Он как мостик, по которому я должна пройти, чтобы вылезти из этого ужасного состояния вспышек яркого света, несвязанных мыслей.

– Холо…

Язык опухший. Губы жжёт. Говорить тяжело. Сказала ли я вообще хоть что-то? Всё такое вялое, медленное.

Дрожь от холода накладывается на боль.

– Ей холодно, – говорит другой голос, не тот, что слышала вначале. Этот грубее. Не так приятен слуху.

– Я понял!

Шуршит одежда. Шаги.

Телу становится тяжелее. Теплеет.

– Ты держишь в своей комнате зимние вещи? Зачем тебе эта куртка летом?

– Ночью холодно.

– Настолько?

– Отвали, это последнее о чём мы должны думать, – он сердится. Это понятно и через шум в ушах, раздражающим навязчивостью.

– Принеси ей ещё воды и геля.

Шаги. Они удаляются.

Пытаюсь разомкнуть веки.

Один глаз открывается. Следом второй.

Я где-то лежу. Тут тусклый свет, он не режет глаза.

Рем.

Давление в голове увеличивается, когда воспоминания придавливают к подушке.

– Я боялся, что ты умрёшь.

Рем держит меня за руку не сжимая. Отпускает, когда я перевожу взгляд на его лицо.

– Ты пришла в пекарню, почти падая. Вся в крови. Плакала.

Он не может смотреть мне в глаза и дальше. Отворачивается:

– С окровавленным ножом.

– Как… ты…

Вздыхаю. Буквы не подъёмные.

– Вывел… меня из обморока?

Поднимаю одну руку, но сначала вытаскиваю её из одеяла и коричневой куртки. Зимней. Хочется улыбнуться, но никак. Не получается.

Трогаю щёки. Левую и правую. Провожу пальцами по шрамам.

Я заражена.

– Я видел, как проявились эти шрамы.

Барет, старший брат Рема, входит в комнатушку со стаканом в руке с мутной водой.

Он чуть не роняет стакан, встречаясь со мной глазами.

Рем подскакивает к нему. Аккуратно берёт стакан и возвращается ко мне. Бережно вливает мне воду в рот. Глоток за глотком. Меня трясёт. В животе разливается тепло, боль постепенно отступает.

Сухие губы снова приняли эластичность.

Рем не даёт допить до конца.

– Понемногу. Ты ещё ослаблена.

– Что это?

– Это от отравления.

– Как ты понял, что это оно?

Рем и Барет смотрят друг на друга.

– Тебя стошнило, и ты держалась за живот.

Не думаю о позоре. Думаю о Эмбер.

Ей возможно помочь.

Точно можно.

Иначе быть не может.

Эмбер должна жить.

Она обязана выжить. Выйти вместе с нами на улицу. Вздохнуть свежий воздух. Рассказать о себе.Она встанет рядом со мной, как только мы переступим порог отеля!

По-другому не будет!

И я рассказываю парням всё.

От начала до конца. От конца до начала.

Почему-то постоянно смотря на Рема. Замечая в нём то, что не видела раньше.

Каждая деталь его лица выбивает дух.

Маленький нос, овальное лицо.

Кудрявые тёмные волосы, одной прядью падающие на глаз, что немного косит.

Приоткрытый рот.

Он красив необычной красотой. А серо-зелёные глаза напоминают о детстве. О том, как он пытался подружиться со мной. Признался в любви. Ни разу не переступал границу своих чувств.

И я хочу услышать это "Эй", что так меня всегда раздражало.

Моя история впечатляет парней. Барет трогает мой лоб ладонью. Не горячий. Жара у меня нет. Им тяжело поверить. И я не верю сама себя, говоря каждое слово громко, чтобы меня было лучше слышно. Чтобы до них дошёл смысл.

Но запястье пустое. Оберег лежит в кладовой. Спасший нам с Эмбер жизнь.

– Эмбер отравилась, как и я. Только съела она больше. Ей срочно нужно помочь. Умоляю, помогите ей!

Замечаю слёзы, слизав солёные капли с губ.

Пытаюсь найти часы в комнате, узнать время, посчитать, сколько примерно пришло от обморока Эмбер до моего пробуждения здесь.

– Где она?

Рем встаёт со стула.

Он высокий. И плечи у него широкие. И шея длинная, грациозная.

Глаза полны смелости.

Объясняю, как добирались до кухни. Предупреждаю о сумасшедших. Сообщаю о том, что они делают с людьми, и каким способом сумела остаться в живых: бежать. Маневрировать. Быть тише.

Они собираются.

Берут с собой ножи. Бутылки с водой. Тюбик с гелем от отравления. Все складывают в рюкзак.

Я даже не пытаюсь подняться.

Для них я буду не опорой, а обузой.

– Эй, тут ты в безопасности. Лежи, отдыхай, а мы скоро вернёмся с твоей подругой.

– Спасибо, Рем.

Странное беспокойство. За него, за Барета. И снова за Рема.

Что-то в нём изменилось.

– Не за что, Кар.

Он улыбается. Появляются привлекательные складки на щеках. А в глазах готовность бороться. Биться. Защищать.

И страх, от которого никуда не деться.

Не в нём изменилось.

Во мне.

Рем

Слышать о чём-то и видеть – это понятия разные.

Рассказ Кайры звучал красочно и правдоподобно, но до последнего бредово.

Барет сжимает нос пальцами, расхаживая вокруг трупа мелкого пацана.

Трупного запашка от него ещё не исходит, но Барет не готов проверять.

В последний раз я видел труп в гробу, когда хоронили мою тётю.

Если посмотреть левее, то там ещё один труп. Мужской.

У обоих сломаны шеи.

Я люблю Кайру, но наше общение ограничивалось моими словами в её сторону и редкими столкновениями на улице.

Пару раз я помог ей донести тяжёлые пакеты до дома.

А она отдавала мне бутылку лимонада.

Но я всё равно не уверен, что это не розыгрыш. Я даже не уверен, что она всё это помнит.

Рюкзак на моей спине тяжёлый, лямки давят на плечи.

Барет налегке.

– Рембо, это, чёрт побери, что за фигня?

Он переходит к трупу мужчины.

Барет ведёт себя обычно. В любой ситуации, даже необъяснимой, пытается рассмотреть и разузнать всё до последнего: чем бы это ни было – непонятным сорняком в огороде, или трупом.

А я не такой.

Я не сдвигаюсь с места.

Понимание, что подругу Кар нужно спасать, стимулирует на первые шаги.

Я прохожу мимо трупов. Мне не нужно их оценивать, чтобы понять весь абсурд.

Кайра говорила о шахте лифта.

Подсобное помещение для продуктов прямо. Я подрабатывал там: заносил всё необходимое для готовки поваров.

Но я ни разу не оказывался в шахте. Только наслышан, как лифт застревал между вторым и третьим этажом, и как рабочим приходилось лезть по лестнице до четвёртого. Вызывать лифтёров, и после починки забирать продукты.

Барет не сразу замечает, что я ушёл.

Он в спешке догоняет меня и вбегает в лифт.

Стул стоит в центре. Люк открыт. Каждая деталь как удар под дых.

Из пекарни нет отдельного выхода. Он был, но несколько дней назад дверь сняли, а дверной проём заложили кирпичами.

Объяснения просты: "Для безопасности. Чтобы через пекарню никто не прошёл в отель".

Всё подстроено. Поймёт и дурак.

– Мне обязательно лезть туда?

Барет держится за спинку стула, смотря верх.

– Там Эмбор. Она придёт в себя, и ей нужна будет помощь слезть сюда. Без тебя не справлюсь.

– Она Эмбер, – поправляет брат.

Ошибся. Я смотрел в светло-карие глаза Кар, почти как осенняя листва. Слушал невероятную историю, веря в неё всё меньше и меньше. Но чётко знал, что рыжая девушка существует. И путал в мыслях имя этой новой её подруги по несколько раз.

– Окей, но лезь первый.

– Две девушки выживали одни, а ты ноешь.

В нашей семье старший брат как будто я. Барет может быть мужиком, но в основном он трус.

Барет отходит от стула. Я залезаю на него. Плечи с трудом пролезают в отверстие люка. Барету будет сложнее: у него шире плечи и телосложение мускулистее и массивнее.

Лестница стойкая, даже не шатается. От перекладин на ладонях остаются чёрные пятна, но легко стираются об одежду.

Я спешу наверх, не боясь упасть. Держусь крепко, а подошва слиперов не скользит.

Барет залезать не спешит. Ну и бог с ним. Всё равно не останется в стороне и будет помогать.

Кар предупреждала о поваре, что ждёт в кладовой. Она не знает, как он себя чувствует после ударов ножа. Умирают ли эти от потери крови.

Вылезаю из люка на четвёртом этаже наполовину. Нужно оглядеться.

Кровь на стенах, полу, мебели.

Кляксами и маленькими каплями

На стуле, прижатым к столу, женщина. Щёки в порезах, эллиптической формы. Глаз не вижу. Помню, Кар говорила, что они не смотрят вперёд. Ещё один зажал сам себя, и топчется на месте.

Лестница ходит ходуном. Барет перебирается ко мне. Приходится заползти внутрь кладовой.

Крупный мужчина, когда-то в белой форме, стоит на одном колене недалеко от кухонного стола.

Кайра порезала ему бедро. Ходить он не может. Глаза не останавливаются – их движения по прямой линии вверх-вниз беспрерывные.

Баред толкает меня, когда входит в помещении. Я вопросительно поднимаю брови, чуть склоняя голову.

– Осторожнее будь.

Он не отвечает. Он отдан зрелищу перед собой. Вдруг пропало его желание всё рассмотреть поближе – он, наоборот, пятится, но утыкается в стену.

– Враги устранены. Эмбер должна быть на кухне.

Я чувствую себя машиной, летящей в обрыв. Сам остановиться не могу. Двигаюсь дальше, до цели.

Я прохожу мимо заражённых, стараясь их не задевать.

На Барета не оборачиваюсь. Придёт в себя, начнёт мыслить здраво и вспомнит, для чего мы тут.

Эмбер я нахожу под столом, как и было сказано Кар.

Рыжие волосы разбросаны по полу. Грудь вздымается – она ещё дышит. Веки приоткрыты, глаза закатаны. Одна рука на животе. Кольцо в носу блестит.

Дверь в столовую открыта. Вижу медлительных людей.

Закрываю дверь, стараясь не шуметь.

Старший брат всё ещё как памятник стоит у стены.

Залезаю под стол.

Вынимаю бутылку с водой и гель. Всё смешиваю.

Подношу ко рту Эмбер горлышко.

Шрамы у неё абсолютно такие же, как у Кайры. Не меньше. Невзирая на то, что эта девушка съела больше отравленной еды.

Приподнимаю голову девушки.

Вода течёт по уголкам её губ, к подбородку. Вливаю настолько медленно, и такими маленькими порциями, что вода с лекарством в бутылке практически не уменьшается.

Всё это попадёт в организм Эмбер, но нельзя давать ей подавиться.

Барет всё же решает, что пора помогать, и оказывается рядом.

Я перестаю поить Эмбер. Барет расстёгивает две верхние пуговицы её рубашки, чтобы девушке легче дышалось.

Ждём.

Смотрю на стрелку наручных часов.

Минута проходит, вторая.

Ещё воды с гелем.

Веки Эмбер начинают трепетать. Кар приходила в себя так же.

– Эй, Эмбер, мы друзья Кайры. Давай, ты справишься.

– Иди на голос.

– Иди на голос? – переспрашиваю Барета, – её душа не летает тут по кухне, чтобы так зазывать.

– Это всё равно поможет. Вот увидишь.

У неё может начать всё кружиться, свет из окон резать глаза, поэтому её лучше пока не тревожить.

В своей комнате, присоединённой к пекарне, я отключил основной свет, чтобы Кар было легче при пробуждении, но тут и так нет электричества, а окна сейчас ничем не прикрыть.

– Эмбер, Кайра переживает за тебя, она послала нас к тебе. Тут я, Рем, и мой старший брат Барет.

Девушка открывает сразу два глаза, но мигом закрывает.

– Воды… – шепчет.

Барет приподнимает ей голову, но Эмбер уже старается придерживать её. Брат не разрешает ей захлёбываться водой, но девушка тянется к горлышку.

– Странный вкус.

– Здесь гель от отравления. Пицца была чем-то заражена.

– Уже поняла…

– Сможешь встать?

Она пытается подняться. Упирается ладонями в пол, но сил у неё совсем нет. Руки трясутся.

– Похоже, что нет.

Девушка говорит мало, но речь её чёткая. Всё понятно, как бы тихонько она ни говорила.

– Мы подождём минут десять. Здесь опасно оставаться. И попробуешь встать ещё раз.

Опасаюсь, что по лестнице шахты она спуститься не сможет.

Путь придётся прокладывать через столовую, а там расхаживают заражённые.

Минутная стрелка спешит. Ещё никогда время не бежало так быстро.

Эмбер старается встать, но попытки неудачные. Только она поднимает корпус, как хватается за живот, и скулит от боли.

Барет поит её, но заражение в её крови сильнее.

Девять минут. И у Эмбер минута, чтобы очухаться.

Оставаться в этом месте нельзя. Кар предупреждала ещё и о ненормальных выживших. Каждая секунда может приближать нас к заражённым и спятившим.

У Эмбер встать так и не вышло. Не с помощью Барета, не без помощи Барета.

Я встаю с пола.

Все десять минут я сидел, выпрямив ноги и подперев стену спиной. Передышки хватит.

– Пойдём через столовую.

– Но… – хочет запротестовать Эмбер.

– Барет возьмёт тебя на руки. Я буду отвлекать больных.

– Отвлекать?

Барет перетаскивает Эмбер на свет.

Он разминается: сидеть под столом в согнувшейся позе более пятнадцати минут –  занятие тяжёлое и неприятное.

– Ты бежишь с Эмбер, держа её на руках, вперёд. Я за вами. Хлопаю, кричу, топаю.

– Ты дурак?

Эмбер облизывает оставшиеся на её губах капли воды.

– Они медленные, пока никого не слышат. А как услышат, их будто в жопу ужаливают, и они стремительнее ящериц.

– Знаю, Кар говорила нам об этом.

Эмбер начинает улыбаться. Это в первый раз, когда её губы растянулись в довольной гримасе.

– Теперь я поняла, кто ты. Ты тот самый «Эй, Кар!». И тот, что помогал рабочим заносить коробки в лифт.

– Ага, это он.

Барет ржёт. Эмбер посмеивается.

Кайра говорила обо мне.

Рассказывала как о чудаке.

Я старался быть с ней вежливым. Дружелюбным. Весёлым.

А запомнился так тупо…

Щёки горят. Надеюсь, этого им не видно.

– Скоро стемнеет.

Переведу-ка я лучше тему.

– Ну и что. Мы же заперты здесь.

– Отель освещает естественный свет от солнца. А как только оно сядет…

– Мы окажемся в темноте… – добавляет за мной Эмбер.

Барет вздыхает. Подхватывает Эмбер на руки и выпрямляется.

Она зажмуривается, поглаживая живот двумя руками. На весу ей больнее, но станет ещё хуже, когда Барет побежит с ней до самого первого этажа, и дальше – в пекарню. Где нас ждёт Кайра. Надеюсь, она в порядке. Волнуюсь за неё. Она там совсем одна.

– Рем, так тебя зовут?

Всё же слышала моё имя при выходе из обморочного состояния.

Или всё же Кар рассказывала обо мне побольше…

– Так, так.

– Они побегут на тебя, ты понимаешь? Мы с Кайрой насчитали семерых. Все они захотят свернуть тебе шею. Ты не справишься со всеми.

Я роюсь в рюкзаке. Я уже нащупал свой нож.

Мог бы взять с кухни, но для пущего эффекта вынимаю нож из рюкзака. Лезвие ловит луч света: опасная красота.

– Я буду мясником.

– Думаешь, легко резать людей? Они же всё равно живые…

– У тебя есть другой вариант? Просвети.

Она отводит взгляд от моих глаз.

– Давайте останемся в живых все вместе?

– Без проблем.

Барет идёт к двери в столовую. Перед тем, как открыть её ногой, он поворачивается ко мне. Долго-долго смотрит мне в глаза. Не нравится его такое поведение, будто запомнить пытается, перед тем как я сдохну.

– Ты с Эмбер на первый этаж. Не останавливаешься, даже если ей очень больно. Эмбер, прости. А я отвлекаю на себя, рублю им ноги и руки, и догоняю вас. Меня не ждать. Всё ясно?

Сказал речь, даже не запутавшись в словах. Но страх жалит, а пальцы слабеют на рукоятки ножа.

Глава 7

Я смелый на словах.

Вбежав в столовую за Баретом, мой язык немеет. По коже проносится холодок. Все заражённые в крови. Их лица, их одежда. Они несутся на Барета с Эмбер.

Мне нужно отвлекать их.

Я трус.

Моя рука с ножом опущена. Мне не открыть рот, чтобы закричать, привлечь внимание инфицированных. Мой брат в опасности. Подруга Кайры тоже.

Я наговаривал на Барета, но он смелее меня.

Мужчина, женщина, ребёнок цепляются за ноги Эмбер.

Подросток-мальчишка хватает своими ручонками голову моего брата.

Крик из моей груди такой громкий. Спонтанный. Все больные разворачиваются ко мне. Барет и Эмбер в безопасности. Он сумеет добежать с ней до пекарни.

А я уже нет.

Я размахиваю перед собой ножом, но мои глаза закрыты. Не могу видеть, как режу плоть. Чувствую, как лезвие скользит, мокнет, застревает.

Все рычат. Трогают меня. Одежда пропитывается кровью – не нужно видеть, чтобы знать это.

Только бы Барет не останавливался.

Машу ножом, пока боль не пронзает мою руку.

Ору, заглушая рычания больных.

Расслабляю пальцы. Нож падает к ногам.

Я полоснул лезвием предплечье.

Я не думаю ни о чём, кроме этого. Не чувствую ничего, кроме непереносимой боли.

Боль не отрезвляет, наоборот, пьянит. Всё становится безразличным – кроме онемения в руке. Струйки крови, стекающей к ладони.

Кровь накрывает линии жизни.

Кайра

Я встаю с кровати, когда проходит час с ухода ребят.

Шатает из стороны в сторону. Темнота опять подбирается. Сажусь на стул, выровнять дыхание.

Нужно дойти до туалета.

Сделать важные дела организма, и умыться.

Но «нужно» не то слово, которое может улучшить моё состояние.

Посижу, совсем немного, и попытаюсь доползти до туалета ещё раз.

«Давай же, ну, давай. Ты нытик, ты слабачка. Поднимайся!»

Ругаю себя. Спорю с собой. Потихоньку встаю.

Иду в три погибели, чтобы артериальное давление не снижалось, и я не вернулась в обморочное состояние.

Туалет нахожу только для посетителей, отдельного для Рема не вижу. Тут и раковина, и чистый унитаз.

И свет.

В пекарне есть свет.

От печек веяло теплом. От аромата выпечки желудок пожирает сам себя. От фотографии Рема, на стене у входа, ускоряется сердце" на ней он в полный рост, улыбается, показывает два больших пальца. Чёрная кожаная куртка, которая вовсе и не кожаная – я много раз видела его в ней, и морщинки, складки никогда не исчезали с ткани, как должны у натуральной кожи.

Но эта куртка ему идёт. Заметила ещё давно, но признала себе увидев фото.

Со мной определённо что-то не так. Я ни разу не думала о нём так долго. Так положительно. Так приятно.

Умываю лицо, не дотрагиваясь до шрамов. В зеркало на себя не смотрю – как только взгляд попадает на отражение, отвожу взгляд в сторону.

Пройдут ли эти шрамы… или мы с Эмбер изуродованы навсегда?

Я начинаю беспокоиться.

Пью много воды, чтобы вернуть силы. Ещё не готова есть, как бы не хотелось, и как бы голод не надоедал.

Я знаю, что непредвиденные ситуации могли задержать их, остановить, но от этого мысли спокойнее не становятся.

Дверь в пекарню раскрывается, бьётся об стену.

Барет залетает внутрь, спотыкается о порог, балансирует, чтобы не уронить Эмбер.

Я не вижу Рема. Я смотрю в коридор, но там пусто. Барет почти бросает Эмбер на кровать.

Отпихивает меня от входа и несётся по коридору.

Что-то случилось.

От пяток до затылка мчится острая тревога, штормом сшибая искажённые от тревоги мысли.

Я к Эмбер спиной.

Меж двух огней.

Бежать за старшим братом Рема, или остаться с новоиспечённой подругой.

– Он сказал, что отвлечёт их на себя…

Нет, нет, нет.

– Но страх взял свою, сама понимаешь…

Хорошо понимаю.

– И на него напали те, из столовой. Я смотрела на него через плечо Барета… он случайно ранил себя ножом.

Головокружение возвращается.

Всё кружится, летает, размывается. Стены и потолок – единое целое. Стулья, столы не различить.

Витрина с пирожками как витражное стекло.

Нельзя снова в обморок!

Нельзя!

Нельзя!

Громкая мысль, состоящая из одного слова, отрезвляет.

Нельзя!

Нельзя!

Нельзя!

Вырывает цепкой хваткой из состояния, близкого к потере сознания.

Нельзя!

Нельзя!

Нельзя!

Я в коридоре. Я спешу за Баретом, давно убежавшем. Я пробегаю трупы в холле, они стали как декорации отеля.

Словно это всё спектакль.

И те встанут. С них снимут грим. И они уйдут по домам.

В шахту лифта кто-то лезет.

Это не Барет. Ноги женские. Кеды в стразах.

Без разницы, ведь мне нужно туда же.

Захожу в лифт, встаю на стул.

Девушка лет двадцати пяти не спешит подниматься. Она стоит на перекладине, смотрит на меня сверху вниз.

– Заражённая! – вопит она и спускается чуть ниже.

И начинает бить меня ногами по плечам. Я изворачиваюсь, пока не принимаю капитуляцию, и не спрыгиваю со стула.

– Я не заражённая! Эти шрамы… эти шрамы я получила ещё в детстве. Упала с велосипеда на стекло!

Шрамы.

Теперь они будут отпугивать людей. Я не смогу находить союзников.

Меня будут бояться и ненавидеть.

– Пошла вон отсюда! Эти монстры эволюционируют! – кричит она кому-то сверху.

Ответа не слышу, но девушка нагибается и закрывает перед моим лицом люк.

Пытаюсь открыть заново, но всё бесполезно. Проход через шахту стал недоступным.

Значит, дорогу проложу обычным путём – по лестнице.

Так поспешно убежала, что не взяла ни ножа, ничего, что послужит оружием. Опять с пустыми руками. И как я собираюсь помогать Барету в спасении Рема?

В спасение.

На него напало сразу много сумасшедших. Он порезал себя.

Колкая дрожь коснулась каждого участка тела. Задрожали пальцы. Намокли глаза.

Он не мог выжить после такого.

Он лежит мёртвый, со сломанной шеей. В луже крови.

Картина яркая. Будто всё это вижу перед собой.

Сдаться. Вернуться в пекарню. Готовить слова сочувствия для Барета?

Всё это чушь!

Я должна сражаться. Своими глазами увидеть Рема.

Я обязана собрать себя. Выбросить лишние детали, тормозящие меня.

Я буду биться.

Эмоциональные качели ужасны.

Но сильная сторона этих качелей перевешивает слабость.

На лестницу. На четвёртый этаж. В столовую.

Отыскать Рема или Барета, а лучше сразу двоих.

Девица с шахты, и её собеседник, которого я не видела, должно быть, уже в кладовой.

Возможно, к парням они будут добрее и смогут помочь Рему, в случае чего.

По ступенькам поднимается и спускается женщина с молитвами. В руках по пустой бутылке.

Она заканчивает лестничный проём, и начинает новый путь вниз.

Я радуюсь, что она жива, но стараюсь пройти мимо неё как можно незаметнее. Она замечает меня. Мои шрамы. Хочет полить водой, но воды в бутылках нет. Она этого не подмечает.

Не видит, что размахивает пустыми бутылками. Что я остаюсь сухой. Что уже убежала.

На четвёртом этаже пусто. Я лечу к столовой. Коридор здесь короче, чем на других этажах, но несколько номеров есть.

Одна дверь открывается. Высовывается седая голова.

Пропадает. Высовывается снова.

Торможу.

Враг или друг?

Бежать ещё быстрее, или просить помощи?

Выживших всё больше. Понемногу они выбираются из своих нор.

– Заходи, скорее! С нами безопасно.

С нами?

Их там много.

Делаю шаг назад.

– Всем вместе безопаснее. Сплотимся.

– Мой друг в беде. Мне нужно просто пройти.

Я ощущаю от него какую-то странную энергию. Он всё время смотрит на кого-то в комнате.

– Помогите! – кричат оттуда.

Седой выскакивает из комнаты, хватает меня за руку и тянет за собой.

Пытаюсь вырваться, но он уже толкает меня внутрь.

Две женщины лет пятидесяти и мужчина их возраста сидят на кровати.

Седой закрывает дверь и облокачивается на неё.

– Он держит нас здесь взаперти, – сообщает одна из женщин, с косичкой до груди.

– Взаперти?! – седой засовывает пятерню в волосы, – я вас спасаю. Вы ходите, бегаете, шумите по коридорам. Не сидите в номерах. Они вас слышат и нападают.

– Мы собирались к себе. Мы вам уже говорили, – вступает в разговор другой мужчина. Очки сползают с переносицы. Щёки потные, а волосы жирные.

– Все вы куда-то собирались, а собираться надо вместе. Мы посидим, переждём этот апокалипсис. Друзья, я делаю это для вас.

«Какая щедрость не выпускать нас. Держать в заложниках», – хочется сказать вслух, но помалкиваю, чтобы не разозлить седого.

В мыслях моих – карусель, колесо обозрения, в каждой кабинке произошедшее за этот день и раздумья о положении Рема и Барета.

За окном садится солнце. Скоро весь отель превратится в чёрную дыру. Передвигаться станет сложнее.

– Я спасу друга и вернусь, договорились?

Мужчины и женщины поворачиваются на мой голос.

Те, что сидят рядом со мной на кровати, смотрят с сочувствием.

– Мы наберём людей и пойдём все вместе за твоим другом, – решение остаётся за седым.

– Где вы были до того, как узнали, что творится в отеле?

Я буду вторгаться в доверие. Заговаривать зубы. Отвлекать на вопросы.

И узнавать – действительно ли вода связана с заболеванием.

– Лучше ты скажи, как получила эти шрамы, – рубит на корню все мои попытки поговорить.

Пальцы сами тянутся к щекам. Продолговатые, выпуклые, гладкие шрамы. Уродина. Полуинфецированная. Спасшаяся.

– Упала в детстве с велосипеда на стекло.

Буду говорить каждому одно и то же, чтобы история никогда не отличалась.

Смотрю в окно. Заходящее солнце прекрасно, а голубое небо впервые такое однотонное, без облаков.

Не смогу жить нормально, если Рем умрёт, и никогда не увидит, не будет даже подозревать о таком великолепном небе.

– Мне нужно уйти… мне правда надо.

Голос мой твёрд, непоколебим.

Поднимаюсь с кровати.

Встаю напротив седого.

– Отойдите.

Он разводит руки в стороны.

– Девочка, ты молода, не понимаешь опасностей. И я не позволю тебе туда идти.

– Я не позволю указывать себе. Указывать им, – направляю прямую ладонь на женщин и мужчину на кровати, – как и где им быть. Как жить, или даже как умирать!

– Пока я сам жив, люди отсюда не сдохнут.

– От голода и жажды помрём быстрее.

– Двери должны открыть. Полиция приедет нас спасать. Моя жена будет звонить в отель столько раз, сколько потребуется. А не дозвонится – пойдёт к властям, – усмехается, – уж поверь мне она достанет меня отовсюду. Такая наша любовь.

– Не стоит с ним ругаться, – неожиданный совет звучит от мужчины позади. Голос его ласковый, он начал говорить со мной как с ребёнком.

– Пропустите меня. Пустите! – я сержусь, пропустив мимо слова мужчины с очками на переносице.

Злость клокочет внутри. Формируется в ядовитый ком, как кислотой прожигающий всё тело. В животе неприятная щекотка, она распространяется по всему желудку.

Я готова драться.

Драться слепо, драться до сломанных костей, драться до крови и боли.

Я обязана найти Рема. Вернуться с ним и его братом к Эмбер.

Каждая минута проходит в неведении о состояние Рема. Каждая секунда может убивать его, а я ничем не могу помочь из-за этого седого мужика.

Хочу кинуться на тело, мешающее подобраться к двери.

Сжимаю кулаки, прикусываю губу. Делаю глубокий вдох носом.

Останавливает меня треск.

Громкий и опасный.

Ток, волнистыми линиями, между двумя палочками сверкает прозрачно-голубым.

Седой вынул из широкого кармана штанов электрошокер, и с корнями вырвал мои попытки сопротивляться его выдуманному уставу.

Каменею, чтобы не делать лишних движений, и не напороться на удар током.

– Поэтому с ним лучше не спорить, – женщина с косой протяжно вздыхает, – Лола долго приходила в себя.

Значит, Лола – это вторая женщина – молчаливая. Теперь ясно, почему она не разговаривает и ведёт себя неприметно.

Поднимаю руки раскрытыми ладонями к седому. Смотрю на шокер. Только бы он не включал его ещё раз.

– Теперь можешь сесть обратно к остальным.

И могу и надо, но не хочу.

Всё происходит не вовремя в этом отеле. Как будто я держусь за верёвку, и когда уже готова отпускать её, она связывается мои руки.

Сажусь на кровать.

Четверым вымотанным, напуганным заложников не справиться с одним седым и его шокером.

– Как он понимает, что по коридору кто-то идёт? – в комнате, где все замолчали, шёпот звучит громче крика.

Седой затыкает меня цыканьем.

Двери же звуконепроницаемы.

Если он открывает дверь наугад…

Осмотрюсь.

Номер не отличается от моего по планировке, но у седого здесь куча хлама.

Трусы прямо на полу валяются. Телевизор в каких-то разводах. Упаковка салфеток на подушке.

Красный цветок в горшке на стуле.

Открытый ноутбук – экран показывает отсутствие интернета, и программа предлагает поиграть за чёрно-белого динозаврика, чтобы скоротать время.

Конечно же, мне никто не ответил.

По привычке хватаюсь за оберег, но вместо него – пустое запястье.

Ну да, я же пожертвовала им.

Долго ничего не происходит. Кадр замер: мы сидим на кровати, не двигая ни ногами, ни руками.

И седой не оставляет контроль над нами и дверью. Один палец на кнопке шокера.

А солнце всё ниже.

Половина комнаты уже во мраке.

Становится прохладно.

Иногда седой приоткрывает дверь, выглядывает в коридор. Закрывает дверь.

– Можно в туалет? – спрашивает Лола с опущенной головой.

– Конечно, я что, злодей какой, – действиями свои слова не подтверждает. Жмёт на кнопку шокера, и все мы четверо вздрагиваем.

Лола остаётся сидеть.

Когда наш похититель опять смотрит в коридор, я перемещаюсь ближе к горшку с цветком.

Седому объясняю это просто: «Когда сижу на одном месте, у меня начинается паника. А кому здесь нужен мой панический припадок? Никому».

А на самом деле я хочу бросить в него горшок. Попробовать попасть в голову. Он растеряется, я нападу, заберу шокер. Шарахну его пару раз током, чтобы дать коллегам по несчастью время для побега.

Но седой садится на пол. И не спешит проверять коридор.

Так проходит невероятное количество времени. Только тридцать процентов комнаты остаётся при свете.

И вот похититель-идиот поднимается с пола. Открывает дверь наполовину…

Хватаю горшок, бегу к седому. Он поворачивается, вытягивает руку с шокером, хочет уже нажать на кнопку, но горшок врезается ему в лицо. Земля сыпется к его ногам, бедное растение ломается, бутон рассыпается на листочки.

Эффект неожиданности сработал лучше, чем я ожидала. Краем глазом вижу, что две женщины и один мужчина спешат мне на помощь.

Нет времени ждать ещё. Дальше они сами. Вырываю из цепких пальцев шокер, прикладываю палочки к шее седому и жму. Жму, пока тот не падает в землю, не раздавливает корневую систему цветка своим телом.

Ни с кем не прощаюсь. Не медлю больше.

Я убью седого собственными руками, если Рем умер, а ему можно было помочь.

Глава 8

Та девица из шахты расхаживает около дивана в зале перед столовой. Я сразу её узнала. Запомнила кеды со стразами. И чёрные волосы, но в шахте они точно были завязаны в хвост лентой.

На диване Рем. Около его головы Барет. А около ног мальчишка лет тринадцати: его я вижу впервые. На полу рюкзак.

Около входа в столовую лежат, не могут подняться, сумасшедшие. Они все в порезах, по их лицам размазана кровь. Они рычат, дёргаясь, как рыбы на суше.

Рем живее живых.

Он не улыбается, но выражение его лица не искажено болью.

Я быстрым шагом направляюсь к нему. Приподнимаю руку, чтобы помахать Барету.

Незнакомый пацан хлопает в ладоши два раза. Девица из шахты закрывает собой Рема. Он смотрит на меня через расставленные ноги в стороны этой… козы.

– Заражённая, пошла вон отсюда!

Мелкий пацан передаёт ей нож с длинным лезвием, начищенным до блеска.

– Дария, положи мой нож. Это моя знакомая, Кар.

– О которой ты говорил так много? Эта заражённая и есть она?!

Неровная чёлка лежит на её большом лбу. Такой же лоб и у мальчика. Скорее всего, брат с сестрой. Также у обоих выпученные глаза. Губы отличаются: у девицы тонкие, а у мальчика пухлые.

– Я не заражённая, ты чем слушала меня ещё в шахте?! Я упала в детстве на стекло!

Барет и Рем переглядываются.

– С детства у неё. Она не лжёт.

– Какое совпадение всё это, не правда ли?

Усмешка у этой Дарии противная, как и она сама.

Меня давно никто так не раздражал. Даже седого я бы предпочла больше, чем её.

Я целенаправленно иду к Рему.

У Дарии в руках нож, у меня шокер.

Пусть попробует не пропустить.

Я у дивана.

Девица направляет на меня нож. Я на неё шокер.

Присаживаюсь на колени перед Ремом.

Шокер из рук не выпускаю.

Его предплечье перемотано лентой. Той, что связывала волосы Дарии.

Лента промокла в крови.

Этого мало, чтобы до конца остановить кровь.

– Нам нужно в медпункт.

Рем смотрит на меня, как всегда пристально и задумчиво.

Как будто я вернулась домой.

– Эй, ты даже не спросишь, как я выжил?

– Спрошу, конечно, – тут я чувствую, как мои губы растягиваются в улыбке.

Наконец-то. Наконец-то я улыбаюсь, а не плачу.

Серо-зелёные глаза Рема вдруг светлеют. Но вскоре я почти ничего не вижу.

Здание заволокла темнота. Осталось совсем немного света. Можно видеть очертания людей.

– Наступает ночь.

Дария и паренёк шушукаются позади.

– Расскажешь мне наедине, что с тобой приключилось, лады?

Наедине…

Что я ляпнула. Ляпнула не подумав. Горит лицо, но я не краснею, а если бы и краснела никто бы и не заметил.

По щекам текут капли.

Вот они, те эмоциональные качели: улыбнулась, заплакала, не переставая улыбаться.

Рем как всегда эйкал. Как всегда внимательно смотрел в мои глаза.

Раньше было фиолетово, как общается со мной Рем, и как говорит с другими.

А теперь это стало как-то важно.

Я успела почувствовать страх, что эта Дария получит те же эмоции от Рема, что и я.

Но она его спасла.

И она заслуживает намного, намного больше, чем я.

Почему и зачем я вообще думаю об этом. Не время.

– Кто-нибудь в курсе, где медпункт?

– Вроде на втором. В самом конце коридора, – у мальчика ломается голос: верхние ноты даются ему с трудом.

– Там ещё технические комнаты. Заглянем и туда, – говорит Дария после брата.

– Если открыто, – поправляю. её я. И конечно же ей это не нравится. Она стучит ногтями по лезвию ножа.

– Откуда у тебя шокер?

Я чувствую пальцы Рема на своих.

Но он всегда держал дистанцию между нами, и после нескольких секунд касания убирал руку. И сейчас ничего не изменилось.

– Ты расскажешь, как выжил. А я расскажу – что со мной приключилось. Но сначала надо заняться твоей раной.

– Пока мы отбивали его от заражённых, ты была где?

– А, где? – поддакивает брат сестре.

– Пытались остановить у Рема кровь, не давали ему уснуть. Ты была где?

Слова её как укусы слепней. Ос. Комаров. Мошек.

Всех вместе.

Это неприятно и также больно.

Я оправдываться не стану. Оглашать, где была, что делала, с кем и почему.

Тем более перед этой неприятной хамке.

Я объясню всё Рему.

– Я бежала на четвёртый этаж по лестнице. Ведь кое-кто…

Я распрямляюсь.

– Выпихнул меня из шахты!

– Кар. Эй, Кар, – окликает меня Рем.

Я поворачиваю к нему голову, но глаза оставляю на Дарии. Я плохо её вижу в темноте, но силуэта хватает.

– Поможешь мне добраться до медпункта? Дашь на себя облокотиться?

Красиво Рем справился с ситуацией.

 «А ты что делала, пока ему было плохо?»

Он даёт мне возможность не чувствовать вину и неловкость.

Брат Дарии фыркает.

– Тогда выдвигаемся в путь.

Наклоняюсь к Рему.

Рем ставит ноги на пол. Придерживает раненую руку здоровой.

Он тяжело дышит.

Помогаю ему встать.

Он обессилен. Еле стоит.

Я обнимаю Рема. Он прижимается ко мне.

Ориентироваться сложно.

Рычание отдаляется: мы медленно, но всё же движемся к лестнице.

Сжимаю шокер. Иду мимо дверей, вытягивая руку. Седой уже должен быть в порядке. Я не дам ему завербовать нас.

Но дверь его номера закрыта. И его не видать.

Минус одна проблема.

Рему тяжело держать голову, он всё чаще кладёт мне её на плечо. Спотыкается и спотыкается. Я притормаживаю. Остальные идут быстрее. Брат Дарии возглавляет наш отряд.

Я бы не позволила младшему брату, особенно такого возраста, идти впереди всех. Мало ли что ожидает дальше.

На лестнице валяются бутылки. Дария пинает одну из них. Барет просит её быть тише. В полутьме невозможно заметить опасность сразу.

Рему совсем худо. Мы останавливаемся между четвёртым и третьим этажом.

Мне тоже всё сложнее придерживать Рема. Не знаю, откуда всё это время я брала силы, но сейчас черпать их неоткуда.

Ещё и переживания за Эмбер подавляют.

Оставили её после такого тяжёлого отравления. Она даже идти не могла, как я поняла – Барет принёс её в пекарню на руках.

Ладно, она отдыхает… с ней всё хорошо. Отоспится, и я за ней вернусь.

В пекарне и свет, и вода, и еда, и туалет – всё, что может понадобиться.

Помогаю Рему прижаться к стене спиной.

– Будет лучше, если я буду идти с ним.

Барет собирается занять моё место, но Рем не отпускает меня. Здоровой рукой держит за плечо.

– Я хочу идти с Кар. Я в норме.

– Хотеть не вредно. У тебя кровотечение. А твоя Кар не способна тебя удерживать, – возникает Дария.

– Она права. Лучше Барет. Ты весь горишь. Но для тебя, Дария, я Кайра.

Барет перехватывает Рема.

– Ну вот, а мне нравилось.

Пытается посмеяться, но этот звук не похож на смех: хрип, сплетённый с болезненным оханьем.

Я не видела рану Рема. Что там за повязкой. Если нужно зашивать, а всё идёт к этому, то кто из нас справится с таким?

– Я пойду проверю второй этаж. Дария, ты со мной?

Она единственная, кто примерно понимает, где находится медпункт.

У Рема мало времени. Пока я его держала, температура его тела постоянно росла: он становился всё горячее и горячее.

Нужно подготовить место к его приходу. Найти лекарства и инструменты.

Дария не нравится мне из-за неумения держать язык за зубами, но мы собрались все вместе и будем как команда.

– Погнали.

Дария не собирается меня ждать. Она прыгает по ступенькам вниз.

Её младший брат поспешил на помощь Рему и Барету.

Взял Рема за талию с другой стороны от Барета, стараясь не задевать раненую руку.

– Будьте осторожнее.

Поначалу я подумала, что это сказал Рем, но голос чужой. Это брат Дарии.

– Меня зовут Фил.

– Меня Кайра. Мы вернёмся.

И я иду за Дарией. Она ждёт меня на третьем. Дожидается и скачет на второй. И ожидает меня уже там.

И после не убегает.

По коридору идём вдвоём. Молчим. Говорить нам с ней не о чем.

Глава 9

– Ты видишь это?

В конце коридора полоска света. Исходит из номера.

– Нужно проверить.

Не спешим, хотя требуется поторопиться.

Рычание непонятно откуда – сзади нас или спереди – вынуждает прижаться к стене.

Дария передо мной. Она ложится спиной на окна.

Я на дверь одного из номеров. Возможно это мой номер… я жила на втором.

Ни я, ни она не знаем, видят ли сумасшедшие в темноте.

Медленные шаги звучат громче. В полутьме всё кажется не таким тихим, как в светлое время дня.

Рычит и перестаёт.

Рычит и опять тихо.

Будем стоять, пока заражённый не покажется. Либо он сам пройдёт, либо я вырублю его шокером. Я наготове – палец на кнопке включения.

Силуэт впереди движется неспешно.

Шаркает ногами. Топает. Шаркает. Словно не знает, как совладать с собственными ногами.

Жмусь к двери сильнее. Как и Дария к окну.

Представлю, что я дверь номера – сольюсь с ней, стану ей.

Это существо передвигается.

К нам всё ближе.

Вижу очертания, но взгляд так и падает на свет, такой чуждый в этом отеле.

На миг свет пропадает. Монстр закрыл его собой. Но он возвращается.

А вдруг этот номер и будет нашим спасением? Может, именно там и есть управление входными дверьми.

Запах леса врывается в мои размышления.

Сумасшедший проходит мимо. Не вижу выражение лица Дарии: напугана или равнодушна.

У неё нож, у меня шокер.

Но беспечными тоже нельзя быть.

Когда монстр уходит на безопасное расстояние, мы с Дарией не сговариваясь продолжаем путь по коридору.

Около номера со светом медлим. Дария тянется к ручке, но я её останавливаю.

– Сначала посмотри через замочную скважину, что там такое.

Она не спорит. Наклоняется, закрывая свет головой.

Я тоже хочу увидеть, что в этом загадочном номере. Что сказочного нас там ждёт. Но Дария не торопится.

Она смотрит и смотрит, пока я не тыкаю её в спину.

Недовольно, но пропускает к замочной скважине и меня.

Вижу несколько мониторов. Мужчину, жующего макароны быстрого приготовления.

И Барета, Рема, Фила, почти добравшихся до второго этажа. А на других мониторах, видных мне с этого ракурса, заражённые и здоровые: на одном мониторе сразу много номеров.

В номерах камеры.

В коридорах камеры.

Везде.

За нами всё это время велась слежка.

Пистолет на клавиатуре.

– Уходим! – командую я Дарии.

– Чё? Мы должны попасть сюда!

Она кладёт длинный ноготь на дверь.

Я сдвигаю брови к переносице. Её коготь издаёт звук стука, хоть и слабый.

– Он жрёт. А там транслируются камеры с каждого угла отеля.

Увидит, как мы тут подглядываем, и что думаешь он сделает? Оставит как есть и даст зайти внутрь?

– Вломимся сейчас и дело с концами!

– Сделаем это вместе. Толпа на одного.

– У нас с тобой оружие, дура. На раз его вырубим.

– У него пистолет. Ты не заметила?

На языке так и вертится «коза», но я постараюсь не падать до её уровня.

Не доверяя мне, она смотрит в номер ещё раз. А я в это время рассказываю ей, что будет, если мы вдвоём туда полезем:

– Если эта дверь заперта, а так, скорее всего, и есть. Мы попытаемся вскрыть замок, а он уже это увидит на экранах или услышит. Дария, пойдём, пока он не заметил. Рем и остальные совсем близко, а мы так и не нашли медпункт.

Неохотно она отходит от двери и идёт по коридору чуть быстрее, чем раньше.

– Взломаем, значит, замок. Войдём с тобой туда, а он нас и пристрелит. Никто и не узнает, что с нами и где, – я продолжаю говорить, чтобы эта девица признала мою правоту, – поможем Рему с раной, расскажем о том, что видели, и вместе, – подчёркиваю «вместе», голосом чуть громче, – решим, что с этим делать.

– Замётано.

Замётано?

Всё?

Либо так просто, либо она решила меня позлить.

Дария не ошиблась: медпункт в самом конце второго этажа, около лифта. Она тянет ручку двери на себя, и та поддаётся. Медпункт не оснащён карточками или ключами – в свободном доступе.

Внутри кто-то ходит.

Предполагаю, что эта медсестра.

– Прирежу её.

Тело валится на пол.

Дария хладнокровно, чёткими движениями убила человека. Я вспоминаю ту утопленницу в бассейне.

Мы все стали такими, как она. Просто не видим, как выглядим со стороны.

– Мы устранили проблему.

– Это человек!

– Человеческая проблема.

– Ты вечно споришь, зачем?!

Дария периодически врезается в какие-то объекты.

Уткнувшись, в вроде как шкаф, предметы там дребезжат: похоже на склянки, контейнеры, блистеры.

– Я не спорю, а констатирую факты.

Я качаю головой.

Невыносимая девчонка!

Да, девчонка, даже если по виду и старше меня.

Специально двигаюсь с поднятыми руками, чтобы нащупать лампы.

Провожу пальцами от начала до конца длинного светильника.

Не нахожу никаких признаков работающей лампы без электроэнергии.

Двигаюсь дальше.

Дария не отходит от шкафа. По звукам и очертанию её тела, она роется внутри шкафа.

Я перехожу к лампе поменьше.

– Я взяла какие-то таблетки. Пойду встречу парней.

– Хорошо. Я продолжу поиск. Ну должна же быть тут какая-то резервная лампа, работающая без электричества.

А Дария уже вышла.

Недослушала меня.

Всем видом показала своё отношение ко мне.

Я проверяю лампу за лампой, стараясь нащупать выключатель.

Дверь распахивается.

Поворачиваюсь на звук.

Тот, кто еле идёт – это Рем. А придерживают его Фил и Барет.

Дария шуршит блистерами.

Вроде бы я трогаю последнюю лампу, пока Рема укладывают на кушетку.

Палец жмёт на что-то, похожее на клавишу. Свет врезается в глаза. Сразу же прикрываю веки, но открыв их снова, световые кружочки мешают разглядеть хоть что-то.

Барет и Фил двигают стол в сторону. Расчищают место, чтобы подвезти кушетку к свету.

Стулья в сторону, напольный ящик туда же.

Кушетку поворачивают и ставят так, чтобы рука Рема оказалась ровно под светом.

– Снимай повязку, – просит Барет Дарию.

Она отводит брата подальше.

Проморгавшись, я подхожу ближе к кушетке.

Вся рука Рема в крови. На лбу бисеринки пота. Один глаз закрыт, другой следит за нами – именно тот, что немного косоглазит. Тот, что выглядит красивее всей нашей планеты.

Дария принимается стягивать повязку. Рем начинает сопротивляться от боли. Смыкает губы с такой силой, что те белеют.

– Можно я?

Дария смотрит на меня с настороженностью, но отпускает окровавленную повязку. Я меняюсь с ней.

Дрожь в руках мешает, и не только моя, но и Рема.

– Найдите специальную иглу, надеюсь, она здесь есть, и нитки. Спирт, перекись. И неплохо бы успокоительных.

Взяла всё на свои плечи, а просто-напросто насмотрелась фильмов.

Берёзовые стены, цвета, как форма рабочих морга.

Подташнивает.

Голод внезапно возвращается со всей силой.

Только открытый глаз Рема становится светлее. Пытается стойко держаться передо мной.

Именно это и повлияло на моё решение делать всё самой.

Повязка застряла в ране. Рем хочет сдержаться, но кричит от боли.

Красный цвет ужасен. Хлюпающий звук ужасен. Крики боли ужасны.

– Я немного потяну. Хочешь покричать – пожалуйста, делай это. Только не отключайся.

– Нашёл нашатырь.

– Это очень вовремя…

Могу вздохнуть один раз спокойно.

Вздохнула.

Хватит.

Задерживаю дыхание.

Под рёв Рема вынимаю из раны повязку.

Барет держит его за плечи, чтобы меньше дёргался.

Повязка уже и не она совсем, а мокрая, склизкая ветошь.

Пошатываюсь. Меня хватают женские руки. Дария не дала мне упасть.

Не могу заплакать, глаза сухие, а в голове давление. Я хочу зареветь навзрыд, но никак, чувствую, что это всё только начало.

Порез глубокий, длинный. На половину предплечья точно. Вены не задеты, но крови слишком много.

Нитки с повязки увязли в крови, как люди, затянутые в болота.

Барет подносит к носу Рема нашатырь, его брат вздрагивает. Запах доносится и до меня, чутка приводит в чувство.

Кровь течёт к запястью. Простыня на кушетке становится ярким красным пятном.

– Нашли иголку, спирт, нитки. Иголку, нитки, перчатки? – повторяюсь. И по кругу: – Перчатки, иголки, нитки, иголки… – говорю и говорю, еле ворочая языком.

Дария помогает мне натянуть резиновые перчатки. Нужно было надеть их раньше. Руки в крови. Перчатки скользят по ладоням.

Разговоры никто не ведёт. Гробовая тишина.

Ужасные сравнения приходят в голову.

– Эй, Рем, сейчас подлатаем твою руку!

Он корчит гримасу, а я понимаю – эта его улыбка на то время, пока всё это не прошло.

Нитка в хирургической иголке. Дария моя медсестра, я врач.

Худший врач на свете.

С трясущимися руками, как у алкаша.

Дария промывает порез медицинским спиртом. Барет даёт Рему понюхать нашатырь. От едкого запаха он оживает, содрогается и лежит смирно.

Обработка перчаток, ниток, иголки.

На вид нитки самые обычные, но какой у нас выбор?..

– В передаче о врачах и операциях говорили, что нельзя зашивать, пока кровь не остановлена, – неуверенность во мне растёт. Правильны ли все мои действия.

– Жгут я видел!

Фил вступает в эту опасную игру на выживание Рема.

– И куда его?

Куда его?

В передаче накладывали жгут на ногу. Тут рука. Опять мне плохеет. Барет пихает нашатырь мне под нос.

Секундное замешательство, и калейдоскоп мыслей.

– С нашатырем аккуратнее. Большое количество может вызвать остановку дыхания.

Барет смотрит на ватку и на брата. Он знает, что ему придётся давать Рему его ещё… В серых глазах замешательство.

– Кровоостанавливающие таблетки подойдут? – уточняет Дария, вытряхивая из контейнера все лекарства на стол медсестры.

Труп медсестры как интерьер медицинской комнаты. Интерьер между жизнью и смертью.

– Их можно смешивать с успокоительным?

– Точно, успокоительное.

– Не на… до. Лучше, от крови… скорее зашить, – пациент заговорил. С паузами, но он способен на произношение слов, хоть и по слогам. Радует.

– Они действуют через несколько часов. От семи и более, – Дария читает инструкцию по применению. Но здесь есть ещё порошочек, его нужно нанести на рану, пока он не перестанет намокать.

– Я не прочистила рану…

Последовательность действий потеряна. Я запуталась, что и когда делать.

Нашатырь Рему: Барет не даёт ему засыпать и следит, чтобы тот дышал после очередного едкого вздоха.

Мы медлим, а время всё идёт.

– Давай порошком. Принеси марлю и перекись, я попробую очистить рану.

На вежливое слово пожалуйста, нет ни секунды.

– Вот бинт, – Фил протягивает мне закрытую упаковку с бинтом.

– Лучше марлю, чтобы ворсинки не попали. Марля плотнее.

Дария надевает перчатки, и промывает марлю перекисью.

Я смотрю на это всё будто со стороны. И думаю, всё думаю и думаю: а правильно ли всё это, не занесём ли заражение, не ампутируют ли Рему руку после нашего вмешательства.

Барет затягивает жгут поверх раны.

Он тоже не знает, туда ли нужно, или выше, а может, и ниже, но действует.

Рем глотает сразу две успокоительные таблетки, это разрешённый максимум.

Меняю перчатки. Дария помогает продезинфицировать их спиртом. Беру марлю, пропитанную перекисью. Представляю, что я в наушниках, там играет моя любимая песня, а крик совсем не связан с тем, что я капаюсь марлей в ране, в крови, в теле Рема.

Знакомого, друга, уже вдруг ставшим мне близким человеком.

Ниточки прилипают к мокрой марле, пока порез не становится кристально красным.

Теперь порошок для остановки крови.

Сыплю и сыплю. Жду. Белый порошок меняет цвет на красный.

Зашивать вместе с порошком, или его нужно убирать?

Я об этом не подумала.

Порошок перестал мокнуть. Кровь течь. Местами на коже засохла кровь.

Третий раз меняю перчатки. Смотрю в серо-зелёные глаза: Рем открыл их оба, и взгляд отдан одной мне.

Верит в меня, и в нас всех.

Но боится.

Как и всё в этом медпункте.

Зашивание раны идёт туго.

Меня трясёт от кончиков волос до кончиков пальцев. Остановить тремор – невыполнимое дело.

Стяжки неровные. Останется огромный рубец.

Подействовало успокоительное – крик Рема уже не такой протяжный – или Рем совсем ослаб.

Хирургический узел не ровнее самого шитья.

Хирургический…

Самый обычный, какой смогла завязать «ходуном ходячими руками».

На руку Рема смотрят все, кроме него самого.

Уснул

Но дышит.

Будить не будем.

Последим за его состоянием, а как проснётся, получит антибиотик.

Я отхожу. Сажусь на стул, опускаю голову.

Дария снимает с моих рук перчатки. Барет льёт на мои руки воду из стакана. Не интересуюсь, откуда он её взял.

Апатия поглощает меня.

Заглатывает.

Но так даже лучше.

– Мне нужно в туалет.

– Вместе пойдём, а то ещё покончишь с собой.

Дария заканчивает обвязывать руку Рема бинтом, идёт к мусорному ведру, где лежат мои перчатки в крови Рема.

– Не покончу. Я хочу увидеть глаза Рема перед смертью.

Что я несу вообще.

Все смотрят на меня с неодобрением.

А я ухожу.

Не в туалет, а к Эмбер.

За это время и с ней могло что-то случиться.

Я закрываю дверь перед лицом Дарии, чётко давая понять, что хочу побыть одна.

Не нужна мне её доброта. Она судит людей по их поступкам, но не хочет обсуждать, почему человек смог что-то сделать, а что-то нет. Она ставит на нём крест, пока он не докажет, что заслуживает галочку.

По пути к лестнице сбрасываю с себя платье.

Оно мокрое, противное, прилипает к телу. Кровавое.

Мне всё равно, увидят ли меня выжившие в нижнем белье или нет. Я только что зашивала рану своему – думаю, мы перешли на уровень друзей – другу. И чего-то стесняться, бояться – первое время я не смогу. Должны пройти дни, Рем поправится, чтобы я вернула себе потерянный чувства.

Без эмоций нельзя жить, они неотъемлемая часть нашей сущности. Без них мы рядом с жизнью и смертью – и смерть намного ближе.

Сумасшедший рычит, проходя мимо.

Не боюсь его, а я без шокера: он остался в медпункте.

Полоска света в тёмном коридоре всё продолжает издеваться.

Мужик там всё знает, всё видел, и как Рем ранил себя, и как теперь может остаться без руки. И ничего не предпринимает. Сидит, уткнувшись в мониторы, как будто все люди здесь – обычные тараканы.

Заражённый идёт на очередной круг по коридору, а я на лестницу.

Эмбер всё поймёт: и почему её оставили так надолго, и почему я в одних трусах и лифчике. И почему на моих волосах теперь больше крови.

Ей нужно многое рассказать. И предупредить, что на велосипеде в детстве мы катались вместе. И упали на лицо тоже вместе. И шрамы у нас с того времени, а не из-за пиццы. Вкусной, но отравленной.

Глава 10

Эмбер ходит по коридору за зелёной дверью.

Она что-то решает про себя.

– Эмбер.

Зову её. Она поворачивается на зов и бросается ко мне в объятия. Я обнимаю её в ответ и плачу в рыжие волосы.

Хочу заорать, выплеснуть всю накопившуюся боль, но не делаю это.

Всхлипываю. Кашлею. Хриплю. Воздух застревает на полпути к лёгким.

Пытаюсь объяснить, что произошло, что видела и слышала. Делала и не делала.

Но вместо слов рыдаю. Хнычу. Завываю.

Пальцы сжимают её рубашку. Мне нужно за что-то схватиться, будто это удержит на поверхности, не даст задохнуться.

Поперхнулась.

Закашлялась сильнее.

– Давай внутрь зайдём.

Эмбер ведёт меня в пекарню, а я передвигаюсь за ней.

Как призрак.

Сажает меня на стул.

Ходит туда-сюда за прилавками с выпечкой. Звук кофемашины, льющейся воды. Аромат кофе с корицей.

В моей руке чашка. Дымок поднимается от чёрной жидкости. Запах бодрит, но вялость из мышц не выводит.

Я делаю первый глоток, а Эмбер уходит в комнату Рема.

Кофе не лезет. Оно безумно вкусное, горячее, самое лучшее на свете, но каждый глоток вязнет в горле. И я отставляю чашку.

Волоски на руках стоят. Холодно. Не согреться. Потеряно слишком много сил за сегодня, и калорий.

Эмбер выходит с футболкой Рема. Она бросила её себе на плечо.

Подходит ко мне, помогает встать и ведёт в ванную комнату. Как ребёнка, или как человека с когнитивным нарушением.

Эмбер расстёгивает застёжку моего лифчика. Трусы я снимаю сама.

Рыжая помогает мне залезть в ванную и встать под лейку. Включает душ. Настраивает воду, постоянно проверяя её температуры пальцами. И отворачивается, позволяя мне смыть с себя кровь.

Тёплые капли скользят по коже. Ванная заполняется розовой водой: кровь заражённых, моя собственная кровь, кровь Рема – всё это теперь неделимое целое.

Беру первый попавшийся флакон с железной угловой полки.

Вода застилает глаза, но я не выхожу из-под душа. Наоборот, пытаюсь слиться с каждой прозрачной каплей, как дождь, накрывающий моё тело.

Открываю скользкую крышку флакона.

Аромат запечённых яблок наполняет комнату.

И воспоминания торнадом уносят меня в прошлое.

При каждой нашей случайной встречи Рем пах этим запахом. Я думала, это из-за работы в пекарне, но это его шампунь или гель.

Оставила всех, ушла прохлаждаться. Моюсь, пока другие сидят с Ремом, переживают за его жизнь.

И как я могла дать себя расслабиться. Встать под тёплый душ, пока остальные остаются грязными, в крови, и с грузом чужих смертей на плечах.

Выключаю воду, так и не намылившись. Выхожу из ванной, игнорирую непонимающий взгляд Эмбер.

Она протягивает мне футболку. Это не Барета, точно Рема – он надевал её в начале учебного года в колледж: мы увиделись после окончания наших пар на разных дорогах по пути домой.

Помню её. Чёрная, слева вышитая синими нитками звезда.

Натягиваю футболку, но ягодицы она не прикрывает.

Эмбер не задумываясь уходит и приходит уже с мужскими шортами.

Они с меня спадают, поэтому следующие, что мы забираем у Рема – это ремень.

Вот и всё.

Я готова уходить из комфорта. Идти обратно ко всем. Вломиться в ту дверь с полоской света, выглядевшей, как издёвка.

Надеюсь, Рем не против, что я напялила его одежду.

Если что, пошучу, что это плата за врачебные услуги.

Отвратительная шутка.

Отвратительное жгучее чувство внутри моей груди.

Отвратительно повела себя, сбежав из медпункта.

Эмбер просвещаю во всё случившееся по пути на второй этаж. Она задаёт много вопросов и получает так же много ответов. Особенно интересует её Дария.

Эмбер не горит желанием знакомиться с ней. Одно моё предупреждение, что она считала меня заражённой из-за шрамов – вызывает в Эмбер противоречивые чувства.

У неё такие же шрамы – и они ничем не отличаются.

И это очень подозрительно.

Барет сидит на стуле задом наперёд, облокотив локти на спинку стула. Он неотрывно смотрит на спящего Рема.

Фил и Дария расположились на столе.

Увидев меня и Эмбер, Дария спрыгивает, а Фил остаётся сидеть на столе.

– По шрамам близняшки, по остальному даже не родственницы.

– Дария, хватит докапываться до Кайры. И Эмбер, – измотано просит Барет.

– А если я хочу послушать историю, как эти две упали с велосипеда вместе. Вы же именно это собирались рассказать.

Волосы Дарии опять собраны в хвост, вместо повязки – бинт. Держит он плохо, и волоски торчат. Чёлка с одной стороны загнута на концах вверх.

– Всю интригу раскрыла. Теперь неинтересно рассказывать.

Эмбер старается не обращать внимания на новеньких. Идёт к Рему, осматривает его руку, но не комментирует.

– Обсудим свет из номера чуть дальше?

– Взломаем замок!

– Возможно, она открыта, – предполагает Барет, тряпочкой протирая лоб Рема от пота.

– Если там камеры и он за нами ведёт слежку, то нерезонно держать дверь не запертой.

– Тебе откуда знать? Вот-вот пришла, и уже всё то она знает.

Дария невзлюбила не одну меня, к Эмбер относится подобным образом.

– Иди проверь. Одна. Потому что все остальные за то, чтобы придумать план, – отвечает ей Эмбер на выпад в её сторону.

– Фил, – Дария поворачивается на брата, – ломаем, крушим, взламываем, или сидим здесь на жопах прямо?

Фил уткнул взгляд в пол.

– Разбудим Рема.

– Ты спятила? – Барет сердится. Одна его бровь расположена выше другой. Выражение его лица неизменно возмущённое, но в данный момент он в гневе.

– Ему нужно дать антибиотик, Барет. И он с нами, у него тоже должно быть право голоса.

– Да о чём мы вообще спорим? Ты что, в одежде моего брата?

Сглатываю слюну, ощущая себя не в одежде его брата, а абсолютно голой.

– Я не могла ходить с кровью на платье. Пошла за Эмбер и одолжила одёжку Рема.

– В туалет она пошла, – бубнит Дария.

– Будем ли мы взламывать дверь чужака, если та заперта, – отвечаю на первый вопрос Барета, – или ждём, когда тот сам выйдет, и вырубаем его.

– Ещё годик тут посидим, почему бы и нет, – Дария не умеет затыкаться. Злость во мне закипает.

– У него на клавиатуре пистолет. Откроем дверь, а он вряд ли глухой, Дария. И сразу кто-то из нас пулю и получит.

– Я разбужу Рема, – предупреждает Эмбер, положив руку на грудную клетку спящего пациента.

– Возьму антибиотик и налью воды.

Барет встаёт, отодвигает стул к стене.

– Откуда воду? Из-под крана?

– Из закрытого кувшина. На столе стоял. А стаканы в шкафу с лекарствами.

– Рем, Рем, – Эмбер легонько трясёт Рема. Его ресницы трепыхаются, он почти открыл глаза. Эмбер ещё разок его шевелит.

У кушетки собрались все. Мы ждём. Боимся, что боль начнёт давать о себе знать в огромной безудержной силе.

Но он должен принять антибиотик.

Организму нужно помочь.

Берет наготове: стакан воды в руке, и белая крупная таблетка.

Изо рта Рема сдавленные звуки. Он распахивает глаза, но долго держать их открытыми не может.

– Почти не болит… Кар, ты моя молодец.

Взгляды устремлены на меня. Эмбер вдруг растекается в улыбке.

Рем осмелел. Раньше он не позволял себе показывать свои чувства.

Я не против. Мне нравится. Только досада берет, что серо-зелёные глаза прикрыты веками.

– Таблеточку за Кар, – ехидничает Барет, кладя таблетку Рему на язык. Даёт запить водой.

– За неё дай целую пачку…

Дария проверяет ладонью его лоб.

– Жар спал, а говорит, как нездоровый человек.

Ещё несколько дней с этой Дарией, и её начнут игнорировать. На её выступления уже меньше реагируют.

– Послушай, Рем, недалеко есть номер, там горит свет, внутри человек с пистолетом. И куча камер. Как нам поступить?

– Нужно к нему попасть. Но не входить сразу…

– Взломать замок, если он заперт, и не открывать дверь?

– Ага.

Рем вздохнул. Открыл глаза и пытается не закрывать их вновь. Смотрит в потолок.

– По камерам он увидит, что мы стоим под его дверью и ничего не делаем.

– А потом ему надоест смотреть в камеру, и он пойдёт к двери. Шокером его. Но держите его всё это время в незаметном месте. Пусть думает, что мы безоружны.

– Ты не пойдёшь, – протестует Барет.

– Я пойду.

И действительно собирается подняться. Садится, но рукой почти не двигает. Каждое движение и его лицо перекашивается.

Барет встаёт перед ним и ставит руки в боки.

–Рем, не иди, – прошу уже я. Но он и слушать никого не хочет.

Встаёт, шатается, придерживается за кушетку здоровой рукой. Почти касается носом носа Барета.

– Я потерял много крови. Орал как невменяемый от боли. Слабый, хуже новорождённого котёнка. Да, это вы хотите сказать, и все так и есть. Но я иду с вами.

– Ты не сможешь ничем помочь. Наоборот.

Дария берёт брата за руку и идёт к выходу.

– Выживем вместе и никак иначе, – звучат подбадривающие слова от Рема.

– Ты остаёшься здесь!

Барет прижимается грудью к груди Рема.

– Дария, и как ты будешь дверь выламывать?

– Как в фильмах – заколкой-невидимкой.

– Веришь в себя сильно?

– Ты зашила Рему порез. Ужасно, но действенно. Я за заколками в свой номер. Встречаемся через пару минут у медпункта. Адьес.

Уходит, таща Фила за собой.

– Ситуация накаляется, – Эмбер смотрит в сторону закрывающейся двери в медпункт, – понадеемся, что у камер не записывается звук.

– Накаляется, поэтому Рем никуда не идёт.

– Барет, я сам за себя решаю. Ноги в порядке, одна рука двигается. Глаза видят, как Кайре идёт моя футболка.

Закатываю глаза. Демонстративно. На деле хочется улыбнуться. Но что-то это сложно – уголкам губ не подняться.

Рем отталкивает брата в сторону. Делает вид – да, делает вид, что способен нормально передвигаться. Но по лицу всё понятно, всё можно прочесть – он глубоко в своей боли.

Мы вчетвером выходим, на встречу идёт Дария, и сзади, вприпрыжку Фил.

Знакомое рычание рушит все планы. Сумасшедшего не видим – одна сплошная чернота за спиной Дарии. Фил тоже исчезает в темноте, хлопая в ладоши.

Вскрик. Дария поворачивается на сто восемьдесят градусов и бежит назад – тьма накрывает и её.

Эмбер вырывается вперёд, бежит в сторону мрака. Оставляю парней и хвостом за Эмбер.

Рем что-то пытается прокричать, но его голос затихает в крики Дарии:

– Сволочь, сволочь! Фил, фил!

Эмбер обо что-то спотыкается, летит в стену, вытягивает на лету руки. Успевает затормозить, прежде чем сломать об стену нос.

Из окон льётся лунный свет. На полу маленькое тело брата Дарии. Я склоняюсь немного, чтобы увидеть произошедшее с Филом.

Его голова под неестественным углом. Дария избивает заражённого ногами. Он корчится на полу.

На эмоциях и адреналине она сумела положить его на лопатки.

Фил мёртв.

Сумасшедший прекращает рычать. Дария выпрямляется и идёт ко мне.

Глаз не вижу, но ненависти взгляд ощущаю. Он прожигает как огонь.

– Это ты виновата! Это ты его убила, сука! Я говорила вломиться в этот номер надо сразу, а ты, а ты возомнила себя главной, тварь!

Её кулак врезается мне в скулу, моя голова дёргается, в ушах шум, как от тысячи церковных колоколов. Дёсны зудят. Во рту металлический привкус.

Дезориентирована.

Сплёвываю на пол половину зуба, отколотого от удара.

Оседаю на пол по стене.

Это боль распространяется по всей щеке, но боль терпима, а моральное унижение, бешеные эмоции, выходящие у Дарии наружу – сильнее всего моего недомогания.

Она надо мной, я чувствую её дыхание. Хочет врезать мне ещё раз.

Рем помогает мне встать на ноги. Дария опять замахивается. Вскрик Рема, болезненный и скованный, он схватил Дарию за запястье своей недавно зашитой рукой.

Со всей силой держать он её не может. Мнимый запах крови бьёт в нос – а может он и настоящий. Рана Рема могла открыться от нагрузки.

– Дария, я не стану принимать во внимание, что ты девушка, а я раненый боец. «Если ты ударишь Кайру ещё раз, я переломаю тебе пальцы, чтобы ты не смогла сжать их в кулаки», – говорить у Рема получается сквозь зубы. Боль приносит ему мучения.

– Она такая же, как эти убийцы! Она такая же, как моя мать. Я не въезжаю почему она не нападает на людей и говорит, как они. Но эти шрамы не отличишь от кровавых ран на щеках этих тварей! Она такая же заражённая сука!

Дария вырывает руку из руки Рема. Он громко дышит и часто.

Но её кулак не долетает до моего лица, Барет и Эмбер хватают её сзади, и запирают в клетку из четырёх рук.

Тру щеку. Рем гладит меня по голове. Что-то нашёптывает. Светлячки перед глазами кружат вокруг силуэтов.

– Я не дал бы ей сделать это… прости, что не понял о её намерениях.

Его большая ладонь водит по моей голове ото лба до макушки.

Дария визжит во всё горло. Непрерывно повторяет имя брата.

Что-то говорит про свою мать. По отрывкам складывается, что их мама превратилась в этих сумасшедших.

И Дария осталась совсем одна.

– Твоя рука кровоточит?

Ладонь Рема замирает на затылке.

Он пытается спрятать раненую руку за спину, но стоны все выдают.

– Тебе могут её ампутировать, если ты будешь так беспечен. Он так рядом. Я чувствую запах спирта, крови, запечённых яблок.

Барет и Эмбер тащат Дарию в сторону медпункта под её крики.

Неровное дыхание Рема попадает мне на губы, я втягиваю его выдохи в себя. Выдыхаю, и он ловит.

Лёгкие словно надулись, сердце тяжелеет, а в центре груди зудение.

Всё остальное сереет на фоне этих чувств.

Прядь волос Рема попадает мне в глаза.

Мой приоткрытый рот открывается шире.

Воздух становится спёртым. Темнота интимной.

Совесть саднит, судит меня за эти ощущения рядом с Ремом.

«У Дарии умер брат, мама. Трупы лежат по всему зданию. Многие лишились своих родных. А ты стоишь с парнем, позволяешь себе тянуться к нему, думаешь о каких-то касаниях, поцелуях. Дария права – ты сука. Ты виновата в её бедах».

А губы Рема касаются моей щеки. Влажные, тёплые, мягкие.

Со звуком выходит новый выдох.

«Ты такая же, как эти заражённые. Готова убивать. Ты не главнее всех тут, зачем взяла на себя ответственность».

Поцелуй в щеку короткий. Недостаточно, чтобы насладиться.

– Теперь перестанет болеть, – обещает Рем. Но пульсирующая боль никуда не девается. А вместе с ней от поцелуя покалывает кожу.

Крики Дарии становятся значительно тише. Дверь в медпункт за ней захлопывается.

– Спасибо, что защитил, Рем.

Возвращаю ему поцелуй в щеку.

И чтобы совсем меня не развезло, отхожу от Рема. Обо всём этом подумаю позже, интерпретирую, что вообще означает моё внезапно появившееся влечение к Рему. Откуда оно, и что с этим делать.

Из медпункта выбегает Дария, за ней Барет и Эмбер. Барет держит в руках что-то продолговатое.

Дария колотит в дверь номера, в который мы собирались попасть. Полоска света пропадает. Человек внутри выключил свет.

– Открывай ты, паскуда! Отвечай за смерть моего брата! Выпусти меня из отеля, дай похоронить брата по-человечески!

Мы с Ремом подходим к двери ближе.

– Я оставила шокер в медпункте.

Дария вынимает что-то из кармана, суёт это в замочную скважину и ковыряется в ней.

Замок не поддаётся. Скрежет всё активнее звучит в замочной скважине. Дария психует.

Я иду за шокером. Забираю его, стараясь не смотреть на мёртвую медсестру, кровь, и в мусорное ведро, всё в кровавых перчатках.

Вернувшись в коридор картина всё та же самая: Дария пытается взломать замок заколками-невидимками, потом выломать дверь, и кричит проклятья тому, кто в номере.

Барет стоит рядом с Ремом, Эмбер – напротив. Барет крутит что-то между пальцев.

– Ничего не получится, Дария, – Барет делает попытку успокоить её.

– Пошёл ты в жопу!

Долбит кулаками по двери.

– Открывай мудак, что за дверью. Давай один на один. Ты, сволочь, открой дверь! Трус ты поганый! Отвечай за моего брата и мою мать!

– Это, возможно, простой охранник… – предполагает Эмбер.

– Да хоть уборщик! Мне нужен пистолет! Открыть двери отеля на выход, похоронить брата! Забрать маму, и закопать вместе с её младшим сыном! Слышишь, ублюдок за дверью!

Звук поворачивания ключа. Все затихают. Дарья останавливает руки на полпути к новым ударам.

Дверь открывается резко, Дарья отлетает к окну.

Выстрел.

Оглушает.

Не даёт времени испугаться.

Треск стекла.

Протягиваю руку, нажимаю на шокер. Электрическая полоска в кого-то врезается. Не остановиться, я бью и бью током человека.

Он валится мне под ноги.

– Кто хотел поговорить один на один? Иди сюда, ближе! – холодный голос, с низкими нотами.

Что?

Что?

Кого же я вырубила?

Кого-то из наших.

– Барет? – тихий зов Рема.

Идиотка, как он мог попасть мне под руку! Он же стоял передо мной на расстояние.

Выстрел пришёлся по окну, но оно не разбилось – пуленепробиваемое. Дария находилась около него.

Он её убил?

Он не видит нас, как и мы его.

Стрелял вперёд, наугад.

В тишине кто-то шуршит.

– Ну, что замолкли, детишки?

Он хочет разговорить нас, вычислить наше местоположение.

Рем больше ничего не произносит.

– Я войду обратно, вы останетесь здесь. Устроите цирк – я вас расстреляю. Как террорист – варварски, бесстрастно.

Петли двери скрепят.

Дария молчит… мне страшно. Закрываю ладонью рот, чтобы не издать случайный звук. Не глотаю даже слюну, она собирается во рту.

Какой-то странный шум, возня.

– Что это? – спрашивает ледяной голос, трескающийся как лёд под ногами.

Новые выстрел ошеломляет пуще первого. Охаю в ладонь. Подкашиваются ноги. Пытаюсь захватить побольше воздуха, но давлюсь собравшийся слюной.

– Я вколола ему то, что мы нашли для Дарии.

– Дария? Дария? Рем? Барет? Я вырубила Барета, я случайно, я не знала, я думала это мужик.

Знакомые ощущения паники накатывают. В солнечном сплетении струятся беспорядочные эмоции.

– Я вырубилась. Пуля мудака прям над ухом прилетела. Контузило походу.

Действительно, слух стал хуже.

Слышу себя будто через меховые наушники.

– Рем, как там Барет? Простите меня, пожалуйста, – срывается голос. Неужели опять буду реветь. Слёзы уже подступают.

– Эй, Кар, он в порядке. Вот уже встал.

– Я надеялся напасть исподтишка, а напала на меня ты, – Барет смеётся. А слышал ли кто его смех до этого момента?

И тут мы начинаем дружно смеяться. Все, кроме Дарии. Сплетаются наши хохоты. У меня болит лицо, болят дёсны и живот, но я смеюсь и смеюсь, пока вдруг мы все не замолкаем. Одновременно, словно успели договориться, сколько секунд нам положено на веселье.

– Свяжем его, – призывает Эмбер нас к действиям.

– Для меня не нашлось такого укольчика? – спрашивает Рем.

Кто-то идёт в номер. Свет лупит по глазам. Временная слепота.

– Не заметили нижний ящик с инъекциями, – виновато произносит Барет, – я бы тебе и сейчас вколол.

Начав нормально видеть, рассматриваю лица друзей и знакомых.

Они все по виду в порядке. Свет улёгся на мёртвое тело брата Дарии.

Мужчина из номера на полу, лицо счастливое, но из-за открытых глаз жуткое.

Бинт на руке Рема в крови. Швы всё-таки разошлись.

Дария не теряет времени: берёт пистолет, рассматривает.

Никто не рискует забирать у неё оружие. Все смотрят на то, как близок курок к её пальцу. Она убита горем, и это может погубить кого-то из нас, или всех разом.

– Помогите его до стула дотащить. Он вот-вот очнётся, – Барет берёт его за ноги. Эмбер спешит ему помочь, отталкивая плечом Рема, чтобы он не посмел опять строить из себя героя.

Эмбер берёт мужчину за руки. Он уже начинает двигаться – удар от шокера вырубает ненадолго. Барет почти сразу вернулся в строй.

Мужчину бросают на стул. Рем находит в шкафчике провода. Эмбер и Барет привязывают его к стулу. Он дёргается, когда ясность возвращается к нему.

– Это что такое?

Стул на колёсиках катается туда-сюда. На клавиатуре, где недавно лежал пистолет, бейджик «Дэр», и фотография нашего заключённого.

Дария не входит в номер. Она, не переставая, играется с пистолетом. Стоит на пороге, и пытается удержать равновесие.

Ведёт она себя как-то слишком спокойно. Я на неё периодически поглядываю.

Эмбер, Барет, Рем смотрят в камеры. Подсчитывают выживших и заражённых. Я слушаю их вполуха: меня заботит Дария.

Дэр танцуют на стуле, пытаясь поднять то руки, то ноги, но провода впиваются в кожу.

– Отошли от камер. Вы ничего не понимаете. Вы все портите.

– Тут камеры не только этого отеля, – Рем прижимает кончик пальца к экрану одного из мониторов. В углу сверху название другого отеля «Лилийкай», время, дата, и какие-то проценты – в этом отеле 5%, в нашем «Петунай» – 30%. И таких ещё шесть, и у каждого свои цифры.

– Что это? – Барет пинает Дэра по ногам. Он хочет ответить ударом на удар, но ноги-то привязаны.

– По-вашему я злодей из фильмов? – холодно смеётся. Смех холоден, как и его голос, – всё выложу?

Поворачиваюсь. Дарии нет на том месте, где она стояла до этого.

Подхожу ближе к Рему: от него веет силой и заботой. Добром и злом. Он как переливное изображение – смотришь с одной стороны «улыбчивый паренёк», подходишь с другой «суровый парень».

– Мы сами всё узнаем!

Беру толстую папку. На меня поворачиваются. Папка чёрная, листы белый. Наши взгляды напуганные.

В центре чёрной папки название нашего отеля.

«ПРОТОКОЛ ТРЕТИЙ. ПЕТУНАЙ».

1.1 Исполнитель «Дэр Жолс» обязуется выполнить работу по отбраковке заражённых в кратчайшие сроки: от одного дня до четырёх дней.

1.2 Работа по распылению пестицидов-испытателей производится в шести отелях по городу: «Василок», «Маквей», «Лилийкай», «Подсалах», «Петунай». Распыления через вентиляционные шахты.

1.3 Работник-видеокамер «Дэр Жолс» в испытуемом отеле «Петунай», обязан записывать на диктофон и на бумагу поведение людей после распыления. Обязан докладывать о непредвиденных ситуациях «смотреть пункт 1.4»

1.4 "Дэр Жолс «обязуется сообщать заказчикам о передвижениях, поведении, действиях незараженных (если такие остаются). Не вмешиваться в их разборки и планы, если те не задерживают и не пытаются помешать испытанию.

1.5 Если незараженные пытаются выломать входные двери, разбить окна, то это не считается встреванием в испытания.

1.6 Если незараженные каким-то образом выбираются из отеля «Петунай» – относится и ко всем остальным отелям «смотреть пункт 1.2», то рабочий «Дэр Жолс» обязуется в срочном порядке остановить их любыми способами «смотреть пункт 1.7».

1.7 Убийства в отеле «Петунай» – относится и ко всем остальным отелям «смотреть пункт 1.2», не будут обнародованы и сообщены в правоохранительные органы, если это являлось сохранением секретности; испытаний пестицидов от насекомых, вызывающих мгновенную аллергию, вплоть до отёка квинки.

1.8 «Дэр Жолс» обязуется остановить заражённых, если те оказываются за пределами отеля «Петунай». Вызвать чистильщиков, после задержки заражённых (смотреть пункт 1.9).

1.9 «Дэр Жолс» обязуется использовать транквилизатор на заражённых: если возможности для этого нет – убивать, но в крайнем случае (экстренных) (смотреть пункт 2.0)

2.0 Крайние случае, или экстренные для убийства заражённых считаются: если те оказались за пределами отеля, а у работника не оказалось транквилизатора. Если заражённые напали на работника, и у того нет иного выхода, кроме убийства огнестрельным оружием.

2.1 Огнестрельное оружие выдаётся в одном экземпляре, с последующим изъятием (пистолет ТТ 56-А-132)

2.2 Крайние случае (экстренные) для убийства незараженных считаются такими же, как и у заражённых (смотреть пункт 2.0) но без использования на незараженных

транквилизатор – для протокола безопасности: чтобы информация не попала в третьи руки.

2.3 После окончания проверки пестицидов на людях, работники видеокамер проходят процедуру очистки памяти, и получают сорок миллионов рублей, любым удобным для него способом.

2.4 Работник-видеокамер не имеет права разглашать информацию об испытаниях на людях; испытания, чтобы в последующим устранить насекомых, переносящих аллергию, без вреда для человечества. Запрещено: фотографировать, снимать на видео, записывать голосовые сообщения, писать сообщения, писать письма, и любые иные способы передачи информации третьим лицам (смотреть пункт 2.5).

2.5 К третьим лицам относятся все, кто не имеет отношения к испытанию. Отношения к испытаниям имеют все, кто связывался с работником-видеокамер из частной компании «Вилиндж».

2.6 Те работники, что передали информацию третьим лица – устраняются, как и все доказательства.

– Что за… какие насекомые?

Барет читал вслух, пока нас не наполняет всеобщее непонимание и ужас.

– Это было испытание для спасения людей? – неуверенно уточняет Эмбер.

– Испытание прошло успешно. Вы должны быть устранены. Ну об этом вы уже прочли, – ухмылка на лице Дэра неуместна.

– Успешно? И чем это успешно? – спрашивает Рем, разглядывая клавиатуру.

– Мы узнали, что задерживает заражение. Вода, – он пожимает плечами. Руки, связанные за спинкой стула, постоянно шевелятся.

Захожу ему за спину. Запястья плотно прижаты друг к другу чёрным, тонким проводом. Трогаю узел, наспех связанный Эмбер. Дэру ещё не удалось ослабить ни один узел, но он нацелен это исправить.

– Эй, раз мы прочли это, и вы уже провалили своё задание, расскажете нам подробнее?

Рем берёт табуретку, ставит перед заложником и садится на неё.

Бинт на его руке в крови практически останавливает моё сердце. В его серо-зелёных глазах не остаётся тепла, взгляд теряет какие-либо эмоции. Пальцы раненой руки дрожат.

Он сдерживает боль и делает это уже давно.

Дэр откатывается на стуле от Рема, к самой стене.

– Когда они узнают, что кто-то разнюхал об испытании, будут разбираться – как я в этом поучаствовал. А я вам ничего не сказал. Так что не ждите от меня объяснений.

– Здесь написано, – Барет продолжал читать документ, но уже не вслух, – что в нашем городе началось нашествие насекомых, вызывающих у многих аллергию, которая вызывает смерть через несколько минут. Правительство закрыло на это глаза, и частная компания взялась за это дело. Проверка на животных выявила у них повреждение мозга и кожи около глаз и рта. Но заразились не все животные. Тогда они решили создать базы-отели, чтобы проверить на людях, и узнать – что помогло тем животным остаться не заражёнными, и как это будет влиять на людей.

– И что же, никто из близких не искал своих родных?

– Искали, звонили на ресепшен, а администратор нейросеть общалась с ними. Все вы были всегда заняты, – Дэр лыбится, – то в столовой, то на йоге. Про всех гостей узнавали заранее – что любят, а что нет.

– Спасибо за разъяснения, – без сарказма говорит Рем, но стирает с губ Дэра лыбу.

– Как только дверь отеля откроется, – он продолжает попытки себя развязать – плечи и ноги в постоянном движении, – сработает сигнализация. Сигнал прямо в компанию. Удачи! – его это всё ещё и веселит.

Клавиатур много, и это не те обычные компьютерные, тут не только буквы, цифры, знаки, а ещё и разноцветные клавиши.

Выжившие в своих комнатах смотрят в окна, или спят, или просто держатся за голову, не представляя, что им делать дальше. Заражённые медленно шастают по коридорам.

Нахожу камеру бассейна: в воде три заражённых, и тот мужчина, что отлично плавает. Он там же, где и та женщина, которую он утопил.

А та женщина, что просила, или всё же заставляла молиться – на удивление для меня жива. Сейчас она стоит на коленях со склонённой головой и держит перед собой ладони, сложенные вместе. Молитвы помогают.

Мои мозг и душа давно в разладе. Душа разрывается, винит во всём мои действия, говорит словами Дарии. А мозг как мама – пытается успокоить, подуть на больное место.

Нельзя думать о родных – это больнее физической боли.

Смотрю на Рема – он как путь домой. Как сам дом.

Сосредоточенный, уютный.

Брови сдвинуты к переносице. Глаза немного прищурены. Губы плотно закрыты.

Ненароком любуюсь.

И отворачиваюсь обратно к кнопкам.

Но прекратить думать о Реме никак не выходит. Я вижу его затылок периферическим зрением.

Кудрявые тёмные пряди прилипли друг к другу. На шее несколько коротеньких волосков.

Пару дней назад я бы и не подумала, что меня будет интересовать сам Рем Вадгер. Душа любой компании. Общительный и весёлый.

Человек, которому я отказала.

И которого видела практически каждый день.

Он совсем не такой, как я.

Но мы одинаково в опасности, как и весь наш город.

Одна из этих кнопок точно открывает входные двери.

Какая из них…

Оранжевая, или синяя, или зелёная, почти цвета глаз Рема, или белая.

Какая из них сможет нас выпустить, а с сигнализацией разберёмся позже.

Рему нужен врач как можно скорее: он оборачивается на меня, его щёки красные, а кадык дёргается: Рем часто-часто глотает.

Глава 11

Эмбер ищет по ящикам стола ещё что-то полезное, но находит мусор: фантики, упаковки от чипсов, печений, шоколада.

Пока мы выживали – Дэр жрал.

Как же хочется есть. И я знаю, что не мне одной. Что не одну меня грызёт голод и жажда.

Я смотрю на камеры из других отелей. Тут порядком тридцати небольших мониторов, под самый потолок. В остальных отелях дела обстоят не лучше, а где-то и хуже – в отеле, с самым маленьким процентом выживших, человек пять, а остальные трупы.

– Когда всё это началось, с насекомыми? – Рем решает продолжит допрос. От его голоса мои внутренности непонятно сжимаются, и опять дурацкая щекотка. Стискиваю кончик языка зубами, чтобы не отвлекаться на Рема.

– Месяц уже как.

– Месяц… – задумчиво повторяет Эмбер, складывая весь мусор в помойное ведро. Значит, она чистоплотная.

– И сколько людей от них погибло?

Дэр думает, смотря прямо в глаза Рема, на какие вопросы можно отвечать, а на какие лучше промолчать.

– Где-то тысячи, уже, может, и больше.

Все наши друзья и близкие находятся в опасности, а нам ничего не сделать, никак не помочь, пока мы заперты за этими стенами.

– Какая кнопка открывает двери отеля? – попытка не пытка, верно? Но на этот вопрос Дэр решает промолчать.

На одном мониторе происходят странные вещи: двое выживших не из нашего отеля пытаются взломать двери ломом. Женщина с бейджиком, как у Дэра нацеливает на них пистолет со спины.

– Она нарушает второй пункт.

Женщина стреляет в выживших. Те валятся, утопая в лужи крови. Я ненароком вздрагиваю, хотя не слышу ни выстрелов, ни криков.

– Они не открыли двери, почему она их убила?

Эмбер замерла с грязным контейнером в руках.

– Почувствовала власть. Вы же тоже это испытали.

Мы испытали власть?

Прокручиваю половину произошедшего за это время: как убивали, как спасали, сбегали – и понимаю, что Дэр прав – мы рвыбирали, кому помочь, а кого вырубить. Кого убить, а от кого просто спрятаться.

– Пожалуйста, скажи, какая кнопка открывает двери?

Отчаяние похоже на голод – зудит, злит, пугает, обрекает на необдуманные поступки. Меняет твои установленные правила жизни, вынуждая делать то, что ты призирал.

– Жми зелёную, не ошибёшься.

Зелёная, что немного похожа на глаза Рема. Тянусь к ней, как в гипнозе. Я далека отсюда. Я дома, обнимаю родных, Рем рядом, его руку спасли. Я далеко, и мне там нравится.

Большая ладонь Барета ложится на мою тыльную сторону ладони. Останавливает не только руку, но и галлюцинации.

– Точно не жми зелёную.

Дэр смеётся во всё горло. Рем повернул голову, чтобы посмотреть на меня. Эмбер перестала заниматься мусором.

Я хочу кому-то верить. Хочу домой.

– Простите…

Движение на мониторе нашего отеля привлекает внимание. Смотрю на изображение: Дария тащит брата по лестнице. Она перемещает его тело за руки. Он бьётся спиной об ступеньки. Он мёртв, боли не почувствует, но это выглядит так жестоко.

– В документе написано, – Барет почти дочитал, – что после сигнализации из здания компании поблизости пустятся в путь машины, для сборки выживших.

– Дэр, тебе же будет весело посмотреть на это, так скажи, куда жать?

Рем добрый полицейский. Не хватает злого, чтобы Дэр не чувствовал себя в безопасности. Боялся нас.

– Какая та кнопка откроет двери номеров. Все заражённые повыходят в коридоры. А двери с незараженным тоже будут открыты, – Дэр настолько расслабился, что смеётся и смеётся.

– Жаль, что твои родные сюда не попали, – говорит Барет.

– Не переживай, любитель почитать чужие документы, мне обещали ещё миллион, если две девицы со шрамами выживут, и я передам их в руки начальству. Тогда мои родные будут ещё счастливее. Такие со шрамами есть и в других отелях, но в моём только двое, и я хочу денег.

– Наши девушки останутся с нами.

– Спасибо, Рем, – Эмбер трепет Рема по волосам.

Рем защитит нас собственной жизнью, он уже пожертвовал ради меня своими швами, но я могу сказать только: «Не думай умирать ради нас. Жить мы всё равно с этим не сможем», но пафос тут неуместен, и я помалкиваю. В волосах Рема остался уголок от упаковки, что, видимо, прилип к пальцам Эмбер, и она случайно переместила его на Рема.

Убираю из его волос клочок от упаковки, и выкидываю к остальному мусору.

Мы занимаемся бесполезными вещами. Никто не понимает, как действовать, а на бинте Рема не осталось белого цвета, всё окрасилось от крови.

– Отпустишь парней? А я с тобой останусь, чтобы ты получил свои деньги.

– С ума сошла? – Рем повышает голос.

– Я тоже останусь, раз тебе нужны обе, – Эмбер встаёт рядом.

– Отпустить? Так и не поняли, что я убить должен, а не отпускать? Как вы такие тупые выжили.

– Следи за речью, Дэр.

– А то что? Изобьёшь меня своей кровоточащей рукой?

– Изобью своей здоровой рукой, не сбрасывай её со счетов.

Эмбер отходит от меня к Барету. Он трёт подбородок, будто пытается составить логическую цепочку цветовой гаммы кнопок.

– Нажимайте оранжевую, точно двери откроет. Но какие именно? – Дэр расслаблен и весел.

Рем встаёт, шумно вздыхает, и его здоровая рука летит в челюсть весельчаку. Голова Дэра склоняется после удара, но Рему мало – следующий удар в нос. Хруст. Кровь хлещет из ноздрей. Быстроразвивающийся отёк. Хриплое дыхание через рот.

– Сутины гети!

– Я хотел сделать это ещё раньше, когда ты посмел подумать, что сможешь забрать наших девушек, но сдержался. А теперь сиди и глотай кровь из сломанного носа. А дальше будет хуже, и так, пока ты не скажешь, как открыть нам входные двери отеля.

Я вижу, как шатает Рема, успеваю подхватить его и посадить на стул. Он кивает, прикрывая веки на секунду.

– Ему совсем плохо, – сообщаю Барету и Эмбер, размышляющими вместе о клавиатуре и кнопках.

– У меня идея…

– Какая?

– Отвратительная, – отвечает Барет.

– Выкладывай, – просит Рем. – Мне и вправду хреново.

– Жмём на все кнопки сразу. Со второго этажа на первый как-нибудь то и доберёмся.

Смотрю в мониторы. Дария остановилась в холле на первом этаже. Пистолет она из рук не выпускает. Фил у её ног.

– Откроются двери номеров. Выжившие будут в опасности из-за заражённых. И мы тоже.

– Извините, мой брат совсем плох.

– Я не плох, Барет, просто нехорошо немного.

– Рембо, ты только что сказал, что тебе хреново, не пытайся меня переубедить.

– Фсе кнопки с-сразу? – Дэру не засмеяться, но он фыркает, – угачи.

Барет кладёт на клавиатуру две ладони.

Визг по всему отелю разрезает слух. Двери номеров распахиваются. Свет вспыхивает в каждом тёмном уголке. Вода из пожарной сигнализации распыляется крупными каплями повсюду.

Компьютеры начинают дымиться, мониторы отключаются.

Мы промокаем.

В здание все вопят, спешат вниз.

Я хватаю Рема за локоть и помогаю встать. Тащу его на выход. Эмбер и Барет за нами.

– Развяжите меня!

– Нет, Дэр, мы тоже хотим посмеяться, – в ответ на просьбу отвечает Рем.

Мы группируемся с выжившими со второго этажа. Отталкиваем заражённых, прокладываем себе путь к лестнице. Не всем удаётся добежать – твари ломают шеи, попавшимся в их цепкие руки людям.

Барет как танк прёт вперёд, бьют по ногам заражённым, вырубает их шокером, что он успел забрать из комнаты наблюдения. Ненароком бьёт током и здоровых людей.

Все спятили разом, почувствовав вкус близкой свободы. Толпа то «один за всех, и всё за одного то, «я один, а вы все тут лишние».

Выживших оказалось намного больше, чем я думала.

Почти первый этаж. Никто не знает, открылись ли входные двери, не зря ли бежим, спотыкаясь об каждый порог, об ноги, и упавших людей.

Первый человек, вбежавший в холл, кричит победный выкрик. Мы ускоряемся, но Рему тяжело, он держит больную руку и стонет. Я за локоть практически тащу его, не разрешая даже отдышаться.

Сзади кто-то наступает мне на пятки. Эмбер не отстаёт, я не выпускаю её из поля зрения. Барет всегда на виду – он выбивает заражённых как шар – кегли.

«АКТИВИРОВАНА СИСТЕМА БЕЗОПАСНОСТИ»

– Двери закрываются! – кричат с первого этажа.

Народ разбегается, все толкаются, врезаются в стены. Рем спотыкается об свои ноги, я об его.

Заражённые сворачивают шеи тем, кто не успел убежать от них, или не может защищаться. Трупы падают на лестницу, катятся по ступенькам.

Мы перепрыгиваем мёртвых. Не успеваю анализировать своё поведение, свои бесчеловечные действия.

На первом этаже Эмбер берёт меня за руку. Я сильнее цепляюсь за Рема. Барета зажимают со всех сторон. Двери хотят сомкнуться, люди придерживают дверные створки с обеих сторон.

Они нервничают. Надолго их не хватит – они сбегут отсюда. И никто не будет их винить.

Мы почти у дверей, осталось несколько метров.

Барет встаёт к мужчине, держащему дверь. Пальцы их скользят по мокрым створкам.

Моя обувь промокла, потяжелела. Волосы липнут к щекам. Бесконечный поток каплей сверху.

Человек, что стоял с Баретом, убегает на улицу. К отелю подъезжают грузовики.

Пихаю Рема вперёд. Он переступает порог и бежит в сторону. Падает в кусты.

Из машин выбегают люди в форме охранников.

Выжившие разбегаются кто куда. Рем тихо сидит в кустах, не высовывается.

Я и Эмбер почти на улице, но радоваться начать не могу – всё может перевернуться – как и происходило весь этот день.

Светает. Солнце плывёт вверх. Уже чувствуется ветерок и тепло.

Выстрел, не менее оглушающий, чем был в коридоре от Дэра. Пальцы Эмбер скользят по моей ладони. Она падает на пол, держась за рёбра. Барет оставляет двери, ухватывается за моё плечо и тащит на улицу.

– Эмбер, Эмбер!

Я пытаюсь ударить Барета. Он сжимает моё плечо, вонзаясь ногтями в плоть.

– Я не уйду без мамы и брата, и вы не уйдёте! – девчачий, знакомый голос орёт и эхом разносится по холлу.

Верчу головой, чтобы увидеть Эмбер среди бегущих. И вижу её, всю в крови, но ещё дышащую. Её оббегают. А позади Дария с пистолетом в руке. С улыбкой на губах, и Филом, около её ног.

– Барет, Барет, Дария выстрелила в Эмбер!

Он толкает меня в кусты к Рему. Падаю. Сильные руки смыкаются на моей талии.

– Пусти, пусти, там Эмбер!

– Барет пошёл за ней.

Охранники начинают стрельбу. Люди валятся на землю, вдыхая последний в их жизни свежий воздух.

Двери закрываются перед носом тех, кто остался внутри, и перед Баретом.

Рем нервничает. Рука в бинте еле держит меня, а вторая прижимает к груди. Последние силы он отдаёт для моего спасения.

Эмбер осталась там. Не успела. Не коснулась земли. Не почувствовала ветер в своих рыжих волосах.

Барет практически влетает в кусты к нам. Закрывает ладонями лицо.

– Не успел…

Охранники грузят тела пристреленных людей в грузовики.

Закончив грязное дельце, уезжают так же быстро, как и приехали.

Мы на воле. Мы справились.

Рем расслабляет руки.

Моё тело невесомо.

Кожа расцарапана ветками куста.

– Как Дария могла…

– Я успел взять это, – Барет расстёгивает молнию толстовки и вынимает:

«ДОГОВОР ТРЕТИЙ. ПЕТУНАЙ».

– Мы найдём тех, кому сможем это показать. Эмбер сильная, она справится.

– Её подстрелила Дария!

– Не смей хранить её, тебе ясно?!

Барет никогда не повышал голоса. Он накричал на меня. Я затыкаюсь.

Рем кладёт подбородок мне на плечо.

Я кладу свою голову на его.

Эмбер сильная.

Часть 3

Эмбер

Кровь. Боль.

Но никакого страха.

Двери закрываются.

Я верю в то, что мои новые друзья вызволят меня отсюда. И всех, кто как и я – не успел сбежать.

Дария из спасателя превратилась в нападающего. Она позади, и она целится в меня.

Люди как тараканы ищут уголок, куда спрятаться.

Зажимая ладонью пулевое ранение, и под прицелом шагаю на трясущихся ногах к пекарне.

Глава 12

Рем

Мы не успели дойти до полицейского участка. Нас остановили обычные, неравнодушные люди.

Накормили, напоили и позвонили полицейским.

Меня забрали в больницу.

Кайру и Барета увезли в участок.

Через несколько дней по телевидению рассказали об опасности в виде насекомых, передающих аллергию.

И началась эвакуация в специальные, оборудованные места без растений.

Мои родители уехали в базу номер пять. Кайра и Барет – в базу номер три.

Когда меня выпишут, снимут новые швы, я сяду в автобус, везущий в третью базу.

Мои новые знакомые по палате хотят уехать со мной. Шумные ребята, прекращающие придумывать и играть в разные игры только по ночам, когда спят.

Барет позаботится о Кайре.

А я пока позабочусь о себе.

И вернусь с новыми силами к девушке, которую люблю.

Барет

Нас привезли в лагерь, оборудованный для эвакуации граждан.

Здесь искусственная трава. Ни одного дерева. И палатки почти на каждом шагу.

Большой шатер, где мы обедаем.

Общие душевые.

Корт для игры в большой теннис.

Больница при лагере.

В палатках живут люди по двое или по трое человек, но меня, Кайру, и выживших из отелей поселили по одному на время.

За нами следят, нас контролируют. В особенности активная слежка ведётся за Кайрой и одним парнем, у которого такие же приобретённые после отеля шрамы.

Кар редко выходит из своей палатки.

Когда мы прибыли, я старался не отходить от Кайры ни на шаг, как велел Рем. Но Кайра закрылась в себе.

Самое частое, куда она выходит – это к нашему главному военную.

Военные обещали освободить заложников, оставшихся в отелях. Помочь раненным. И теперь Кайра каждый день интересуется, нашли ли они Эмбер.

Нам удалась связаться с Рембо. Это был единственный раз за эти несколько дней, когда у Кайры появился в глазах покой: мы узнали, что врачи сумели спасти его руку, и ампутация не потребовалась, что операция прошла успешно, и он идёт на поправку.

Кайра ждёт его, но пока только и делает, что лежит на кровати в позе креветки.

Люди за спиной, её и парня со шрамами, называют «Шрамовые». Они собираются в группировки, на случай, если инфицированные взбесятся.

Рему не понравится, что здесь происходит.

Я хожу по лагерю и исследую. Разглядываю. Запоминаю.

Меня интересует здесь всё.

Я такой был всегда: что-то новое и странное – мне нужно рассмотреть.

Воспоминания не стереть, но я, не показывая это Кайре, чтобы та не впала в новый поток депрессии, тоже думаю об Эмбер. О том, что не побежал за ней сразу. И раз за разом вижу, как двери закрываются передо мной, и внутрь уже не попасть. А Эмбер с пулей в рёбрах остаётся в отеле, откуда мы так жаждали убраться.

Пока насекомые сжирают наш город – никто не вздохнёт полной грудью.

Кайра

Барету не нравится, что я никуда не хочу выходить.

Что мои дела останавливаются на облёжке кровати.

Зелёные палатки вместительные. Я одна, поэтому мы комфортно быть наедине с собой.

Родители уехали в другой лагерь. Я не знаю, что от себя ожидать – насколько повредилось моё эмоциональное состояние – поэтому я попросила их побыть подальше от меня.

У Барета и Рем с родителями сработала та же логика, и мои, и их родители сели не на тот автобус, что и мы.

Мне ничего не сообщают про Эмбер.

Это гнетёт – каждая минута приближает к чему-то неизбежному.

Я скучаю по Рему.

Забрали якорь, который держал меня, как держат якоря корабли, на одном месте. В моём спокойном море образовался шторм, и я тону, погружаясь глубже в бездну печали.

Я хочу кричать, и кричу в подушку каждый вечер, чтобы никто меня не услышал. Но это не помогает.

Мне надо орать во всю глотку, до хрипов, до потери голоса. Но здесь для этого нет места.

Везде люди. Бродят и бродят мимо палаток.

В отеле со шрамами нас должно было быть трое: я, Эмбер, и как я узнала – Моти – парень младше меня на два года, такой же инфицированный.

Но об Эмбер мне пока ничего не известно.

Поэтому шрамовых здесь двое.

«Шрамовые» – самая лучшая кликуха для таких, как я и Моти.

Нас и боятся, и призирают.

О заражённых пестицидами не знают уже только ленивые.

Из дома я взяла совсем мало вещей. Много чужого, и так мало родного.

Барет похож на Рема, но совсем немного. Барет не мой дом, не мой уют.

Рем под присмотром врачей. А я эгоистично мечтаю, чтобы он оказался рядом.

Я обнимаю его футболку по ночам. Она не пахнет им. Пахнет мной. Пахнет отелем.

Мои мысли заняты Эмбер и Ремом.

Ремом и Эмбер.

Я признаюсь себе, а потом отрицаю – что полюбила Рема Вадгера.

Когда я падала в пекарне, глаза Рема освещали мне путь лучше света в конце туннеля, даже если я и не знаю, какое там освещение перед смертью.

Серо-зелёные, обеспокоенные глаза, были последними, что я видела перед темнотой. И теперь вижу их постоянно.

– Пошли хавать!

Барет бесцеремонно входит в мою палатку. И не видит ничего нового – я лежу на боку, смотрю в стену болотного цвета, от ветра покрывающуюся морщинами.

– Я не хочу есть.

После высвобождения из отеля я ела и ела всё, что мне давали.

А сейчас я не чувствую голода или жажды. И сил, чтобы подняться с кровати.

– Я скажу хорошую новость о Рембо, но только в столовой.

Приподнимаю голову, чтобы посмотреть на Барета: лжёт или нет.

На его губах замерла лукавая улыбка.

Закрываю глаза.

Опять включается плёнка воспоминаний: от утонувшей зараженной до зашивания руки Рема, до шахты, где тесно и темно, до раненой Эмбер, до мёртвого Фила, до обвиняющей Дарии.

Я не могу спать.

Весь мой сон состоит из дрёмы, и резких пробуждений.

– Ты не можешь здесь сказать?

– Извини, я могу…

Около Барета топчется Моти. Ростом он Барету по плечо. Волосы светлые, как пшеница, приглажены каким-то средством. И эти шрамы, точь-в-точь как мои, и Эмбер.

Интересно, каким он был без них.

Барет смотрит на него сверху вниз. Мысли его не угадать.

– Что-то случилось?

Поднимаю голову с подушки. Как тяжело двигать своим ослабшим, словно каменным телом.

– Ты не бойся, тебя не обидят. Они немного боятся нас, но ни разу меня не тронули.

От этих слов у меня вырывается смешок.

– Я не боюсь. Я устала.

– Кар, мы все устали, но ты должна встать с этой сранной кровати! Ты ни одна страдаешь, не одна думаешь об Эмбер и Реме! Ему определённо понравится, что ты о нём думаешь, – дополняет Барет к своим мотивационным словам.

– Я пойду, пойду с тобой в столовую. Выйдите, я приведу себя в порядок.

Барет и Моти выходят. Застёгивают молнию дверей палатки.

Я обычно не закрываю себя: тканевая дверь колышется на ветру, и я не ощущаю себя запертой. И не чувствую опасность.

Я знаю, всё понимаю, что страдают и переживают все. Но мне нужно немного больше времени. Каждый справляется по-разному, и моё преодоление тревог и беспокойств – это лежать, никого не видеть, копаться в себе.

Скучать.

Бояться.

Предполагать.

Сажусь на кровать. Сижу и сижу. Знаю, Барет меня ждёт, а может, вместе с Моти. Может, он видит во мне сестру по несчастью и хочет прибиться к нашей расколотой компании.

Умываю лицо влажными салфетками. Провожу по телу, немного освежая себя. Чищу зубы сухой зубной щеткой и пастой. Пью воду, глотая мятную пасту вместе с жидкостью.

Я один раз была в общественном душе. Как только вышла на улицу, увидела на двери: «Шрамовая переносит инфекцию повсюду».

Они не понимают, что инфекции во мне давно нет. Она отметила меня шрамами, но средство Рема от отравления и много воды уничтожили её. В малом количестве возможно искоренить инфекцию из крови человека.

Все из отелей сдавали анализы. У меня и Моти было намного больше проверок организма, чем у остальных людей.

И мы чисты.

Почти чисты…

В слюне нашли бактерию – она не развивается, и не заразная, она просто есть, и во мне существует. Без вреда для кого-либо.

Моти стоит поодаль от Барета. Опущенная голова, и сжатые пальцы, сжимающие край футболки, прямо-таки вопят о том, как Моти неуютно находиться здесь.

Людей много, и они движутся кто куда. Как рабочие муравьи.

Дети показывают на меня пальцем, и переводят его на Моти. Взрослые дёргают детей и уводят подальше.

Но самые злые – это подростки.

Они шепчутся о нас с Моти. Придумывают байки. Хотят раскрыть наши секреты. Настраивают против нас.

Но они не могут сломать уже сломленного человека.

И пока надо мной небо, а ветер касается кожи, мне безразлично на мнение дикарей.

Но Моти напряжён.

И почему-то немного Барет.

Люди шушукаются не только из-за шрамов, но и из-за наших ссадин, синяков, заживающих гематом. Дария неплохо украсила мою скулу.

У кого не было одежды – тому выдали.

Многие в зелёных штанах и кофтах. У кого-то огромные берцы, а кто-то в домашних тапочках и шлёпанцах.

Я в лёгких брюках, рубашке и кедах.

На улице тепло.

Столовая в большом белом шатре.

Белый цвет как коридоры отеля. Мне неприятно заходить внутрь.

Пахнет едой, молоком и какао.

На раздаче очередь.

Барет встаёт за высоким мужчиной, я за ним, а Моти, как моя тень – за мной.

Я в ожидании новостей.

В ожидании, когда Барет расскажет мне что-то важное.

Сегодня на завтрак блины, горячий шоколад, и два банана на одного. Бутерброды достаются тому, у кого есть деньги.

Я свои не взяла, а колбаса на булке выглядит аппетитно.

Взяв подносы, мы идём к столу.

– Шрамовые теперь вместе ходить будут? – спрашивают друг друга четверо подростков. Одна девчонка, и трое парней.

– Друг друга уже не заразят, – отвечают им с другого стола. И все ржут.

Барет отодвигает пластиковый стул от такого же стола. Я сажусь. Моти садится, Барет тоже.

Я не приступаю к трапезе. Без остановки смотрю на Барета.

– Что ты хотел мне сказать?

– Поёшь, скажу.

– Кусок в горло не лезет.

Верчу в руке банан.

– Тогда не скажу.

Перед тем как Рема забрала скорая, я услышала, как он говорит Барету: следи за Кар, защищай, успокаивай. И порой Барет уж слишком тщательно выполняет указание Рема.

– У тебя нет немного денег в долг… я хочу бутерброд.

Барет смотрит мне за спину. Я оборачиваюсь – куча людей, ничего такого. Поворачиваюсь обратно на него.

– Съешь блин сначала.

– Ладно, блин так блин.

Сворачиваю блинчик в рулон. И опять воспоминания. Неприятные, болезненные. Как складывала в такие же рулоны футболки, чтобы мужчина из бассейна связал руки и ноги сумасшедшей.

Первый кусок тяжело жуётся. При глотании застревает в горле. Проталкиваю куски подостывшим шоколадом.

Моти всё съел и облизывает масляную тарелку.

Тарелка с бутербродами летит по воздуху и ставится передо мной.

Из рук падает остаток блина на прозрачную скатерть. Откашливаю то, чем подавилась.

Бросаю взгляд назад. И каменею. Утихаю. Пока не начинается новый приступ кашля от крошек, попавших в дыхательные пути.

Рем стучит ладонью по моей спине. Моти протягивает остатки шоколада.

Не дожидаюсь, когда откашляюсь до конца, поднимаюсь, роняю стул и бросаюсь на шею к Рему.

Я не плакала с того момента, как смотрела на уезд своих родителей в другой лагерь.

Мои слёзы впитываются в широкие лямки майки Рема. От него не пахнет привычными запечёнными яблоками. Его аромат чужой, но у кожи есть особый запах, и я втягиваю и втягиваю его в себя.

Руки Рема стискивают меня. Одна ладонь ложится на мою макушку.

– Она о тебе думала, – сдаёт меня Барет.

Из-за сдерживающей руки Рема не могу посмотреть на Барета и послать его куда подальше. И сказать спасибо, что он так и не успел сказать о приезде Рема. И вышел потрясающий подарок. Эффект неожиданности.

– Я тоже о тебе думал, Кар.

Его «Кар» отличается от других «Кар» – произнесённым другими людьми.

Всё же это его дурацкая идея так меня называть.

– Приятель, не ошибся в выборе? У нас тут есть здоровые девушки, подберём и тебе, – кричат с соседнего стола.

Рем отодвигает меня от себя, поднимает стул, сажает на него. Пустота. Не нравится, как стало прохладно без его объятий.

Невольно замечаю рубец на его предплечье. Ровный, аккуратный, выпуклый, розовый. Пройдёт не менее полугода, прежде чем он окончательно заживёт.

Он подходит к парню с заросшей, небрежной щетиной.

– Чего волком на меня смотришь? Новенький? Шрамовые заразные, я тебе всё расскажу и покажу.

– Заразные? – с полным непониманием переспрашивает Рем.

Моти склоняется над столом. Барет сидит и вставать не собирается.

– Показывать мне ничего не нужно. Я тебе покажу, – Рем вытягивает зашитую руку, – шрам видишь?

Рем дождался ответ в виде кивка щетинистого.

– Шрамы бывают, если повредить кожу. Шрамы не заразные, – он говорит так спокойно и ласково. Страшен не крик – а невозмутимое спокойствие.

– Я тебе расскажу всё, что захочешь. Ладно? Только ты не встревай в чужие разговоры. И подходи ко мне поговорить без посторонних. Договорились?

Щетинистый глядит на Рема. Брови подняты, ноздри двигаются.

– Хорошо, приятель, но предложение с девчонками в силе.

Рем берёт свободный стул и ставит к нашему столу.

Я впиваюсь зубами в булку с колбасой и жую тщательно, уже не давлюсь. Предлагаю бутерброд Барету и Моти.

Барет отказывается, просит меня доедать самой. Моти, покраснев, тоже отклоняет предложение. Но я вижу, как ему хочется, и перекладываю бутерброд ему на тарелку.

Рем ест мой второй банан.

– Не обращай на них внимание, – советует Барет, жестом показывая на соседнии столики.

– А, да я не обращаю.

И я не обращала, пока они не начали настраивать Рема против меня.

Другие девчонки…

После того как Рем признался мне в любви, встречался ли он с кем?

Остались ли у него ко мне те сильные чувства?

Он поцеловал меня в щеку, защищал…

Я влюбилась.

Влюбилась в того, на кого внимание не обращала.

Стоит ли сказать Рему, или сейчас совсем не время для таких признаний.

Он доедает банан.

А я доедаю бутерброд.

Мы, оказывается, так похожи.

– Ты ведёшься на провокации, Рембо!

– Эй, потому что они не правы, – с набитым ртом отвечает Рем.

– Воды? – спрашивает меня Моти, и толкает стакан с водой к моей пустой тарелке.

– Что? Нет, спасибо.

Вот что со мной происходит в обычной обстановке, где много людей – я теряюсь. Как и Моти. У него также опущена голова, и такой же потерянный взгляд.

Я долгое время избегала общества. Сидела в своей палатке. И это не было ощутимым, пока не вернулся Рем. Посвежевший и, как обычно, общительный. Таким я его помню, и хочу забыть, каким он был в отеле.

– У тебя щёки горят, – заявляет Моти.

– И правда, – комментирует Рем, и поворачивается к Барету: – У неё температура?

– Да вроде нет.

Трогаю своё лицо. Подушечки пальцев проводят по горячим шрамам.

– Я никогда не краснею. Я не болею. Я…

Влюбилась.

Это слово так и лезет в голову. Так и давит на виски.

И на совесть из-за Эмбер. Какая любовь, когда подруга неизвестно как: выжила или умерла за теми белыми стенами.

– Душно тут, – спасает Барет, – жарко ей.

Он давно понял о моих чувствах к его брату. Возможно, и раньше меня самой.

– Станет тебе нехорошо, мне скажи, ладно, Кар?

– Спасибо, Рем.

– Всегда пожалуйста, дорогая.

Щеку печёт ещё сильнее.

Я стала совсем помешенной.

Хочу обратно в палатку, на свою неудобную кровать.

Моти и Рем пожимают друг другу руки, знакомясь.

– Об Эмбер ничего не слышно? – задаёт Рем вопрос, моментально меняясь в настроение. Из расслабленного – в напряжённое.

– Военные обещали наведаться в отели. Я хожу к главному каждый день, но он ничего не может сообщить. Не плохого и не хорошего.

– В больницу она ко мне не попадала. Я бы узнал.

– Каждый день я вижу во сне её. Рыжие волосы и куча веснушек. Кольцо в носу, на свету мерцающее.

Во сне… коротком. Я часто просыпаюсь, ведь совсем плохо сплю.

– Мы не можем ничего сделать, пока, но давайте ждать дальше, – просит Барет.

– Я познакомлю вас с ребятами из моей палаты, и с соседних. Они из деревни и родственники остались там.

Я корыстно хотела остаться с Ремом вдвоём, но вслух желание не говорю. Обязательно скажу, но не сейчас, не сегодня.

– Даже с братом не пообщаешься?

– Барет, мы с тобой навсегда.

Рем несильно ударяет Барета по плечу.

– Я устала, можно я пойду?

Шестеро глаз поднимаются на меня.

– Я провожу, – Рем встаёт, – а Барета и Моти познакомлю с новыми знакомыми. А потом и тебя, не переживай, хорошо?

– Спасибо.

Все же мы останемся вдвоём. Шевелятся задатки счастья. Я так и не узнала, что с ним случилось и как Дария встретилась с ним. Как спасла.

Почему она не могла оставаться вредной, но справедливой… и не стрелять в Эмбер.

Насколько Рему было больно после операции на руку. Как он это переживал в больнице, без единой родной души.

Но уйти мы не успеваем. Раскаты смеха звучат поблизости. Компания из пятерых человек. Толкая друг друга идут к нашему столу.

– Вот и они. Я скажу, что скоро подойду к ним.

– Я могу пойти одна.

– Я обещал тебя проводить.

– Рем, дружище!

Парень с вытянутым лицом, лысой головой, приобнимает Рема. Второй – чуть ниже ростом и длинной шеей, бьётся с Ремом кулаками. А остальные трое из этой компании – девушки.

Одна в толстовке до колен, без штанов, и в балетках. Вторая – вырядилась в платье – смотрится неуместно. Третья с волосами до плеч, непокрашенными корнями – волосы белые, корни – чёрные.

– Рада видеть тебя в здравии, – говорит в платье.

– Давай, кто быстрее съесть банан? – спрашивает девушка в толстовке парня с длинной шеей.

– Сначала кто добежит быстрее до раздачи!

– Окей!

Парень и девушка побежали. Они оббегают столы, толкают тех, кто спокойно ест. И парень первый добегает до подносов. Кладёт руку на линию раздачи и кричит на всю столовую:

– В этом я выиграл!

– Это Лара и Бон, – рассказывает Рем.

– А я, – начинает лысый, – Сэм.

– Привет, – девушка в платье рассматривает меня с ног до головы, – Мая.

– Я Кайра.

– О, Кайра, знакомое имя, – девушка с чёрными корнями смотрит на Рема. Улыбается. – Зови меня Зара.

– Ага, настолько, что оно мне снилось, – смеётся Сэм.

– Я подойду к вам позже. Можете пока познакомиться с моим братом, – показывает на Барета.

– Договорились!

Они идут к столу – к Барету и Моти, садятся на стулья.

– Они классные. С непростой судьбой, но не унывают, – объясняет Рем, когда мы направляемся к выходу.

– Тебе с ними весело?

– После всего, что мы пережили, они напоминают мне о прошлом.

– Когда ещё никто и не мог подумать, что у жизни есть правило перевернуться в любую секунду?

– Да. Наша жизнь перевернулась, но эти ребята почти как прошлое.

– Кайра, твой брат ушёл к врачу. Пролил на себя горячий чай. Он у тебя слабенький.

Я оборачиваюсь на девушку в платье.

– Какой брат?

– Ну, твой. У него такие же…– она замолкает. Вместо слов показывает на щёки.

Шрамы.

Они ещё не знают, что мы не родные братья и сестры, а товарищи по несчастью.

Глаза щиплет.

Надоело!

Невыносимое желание ударить Маю.

Ярость иногда поднимается в груди, течёт в кулаки. Это началось после предательства Дарии. Я хочу показать, доказать другим, что я не слабая, что меня нельзя бить, обвинять, оскорблять.

– Это шрамы, говори это слово внятно, а не затыкайся! Моти не мой брат, он инфицированный, как и я. Мы не заразны, не выпучивай глаза!

Слёзы текут по щекам. Я наорала на неё. Это лучше, чем кричать в подушку.

Ухожу. Оставляю Рема, но он спешит за мной.

– Прости их, прости меня, – он хочет взять меня за руку. Но его дурацкая привычка, самая отвратительная – держать со мной дистанцию. Это уже не надо… не надо!

Просто возьми меня за руку!

И беру сама.

Сплетаю наши пальцы.

Делаю вид, что не замечаю его удивление.

Свободной рукой утираю слёзы.

Рем как творец моих эмоций.

– Ты не виноват. Ты понимаешь, что это не пройдёт?

– И что?

– Что на меня всегда будут смотреть с выпученными глазами.

– Кар, она на всех так смотрит. Эй, ты красивая. Плевать на всех.

– Спасибо, приятно слышать это от тебя, – от повисшей неловкости бью Рема локтем в бок. Слишком по-дружески. Сразу же и жалею, что так сделала.

Но держаться за руку совсем не похоже на дружбу.

– Показывай, где твоя палатка.

Тут столько одинаковых палаток, что многие люди по ошибке заходят в чужие.

Активисты направляют главному военному предложения, для хорошей, привычной жизни в этом лагере. И первое правило – это пронумеровать палатки.

Свою я запомнила из-за местоположения – она почти около душевых. А палатка Барета неподалёку.

А вот и главнокомандующий. Идёт вальяжной походкой. Подбородок высоко поднят, руки будто пришиты к телу.

– Джордж Оурэн! – подзываю мужчину к нам.

Рем отпускает мою руку.

Главнокомандующий встаёт передо мной и Ремом. Прикладывает прямые пальцы к виску.

– Кайра Моуви, вы сегодня не заходили. Вашу подругу ещё не нашли.

– Военные обыскали весь отель Петунай?

– Они поймали Дарию Сильви. Она не говорит, где Эмбер Вайли, но её продолжают искать.

– Пекарня! – восклицает Рем, – около фитнес-зала есть зелёная дверь. Там коридор, ещё одна дверь, и за ней пекарня. Я там работал. Если Эмбер жива, – косится Рем на меня, – она может быть там.

– Кайра Моуви, бойцы не плачут. Я направлю солдат по вашей наводке, молодой человек.

– Рем Вадгер.

Слёзы на щеках долго высыхали. Сначала Джордж Оурэн видел меня бесчувственной, потом надоедливой, теперь и плачущей.

И вот уже ликующей.

Пекарня самое оптимальное место для Эмбер. Она выжила, пошла или приползла в комнату Рема. Перевязала рану и ждёт спасения.

– Да! Она точно жива. Рем, ты такой молодец!

Второй раз за день кидаюсь к нему в объятия без стыда.

– Что вам ещё сказать, офицер, чтобы эта девушка меня обнимала?

Серьёзный мужчина Джордж Оуэрен не отвечает на этот вопрос. Он говорит:

– Обнимаемся мы за дверьми, а на людях мы никого не любим.

Я отхожу от Рема. Не потому, что офицер слишком уж предвзято относится к объятиям, а чтобы снова не начать краснеть. Без этой краски на лице жилось намного проще.

– Новости через три часа. Приходите в зал собраний.

Прямые пальцы к виску, и он покидает нас.

– Ну что ж, пойдём закроем двери, – смеётся Рем, приподнимая голову.

Над головой небо. Под ногами и вокруг всё фальшивое.

Отель – как искусственно созданная мухоловка. И этот лагерь не настоящий – но здесь никого не убивают, и это плюс.

– Вот мой временный дом.

Отодвигаю тканевую дверь, пропускаю Рема внутрь. На тумбе разбросанные вещи. Одеяло с кровати скинуто на пол. Мятая подушка. Пустые бутылки от воды на полу рядом с полными.

– Я забросила себя, и своё жилище.

Рем стоит молча. Он смотрит на всё это без омерзения. С печалью.

– Я знаю, что ты практически не выходила отсюда.

Он застыл как памятник, установленный в неправильном месте. Всё смотрит на мою кровать и смотрит.

Вздыхаю.

– Мне не хотелось…

Так непривычно видеть Рема здесь.

Вообще видеть Рема.

Прошла где-то неделя, как его забрали в больницу, а меня привезли сюда. Его образ замёрз в моей голове ледяной статуей. И вот он рядом – оттаявший и вдумчивый.

– Я понимаю, что сутки, проведённые рядом со смертью, тебя вымотали. Ты переживаешь за Эмбер, но появился шанс, что она успела спрятаться и немного себя залечить.

Он опускает голову, смотрит на меня. Чувствую себя нашкодившим ребёнком.

– Я слышу по ночам твой крик от боли. Я вижу твою кровь на своей одежде. Вижу тебя без руки…

– Я не хочу, чтобы ты помнила меня таким. Давай сядем.

Я иду к кровати первая. Сажусь и пододвигаюсь к стене палатки. Рем делает то же самое.

– Я смотрю на тебя как раньше. Для меня ты не изменилась, не внешне, не внутренне. Не трогай шрамы, они не делают тебя другим человеком, – убирает мою руку от лица.

Проводит пальцами по моим щекам, не останавливается на образовавшемся изъяне в виде продолговатых, выпуклых рубцов. Щекочет пальцами подбородок.

Я улыбаюсь. Его касания нежные и аккуратные. Ими он говорит больше, чем словами.

– Я вижу по тебе – ты запуталась, что чувствовать. В тебе столько эмоций… если бы ты сказала, что влюбилась в меня, я бы не смог сейчас в это поверить.

Он грустно смеётся. Я перестаю улыбаться. Эти слова лупят меня в самое сердце, что быстро стучало, когда он трогал меня – а теперь оно забилось медленно-медленно. Воздух застрял в горле.

Не поверил бы, что влюбилась. Но я сделала это! Это слово «люблю» барабанными палочками бьёт меня по голове больше недели. А Рем… а он бы просто-напросто не поверил.

Казалось, куда ещё хуже.

А вот куда.

Ощущал ли Рем это же, когда я ему отказала?..

– Ты не прав. Я не запуталась! Я всё понимаю. Я борюсь сама с собой. Но я здесь, на этой земле, и не постоянно в мыслях.

Он кладёт ладони на свои колени.

– Тогда я должен быть здоровым в твоих мыслях. С двумя руками, и без каких-либо криков.

– Будешь. Обязательно будешь. Я увидела тебя, – понижаю голос, – наконец-то. И всё наладится. И не думай, что я не понимаю себя.

– Я расскажу тебе, как Дария и Фил спасли меня. Ты, в свою очередь, переживёшь то, что со мной произошло. И будешь помнить мою руку в крови настолько редко, насколько ты выходила за это время из палатки.

– Я прибью Барета. Зачем он тебе всё рассказывал.

– Потому что я попросил.

Голову в сторону. Серо-зелёные глаза на меня. Выжигает на моей коже свою заботу и защиту.

Хочу его поцеловать. Поэтому не поворачиваю голову на встречу к его.

Он оттолкнёт. Не поверит, что это неподдельное желание.

Я не сделаю это. Не стану его целовать, признаваться, пока не увижу, что он мне снова верит.

Мне остаётся бороться с вожделением, уткнувшись глазами на развивающуюся тканевую дверь на ветру.

– Расскажи, и я обещаю, что с этого дня ты всегда будешь с двумя руками.

Глава 13

– Барет побежал с Эмбер на руках через столовую. Мы договорились, что я буду отвлекать заражённых на себя… но я затормозил. Испугался. Монстры уже бежали на них, хватали. Я сжимал рукоять ножа.

Рем погружается в воспоминания. Я представляю, как всё это было, прикрыв веки.

Испытаю то, что с Ремом случилось, вместе с ним. И мы оба оставим это в прошлом. Я ему обещала, и я постараюсь выполнить данное обещание: никогда больше не видеть его без одной руки.

– Потом я заорал, сам от себя не ожидав. Мой крик напугал и меня тоже. Все монстры рванули ко мне. Я махал и махал ножом. Последние, что я видел, как Барет убегает с Эмбер. Как веснушчатая смотрит на меня через плечо моего брата. И закрыв глаза, я нырнул в ощущения, как меня лапают, как тянутся к моей шее. Вязнул в липкой крови, и ужасном запахе болота. Резанул собственным ножом руку. Уже готовился умирать. Думал о брате, о твоей рыжей подруге, и о тебе. С мыслями о тебе, Кар, я и собирался умереть. Рукоятка ножа скользнула по моей ладони, и нож упал к ногам.

Сжимаю зубы до такой силы, что они скрипят. И пусть это больно, лишь бы не заплакать.

– Но за спиной кто-то завопил, на заражённых что-то полетело. Задевало и меня, но не больно. Потом уже узнал, что это была картошка.

Заражённые побежали на вопль. Я открыл глаза… какой-то мальчишка схватил нож, захлопал в ладоши и повёл за собой орду сумасшедших.

– Фил…

– Он самый. Я упал в чужую и собственную кровь. Дария подбежала ко мне, развязала ленточку со своих волос и немедля перевязала мне резаную рану. Помогла дойти до дивана. И не прекращая повторяла, что все инфицированные должны гореть в аду. Вернулся Фил. Этот мальчишка положил семерых монстров моим ножом. А дальше пришёл Барет, после него и ты. Когда я тебя увидел вновь, подумал, что всё-таки умер. Настолько ты красива.

– Ты даже в рассказе о своей практически смерти говоришь обо мне.

– Я всегда говорю о тебе.

– Это я заметила. Почти все твои знакомые что-то да обо мне знают.

Дария и Фил оказались в нужное время в шахте, из которой меня вытолкнули. Но Дария не сумела творить и дальше хорошие дела, перешла на сторону зла. Пристрелила Эмбер.

Рассматриваю шрам на руке Рема. Он уже не кажется таким страшным, и тело не бросает в жар, как было при каждом взгляде на это. Слёзы всё же капают. Капают и капают.

Я никогда не ревела так много.

Без Рема я держалась. Кричала себе в подушку и кричала, выплёскивая всё наружу. А сейчас можно плакать. Рем поймёт.

Он прижимает меня к себе, я прижимаюсь к нему.

Рем жив благодаря Филу и Дарии.

Эмбер может быть мертва благодаря Дарии.

Это всё непредсказуемый сюжет, который хотелось бы переписать.

– Поспи, я заберу тебя через два часа. Пойдём слушать новости. Я здесь первый день, поэтому пока не знаю, что это такое.

Я что-то бормочу в ответ. Чувствую, как взлетаю и приземляюсь на мягкую постель, без подушки.

Рем

Я теряю счёт времени.

Я нашёл Бона, Сэма, Лару и Барета, играющих в нарды. Пока учился, вникал в правила, прошло два часа, и люди поспешили на новости.

– В зале собраний, – рассказывает Барет, – вы видели зелёный шатёр, чуть меньше столовой, включают телевизор и показывают новости. Главнокомандующий рассказывает о планах. Это происходит раз в два дня.

– Я сяду к Рему, – Лара пододвигает свой стул ближе к моему.

Я встаю. Лара – любитель мужского внимания. Ещё с больницы она пытается со мной флиртовать. Барет отказал ей сразу, и она поняла. Но от меня она никак не хочет отлипнуть.

Сэм убирает нарды. У этих ребят один чемодан отдан различным играм. Вместо алкоголя – они играют, на что-то спорят. Пытаются втянуть и меня в их образ жизни.

– Я пойду за Кар.

– Да пусть спит, Рембо.

Рембо – так называет меня только брат. Лара немного раздражает. Навязчива.

– Скоро буду.

Я выхожу из палатки Сэма. Он живёт вместе с Боном. Моя палатка в самом конце лагеря, очень далеко от Кайры. Поэтому я нахожусь везде, но только не там.

Лара подбегает ко мне и идёт рядом. Она приятная собеседница, но не всегда слышит, или не хочет слышать нет.

– Интересно, почему новости показывают раз в несколько дней. Ничего не происходит за эти дни?

Обхожу палатки, сталкиваюсь с людьми. В отеле был один плюсик – отсутствие толпы.

– Наверное, там говорят только о ситуации с насекомыми, отелями, и лагерях.

– Когда в больнице ты рассказывал о выживании в белых стенах, я думала, что ты ещё под наркозом, – смеётся она.

Кайра стоит у душевой. Мокрые волосы падают на плечи. Футболка прилипла к телу. Позади неё, на двери, надпись: «Шрамовая переносит инфекцию повсюду». На неё косятся, но Кар не обращает внимания. Она направляется к своей палатке. По ногам скользят капли от воды.

– Я рассказывал на второй день пребывания в больнице. Я точно не мог быть под наркозом.

Кайра слышит мой голос, поворачивается. Смотрит на Лару. Брови взлетают, а щёки краснеют. Раньше кожа её щёк никогда не румянилась. Шрамы розовые, может, из-за них стал заметен розовый оттенок.

Я всегда держал с ней дистанцию, как бы мне не хотелось трогать её. Поцеловать разок. А после встречи в пекарне, когда она очнулась на моей кровати, Кайру будто подменили: она сама трогает меня, пытается быть ближе.

– Я немного припозднился, извини, – Кайра переводит взгляд с меня на Лару.

Очень похоже на ревность.

Но я никогда не нравился ей как парень. Чувства не могут появиться, если их не было много лет.

Боль от безответной любви привычна, как вдохи и выдохи. Больнее видеть её так близко, и не обнимать.

– Хм… – хмыкает Кайра, – я проснулась час назад. За временем следила.

Я не слышал от неё такого обвинительного голоса. Она определённо злится.

– Ты будешь сушиться, или пойдём?

– Если сушить волосы феном, они могут стать как солома, – рассказывает Лара и начинает трогать волосы Кайры. Та отшатывается.

– Тебе не грозит, у тебя очень мягкие.

Кар прикусывает губу. Приглаживает волосы.

– Мы уже опоздали, – и снова этот обвинительный тон, – так что пойдём… те.

Лара слева, Кайра справа, я в центре. Напряжение летает в воздухе, как птицы.

Птиц отгоняют ультразвуком, чтобы не залетели в лагерь – они переносчики насекомых, а напряжение между нами тремя никакой звук не отгонит.

В палатке собраний не всем хватило стульев. Многие стоят. Впереди большой телевизор, прямой эфир. Женщина в сером костюме рассказывает о ситуации в городе. Рядом с её лицом, слева – маленький экранчик, на нём наш город: пустые улицы, закрытые магазины, отключённый свет. Одинокие птицы.

Население с животными в других лагерях, а уличные – в приютах. Никого не оставили в беде.

Кайра отходит к стене.

До отеля она не любила находиться одна. Часто гуляла с подругами, или родителями.

Кар очень изменилась.

Лара пригибается, проходит мимо людей и садится на освободившийся стул.

Я встаю рядом с Кайрой.

Громкость колонок увеличивают.

– Эвакуация проходит быстро, но не все согласны покидать свои дома.

Журналист идёт мимо домов, где открыты окна, и горит свет от свечей. Звучат голоса.

– Мы не сможем распылить пестициды, пока в городах находятся люди. Вред для людей был доказан в отелях, построенными частной компанией. Создать новый пестицид учёные не успевают. Насекомые, как говорилось ранее, аллергенные для большинства людей – размножаются очень быстро.

На журналиста направляют камеру. Он в специальной одежде, как пчеловодный костюм.

– Власти просят уехать в эвакуационные лагеря всех, кто остался в городе. Дайте правительству спасти людей!

– Я не поняла, – шепчет Кайра, вставая на носочки, чтобы дотянуться до моего уха, – они собираются распылять тот же пестицид, что и делал людей сумасшедшими?

– Похоже, что так… – отвечаю я.

Телевизор выключается. На сцену выходит главнокомандующий.

– Сейчас решается вопрос, что делать с теми, кто сидит в своих домах и не хочет эвакуироваться. Забирать их из домов силой, или дать заразиться бактерией.

Телевизор снова включается. На экране фотография сумасшедших. Кровавые раны на щеках, приоткрытый рот. Я слышу, как они рычат, хотя это просто фото. Шрам на руке ноет. Позади них белые стены отеля.

Кайра кладёт ладонь на мою ноющую руку, будто знает, что я чувствую. Её пальцы прохладные. Помогает.

– Если через два дня эти люди не решат свою дальнейшую судьбу, мы перестанем ждать. Заразившиеся бактерией будут убиты на месте.

– А шрамовые живут вместе с нами!

– Заражённые!

Выкрикивают из зала.

– Они не заразны. И их мозг не повреждён. Собрание окончено. С вопросами подходить ко мне с двух часов дня до восьми.

Люди поднимаются со стульев. Барет пробирается к нам.

– Мы уже вернулись по домам, если бы все люди включили головы.

– Я рада была быть эвакуированной, – появляется Лара из-за спины Барета.

– Веселей, чем в больнице, – показывается Сэм.

– Эти придурки не могут понять, что Кайра не заразная. Что ещё мы от них хотим.

– Они боятся, их можно понять, но оскорблять нас из-за шрамов – перебор, – рука Кайры соскальзывает с моей. Фантомная боль возвращается в рубец.

Мы мешаем проходу. Нас пихают. Выходим на улицу и встаём подальше: туда, где почти никто не ходит.

– Новую работу искать придётся… – говорю я. В ту пекарню я ни под какими пытками не вернусь.

– Можно я с тобой устроюсь туда, куда и ты? – Кайра теребит мокрые кончики волос.

Я любуюсь ей. Смотрю в карие глаза, направленные на меня. Она мне по плечи. Хочу её защищать от всех недуг. Но кто я ей, чтобы решать за неё всю её жизнь.

– Почему бы и нет. Но, Кар, ты же окончила колледж на ландшафтного дизайнера?

– Ух ты, – Лара показывает Кайре большой палец, – я тоже рассматривала эту профессию.

– И почему не пошла? – интересуется Барет.

– Потому что она пошла в инженерный. Там парней больше. Там мы и познакомились, – отвечает Сэм за Лару.

– Вот бы были там такие, как Барет и Рем, – она берёт нас за руки. Я вырываю свою сразу, Барет ещё терпит.

– На обед пойдём? – переводит тему Кайра.

Барет с удивлением пялится на Кайру.

– Кайра хочет пойти в столовую? Рем, да ты вызываешь у неё голод.

Сначала смешок, потом все смеются. Кайра сдерживает улыбку.

Всё перевернулось.

Уехал на недельку. А у Барета и Кайры будто общий секрет, который они от меня скрывают.

Надо будет поговорить с братом.

Кайра

Сначала появляются тёплые ощущения внутри, и непонятная черная дыра в груди. Потом ревность. Ревность увеличивает дыру. Страх, что человек предпочтёт другого – превращает всё тело в отверстие.

Рем и Лара смотрелись как пара. Или мозг решил сыграть со мной: выдерживай сразу куча эмоций, а иначе точно потеряешь рассудок.

Я не знала, что можно смотреть на Рема никак на знакомого по дороге домой, а растекаясь лужей.

Слишком много всего в голове и между грудью.

Эмбер постоянно в мыслях. Образ Рема. А когда он рядом, я хочу запечатлеть ещё больше: запомнить расположение родинок, привычки в движениях рук, тембр голоса.

Мыслям тесно.

Всё бы кончилось, если бы люди покинули дома. Но многие чего-то бояться. А бояться нужно дальнейшей жизни с насекомыми, из-за которых всё это и началось.

– Обед сегодня обещают ужасным, – Лара морщится. Толстовка задирается, открывая её тонкие, белые ноги.

– Вот и посмотрим.

Я ухожу вперёд.

Я стала так часто сбегать. Хочется исчезнуть. Думала поможет лежать в своей палатке, теряясь для всех, но вариант оказался проигрышным.

Поскорее бы нашли Эмбер. Живой или мёртвой, но нашли.

Мы всё тут, а она в том проклятом отеле.

Прислушиваюсь к шагам за собой. Идёт ли Рем, или я достала его своими истериками. Я была у психолога лагеря. Не помогло. Она повторяла, что я должна пережить ещё раз то, что пытаюсь забыть. Ввести себя в так называемый гипноз. И снова бежать по белым коридорам, зашивать руку Рема. Бояться за его жизнь, смотря на кровоточащую рану. Видеть трупы. Видеть, как люди умирают.

Не могу ещё раз переживать это.

В столовой, как обычно, толпа. Очередь доходит аж до входа.

– Пойдём поговорим, новенький.

К Рему приблизился тот парень, с которым он говорил на завтраке. За его спиной ещё двое. Я делаю неосознанный шаг за Ремом. Барет ещё не подошёл, он задержался в зале собраний.

– Шрамовые не участвуют в беседах.

– Ещё раз, – Рем собирается идти с ними, – никаких обращений к ней, кроме как по имени.

– Я позову Барета!

– Нет, Кайра, – строго говорит Рем, вставая к парню лицом к лицу, – я тебе не мальчишка, ничего не умеющий делать сам.

Они уходят.

Остаться? Бежать за ним?

Барет и Сэм видят меня одну. Осматриваются по сторонам. Лара, и две её подруги пытаются выяснить, кто выше прыгнет.

Смотрю на Барета. Смотрю в сторону, куда увели Рема.

Нет уж.

Не останусь на месте, даже если слаба.

Рем сильный, отважный, но я не буду тут пихать в себя еду, пока с Ремом непонятно что.

Я уже оставила его, когда он себя порезал.

Бегу мимо людей, расталкиваю с дороги. Краем глазам вижу Барета, он недоумевает.

И поэтому он гонится за мной.

Прячусь за чьей-то палаткой.

Рем и трое парней около забора. В самом дальнем месте от наблюдательного пункта.

Я не полезу к ним. Но и не уйду. Барет хочет пробежать дальше, сразу к брату, но видит меня и садится на корточки рядом.

– Что опять-то?!

– Этим парням не понравилось, что Рем подошёл к ним на завтраке.

Они разговаривают с Ремом. Рем что-то отвечает. Голоса слышно плохо, совсем приглушённо.

– Драка будет.

– Барет, так спокойно об этом не говорят!

Всю трясёт.

Колени касаются искусственной травы.

Слежу за Ремом. Пытаюсь прочесть по губам, что он говорит.

Барет встаёт и уходит. В противоположную сторону от Рема.

– Ты куда?

– Это его разборки. Кайра, пошли.

– Я не уйду.

Барет смотрит на меня через плечо.

Удары по плоти. Глухой звук.

Поворачиваюсь обратно к Рему так стремительно, что хрустит шея.

Барет хватает меня за запястье и тянет на себя.

Рема бьют. Он бьёт. Потасовка.

Один из парней выплёвывает кровь. Врезается кулаком в живот Рему.

– Барет, сволочь, ему нужно помочь!

– Если он увидит тебя здесь, расклеится сильнее, чем от этой драки!

Он прав. Барет мыслит, как никогда здраво. Но пусть он расстроится, пусть наорёт на меня, что я всё-таки за ним пошла. Я не дам этим придурком драться трое на один. Нечестная драка – как драка с лежащим.

– Прости!

Бью Барета по коленям. Не так сильно, что он бы закричал или издал хоть звук, но неожиданно, и его ноги подгибаются.

Его пальцы на моих запястьях расслабляются.

Я выбегаю из убежища. Рем меня замечает.

Изумлённый взгляд сменяется на сердитый.

Выпрямляется, отводит взгляд от меня и бьёт двоих сразу в челюсть.

Торможу.

Он прав. Он не ребёнок. Не маленький мальчик, чтобы пытаться сделать всё за него.

Задом наперёд я возвращаюсь за палатку. Барет трёт колено, как будто я его гирей пнула.

– Почему вернулась?

– Когда он меня увидел… он рассердился больше, чем на этих козлов.

Рема толкают к стене.

Я не буду лезть. Не буду. А если полезу, а если они меня схватят?.. Рему придётся защищать не только себя, но и меня.

– Я уже влез как-то в его драку. Мы полгода не разговаривали.

– Полгода?

– Да.

Столько звуков. Удары, грубые слова. Всё замирает. Моё тело болит, будто бьют меня. Надо уходить, но я сижу, прижатая к палатке спиной. Прижимаю язык к клыку зуба. Делаю себе больно.

Он не обязан был защищать меня, чтобы всё это переросло в то, что происходит за этой палаткой.

Ударов так много.

Я слышу, представляю, как кулаки проводят по коже, как врезаются в тело.

Зажмуриваюсь.

– Пойдём, Кайра.

Барет пытается поднять меня.

Я цепляюсь пальцами за ткань палатки. Отрицательно качаю головой.

– Я не уйду, пока Рем здесь. Я уйду отсюда только с ним.

Кто-то громко хрипит, это тяжёлое дыхание добирается до меня.

Внутренности смещаются. В горле колит, словно застрял ёж. Глаза мокрые, щиплет кожу.

– Хватай его!

Что-то трещит. Удары. Удары. Удары.

Барет закрывает мне уши ладонями. Звук становится похож на тот, когда слушаешь ракушку.

Лицо Барета искажено. Его младшего брата избивают. Его младший брат избивает.

Барету не легче, чем мне. Но родится мужиком – это терпеть. Не давать себе унижать близкого, даже если того бьют.

Полгода игнорировать брата, только потому что тот хотел защитить… Рем видел меня. Он точно разозлится.

Барет пододвигается ближе к краю палатки, выглядывает. Хватка рук, зажимающих мои уши, теряет силу. Руки Барета падают на траву.

Звуки возвращаются, вливаются в меня, как струйка воды в бутылку.

От чего-то стало тише. Удары уже не такие постоянные, и кажутся, что те зависли. Звучат одинаково.

Барет тянет меня за футболку, когда я пытаюсь выглянуть. Увидеть, на какой стадии эта драка – ещё середина, или уже под конец.

Барет мешкается. Он агрессивно не даёт мне посмотреть на происходящее. Тянет за вещи и даже дёргает мои волосы, шею.

Одного мимолётного взгляда, захватившего тело Рема, прижатого к забору двумя парнями, и спину того, что стоит перед ним, размахивая кулаками – хватает, чтобы мою крышу снесло.

Я наклоняю голову назад, врезаюсь затылком в нос Барета и выбегаю из безопасного пристанища.

Тело Рема распято, как тело Иисуса. Обе его руки держат два парня. Один, что ко мне спиной, бьёт его в разные места: в грудь, в лицо, в живот.

Лицо Рема в крови, открыт один глаз. Он выдохся.

Вбегаю в чужую палатку. Без тени сомнений. Бесконечно в гневе. Вдруг теряю весь страх. Становлюсь безрассудной. Проклинаю этих нелюдей.

Два дезодоранта в моих руках. Нажимаю одновременно на две кнопки, проверяя работоспособность. Ароматы совмещаются… какой знакомый запах.

Бегу к тому, что ко мне спиной. Двое, держащие Рема, кричат вожаку обернуться.

Глаз Рема наблюдают за мной. Потрескавшиеся губы дёргаются. Он покачивается.

– Подонок!

Дном дезодоранта атакую вожака по голове.

Крысы отпускают Рема, тот с трудом остаётся стоять, а не падает.

Вожак замахивается на меня, но удара не выходит – я прыгаю назад и ослепляю его душистой жидкостью. Остальные двое добиваются той же участи. Они держатся за лицо, трут глаза. Вопят.

Во мне кипит такая злость, такая боль, такая ненависть… я ору в небо. Громко, истошно.

 Как долго я этого ждала.

Ждала, когда смогу всё выплеснуть, смотря в прекрасное голубое небо.

Это не подушка, что глушила мои крики – это огромное пространство, созданное для меня и моего крика

Ору как ненормальная. Каждая секунда этого вопля залечивает мои внутренние раны.

Кровь будто горячая, лава, жжёт и сжигает всё, что есть под кожей.

Рем, на полусогнутых ногах притягивает к своему избитому телу. Поглаживает ладонями поясницу.

Дезодоранты падают на искусственную траву.

Я замолкаю.

И плачу.

Плачу у Рема на плече, пока он гладит меня. Без звуков боли. Или остановок. Он терпит – я чувствую. Он ужасно напряжён.

Барет приходит с военными. Они забирают задир, как заключённых: серьёзные мужчины заламывают этих сволочей.

– Зачем ты пришла? Я просил тебя остаться.

– Прости меня, прости, прости, – я не могу его обнять. Не могу сжать в своих объятиях. Не могу поцеловать в раненые губы. Я ничего не могу делать с ним. Я не могу признаться в своих чувствах, пока моё биполярное настроение томится в груди. Он не поверит. Не поверит…

– Я так хотела быть тебе полезной… а вместо этого ты дерёшься с какими-то приматами. Из-за меня! Больше никогда не защищай меня! Не стоит этого того!

Смотрю в один его открытый глаз. Второй закрыт опухшим веком. Его лицо – один огромный синяк. Бровь рассечена.

Он откашливает кровь. Глотает её и морщится.

Его лицо так близко к моему. Становится одним красно-фиолетовым пятном.

– Когда я тебе говорил, не идти за мной, ты послушала?

Время объятий заканчивается. Он делает от меня шаг назад.

– Нет…

– Ну тогда и не проси меня не защищать тебя!

– Твои губы еле шевелятся. Тебе больно даже говорить. Несколько дней ты не сможешь есть, и всё хочешь продолжать затыкать рты этим придуркам? Я знаю, ты бы смог вырубить вожака, но сразу троих бывает только в фильмах. Они не перестанут задевать таких, как я. Но давай вместе не будем обращать на это внимание.

Он думает. Он прищуривает серо-зелёный здоровый глаз. Именно тот, что немного косит. Как мне нравится этот глаз. Нравится всё в нём. Но не гематомы и отёкшее лицо.

– Я понимал, что их трое. Знал, на что иду. Моя главная цель была доказать им, что я отвечаю за свои слова, и от них не отказываюсь.

– Меня ещё никто никогда не защищал, Рем. Это приятно. Но на это больно, очень, боже мой, больно смотреть!

– Я тебе сказал – не ходи!

– А потом я бы ослепла, что ли?!

Я направляю прямую, поднятую наверх ладонь к его лицу.

– Я ухожу, – предупреждает он. И идёт в ту палатку, откуда я стащила дезодоранты.

– Куда?

– В свой временный дом.

Он входит в палатку.

Вот откуда эти знакомые запахи. Кожа Рема в последнее время так и пахла.

Я вломилась в его дом.

Барет подходит ко мне, мы оба смотрим на удаляющуюся спину Рема.

– У него есть чем обработать раны?

– Не знаю. Я даже не знал, что его сюда поселили.

– Можно мне пойти ему помочь?

Рем застёгивает молнию двери.

– Видеть он нас не хочет.

– Сильно я тебе в нос дала?

– Голова у тебя чугунная.

– Я приду к нему попозже. Возьму аптечку.

– Боюсь, он не захочет с нами говорить.

– И я боюсь…

Рем

Рубец кровоточит.

Протираю его спиртовой салфеткой. Меняю салфетки часто. Я должен ходить на физиотерапию месяц, но сегодня это отменяется.

Кулаки разбиты, а глаз не видит.

Кайра напоминает мне маму:

«Рем, тебе поможет брат. Он старше и сильнее». «Сейчас придёт папа, он тебе сделает велосипед». «Давай свою толстовку. Я зашью».

Перед Кайрой я хочу быть сильнее, но выше головы прыгнуть не получается.

Сказал ей не ходить за мной.

Избитый, помятый.

Неужели я могу привлечь её внимание лишь этим.

Я лежу, пялюсь в полоток. Лучше мне не шевелиться.

Бегунок движется по молнии.

Кайра заглядывает внутрь. Зацепляется чем-то об ткань и позже показывает сумку с красным нарисованным крестом.

– Я могу тебе помочь?

– Ты считаешь, что я слабый?

– Нет конечно! Ты сильный и очень смелый. Ты… красивый ещё. И от тебя вкусно пахнет.

– Ого…

Я теряю дар речи.

Не понимаю её. Никогда не понимал.

Я озадачен.

Я хорошо помню, как она мне отказала:

«Извини, но мы знакомы мало, и… ты не в моём вкусе».

Не в её вкусе. Как это могло измениться, я не улавливаю.

Я не хочу, чтобы она меня жалела. Не хочу, чтобы видела во мне кусок избитого мяса.

– Вкусно пахло от меня теми дезодорантами, – я издаю что-то схожее на смешок.

– Я верну, – почти кричит она.

– Не надо.

Она вертит в руках сумочку. Не понимает, куда ей деться.

– Спасибо, что пришла. Я в порядке.

Она движется к выходу, но всей походкой: медлительной, грациозной – показывает, что ей не хочется отсюда уходить.

Ей крик в небо сохранился у меня в воспоминаниях. Никто не кричит так громко, когда душа не в разладе с мозгом.

– У меня царапина где-то на голове, можешь посмотреть?

Она сразу же останавливается. Разворачивается, и по пути ко мне достаёт какой-то флакон.

Я сажусь на кровать, ближе к краю.

Я думал, Кар сядет рядом, но она встаёт передо мной на колени.

Смотрит снизу из-под длинных ресниц в мои глаза… мой один открытый глаз.

Смотрит так, словно видит в нём звёзды и луну. Смотрит так, что кончики моих пальцев покалывают от желания её поднять, положить на кровать и лечь рядом. Поцеловать.

Она смотрит так… точно бы хочет, чтобы я это сделал.

– Сейчас я смою кровь с твоего лица. А потом займусь головой.

Я держусь только из-за боли по всему телу. В органах. Я привык не трогать её, держать дистанцию, но она в последнее время сама хочет моих касаний. Я готов быть с ней ближе, но боюсь, что её желание временное, и всё кончится, когда жизнь вернётся в обычное русло.

Кар льёт хлоргексидин на ватный диск. Из-за дрожащих рук всё льётся мимо.

Она приподнимается, начинает водить диском по моей щеке. Это напоминает мне, как она зашивала мне руку. Врачам не понравилось, но мне было приятно.

Водит по следующей щеке. Лёгкими касаниями. Трясущимися пальцами.

Промывает мой заплывший глаз. Приподнимается выше, переходит к голове.

Губы её так близки к моим.

Целую её в нос. Вздрагивает. Придвигается ближе – её нос почти прижимается к моим губам.

Целую ещё раз.

Уже не вздрагивает.

Ей тяжело дышать. Она неудобно стоит, но дыхание утяжеляется, когда я целую в третий раз. Что-то хочет сказать, но не осмеливается.

Пальцы в моих волосах. Гладит.

Я представлял, что она моя девушка, и я могу обнимать её, трогать, но никогда не было это настолько приятно.

Опускается чуть ниже.

– На вид голова в порядке. Не тошнит? – спрашивает она прямо в мои губы.

Вот он момент – бери и целуй.

Губы мои разбиты, и ничего из поцелуя не выйдет. И я не действую.

– У меня есть мазь, – Кайра ищет рукой на диване свою сумочку. Вместо того чтобы отойти и взять её, она не отодвигается не на сантиметр.

Цепляет пальцами тюбик с кремом. Неудобно, и она со вздохом отползает.

– Этот крем восстанавливающий. Будешь мазать израненную кожу, и губы тоже можно. Быстро заживут, – уже веселее говорит она.

Тянусь к тюбику. Кайра отдёргивает руку.

– Я сама.

Она начинает с моих губ. Кончиками пальцев промазывает каждую ранку.

Боль взрывает мозги.

Ноет и то, куда не били.

Далее обмазывает лицо. Костяшки пальцев.

Старается.

– Я оставлю тебе все лекарства.

– А если тебе понадобятся?

– Я приду за ними к тебе.

На секунду она сплетает наши пальцы.

– Спасибо, Кар. Но это в первый и последний раз, когда ты пошла за мной после просьбы остаться.

Опечаленный взгляд.

– Хорошо.

Сумочка остаётся на кровати. Кайра уходит, но напоследок вновь смотрит на меня. Вот опять у меня ощущение, что ей нужно мне что-то сказать.

Барет

Брата избили. Такое мы уже проходили, но тогда не было девушки, которая будет за него переживать.

Я им не мешаю.

Рембо грезит о ней ещё с поступления в колледж, что рядом с её.

Если она оттолкнёт его, после возвращения в привычный нам мир, я удушу её своими же руками.

Но пока очень похоже, что она влюбилась в моего младшего брата. И сделает для него всё, кроме как бросить на произвол судьбы.

Он должен быть счастлив.

Кайра

Я почти завопила ему в лицо, что влюбилась. Вот-вот бы всё сказала. Как тепло рядом с ним, как уютно. Но только и делала, что открывала и закрывала рот, как рыба.

Подавала ему сигналы близостью, нежными касаниями. И держала в себе слёзы, промывая каждую его рану.

Трогаю нос там, куда он целовал. Наверняка ему придавало это боль.

Дверь палатки закрыта на молнию. Можно не бояться быть запертой.

За пределами моих стен громко говорят, топают – случайно, а может и специально, дёргают палатку.

За железными стенами собраны самые разные люди. Нам тут тесно. Мы выдернуты из домов. Не все знают, что с их родственниками и где они.

Я не знаю, где Эмбер.

Главнокомандующий весь в своих делах. Никаких сообщений.

Людям без нормального личного пространства, без войны и группировок – не выжить.

Глава 14

Утро начинается раньше обычного.

В лагере суматоха. Отсюда слышны голоса. Слова разбираю обрывочно. Голова болит, как после лишнего выпитого.

Лучше спать я не стала. Не получается.

– Они сейчас такие, а потом…

– О… не зараз…

– Их надо изолировать, а не привозить ещё!

В мою палатку пытаются постучать. Кулак проваливается в ткань, оставляя отпечаток.

– Кайра Моуви, мне нужно сообщить вам новости.

Джордж Оуэрен. Главный.

Вскакиваю с кровати, не могу надеть тапочки – соскальзывают с ног.

Ещё заражённая?

Эмбер.

Холодок пробегает по спине.

Задевая рукой одеяло, падает, спотыкаюсь об него, тоже падаю.

– Кайра Моуви, вы спите?

– Я уже иду, пожалуйста, подождите.

Не надо было застёгивать молнию: открываю её очень долго. На одной ноге есть тапок, на другой нет.

За Джорджем Оурэеном недовольные, ещё спящие люди.

Главнокомандующий входит в мою палатку. Закрывает дверь на молнию и ведёт меня в дальний угол.

– Люди не довольны, но не могут не подслушивать.

– Эмбер нашли?

Во рту сухо. Ужасный привкус. Сердце стучит неритмично.

Тревожно.

– Привезли девушку в нашу больницу при лагере. Но она не рыжая, а русая. И волосы короткие. Шрамы на щеках, как у вас с Моти Павлови. И зовут её Вайлет.

– Я таких не знаю…

– У неё на руке кожаный браслет, на серебряной вставке К. М.

– Мой оберег, который я оставила в отеле.

В отеле пребывало много людей, но я познакомилась только с Эмбер, Дарией и Филом.

Тут объявляется какая-то девушка, с моим оберегом на руке.

Я нахожу тапок. Не переодеваюсь, не трачу времени.

Следую за главнокомандующим. Люди на улице вещают о своих правах. Требуют шрамовых отвезти подальше от них – здоровых.

Не успели ещё проснуться, а уже такие злые.

Больничный комплекс находится в узкой, удлинённой палатке. Если смотреть на неё со входа, кажется, что у палатки нет конца.

Я не хочу говорить с ней один на один. Но утро совсем ранее, Рем, должно быть, ещё отдыхает и не может сдвинуться с места от боли. Барет точно спит, он ложится поздно – сам рассказывал.

Джордж Оурэн ведёт меня мимо больничных коек. Кроватей и пациентов вижу крайне редко – импровизированные палаты состоят из шторок с трёх сторон. Окна из плёнки скорее для вида, чем для использования – плёнка в потёртостях и царапинах, за ней ничего не видно.

Пахнет ужасно.

Медицинскими средствами. Потом. Испорченной едой.

От запаха мутит.

Надеюсь, Рем был в нормальной больнице, а не в таком бомжатнике.

Главнокомандующий отодвигает шторку, пропускает меня к кровати.

Девушка пятнадцати лет, с короткими, спутанными волосами лежит головой на подушке с закрытыми глазами. Шрамы на щеках близняшки моих.

На запястье мой оберег.

К.М

Скучаю по родителям. Но вдалеке от меня им должно быть лучше, чем здесь слушать, что обо мне говорят.

– Она спит?

– Она ждала тебя.

Глаза открываются: темно-карие, необычно мутные. По её глазам ничего не прочитать. Лицо невозмутимое.

Она приподнимается, поправляет подушку, чтобы лечь на неё спиной.

– Почему она здесь? Нас в больнице не держали.

Джордж Оурэн поворачивает голову в мою сторону. Смотрит с мужской грустью, которую еле разберёшь через серьёзное выражение лица.

– Она болеет, и за ней нужно следить некоторое время.

– Спроси меня, я тебе на всё отвечу, – тоненький голосок, приятный. Ей бы петь.

– Извини.

С немым вопросом, будто спрашиваю, можно ли мне подойти к незнакомке, смотрю на главнокомандующего.

– Я оставлю вас. У военных появилось неотложное дело.

– Эмбер?..

– Да. Вайлет сообщила, что Эмбер заперлась в пекарне, и, похоже, пряталась, когда наши люди туда наведывались.

– Поэтому её так долго не могли найти… Она жива…

Я ждала новостей об Эмбер каждый день. Спрашивала, терялась в догадках, и известия о ней упали на голову, как крыша кирпичного дома. Неожиданно.

Джордж Оурэн уходит. Закрывает шторку.

Остаёмся с Вайлет один на один. Беру табуретку, двигаю его к её кровати. Сажусь.

– Привет, я Кайра. Это мой оберег.

Её рука тонкая, кожа белая-белая.

Она снимает браслет, протягивает мне.

Я помню, как выбросила его, чтобы спастись. Попрощалась с ним, а он вернулся, как бумеранг.

Забираю из её тоненьких пальчиков оберег, но не спешу надевать на запястье.

К.М

– Расскажешь мне, что произошло с Эмбер?

– Я ждала этого очень давно.

Никто никогда не смотрел на меня так пристально. Она моложе меня на лет пять, но этот слишком осмысленный взгляд меня пугает.

Эмбер

Неделю назад.

Дария целится в меня. Люди расходятся по сторонам. Они перестали долбить в стеклянные двери, чтобы разбить их. Все понимают, что мы снова заперты.

Кровь течёт через пальцы, капает на пол, оставляя следы моего пребывания здесь.

Дарию отвлекает звук на лестнице. Она отскакивает и отворачивается от меня.

Вот моё преимущество.

Я не в курсе, говорил ли кто Дарии о пекарне, но спешу туда так быстро, как бы не бежала без ранения.

Захлопываю дверь.

Жму на рану двумя руками, стараясь остановить кровь.

Голова кружится.

Тошнота застревает в глотке.

Кайра

– Когда открылись двери номеров, мой отец рванул в коридор, оставив меня.

– Оставив тебя? – переспрашиваю, удивляясь такому родителю.

– Да. Он пытался сбежать несколько раз, но натыкался на заражённых. Возвращался.

Она пытается отдышаться, как будто марафон пробежала.

– Я помчалась за ним, но была такая толпа, что он успел нырнуть в неё, а я осталась позади. Потом прозвучало предупреждение, что двери закрываются. Все рванули ещё быстрее.

В моей голове включается плёнка воспоминаний. Мы бежим, Барет расталкивает. Люди падают. Трупы мешают бежать. Мы толкаемся, перепрыгиваем мёртвых, не помогаем встать живым.

Никто и никогда не забудет то, что мы сделали.

– Я бросила это занятие. Пытаться спастись из отеля. Остановилась на первом этаже. Прозвучал выстрел. Я увидела рыжую девушку, упавшую на пол. Помню тебя, как ты пыталась вырваться из рук какого-то парня, а он толкнул тебя на улицу, передав другому парню. И помню, как тот первый хотел выломать двери, но приехали грузовики.

Впиваю ногти в кожу ладоней.

Это похоже на тот гипноз, о котором говорил психолог. Она сказала, что это поможет пережить этап той жизни, и продолжить жить эту жизнь. Но всё наоборот, я опять глотаю слёзы, увязаю в боли.

– Я отвлекла ту, с пистолетом, и побежала к двери, куда исчезла рыжая девушка. Она не пускала меня долгое время, но когда пуля прилетела в дверь, прямо около моего уха, дверь открылась, и я попала в коридор к Эмбер.

Я ей помогла чем смогла. Что-то как-то перевязала. До сих пор не понимаю, как она не умерла за эту неделю. Жар, бред, кровотечение, инфекция.

Оберег впивается в ладонь. Колит в районе сердца. Кислород куда-то пропадает.

Обманное ощущение, что Рем рядом. Что держит меня за руку, не давая уйти на дно. Он выталкивает меня из вязких воспоминаний и представлений. Даже когда он на самом деле далеко.

– Мы не слышали, что происходит в отеле. Пекарня была для нас убежищем, но из-за этого мы не знали, что военные всех забрали. Что в городе началась эвакуация.

– Есть вода?

В горле першит, невозможно. Кашляю без остановки. В голове нарастающая боль. Медсестра вбегает в палату, поит меня чем-то сладким. По телу распространяется необычное спокойствие.

– Это успокоительный сироп. Долго не действует, но полегче станет.

Вместо спасибо – киваю.

– Осторожно с этим сиропом, – Вайлет видит, как я забираю у медсестры стакан, и делаю новый глоток.

– Что с ним не так? – сердито спрашивает медсестра.

– Вызывает зависимость.

– Чушь.

Медсестра уходит. Стакан у меня не забирает. От каждого глотка сердце перестаёт стучать, как копыта бешеной лошади. Сладенькая жидкость успокаивает боль, лечит душевную дыру в груди.

– Я бы всю жизнь его пила. Так хорошо и спокойно мне не было так давно…

– Отставь, а то я не буду рассказывать.

На мозг тоже влияет это успокоительное. Через туман спокойствия понимаю, что происходит что-то неправильное. Слишком уж безразлично становится на всё. Как будто я готова встать на табурет, сунуть голову в петлю, и пнуть табурет.

И умирая – не почувствую страх.

Ставлю стакан на прикроватную тумбочку.

Трясу головой, возвращая свои чувства. Бесчувственность может привести не на ту дорогу. Сделать человека безрассудным.

Вайлет ждёт минуту одну, другую, и продолжает рассказ.

Эмоции начинают возвращаться, воспламеняться, но успокоительная жидкость не даёт заистерить.

– Пока Дарию не забрали, она издевалась над нами. Стучала в дверь, проклинала, стреляла по стенам, пока не кончились пули. А тут два дня её не было слышно. Я вышла проверить, чтобы происходит, а людей-то нет. Ни мёртвых, ни живых. Пистолет лежал в середине зала.

Всех забрали.

Вайлет поправляет одеяло, натягивает его практически до подбородка.

– Я рассказала об этом Эмбер. И она попросила меня попасть на четвёртый этаж, забрать там оберег, если я его найду. Но ничего не есть. А я, как ты видишь, была очень голодной.

Показывает на свои шрамы.

– Мы с Эмбер тоже были голодны…

– Она сказала, что ты обрадуешься получить свой оберег обратно. И если она умрёт, то передать его смогу я.

– Эмбер самая смелая из всех, кого я встречала. Я так хочу с ней встретиться… – рука сама тянется к стакану. Успеваю сделать глоток – не больше – Вайлет выбивает стакан у меня из рук, и тот падает на пол. Жидкость превращается в лужу у моих ног.

– Это успокоительное нельзя давать людям. Хуже алкоголизма зависимость будет.

Вожу тапкам по луже. Быть с успокоительным приятно, но когда оно перестаёт действовать – все ощущения кажутся в двойном размере.

– Расскажи дальше, пожалуйста.

– Я не добралась обратно до Эмбер. Меня схватили военные. Что-то вкололи, и проснулась я уже тут. Я им сообщила об Эмбер. Оказывается, они уже давно её искали. Но внутри пекарни никого не было. Я посоветовала им искать в шкафу, и под кроватью. Искать, а не уходить, как будто сделали все, что могли.

– Теперь они точно её найдут! Вайлет, спасибо тебе за помощь Эмбер. Спасибо тебе, спасибо!

Я обнимаю её худое тело.

Я молилась в отеле, а после ни одной молитвы не произносила. Но пришло то время, когда нужно обратиться к всевышнему.

Пусть эта молодая девчушка сможет выздороветь. Она спасла жизнь, и теперь нужно помочь ей.

– Думаю, её сегодня привезут. Готовься. Она боялась за тебя. Мы видели, как люди из грузовиков расстреляли выбежавших. Вы удачно спрятались в кусты. Твои друзья – хорошие люди.

Врач входит в палату и просит меня покинуть пациентку. Дать ей отдохнуть. Отчитывает меня за вылившийся напиток.

Но мне сейчас всё равно. Я окрылённая. Эмбер была жива. Ещё денёк она точно выдержит.

Не ощущаю ног, они двигаются без меня. Мне нужно к Рему. Скорее. Сейчас я ему всё расскажу об Эмбер. И о своих чувствах. Я не боюсь. Эмбер не боялась, боролась за себя. И я поборюсь за Рема.

Сначала в столовую. Возьму Рему кашу, помогу поесть.

Замечаю пёструю обёртку лимонада.

Это тот же лимонад, что я давала Рему каждый раз, как он помогал мне донести пакеты до дома. Мой любимый.

Он платный, а в кармане моих штанов намного меньше средств. По карте нельзя. Выносить еду из столовой тоже нельзя, но я бегаю по столовой с тарелкой каши и ложкой. Мне шрамовой никто не хочет давать в долг. Буфетчица тоже мне отказывает.

Я не уйду без этой бутылки лимонада.

Каша остывает. Рему будет удобнее есть холодную, чем горячую, со своими-то ранами.

– Вы не можете дать мне в долг?

– Фу, отойди от меня. Ещё шею сломаешь, шрамовая.

И почти все реагируют так. Нет времени искать знакомых. Осталось две бутылки лимонада на витрине.

Ко мне подходит старичок, протягивает купюру.

– Возьми. Возвращать ничего не нужно.

– Я верну! Благодарю вас!

Люди смотрят на него как на умалишённого. А он, неспешно передвигая ногами, придерживая спину рукой, уходит к выходу.

Покупаю лимонад, прячу тарелку с кашей за пазухой. Не подумала надеть толстовку, и тарелка за футболкой выглядит как красный флаг для проверяющих.

Выхожу и почти бегу от столовой к палатке Рема. Вынимаю тарелку, стараясь не уронить кашу. Ложка стучит об стекло. Люди цыкают, недовольно крутят головой.

– Заражённым всё можно, а у здоровых правил, во, – женщина делает взмахи руками над своей головой.

– Надо митинг! – отвечает ей муж.

– Микинг, – неправильно повторяют дети.

Дверь в палатку Рема колышется на ветру. Он уже не спит. Эмбер скоро вернётся в нашу дружную компанию. Я смогу узнать об Эмбер всё, что мне было интересно.

Оберег на запястье. Я отвыкла от него за время, но на руке он всё равно как влитой.

Не останавливаюсь у его палатки. Не стучу. Врываюсь внутрь.

Всё успокоительное выветривается. Шар, в котором собрались эмоции, лопается. Все спрятанные на время чувства втекают в вены. Чуть не роняю кашу, но вовремя напрягаю пальцы, хватаясь за края тарелки.

У Рема в гостях его новые друзья. Мая и Зоя без верхней одежды. В лифчиках.

Парни все в одежде, но Лара что-то делает рядом с Ремом. Он поднимает руки, она снимает с него футболку. Прижимает к себе.

Хотя бы она не полуголая.

Все поворачиваются ко мне.

Кто сидит на полу – держит карты в руках. Кто расположился на постели – держат карты на кровати.

Лара отходит от Рема.

Его лицо уже не такое опухшее. Второй глаз приоткрылся. Губы покрылись корочкой.

На животе синяки.

У него нет кубиков, и даже небольшой животик. Но видеть его наполовину голым… щёки вспыхивают.

Своё же лицо стало предателем, вываливающим наружу всё то, что я ощущаю.

– Привет…

– О, с нами давай! – вроде это Бон. Парень с длинной шеей.

Рем встаёт с кровати, вырывает футболку из рук Лары. Надевает на себя.

– Эй, никто не одевается до конца игры, – кричит Мая, выпучивая глаза.

– Вот именно. Мы тут вообще в лифаках, – говорит Зара. Та, у которой белые волосы, но чёрные корни.

– Кар… – Рем шепелявит.

Ставлю на тумбочку тарелку. Лимонад.

Поест сам. А если не сможет – народу много. Помогут.

– Сегодня в больницу попала девушка, которая спасла Эмбер. Возможно, Эмбер привезут сегодня вечером, – выпаливаю ему в лицо.

– Эмбер жива?

Он замечает оберег на моей руке.

– Вайлет сказала, что Эмбер была жива. Приятного аппетита. Всем пока.

Разворачиваюсь на одной ноге. Вылетаю из его палатки. Рем идёт за мной, хромает.

Почему я вообще убежала. Я не имею права обижаться на него из-за того, что он общается с другими. Лучше так, чем с кем-то будет драться.

Он старается меня догнать, ему больно.

Я останавливаюсь.

Вдыхаю и выдыхаю.

Ему весело с теми людьми, и это главнее моей ревности.

– Мы просто играли в карты, – объясняется он, – больше ничего.

– Рем, извини, что убежала. Не люблю компании.

Не люблю полуголых девушек рядом с ним. Не люблю тех, кто его раздевает.

– Эмбер правда жива? Кто это – Вайлет?

Из его палатки выбираются его друзья. Все одетые.

– Джордж Оурэн сообщил мне сегодня утром о пациентке, поступившей в нашу лагерную больницу. Вайлет. Она мне и рассказала про Эмбер. В последний раз, когда они виделись, она была жива.

Он поднимает голову.

– Слава Богу.

Сэм, Зара, Мая, Бон, Лара подходят к Рему и встают передо мной.

– Не надо на него гнать. Все играют в карты на раздевание.

– Зара, мы обсуждаем не это.

– Все видели, с какой ненавистью она проводила нас, уходя.

– Это не наше дело, – говорит Бон, приобнимая Зару. Она скидывает его руку.

Небо понемногу темнеет. Скоро может пойти дождь. Гремит гром.

– Мы хотим поговорить с Ремом наедине, – отстаиваю своё право на Рема.

– Да говорите, – надувает щёки и выдувает воздух через приоткрытые губы.

– Он болтает только о тебе, не надо ревновать к нам, – Мая поправляет декольте.

– Я не ревную. Ясно вам? Я собиралась сообщить ему о подруге, которая осталась в отеле! Я хотела сообщить, что сегодня вечером мы можем с ней встретиться. И я не ревную, я хотела, чтобы Рем узнал об Эмбер от меня. И я научу её плавать, как обещала! А там его раздевает Лара!

Опять накричала на человека. Ещё и сообщила секрет Эмбер.

Тот успокоительный напиток не так уж и плох.

«Хуже алкоголизма зависимость будет».

– И говорит, что не ревнует.

Девочки уходят, взявшись за руки. Парни остаются.

– Лара со всех снимала одежду. Рем зато не снимал ни с кого.

– Да пусть раздевает кого угодно!

– Ревнивые женщины опасные.

Они смеются.

– Хватит. Кар, ты говорила уже Барету?

– Только тебе.

– Ладно, Рем, приходи вечером поиграть в бутылочку.

Они издеваются надо мной. Смеются!

– Парни, прекратите.

– А, ну да, через дня три поиграем. Губы-то побиты.

Бьют друг другу пять и идут за своими дамами, ушедшими уже далеко.

Я хмурюсь. Не хочу делать так, но расслабить лицо нереально.

– Я не буду в это играть.

– Вечером, когда Эмбер привезут, мы должны к ней сходить. Конечно, если у неё будут силы на встречу.

Больше никаких обсуждений игр этих новых его друзей.

– Придёшь за мной, если узнаешь первая?

– Приду. Если ты не будешь занят.

Неужели я всегда была такой язвой. Не припомню, что так сильно ревновала бывшего парня. Не ревновала до посинения.

– Я буду есть кашу до вечера. Один или с Баретом.

– Не подумала, что тебе может быть сложно пить газированный напиток…

– Всё будет хорошо. Встреча с Эмбер поможет тебе.

– Поможет, да. Но о чём ты?

– Я о том, что ведёшь себя по-чудному. Кричишь в небо, злишься всё время, уходишь.

– Всё, больше не нравлюсь тебе?

Он ничего не произносит.

– Прости, не должна такого спрашивать.

Я постоянно неспокойная. Не могу обуздать себя.

– Нравишься, Кар.

– Ох, хорошо.

Я же готова была сказать о своих чувствах. Шла с этими словами во рту. Но они застряли. Вместо нормального признания – охаю.

– Я пойду поем, и ты иди, пока столовая не закрылась.

– Надо, да. Сначала Барета найду.

– Позови его ко мне потом, пожалуйста

Угукаю.

Мнусь, но оставляю Рема одного.

Не ревную, кричала я. Да как же. Я могла накинуться на эту Лару, если бы она продолжила раздевать Рема.

В отелях я боялась сумасшедших. Радовалась людям, пока те не стали терять рассудок. Как я сейчас. Но уже устала от каждого лица и голоса всех людей здесь.

Эмбер, до встречи осталось немного.

Рем

Барет приходит ко мне в обед.

Кашу я не доел. Ложка еле-еле пролезает в рот через опухшие губы. Лимонад выпьем все вместе, как город будет освобождён.

– Думаю, где можно добыть Эмбер цветы. Обыскал каждый уголок лагеря, – вместо приветствия говорит Барет.

Он смотрит на каждую вещь, что есть в палатке. Крутит её в руках.

Он ещё ко мне не приходил.

– Никаких растений.

– Я нашёл бумагу, может ей оригами сделать?

– Барет, что происходит с Кайрой?

Он смотрит на меня боковым зрением.

– Тоже, что было с тобой три года назад.

– Я не понимаю о чём ты.

– А я не понимаю, как ты ещё не понял.

– Да что именно?

Когда уже люди перестанут говорить загадками и начнут пояснять прямо?

– Она сама скажет.

– Ты знаешь, что это? Она тебе рассказывала?

Почему-то он начинает смеяться.

– Она себе-то вряд ли сказала.

– Барет!

– Что, Рембо? Ты её герой в этом сломанном мире.

– Герой. Просто умора.

Я трогаю свой рубец на руке. Заплывший глаз, немного уже приоткрывшийся. И рассечённую бровь.

– Раньше ты был умнее.

– Ещё назови меня тупым.

– Ну-у

– Ненавижу тебя.

– И я тебя, брат.

Большая ладонь падает на моё плечо.

– Постарайся уйти из лагеря живым.

Я качаю головой и улыбаюсь криво.

– Она влюбилась в меня?

Произношу это тихо. Не веря тому, что спрашиваю такое.

Спрашиваю или утверждаю?

Понял ли я её чувства правильно?

– Так как, думаешь сделать оригами идея хорошая?

Влюбилась.

Я срывал голос, когда понял, что не могу перестать думать о девушке с соседнего колледжа. Шипел на всех и срывался. Когда она отказала, все стали серыми, потеряли оттенки.

Кайра переживает то же самое?

Неужели так может быть.

Влюбилась.

Сам по себе вырывается смех. Смех даётся с болью.

– Дошло, что ли.

– Барет, я люблю её больше тысячи девяноста пяти дней. А ты намекаешь, что она меня тоже любит.

– Хорошо, что я никого не люблю. Стану такой же тряпкой, как ты.

– Оригами – идея отличная. Неси бумагу, вместе сделаем. Зря, что ли, родители заставляли нас перед школой ходить на кружок оригами.

– Вообще-то, зря.

– Я и Кар сделаю. Птицу. Они свободные.

– Мой брат принял женские замашки.

– Пошёл ты.

Бери подушку, бросаю в Барету.

Влюбилась.

Кайра

Вечер наступал очень долго.

Начался ливень.

Стою под дождём. Мокну. Высматриваю главнокомандующего.

К воротам подъезжает микроавтобус.

Военные проверяют, что внутри него.

Ворота открываются.

Замечаю Рема. Прихрамывая, он подходит к воротам. Мокрый весь.

Скользя по искусственной траве, теряю тапки. Бегу босиком, проваливаюсь в лужи.

Это точно привезли Эмбер.

Дыхание сбивается. Мурашки ползут по коже. Не замечаю, что вся промокла и замёрзла.

Рем машет мне. Через пелену дождя рассматриваю его губы, растянувшиеся в улыбке.

– Кайра, ты вовремя. Бегите в больнице, Эмбер хочет видеть вас.

Джордж Оурэн кричит, чтобы я и Рем могли его расслышать.

Люди выбираются из палаток. Их не пугает дождь, интерес сильнее.

– Стоять!

Через открытые ворота вбегает женщина. Военные нацеливаются на неё оружием. Грузовик направляется в больницу.

Я случайно наступаю Рему на ногу, остановившись рядом.

Ружья перезаряжают. Выстрел в небо, как предупредительный.

Подпрыгиваю на месте, как и многие собравшиеся.

Выстрел ещё долго будет напоминать о себе эхом.

Это втягивает меня в ночные кошмары: Эмбер падает, держась за пулевую рану. Барет толкает меня к Рему.

– Помогите мне, помогите.

Из-за дождя плохо видно, что с этой женщиной. Она начинает чесаться, прямо на глазах надуваться и задыхаться.

– Насекомые. Стреляйте в неё, – главнокомандующий даёт приказ.

Пули свистят, и заканчивают путь в теле женщины. Её бросает по сторонам.

И тишина.

Дождь стремительно прекращается.

Красные капли блестят на искусственной траве. Дети плачут, взрослые орут, мужчины лагеря стараются всех успокоить. Кто не выходил из палаток – выходят.

Капли не впитываются в резину.

Смерть как ниточка, привязанная к каждому человеку: ты увидишь, как останавливается сердце других, кто-то увидит, как остановится у тебя.

Убийства.

Это безумие никогда не прекратится.

Среди этих капель замечаю коричневую спинку сантиметра два. Тоненькие волосатые ножки тонут в каплях.

Ещё один такой же ближе к Рему. Они освобождаются от воды и семенят к людям.

– Рем, отойди!

– Что?

Толкаю его, он поскальзывается, падает на спину. Давлю жуков, что совсем близко подбираются к нему. Рем начинает вставать.

Люди визжат, разбегаются по палаткам. Смелые давят насекомых вместе со мной.

Рем привлекает их, они все торопятся к нему на своих маленьких лапках.

Кружу вокруг Рема, как в танце. Он не видит жуков, не может рассмотреть их в ненастоящей зелени и каплях воды.

– Кар, побежали в палатку!

Жук заползает на ногу Рема.

Моя ступня летит на насекомое. Смахиваю его с Рема.

Неожиданная боль наполняет ступню и забирается выше. Ногу раздувает. Мышцы сводит. Защемляет седалищный нерв.

Боль обвивает ногу.

– Укусил… – нечленораздельно произношу.

Нога не держит. Валюсь на задницу. Опухоль идёт всё выше.

Рем поднимает меня на руки.

Хромая, он несётся к больнице. Пытается оббегать ошарашенных людей, но раз на раз толкает их локтями.

Хочу взяться за его шею, но руки неподвижны. Висят в воздухе, притягиваются к земле.

– Опять ты полезла меня защищать, дура!

Опухоль останавливается у колена. Кожу колет, режет, боль стреляющая.

Глаза видят плохо. Падает зрение.

Аллергия. Вот она какая.

Теряю слух.

Умираю. Я чувствую, как умираю.

Тело дёргается в припадке.

Мозг плохо соображает.

Я уже была мертва.

– Я люблю тебя, Рем.

– И я тебя люблю, Кар. Но зачем ты говоришь мне это сейчас? Живи, и говори мне это каждый чёртов день на этой чёртовой земле.

Последнее, что мне слышно.

А потом темно и тишина.

В ноге осязается непривычная боль, но не такая, как ранее. Пульс на шее как удары молоточком.

– Девушка, не вставайте.

– Что произошло?

Нет звуков. Возвращается слух, но кроме голосов ничего.

Эмбер. Она. Это её голос.

Паника не успевает накрыть, в рот вливается сладкая жидкость.

– Она сегодня уже пила это. Спросите её, когда очнётся, хотелось ли ей еще. З-а-в-и-с-и-м-о-с-т-ь.

– Что за ерунду ты говоришь, Вайлет?

– Она будет жить?

– Ромео, ты вовремя принёс ее. Аллерген не успел дойти до сердца.

– Я Рем.

– Ромео она имела в виду влюблённый.

– Эмбер Вайли, лягте обратно в кровать.

– Она меня не видит.

Ветерок на лице устраняет духоту.

– Учёные ещё не выяснили, как работает аллерген. Кто-то умирает сразу, а у кого-то будто и укуса не было. Она может и не слышит нас.

Я слышу. Но где все звуки. Когда они молчат – вокруг ничего.

Когда успокоительное перестанет действовать… я пойму в двойном размере своё положение.

Эмбер тут.

Я больше не слышу её, не могу увидеть.

Эмбер.

– Рем, что с ней? Что с тобой?!

А вот она. Неподалёку.

Открыты ли мои глаза, или закрыты?

Новая боль в ноге, не та, что после укуса.

Мне делают уколы?

– Это я её защитил от придурков, – а это она меня от насекомых. Тебе уже рассказали?

– В общих чертах.

– Она не могла спать. А теперь не может тебя увидеть и услышать. Она скучала по тебе.

Я слышу. Слышу. Но сказать не могу. Обездвижена.

– Если бы я не боялась военных, давно здесь сидела. Сказали бы, что их посылали из лагеря спасения. А они топали в своих берцах, выломали дверь, и давай всё швырять. Я нырнула под кровать и там лежала. Не приехали бы сегодня. Умерла.

– Тебе сделали операцию?

– В автобусе. Я недавно пришла в себя.

– Кар, Эмбер ждёт тебя.

И я жду встречи с ней.

– Эмбер, как ты? Как твоё самочувствие?

Барет тут.

– Вот я тебе цветы принёс.

Разве сюда можно приносить цветы?

– Ты сам их сделал? Спасибо…

– И Рем тоже. А эта вот птица, она для Кайры.

Для меня?

– А что вообще… Кайра? Что с ней?

Тихо опять. Пытаюсь прислушаться хоть к чему-нибудь. Слепая, глухая, парализованная. Лучше бы умерла.

– Это чёрная полоса, – голос Рема проталкивается через тишину.

– Эмбер вернулась, значит, не такая уж и чёрная, – Барета слышно хуже других, – Кайра жива.

Спать хочется, но никак.

Еще укол в ногу.

Перед глазами появляются лампы. Ослепляет.

– Сколько нужно ещё уколов?

– Это последний. Сейчас поставим капельницу.

Игла в вену. Неприятно.

Лампы из очертания перестраиваются в полноценную картинку.

Я не ослепла до конца своих дней.

Глава 15

Рем

Кайра моргает. Лекарство поступает по трубочке и вливается ей в вену.

Больничная койка и Кар на ней как мой личный ад.

Эмбер выглядит уставшей. Синяки под глазами, немытые волосы, забинтованный пресс. Она ходит к Кайре и ложится обратно на свою кровать.

Она выжила, и мы все смогли выдохнуть.

Каждый из нас рад её видеть.

Кроме пациентов больницы.

– Четверо шрамовых на один лагерь.

– Скоро здоровых выгонят умирать на улицу, а этих оставят здесь.

– Лучше бы эта померла.

Сдерживаться сложно. Барет сидит на стуле так, чтобы я не видел говорящих. Заслоняет мне вид.

– Молодой человек, – медсестра берёт мою ранее зашитую руку. Рассматривает рубец, – вы должны были ходить ко мне на физиотерапию, а вместо этого вас разукрасили.

– Рты держать на замке не умеют.

Говорю громко, чтобы все слышали. Медсестра отпускает мою руку и куда-то уходит.

– Достали эти защитники шрамовых.

Я уже собираюсь встать, но тихий, слабый голос останавливает меня:

– Пожалуйста, не надо, Рем.

– Кайра!

Я приподнимаюсь, смотрю в лицо своей любимой девушки. Она моргает редко, ищет что-то на моём лице.

– Я ещё ужасно вижу, но уже лучше. Эмбер в порядке?

– Эмбер.

Я лечу стремительно к кровати Эмбер. Она читает книгу, но от усталости откладывает её.

– Ты как? Кайра пришла в себя.

Эмбер встаёт, поправляет волосы. Мимолётно глядит на себя в зеркало, криво весящем на ткани палатки.

Идёт к Кайре. Проходит мимо Барета, улыбается ему.

– Привет, Кайра!

– Фиолетовая шапочка, я рада тебя слышать.

– Ты обещала не называть меня так.

Кайра пытается засмеяться. Грудь поднимается и опускается.

Сердце её стучит, по коже резонируют удары.

– Я мечтала сказать это. Ты не умерла…

Слеза катится по её щеке, заскальзывает в ухо.

– Я не умерла, зато ты решила отменить нашу встречу.

Эмбер тоже плачет. Слёзы у обоих беспрерывно вытекают. Кайра проводит взглядом по собравшимся. Кажется, она не разбирает, кто рядом.

– Я обниму тебя, когда встану.

– Вставай тогда быстрее.

Барет смеётся.

– Девчонки такие сентиментальные. Рембо, не заплачь вместе с ними.

– Я тебя уже посылал и повторюсь «пошёл ты, Барет».

– Эмбер, сколько предупреждать, что тебе надо лежать. Я сейчас вас всех отсюда выгоню!

Медсестра хватает меня за руку. Поднимает со стула и тащит куда-то.

– Эй!

– Тебя тоже полечить надо. Ложись на кушетку.

От физиотерапии никуда не деться. Женщина средних лет просто не даст уйти из больницы без исцеления.

Промывает мне все раны чем-то вонючим. Едким. Боль возникает, как после ударов кулаками.

– Вы собираетесь выгонять их отсюда? Мы все помрём, если шрамовые останутся около нас.

Женщина молодая, лет тридцати, стоит над медсестрой. Волосы в косе. На шее бинт.

– Заразных среди них нет.

– Сначала нет, а потом все мертвы, как в отелях этих, экспериментальных.

Мою руку греет аппарат. В песочных часах песчинки пересыпаются из одного сосуда в другой через узкое отверстие. Слышу шум моря и свободы. Крики чаек, а не людей.

Отворачиваюсь. Я всё ещё в больнице.

– Выйдите из процедурной. Я не собираюсь с вами спорить.

Женщина грозит пальцем медсестре.

– Я подам на вас в суд. На всех!

– Подавайте, но выйдите вон.

Терпение у медсестры приближается к концу. Она встаёт, бросает журнал на стол и показывает пациентке на выход. Та мычит, и, шаркая ногами, уходит.

Последние песчанки пересыпаются к другим.

– Время новостей через десять минут. Может уже начнёт кто-то действовать. Бери друзей и идите в зал собраний. Я прослежу за вашими дамами.

– Спасибо.

– Спасибо скажешь, когда ни одной царапины на тебе не останется.

Барет стоит на выходе. Он не отпускает птицу, которую я сделал для Кайры: мы сидели в его палатке, вспоминали, как и куда складывать бумагу. Барет сминал свои сделанные цветы раза шесть.

Протягивает бумажную птицу и кивает в сторону палаты Кар.

– Она плохо видит, не сможет её рассмотреть.

– Она не потеряла чувствительность пальцев.

Вкладываю бумажную птицу в руку Кайры. Она переносит её ближе к сердцу. Трогает кончиками пальцев крылья, голову, хвост.

Обращается с этой птицей как с настоящей. Поглаживает её. Она нежна и аккуратна.

– Это ворона?

Улыбка самопроизвольно появляется на моих губах.

– Да, Кар, ворона. Улетевшая ворона, и вернувшаяся символизировала надежду потерявшимся викингам. Вороны никогда не улетают далеко от берегов. Ты моя надежда, Кайра.

– Новый день не наступил, но я же могу сказать…

– М?

– Ты просил говорить тебе каждый день о… – не продолжает фразу, начинает новую, – о том, что я люблю тебя. Старый день не закончился, но, я люблю тебя, Рем. Ты – мой дом.

В сердце екает. Это мгновение замирает. Барет, начавший смеяться, теряется в пространстве. Меркнет.

Кайра закрывает глаза и дышит свободно. Нервные вздымания её груди прекращаются.

Я заставлял себя думать, что она не могла меня полюбить, ведь раньше я ей не нравился.

Но тогда и не было инфицированных пестицидами. Насекомых, убивавших людей.

Всё это появилось.

И любовь в Кайре смогла ко мне зародиться.

– Наконец-то она это сказала, – выкрикивает Эмбер из своей палаты.

Эмпатия, интуиция, сопереживания работают у меня так плохо, что все уже поняли о чувствах Кайры, а я всё сплетал в свои мысли в чёрную нить.

– Замолчите вы. Мешаете.

– Извините, – просит прощения Эмбер у одного из пациентов.

Труп у ворот уже убрали. То место огородили лентами. Люди в белых костюмах собирают оставшихся жуков в баночки. Несколько людей переминаются с ноги на ногу и ревут.

Военные стоят на своих позициях, на вышках, как будто ничего не произошло. Оружие направлено за пределы лагеря.

– Как вы могли убить эту женщину?

– Её было не спасти.

Джордж Оурэн объясняется с жителями лагеря.

Мало кто направляется в зал, слушать новости. Все попрятались в своих палатках.

– А что случилось-то? Я слышал выстрелы.

– Ты что, не знаешь?

– Не-а.

Хорошо Барету. Сохранил нервные клетки. Уменьшил количество трупов в воспоминаниях.

– А с Кайрой по-твоему, что?

– Аллергия какая та.

Когда я рассказываю Барету, что за аллергия постигла Кайру, он останавливается на полпути к залу.

– Всё, что в тех документах, правда?

– Ты ещё не понял?

Я склоняюсь, трогаю искусственную траву. Выпрямляюсь, трогаю ткань чьей-то палатки.

– Я надеялся нас это не коснётся. Что всё плохое мы оставили в отеле.

– Всё плохое уже в нас, Барет.

– Военные просто взяли и убили ту женщину?

– Убили, не поменявшись в лицах.

– Другие остались в живых.

– Не все. Троих унесли вместе с переносчицей насекомых. Покусали их. – Мужчина рассказывает, пока проходит мимо. Входит в зал собраний.

– Кайре повезло.

– Повезло, что ты отнёс её к врачу. У других спасателя не имелось.

Я задумываюсь. Прыгаю в мысли. Тону в них, как в зыбучих песках. Засасывает туда.

Вот почему нужно держаться всем вместе.

По одному нельзя. По одному не выжить.

Уже другая ведущая новостей рассказывает о происходящем в мире. Одета в белый костюм. На голове косынка, на шее платок.

– Просим убрать детей от экранов, беременных женщин и лиц со слабой психикой. Далее последуют неприятные кадры.

Мы сидим с Баретом на пластиковых стульях. Целый ряд свободен. Спереди и сзади по два-три человека.

Все попрятались.

Они не понимают, что спрятаться невозможно – когда придёт беда – коснётся и тех, кто находится тут. И тех, кто чувствует себя в безопасности.

В новостях секундная пауза, синий экран. Пауза даёт возможность выгнать всех, кому нельзя увидеть то, что там нам сейчас покажут.

На экране появляются дома. Люди стоят в проёме окон. Они держут плакат с красной надписью. Их пальцы в крови.

«МЫ НЕ УЙДЁМ ИЗ СВОИХ ДОМОВ. НАМ ЛГУТ, ХОТЯТ СОБРАТЬ ВМЕСТЕ И УБИТЬ»

У следующего человека, стоящего на лоджии, другая надпись:

«НИКОМУ НЕ ВЕРЬТЕ»

Мужчина встаёт на ограждение лоджии. Раскидывает руки и прыгает вниз.

Размазанные квадратики закрывают его мёртвое тело, приземлившееся на асфальт. Цензура не может скрыть кровавую лужу.

Второй, в оконном проёме, летит следом. Он ломает ноги, но остаётся живым. Звук пропадает. Журналисты выключают камеры.

Джордж Оурэн встаёт перед шокированными людьми.

– Самоубийцы пересмотрели и перечитали книг о властях, которые хотят чипировать людей, и следить за ними. Послушайте, – громогласный голос призывает к вниманию, – мы больше не будем ждать! Через двадцать четыре часа начнётся осуществление людского спасения. Передайте всем, чтобы пили как можно больше воды. Лагеря по всему городу будут закрыты тентом, но для вашей же безопасности, и безопасности ваших соседей – пейте много воды, она нейтрализует вредные бактерии пестицидов.

– Что вы скажете о сегодняшнем происшествии?

Я поворачиваю голову на говорящего.

– Эта женщина принесла в наш лагерь смерть. Она была уже мертва. Её покусали жуки, как вы знаете, вызывающие смертельную аллергию!

– Поэтому её пристрелили, вместо того чтобы помочь?!

– Помогли другим, у которых существовал шанс выжить.

– Вы не Бог, чтобы решать, кому жить, а кому нет!

– Разговор окончен. У нас не оставалось выбора.

Джордж Оурэн пробирается к выходу и уходит.

– Беспредел!

Многие на пределе. Уставший и напуганный народ не знает, куда деть свою злость и страх.

Те, кто не хотел эвакуироваться, тянули время, теперь разбиваются на асфальте. Но скоро всё кончится.

Мы вернём свою жизнь.

Кайра

Я хожу по палате, потому что медсестра сказала, что я должна расхаживать ногу.

Эмбер выглядит такой уставшей, что на неё больно смотреть.

Она лежит на своей койке. Рыжее солнце во тьме

Слышу лучше, вижу лучше, но не до конца вернулась чёткость. Ногу почти не чувствую, но стараюсь на неё опираться.

Признаваться в чувствах оказалось не таким страшным, как я себе воображала.

Оригами птица лежит на моей кровати.

Я оставлю её на всю жизнь, там частичка Рема.

Успокоительный напиток уже выветрился. Лекарство из капельницы попало в кровь.

Рем тоже меня любит.

Эмбер вернулась к нам.

Всё налаживается.

В больничную палатку вваливаются друзья Рема.

Сэм, Бон, Зара, и Мая.

Нет Лары.

Они приближаются ко мне. Медсестре не нравится, что собралось так много народу. Пациенты готовы наброситься на гостей.

Я не рада их видеть.

Они разглядывают мою опухшую ногу. При этом переговариваются между собой, но ни слова не говорят мне.

– Кто быстрее найдёт укус на её коже, тому я отдам свой ужин.

– Вы чего, вообще, что ли?

Я двигаюсь к кровати. Они за мной.

– Где Рем?

– С Ларой, наверное, – хихикает Мая.

Зара щипает её за руку. Та вскрикивает.

Не верю. Не буду верить словам этих ветреных болванов.

А кто мы с Ремом теперь?

Времени обсудить, что с нами будет дальше, категорически не хватает. Судьба заносит нас в самые мрачные места.

– Эх, всё проигрываем.

– Сэм, ты быстро сдаёшься.

Мая касается моей ноги своими переросшими ногтями. Практически ничего не ощущаю – онемение проходит постепенно.

Зато переполняет брезгливость.

– Валите уже вон. Я поставлю охрану к больнице. От ваших голосов у пациентки голова болит, – предупреждает медсестра.

– Ну ладно, что вы. Радуйтесь, что мы за пределами вашей работы, – Бон стучит по груди рукой.

– Вас недавно выписали. Потому что прыгать с гаражей одновременно могут одни дураки. Всё, серьёзно, идите уже.

– Покажешь потом укус? А? Кто тебе больше нравится? – Бон в шутку обнимает меня. С другой стороны – Зара.

Под руку попадается стакан с той самой привлекательной успокоительной жидкостью. Половина летит в Бона, вторая в Зару. Они оба отскакивают, смотрят на свои мокрые воротники футболок.

Стакан сжимаю до хруста пластика.

– Пошли вон.

– Чокнутая.

Мая сгибается от смеха. Сэм забирает стакан из моих рук, когда тот трещит.

– Вайлет, что с тобой? Вайлет?

Медсестра выбегает из палаты Вайлет.

Я начинаю усиленно потеть. По привычке теребить оберег: впервые схватившись за него, передёргиваюсь, успев уже отвыкнуть. Тревожное ожидание очередной плохой новости.

Кожа стынет.

Слышу знакомое рычание.

Сердцебиение взбушевалось, и стучит оно в разных местах. В висках давление грозит раздавить голову.

Рычание исходит со стороны палатки Вайлет.

– Они что, реально заразные? – Мая не собираются узнавать ответ, бежит к выходу.

– А я трогала заразную, – оглядывается Зара на убежавшую подругу. Не тормозит, исчезает также быстро.

Сэм и Бон остаются. Косятся на меня, а я смотрю на белую шторку. Ноги ноют, словно я бегу. Бегу по белым коридорам, слыша рычание, предсмертные крики, и как падают бездыханные тела на пол.

Медсестра приводит врача. Высокий, худой мужчина заходит к Вайлет.

Эмбер мотивируется около меня. Рыжие волосы ещё больше напоминают попытки выживать.

Мы перемещаемся в узкий коридор.

Хруст шеи.

Я зажимаю уши. Этот звук… опять этот звук.

Медсестра выбегает, за ней Вайлет.

Со рваными, кровоточащими шрамами – но на половине лица. Вторая щека с зажившими шрамами, как у меня и Эмбер.

Она рычит. Не бежит и не идёт. Стоит на месте. Один глаз смотрит то вверх, то вниз. Второй направлен на нас четверых.

Вдруг начинает кружиться вокруг себя. Пропадает за шторкой.

Звон разбивающегося стекла. Падающих осколков.

Бон убегает. Сэм встаёт передо мной и Эмбер.

– Заразные. Не зря я читал книги о самообороне.

Руки в карманы.

Вайлет выбегает из палатки. Кожа рассечена осколками. Стёкла застряли в её коже. Кровь течёт вниз.

Она бросается на Сэма. Руки перед собой, готова сломать ему шею.

Медсестра с пациентами резко останавливается за спиной инфицированной Вайлет.

Сэм вынимает руки из карманов, выпрямляет руку, и цепляется пальцами за шею Вайлет. Она рычит и подёргивается. Он душит её.

Кожа её лица как отбивная. С прозрачного осколка, с уголка, красная капля за каплей срывается вниз.

В палатку вбегают военные. Заламывают руки Эмбер. Мои руки. На крики им плевать. Эмбер от боли кричит. На сорочке образовывается кровавое пятно.

Кости в плечах будто меняются местами. Боль. Боль. Боль от плеч до поясницы.

– Отпустите девочек!

Медсестра хочет помочь, но один из военных преграждает ей путь. Второй, с пистолетом в руке, прикладывает к голове Вайлет дуло.

Сэма пихают в палату. Он хватается за рукав военного – тот пинает его по голени, и Сэм валится к его ногам, почти целуя берцы.

Криков много, они разные: писклявые, долгие, тихие, отчаянные.

Военные толкают нас на выход, держа наши руки за нашими спинами. Поднимаю голову, с противоположной стороны в такой же позе тащат заплаканного Моти.

Люди собрались в круг. Одна рука вверх, пальцы в кулаке.

– Мы говорили, что они заражённые!

Не пытаюсь вырваться. Хочу найти позу для ходьбы удобнее: меня тащат вперёд, а я тащу за собой ногу, тяжело наступая на неё. Эмбер освобождают от полусогнутой позы, она выпрямляется, но руки её не отпускают.

За нами скрипят колёса коек.

Но выстрела так и не следует.

– Им нужна помощь, они не заражены, куда вы их тащите?

Медсестра пытается помешать военным.

Руки отведены в сторону.

Джордж Оурэн расталкивает толпу. Отпихивает медсестру с дороги.

Я смотрю то на него, то на фальшивую траву. Страх настолько сжимает в тисках, что человеческие лица как одинаковые изображения. Гул звучит вдвойне громче.

– Не беспокойтесь! Временно люди со шрамами будут изолированы.

– Где? В палатке? Их надо выгнать из лагеря! На произвол судьбы.

– В тюрьму. Временно. Пациентку заберут в исследовательский центр, и по результатам врачей мы будем решать, что нам делать дальше. Тишина!

– В тюрьму? – не веря переспрашивает Эмбер.

– Там будет врач, вас не оставят без помощи.

Чужие пальцы так крепко прижимают запястье к запястью, тянут на себя, что тремор в руках не может почувствоваться в полную силу.

Множество навязчивых мыслей: мы станем сумасшедшими. Нас запрут в клетках. Нас там убьют, будут пытать.

Нервничаю, и страх велит мне освободиться. Дёргаюсь, хочу скинуть мужские руки с себя. Рву глотку просьбами отстать от нас, отпустить. Но военный обхватывает мои запястья ещё туже. Тянет на себя мои руки. Боль в плечах невыносима.

Я сама себе враг – не могу успокоиться, собраться, дождаться вынесения приговора. Боюсь, психую, вою.

Эмбер умоляет их быть ко мне снисходительнее, мягче.

Только военным по барабану на просьбы.

Рем торопится, идёт быстрым шагом, затем начинает бежать. Барет с другой стороны уже бежит.

Появление Рема умиротворяет, утихомиривает вспыхнувшую истерику. Хочу обнять его, очень хочу в его объятия. Попасть домой.

Вечность в воспоминаниях. Вечность в словах, что когда-то кто-то сказал.

Вечность с Ремом только в фантазиях.

– Вы тут все с ума посходили!

Рема ко мне не пускают, ему не дают прохода.

Я чувствую, как сильно стучит моё сердце, но и как разбивается тоже.

Не могу противостоять этой боли. В теле и внутри себя. Смотря в серо-зелёные глаза, начинаю плакать, видя Рема всё хуже через мутную пелену слёз. Он поймёт, что мне тяжело, что я ничего не могу сделать, и сделаю ему ещё хуже.

– Тюрьма в ста метрах от палаток. Никто их не убьёт.

– Тогда почему ваши военные делают им больно?!

Кто-то тоже на нашей стороне. Но Джордж Оурэн перешёл на другую «тропу».

– Для безопасности наших жителей.

– Я её трогала, но не заразилась же!

– И я!

Рем вырывается вперёд, оставляя военных за своей спиной.

Военные останавливаются, и мы тоже замираем на месте.

Рем склоняется и впервые целует меня. Слизывает слёзы с моих губ. Тянусь к нему, не хочу отпускать. Ещё один поцелуй. ОДИН ПОЦЕЛУЙ, ПОЖАЛУЙСТА!

Это мгновение не остановить.

Военные оттаскивают Рема от меня.

Плачу с новой силой.

Аромат Рема сохраняется на губах. Запах его кожи, сладкий и душистый.

– А я заразен! Все видели, я поцеловал её! Заберите меня с ними.

– Твоя кожа чиста.

– Рем, принеси мне птицу, она на кровати, она мне очень важна, пожалуйста!

– Уводите Эмбер и Кайру в тюрьму.

Глава 16

Эмбер лежит на кровати в соседней клетке, как для диких больших животных. Я в такой же, но я сижу в углу – между кроватью и прутьями.

С другой стороны от меня те, что избили Рема.

Военные постоянно наготове. Двое смотрят на выход, двое на клетки.

Для меня, Моти и Эмбер принесли пластиковые туалетные вёдра. И закрыли вид ширмой. Раковина находится рядом с воротами клетки.

Врачи перевязали Эмбер, и вкололи ей какой-то укол, от которого она теперь то спит, то бодрствует.

Я перестала плакать, спрятавшись в панцире своей боли.

Заключённые парни пытаются меня донимать. Первые минуты они пропихивали руки через прутья, чтобы дотянуться до меня, но я перебралась в другой угол, и им до меня не добраться.

– Нас отсюда выпустят, и мы пойдём к твоему дружку.

– Доделаем начатое дельце.

Стараюсь их не слушать, не вестись на провокации. Но ведь они могут выполнить это обещание, смогут убить Рема. И я ничего не сделаю, ничем не помогу, и даже не увижу в последний раз.

Глотаю слёзы, готовая разреветься вновь.

– Молчать! Вас не выпустят, пока не пройдёт эвакуация, – сообщает военный, гадко улыбаясь. Усы достают до носа.

– Повезло тебе, девчонка.

– И твоему парнишке.

Сколько нам здесь находиться. Сколько процентов, что мы все же станем инфицированными. Сколько нужно сделать вдохов и выдохов, чтобы успокоиться.

– Это незаконно… – дрожащим голосом говорит Моти.

– Тюрьма для вас как изоляция, а никак наказание, – отвечает ему военный, что к нам спиной.

– Только условия такие же, – бормочу я.

Прижимаю колени к груди.

– Всё ждём новостей от Джорджа Оурэна и не спорим.

– Посетителей не пускам!

Я вскакиваю ноги, подбегаю к решётке. Пытаюсь увидеть, кто к кому пришел.

– Передайте Кайре Моуви. Это не опасное для других.

Рем. Хочу позвать его, закричать, но не делать больно своими криками. Он захочет пробраться сюда, его задержат, и ничего хорошего из этого не выйдет.

– Оригами?

– Ворона из бумаги. Передадите?

– Ладно, – отвечает военный, но с места не сдвигается.

– Это же великий Рем, которому я спасла жизнь, – произносят из дальней клетки.

– Дария?!

Эмбер мигом просыпается. Мы встречаемся с ней взглядами.

– Жива всё-таки. Все вышли из этого отеля, кроме моей матери и брата. Вот же задница.

– Вы держите Кайру с Эмбер с этой сумасшедшей? Что она вообще здесь делает?

Из-за стоящих военных, Рема не видно, но слышны шорохи. Только он бы ничего не наделал.

– Куда лезешь, парень? Сейчас тоже тебя арестуем.

– Мне это и нужно. Сделайте это, давайте!

– Рем, не надо! – кричу из своей клетки, – мы изолированы, а тебя сюда посадят как преступника.

– Ты ещё в отеле меня так достала, вот бы врезать тебе ещё разок.

– Заткнись, Дария!

Как давно хотелось сказать это вслух.

Эмбер напряжена. Она встает, будто готова драться, защищать себя. Голос этой твари вызывает у Эмбер панику.

– Уже и не так плохо, что мы здесь, – говорят парни.

– Вы собрали всех отпетых в одном месте с невиновными?!

Рем держится на последней ниточке нервов, по голосу понятно, что та скоро порвётся.

– Рембо, пошли. Если тебя посадят, ты ничего не сделаешь.

Барет пришёл. Он не даст совершить Рему опрометчивый поступок.

– Барет, там Дария!

– Дария? Какого… они притащили стрелка сюда.

– Когда военное положение закончится, её переведут в областную тюрьму, – поясняет женщина военная, – а теперь покиньте тюремную палатку.

– Если они не заключённые, почему мы не можем с ними поговорить?

Двое военных одновременно пожимают плечами.

– Таков приказ.

Эмбер садится на кровать.

– Осталось недолго, и мы вместе окажемся на свободе, – напоследок говорит Рем, – и я официально предложу тебе стать моей девушкой, Кар!

Я смеюсь. Я полюбила правильного человека. Рыцаря.

– И я соглашусь, – тихо произношу сквозь смех.

Голосов больше не слышно.

Военный бросает мне на пол оригами птицы. Помятая ворона со сломанным крылом и клювом. Поднимаю и прижимаю к груди, где стучит сердце.

– А это тебе, – женщина протягивает Эмбер через прутья бумажный цветок. Она встаёт и берёт его.

Рыжая не может унять страх из-за Дарии, что где-то в конце клеток. Роняет из-за дрожи пальцев цветок на пол. Поднимает и кладёт на кровать, садится рядом с ним.

– Вы ни капли не изменились, две дуры. Дария не единственная, кого не хотелось услышать или увидеть в жизни, но она поднимает нещадную ярость, кувалдой пробивающей оставшееся спокойствие.

– Ты почти убила Эмбер и не смеешь открывать рта! Ты помогла Рему, и как ты могла стать такой тварью?!

– Ты должна была быть на её месте. Ты убила моего брата. Из-за тебя мы не открыли ту поганую дверь сразу.

– Бабские ссоры такие интересные.

Трое парней в одной клетке с одной кроватью из-за нехваток импровизированных камер. Им там весело – они не обращают внимание на тесноту и неудобства.

– Кайра, не говори с ней, – упрашивает меня Эмбер, – она далеко, она до нас не доберётся.

Её трясёт. Меня трясёт. Парни для пущего эффекта начинают стучать по решётке пальцами.

Всё дребезжит. Военные вынимают полицейские дубинки.

Не прошло и месяца, как мы видели то, что человеку и представить сложно. Побывали в таких ситуациях и продолжаем прибывать, о которых расскажешь – а не поверят.

И эта бесконечность.

Бесконечно страшно и грустно.

Бесконечно не знаешь, что будет дальше с нашими жизнями.

Ничего не кончается так быстро, как спокойная и размеренная жизнь.

Рем

Упекли в клетки.

Не в тюрьму, а просто изолировали.

Тогда почему никого не пускают с ними поговорить?

Барет шагает рядом со мной.

Я не знаю, куда я иду, и он не знает, куда мы идём.

Дети играют в мячик. Родители следят, чтобы малышня не подбегала ближе к воротам.

Живот сводит спазмами от голода. Время ужина уже прошло, а я не стал бы есть, не смог.

Если бы не Барет, я сел бы в одну из этих клеток, мог контролировать, что делают с Кайрой и Эмбер.

Контролировать, но не помогать – это ещё один момент, почему я должен находиться на воле.

Пациентов завели обратно в больничную палату.

Мёртвого врача со сломанной шеей увезли. А следом уехал грузовик с Вайлет.

На улице уже начинает темнеть.

Я хожу туда-сюда по лагерю.

Мне нельзя останавливаться, я сразу же перестаю контролировать мысли. Барет одного меня не оставляет.

Посадили Дарию в такую ненадёжную тюрьму. Она свихнувшаяся. Бедная Эмбер, которой опять нужно слушать её голос.

Включили фонари.

Военные и рабочие в специальной одежде, закрывающей тело от пят до макушки, начинают вбивать колышки для тента в землю.

Вскоре лагерь накроют эластичной, плотной тканью. Когда все лагеря будут готовы, начнётся уничтожение насекомых.

Я уже не могу дождаться, когда всё прекратится.

– Сколько ещё раз обстоятельства будут отталкивать меня от Кайры.

– Наконец-то заговорил.

– Эмбер ранена, ей сделали операцию, а они держут её в клетке. Кайра почти умерла от жуков, от которых правительство пытается избавиться. И они посадили её в клетку.

Мужик влезает в наш разговор:

– Ну и правильно сделали!

Реакция Барета стремительная. Он обнимает меня сзади, производит захват и держит меня, чтобы я не накинулся на мужика.

– Одна уже убила врача!

– Иди отсюда, – просит Барет, – не до пререканий сейчас.

– Ах, ах, – дурачится он, качая головой.

Сэм с перевязанной рукой идёт к нам с Ларой. Мужик смотрит на нашу поспевающую поддержку и быстренько сваливает.

Барет отпускает меня.

– Эти военные толкнули Сэма так, что он у него в кости трещина!

– А я, между прочим, держал инфицированную, чтобы ни на кого не напала.

– В этом лагере творится беспредел!

Джордж Оурэн появляется как тень.

– Вы видите только поверхность. А если копнули бы глубже, то поняли, почему всё происходит именно так.

– Эмбер, Кайра и Моти уже давно здесь, и у них ни одного симптома заражения. Шрамы не в счёт. А ваши люди тащили их в тюрьму как террористов.

– Я уже наказал тех военных.

– Вы не препятствовали этому!

– Чтобы народ не видел моих слабостей. Они пираньи, и готовы содрать с меня кожу своими острыми зубами, – говорит он шёпотом, чтобы эти слова не услышали посторонние.

На это и сказать нечего. Закрываю рот. Корочки на губах понемногу сходят, оставляя розовые болячки.

– Вайлет уже проверяют. Мы дали им десять часов, чтобы они нашли причину такого резкого заражения.

– И потом Кайру с Эмбер выпустят?

– Смотря какие будут результаты.

– Ясно, – отворачиваюсь.

– Мы уже готовим лагеря по всему городу к защите от пестицидов. Пейте воду.

Я не могу больше стоять на месте. Начинаю снова свой путь от угла лагеря к углу.

Судьба это или проверка, или чёрт знает что, отталкивает нас с Кайрей друг от друга, не даёт быть вместе.

В любви признаемся на грани смерти. Первый поцелуй, чтобы не расставаться.

Сколько можно придумывать нам еще испытаний?!

Эмбер

Жалко Вайлет.

Она ухаживала за мной. Нашла лекарства, перевязывала моё пулевое ранение. Пыталась защищать, когда ей самой нужна была помощь с её онкологией.

Её часто тошнило, и шатало при ходьбе. В лагере она приняла более живой вид, и тут такое.

Заражение пробралось в её мозг.

Четырнадцатилетняя девушка боролась за свою жизнь пять лет и не сумела одержать вверх над инфекцией от пестицидов.

Злой удел её постиг.

А Дария жива и здорова. И опять рядом с нами. Прилипшая жвачка, разъедающая кожу.

К Кайре пристают парни из соседней клетки. Они не дают ей подойти к туалету, а как только она оказывается у него – грязные руки начинают её лапать, и она отскакивает в угол, который стал её берлогой.

Один придурок снял с себя футболку, скатал её в шарик, и кинул на голову Кайре, со словами, что она должна нюхать её и возбуждаться.

Парни сами по себе симпатичные, но обделены мозгами.

Кайра разворачивает футболку, берёт её за рукав и разрывает. Ткань трещит по швам.

Она зла до такой силы, что может без ножниц порвать плотную ткань.

На смятом крыле вороны – фраза. Заметила ли её Кайра?

«Даже если нас закинут на разные берега, я тебя не оставлю».

Кровать жёсткая, а врач, приходящий ко мне каждый час, перевязывает моё тело бинтами неаккуратно. Боится. Поэтому военные за его спиной целятся в меня ружьями.

Я помню это чёрное отверстие в оружие. Дария мне его показала.

– Майор Сая принесёт вам ваши вещи, если нужно. Скажите ей какие, и где они.

Мимо военных с оружием проходит высокая, под два метра, женщина. В руках блокнот и ручка.

– Кофту тёплую, и свитер, трусы, – перечисляю я. Тапки.

– Это всё?

– Зубную пасту и щётку…

– Это вам выдадут, когда будет время умываться.

Смотрю на раковину. К ней не подключена вода –  над ней бочка, держащаяся на двух брусках.

– Носки.

– Всё? – теряет терпение майор.

Так ведь не вспомнить что нужно, что есть. Особенно, когда давят.

Она поворачивается к Кайре.

– В шкафу на второй полке мужские шорты и футболка. Я прибыла в этой одежде в лагере. Мне нужны они, и трусы. Больше ничего.

Одежда Рема, которую я принесла ей в пекарне.

Мне становится её жаль – пока она не признавалась себе в чувствах к Рему, её глаза не были такими потухшими.

А я не знаю о своих многочисленных родственниках ничего – все ли согласились на эвакуацию. Поехала в отель, чтобы отдохнуть от них. А отдых потерял свой смысл.

– Через полчаса ваша одежда будет.

Майор что-то говорит военным. Они берут из тканевого шкафчика принадлежности для умывания, и идут к нам в клетки.

Рем

Ночь долгая.

Не кончается уже какой час.

До распыления пестицидов восемнадцать часов. До результатов врачей о заражении Вайлет восемь.

Закрываю глаза, представляю что-то хорошее. Выкидываю из головы плохое.

Но оно всё равно лезет и лезет в мысли.

Кайра в полутьме, в клетке, как какое-то животное. Она не заразная, и не сойдёт с ума, как о ней думают.

Взять бы где-то сил всё это выдерживать.

Молния дверей палатки расстёгивается. Я смотрю на входящую Лару и Маю. Приходится встать с кровати.

На часах начало первого ночи.

– Твоя?

Лара не даёт спросить, что они тут делают. Она держит перед собой мою футболку, которую надевала Кар в отеле.

– Эй, откуда она у тебя?

– Это неважно.

Подмигивает Мае. Я слежу за ней, когда она отходит от Лары.

– Отдавай тогда.

– Не так сразу. Сыграем.

Проходит вперёд, кидает на мою кровать карты.

– Вы пришли ко мне ночью поиграть?

Тянусь к своей футболке, но Лара отводит с ней руку за спину.

– Как думаешь, что подумает Кайра, когда увидит у меня эту вещь?

– Пф. Она поверит, что ты её откуда-то украла.

– Не, вряд ли. В больнице мы сказали, что ты с Ларой, – Мая роится в моём шкафу, вынимает мою толстовку. Закрывает шкаф.

– Эта твоя, а вот на эту ты отмазаться не сможешь.

Мая надевает толстовку на себя. Лара отдают ту, что уже Кайры.

– Зачем вам это?

– Ты её так защищаешь, а как смотришь, – Лара широко раскрывает глаза, – мне нравится такая любовь, и ты тоже нравишься. Ты же не хочешь, чтобы я попыталась тебя отбить? Проведём время вместе, и ты мне надоешь.

– Ну и чушь ты мелишь

– Выигрываем мы, толстовка наша. Выигрываешь ты – забирай свои вещи и делай мне тату.

– Я выигрываю, и ещё что-то делаю? – натянуто смеюсь.

В больнице эти ребята не были до конца адекватные, но вели себя прилично. Лара, конечно, с самого начала вешалась на мою шею, но и на другие тоже. Сейчас её совсем куда-то понесло.

Кар поверит скорее мне, чем им. Но эти девчонки подстроили все так, что Кайру будет легко уколоть, выбить из неё эмоции, которые и так неустойчивые.

Ночь. Моя девушка в тюрьме: в ней вирус, повреждающий мозг. В моей палатке две девушки. Люди прыгают из окон. Умирают каждый день, на моих глазах, и где-то за пределами.

Но кому-то нужно делать ещё хуже. Играть в манипуляторов. Разрушить то, что успелось построиться на крови и слезах.

Хуже людей никого нет. Лучше людей тоже никого нет.

Становлюсь опустошённым. Слишком переполнился чувствами и обстоятельствами.

Лара берётся за край майки и тянет вверх. Отворачиваюсь.

– Посмотри.

На её спине множество маленьких татуировок. Кривых, непонятных, истёртых.

– Это каждые мои проигрыши.

– И чем это делали?

– Домашней тату машинкой, – Мая роется в болтающемся на плече рюкзаке. Вынимает небольшую квадратную машинку, с железной ручкой.

– Мая, ты убежала из больницы, испугавшись заразиться.

Выпучивает глаза.

– Ага, мне рассказали. А этой штуковиной можно занести неплохую такую инфекцию.

– Ты играешь или нет? Толстовка тёплая и мягкая, мне бы такая пошла.

– Раздавай.

Я сдаюсь.

С этим пора покончить.

Я могу силой отнять толстовку, выгнать их, и перечеркнуть нашу недавно начавшуюся дружбу. Но иногда нужно сделать, как хочет другой, чтобы больше никогда с ним не связываться.

Игру мы выбрали самую быструю, до трёх проигрышей. Я уже выиграл, даже если в третий раз выиграет Лара. И её это радует.

Мая снимает толстовку, складывает её и убирает на полку в шкафу.

Лара поворачивается ко мне голой спиной.

Если посмотреть на это со стороны, то ситуация неоднозначная.

– Ну и что бить?

– Что любишь больше всего, но никаких слов.

Что люблю больше всего?

Это легко.

Мая следит за каждой чёрточке, что я вывожу на теле Лары.

Сначала клюв, потом тельце, крылья, лапки.

Рисую я плохо, но ворона получается почти идеальной.

Я не перестаю думать о Кар, чтобы не происходило, и с кем бы я не был.

– Ворона?

Лара вскакивает, крутит вокруг своей оси, чтобы посмотреть на рисунок. Не получается.

– Ты сделал мне ворону?!

– Ты сказала: «что любишь больше всего»

– Кар, но никак карканье вороны, а как Кайра?

Так я говорил в больнице. Лара поняла всё правильно.

Искренняя улыбка на моём лице бесит девушек.

– Ты, ты, каблук!

– Если станешь нормально вести себя, и у тебя будет такой… каблук. А теперь покиньте мою палатку.

И они слушаются.

Молнию не застёгивают. Карты не забирают, только тату машинку.

Выбрасываю карту в помойку. С этими играми покончено.

Кайра

Я обнимаю шорты Рема.

Футболку кто-то украл у Майора по пути в тюрьму.

На одежде нет запаха Рема. Только моего пота. Я пробежала в ней и прошла по городу больше километра.

Но это вещь Рема, и плевать, что носила в последнее время её я.

– Сегодня в девятнадцать ноль-ноль собираются распылять над городом пестициды.

– С неба?

– Поступили новости, что порошок уже загружен в специальные тары, и перенесён в вертолёты.

– Скорее бы домой. Моя жена с нашей собакой в лагере с животными.

Военные обсуждают между собой насущные дела. Слушаю их вполуха. Клонит в сон, но как только погружаюсь в него, так сразу и выныриваю.

– Интересно, что с этими?

– Шрамовыми?

– С ними, с ними.

– Убьют, наверное, кто будет рисковать-то?

– Не, я не сделаю этого.

– Я сделаю.

Приподнимает ружьё.

– И придёшь к жене с руками в крови.

– Она поймёт.

Лучше бы они говорили об исследовательском центре, куда отвезли Вайлет. Сказали бы, как там и что, а не представляли, как убивают нас.

Парни храпят. Вдвоём на одной кровати, а один спит на полу.

Чувствую, что Дария тоже не спит. Её злость летает в воздухе вместе с пылью.

Так хочется сдвинуть время вперёд, подтолкнуть к утру. Неизвестность хуже приговора.

К Эмбер входит врач и военные. Им всё равно, какой час, они выполняют свою работу. Проверяют рану Эмбер. Из-за плохого обращения военных, ранение открылось, и теперь врач следит, рассуждает, нужна ли Эмбер новая операция.

– Не нужно меня оперировать. Отстаньте от меня и с концами, – просит она, поворачиваясь на бок.

– Пока и не нужна.

Военные сопровождают врача на выход.

Колонки, около входа, шипят. Будят парней – один падает с кровати на того, кто спал на полу.

– Говорит главнокомандующий Джордж Оурэн. Специальная новость для жителей лагеря.

Подхожу к решётке, шагая уже твёрже, чем раньше. Нога возвращает чувствительность.

Хочу слышать ещё лучше, чем слышу в данный момент.

Эмбер тоже поднимается. Мы встречаемся взглядами.

– Город больше не может ждать. Все рабочие начинают натягивать тент. Все лагеря готовятся. Просьба пить воду. Мы уверены, что пестицид не проникнет через навес, но до конца исследовать его не успели. Просыпайтесь, пейте воду, и не бойтесь шума вертолётов. Из палаток выходить запрещается!

Хлопок в ладоши.

– Скоро все вернутся по домам.

Его громкий и низкий голос, звучащий ночью, как снег в летнюю жару. Его слова как радуга зимой.

– Что же будет с нами, – Эмбер опускает голову.

– Всё будет хорошо. Я ещё не научила тебя плавать.

Заплаканные глаза поднимаются на меня.

Плохо видно веснушки, но я представляю Эмбер в свете дня.

Тогда она сверкала как янтарь – и её имя подтверждало это.

Сирена врывается в тишину, вспарывает её как когтями.

– А нам дадут воды? – пытаюсь перекричать сирену.

– Вы уже заражённые, вам зачем? – орёт в ответ женщина военная

– Нас даже не кормили!

– Никого не кормили.

Голод призраком всегда следует за мной и Эмбер.

 Сирена из колонок такая громкая и протяжная, что всё в тюремной палатке позакрывали уши.

Джордж Оурэн сказал не бояться шума вертолётов, но не учёл, что так его слышно не будет.

Рем

– Пустите меня!

– Сказано сидеть в своих палатках!

– Я уже не успею добежать обратно, не выгоните же вы меня. Тент натягивают, много времени не займёт.

– Держись подальше от клеток, а то вылетишь на улицу.

Кайра

Рем в домашних шортах и толстовке поверх голого тела проходит мимо военных. Смотрит мне в глаза.

Он будет рядом, когда мир начнёт возвращаться.

Всё правильно – на каком бы берегу он ни находился, он всё равно не бросит.

Сирена не мешает ему. Он стоит рядом с колонками, с выпрямленной спиной.

Синяки заживают на нём быстро, уже пожелтели. А на губах корочки понемногу отходят.

Он поцеловал меня, и хотя этого совершенно не хватило, это был наш первый поцелуй.

Убираю руки от ушей. Я буду слышать то же, что и Рем.

Он замечает чужую, порванную футболку в дальнем конце моей камеры. Переводит взгляд на тех, кто его разукрасил.

Сирена вдруг замолкает, вместо неё снова голос Джорджа Оурэна:

– Вертолёты поднимаются в небо. Всё по своим палаткам – это приказ. Тент почти закрыл наш лагерь. Другие лагеря уже готовы.

Воздух электризуется. Кислород вдруг куда-то пропадает. Дрожит земля, палатку сносит ветром.

– Хочется домой, парень? – спрашивает военный у Рема.

– Хочется.

– Отлично. Вот уже скоро.

– Но один я не уйду.

Он показывает на мою клетку и на клетку Эмбер.

Моти почему-то начинает рыдать.

– С ними ничего не ясно, – предупреждает женщина.

– Тогда и со мной будет так же. Я без них даже дома не буду дома.

– Какие твои годы.

Рем качает головой, вместо того чтобы продолжит диалог: всё равно он никуда не приведёт.

Сказал, что не уйдёт без нас – значит, не уйдёт.

Джордж Оурэн возвращается с новостями:

– Через десять секунд пестицид будет распылён над нашим городом. Давайте начнём отсчёт вместе.

И мы, впервые как сплочённая команда, с друзьями и врагами, начинаем считать.

– Десять, девять, восьмь, семь, шесть, пять, четыре, три, два, один, ноль.

Как будто пошёл дождь. Капли приземляются на крышу. Лопасти вертолёта гудят, поднимают ветер.

Рема не смогут выгнать, и он идёт ко мне. Прижимается грудью к железным прутьям, берёт меня за руки.

Я тянусь к нему и целую. Прутья мешают, лица наши еле влезают между ними. Секундное замешательство, но вот наши губы сплелись в одно целое, открываются и закрываются в унисон. Горячии дыхания скользят из горла в горло. Чувствую, как сильно бьётся сердце Рема. Не могу оторваться. Не могу не плакать, так приятно его целовать, кружится голова, подкашиваются ноги. Целую его, он меня. И снова слияние губ.

– Ладно, ладно, парень, отодвинься от неё.

Его тащат подальше от меня. Но мы улыбаемся.

Облизываю свои губы.

– Внимание, внимание всем жителям лагеря.

Эмбер затаивает дыхание. Что-то не так. Опять! Моя интуиция заработала также хорошо, как у того мужчины из бассейна. Но он в итоге утонул вместе с сумасшедшими.

– Тент был установлен неправильно. Люди, ослушались приказа… Стреляй!

Звуки выстрелов через колонки не отличаются от настоящих. Потому что стрельба не только в динамиках, но и на улице. Накладываются друг на друга.

Военные удирают из тюремной палатки, Рем спешит за ними, с криками отдать ключи от клеток.

– Помнишь ту женщину, что молилась?

Эмбер встаёт на колени.

– Конечно, помню.

– Я видела её мёртвой на лужайке перед отелем. Её убили, а тело не нашли.

– Эмбер, держись, не надо никаких таких мыслей, пожалуйста, Эмбер!

– Только появляется просвет, как туча снова накрывают нас с головой.

– Рем найдёт ключи, нас выпустят.

Успокоить человека, когда ты сам напуган – это как просить не плакать, когда слёзы текут по щекам.

Моти старается протиснуться между прутьями, но застревает. Он не может выбраться, поэтому его стонущий крик заканчивается на хриплых нотах.

– Всё это прекратится, когда мы умрём, – Эмбер рассуждает всё безумнее. Она на исходе.

Толкаю дверцу клетку, замок скрипит, но намертво закрыт. Военные убежали с ключами. Рем опять прыгнул в омут опасности. Пестицид летает по воздуху, а он, дурак, это не учёл.

Может, Эмбер и права. Может, её слова и не безумны, а правдивы.

Но мы ведь столько раз были на грани смерти, а все ещё живы. Не время нам на тот свет.

Парни пинают свою дверцу. Как обезьяны виснут на ней. Дария хохочет во всё горло. Моти пихает голову между прутьев, но застревает только сильнее. Он вдруг краснеет, белеет, хватает ртом воздух, и замертво повисает.

– У него всё кончено, – со странной весёлой ноткой говорит Эмбер.

Что же это такое…

Рем

На улице заражённые, и тела со сломанными шеями. Всё это уже проходили, это видели. И это намного хуже.

Тент натянули заново. Рабочие держат его по углам разными приспособлениями.

Вертолёты гудят над головой. Военные расстреливают сумасшедших, но задевают и горожан.

Мне нужны ключи от клеток, но военные из тюрьмы разбегаются, и я не знаю, за кем мне бежать.

Я падаю на траву, прикрываю голову руками.

Джордж Оурэн пытается давать приказы, но я его не вижу. Призывает всех забегать в палатки, не подходить близко к инфицированным.

Но испуганные люди делают все да наоборот – если бы слушали указания, то не оказались на улице, не вздохнули бы яда. И я бы не лежал, спасаясь от пуль.

Только если подумать, то зачем мне ключи от клеток – там все в относительной безопасности.

Но если здесь убьют большую часть, и тем более главнокомандующего – заключённых оставят помирать в клетках для животных.

Ползу по-пластунски на голос Джорджа Оурэна.

Стараюсь дышать размеренно, меньше вдыхать воздуха. Приподнимать голову, чтобы не коснуться ртом травы. Быстро бегущий заражённый спотыкается об меня и валится на траву. Поднимается с трудом, но делает это, чтобы продолжить убивать. Я помню этого мужчину – он как-то поделился со мной яблоком.

Чёрт!

Я уже потерял из виду военных с ключами. Мне остаётся найти Оурэна. Он обязан помочь мне освободить Кайру и Эмбер. Остальные под вопросами – особенно судьба Дарии.

Из палаток выбегают, в полной экипировке, рабочие. Они тянут за собой большие пылесосы. Военные зажимают рабочих спинами.

Шланг направлен в вверх. Всасывает частицы оставшегося пестицида.

Бон и Зара, конечно же, находились на улице. Спорили, кто дольше выдержит и не убежит.

Они проиграли оба. С пулями в сердце, с ранами на щеках лежат на пластиковой траве.

Не вижу брата. Но верю, что Барет сидел в палатке, не выходил на улицу после приказа.

– Рем, давай сюда!

Джордж Оурэн машет мне рукой. На его палатке табличка с именем и должностью.

Я сажусь на корточки, потом встаю в полный рост.

Стрельба продолжается, но остаётся за мной. Заражённых меньше и меньше. Но рычания словно и не становятся тише.

Проскальзываю, как червяк, в рабочую палатку главнокомандующего.

На столе ноутбук. Повсюду куча документов. В шкафу под замком оружие.

Здесь можно дышать полной грудью, и я пользуюсь этим. Чередуя дыхание через рот и нос.

– Мне нужны ключи от клеток.

– Не освобождай их сейчас.

Он подходит к ноутбуку, жмёт на кнопку мыши.

– Результаты ещё не пришли. Если они выйдут – их сразу убьют.

– И что, держать их и дальше взаперти?

– Я отдам тебе копию ключей, но ты пообещаешь, что не будешь открывать, пока не вернётся спокойная обстановка.

Я хватаюсь за голову.

– Вернётся ли она вообще. Я не знаю, сможем ли мы жить нормальной жизнью. Не будем ли подпрыгивать от каждого звука. Падать на землю, если кто-то взорвёт петарду. Сможем ли мы не кричать, если на улице кто-то зарычит.

Джордж Оурэн смотрит на меня очень серьёзно. Как будто решает важнейший в его жизни шаг.

– Посттравматический синдром. Был у меня такой.

Я с удивлением смотрю в глаза мужчине.

– И… как вы справились?

– Я ходил к психологу. И к психиатру. Я ходил ко всем. Всем нуждающимся я приведу врачей, которые мне помогли. Ваши друзья будут проходить терапию в обязательном порядке. Выйдите отсюда свежими.

– Вы верите, что они не заразны?

Опять кликает на компьютерную мышь. Покачивает головой. Из ящика стола вынимает ключи и передаёт мне в руки.

– Иди к ним, но не освобождай, пока я не сообщу.

– Придёте?

– Нет.

Берёт в руки микрофон. Стучит по нему пальцами.

– Вот так.

– Спасибо.

– Спасибо скажешь потом.

Прикладываю прямую ладонь к виску. Он повторяет за мной.

Мы отдаём друг другу честь.

Кайра

Рем возвращается с ключами.

Это даёт мне больше кислорода – перестаю задыхаться от волнения.

Он подходит к Моти. Трогает его пульс на шее. Никак не комментирует.

– Отпусти нас, новенький. Мы просим прощения за то, что избили тебя. Да, пацаны?

– Да, да, – поддакивают.

– Я спасла тебе жизнь, помнишь, а? Чуть не подох, – говорит Дария. Не вижу её клетку. Слышу один её голос.

– Кар, я войду к тебе. Но мы должны дождаться результатов от Джорджа Оурэна. Я знаю, что вы не заразные, но если выйдете – вас убьют.

– А мы?!

– И вас убьют, так что посидим в клетках ещё немного.

Открываю ключом дверцу Кайры. Прикрываю её, но не запираю. На всякий случай.

Обнимаю свою любимую. Ловлю тепло её тела. Целую в плечо. Она сжимает меня с такой силой, с такой безысходностью. И я не знаю, как ей помочь.

– Эмбер хочет умереть, – шёпотом рассказывает Кар.

Поворачиваю голову на рыжую. Она стоит на коленях, невидящим взглядом смотря на выход из палатки.

– Эмбер, – зову я, оставляя Кайру, чтобы поговорить. Открывать дверь её клетки и входить – опасно для неё в таком состояние. Может сбежать и покончить с собой.

– Странно, что нам не дают просто умереть.

– Зачем умирать, Эмбер? Зачем тогда столько боролись за жизнь?

– Не боролись, а боремся. Каждый день.

– Правильно – боремся. И чего сдаёшься тогда? Легче будет остаться на этой земли трупом, чем выйти живой в новый, чистый город?

Кайра стоит неподалёку, но слово даёт мне. Эмбер не поднимается с колен, но делает движение головой в мою сторону. Находит меня глазами.

– Нас никогда не высвободят.

– Мы все говорили: «Никогда». «Никогда не вырасту», никогда не научусь», «никогда никто не умрет», но всё это никогда лишь в нашей голове. Мы уйдём вместе. Живыми. Встань ты с колен.

Она слушается. Встаёт. Рукой зажимает ранение. Ей нельзя было столько двигаться.

– Пришли результаты Кайры Моуви, Эмбер Вайли… Моти…

Помехи.

– И они…

Помехи. Связь прерывается.

Когда она появляется вновь, вместо результатов одно слово:

– Ранили.

Глава 17

– А ты говоришь, что мы начнём нормально жить, – снова впадает Эмбер в депрессивное состояние.

– На ключи, – вкладываю связку в ладонь Кайры.

– Куда ты опять уходишь? Куда? – вижу, как не хочется ей меня отпускать, как она боится вместе со мной, что это наш последний разговор.

– Помогу Джорджу Оурэну, если никто не придёт к нему первее. И заберу ваши результаты.

– Тебе обязательно уходить?

Кайра целует меня в губы, но не приоткрывает рта. Её мягкие губы запечатывают на моих всю боль, что рвёт её изнутри.

– Вы не заразные, и я докажу это всем.

Она сжимает ключи в руке. Парни из соседней клетки начинают перед ней из-за чего-то извиняться.

– Я вернусь.

– Не обещай.

– Не обещаю.

И она закрывает глаза, прикусывая губу.

Выхожу из клетки, из тюремной палатки.

Все заражённые перебиты. Их складывают в одну трупную кучу: убитые случайно, убитые инфицированными, и сами заражённые. Теперь они ближе, чем когда-либо.

Люди с пылесосами втягивают яд с искусственной травы.

Выжившие плачут в сторонке.

Бегу и смотрю по сторонам, разыскивая Барета. Его нет нигде, и мне становится страшно за его жизнь.

Джордж Оурэн лежит на полу в крови.

– Мои же люди выстрелили в меня.

– Специально?

Я одной ногой рядом с ним, другой готовлюсь бежать на поиски врача.

– Нет. Они не заметили. Они не подготовлены к такому. Убили столько невинных.

Кровь пятном на синей куртке как мишень. Не разобрать, куда пришлась пуля.

– Я найду врачу!

– Они не заразные, – всё тише говорит главнокомандующий. Глаза закатываются.

– Я знаю.

Кайра

Ключи у меня. Дверь открыта.

Но я не ослушаюсь Рема. Мы будем сидеть здесь, пока он не скажет выходить.

После разговора с Рем – Эмбер немного полегчало. По крайней мере, она сидит не на полу, а на кровати.

К нам входят военные, я зажимаю ключи в руках. Один ключ держу прямо, если вдруг придётся нападать. За военными врач.

Это к Эмбер.

Они не оставили нас.

– Вы слышали, что Джордж Оурэн ранен?!

Врач резко тормозит. Военные врезаются в него.

– Ранен? – переспрашивает он, хотя всё хорошо слышал.

– Он собирался объявить результаты врачей из лаборатории и произнёс в конце, что ранен.

– За мной!

Эмбер выдыхает, будто ей противны эти люди, а я избавила её от их навязчивости. Ей самой нужен врач, она держит свою пулевую рану и не убирает руку уже минут десять.

– Тебе всё равно придётся и дальше лежать в больнице.

– Знаю, но не хочу.

– Надо.

– Надо то, надо се. Я не хочу ничего. Я хочу спокойствия. Хочу к своим родным, от которых уехала отдыхать в отель. Хочу к своему хомячку.

Не в такой атмосфере я собиралась узнавать о ней больше. Не так спонтанно.

Рема нет и нет.

Я сижу с закрытыми глазами, чтобы не видеть, где нахожусь. Парни по соседству достали извиняться и просить открыть их.

Они не понимают, что я не даю им погибнуть на войне между всеми сразу.

В воздухе появляется свежесть. Непривычная, сладко пахнущая. Дверь тюремной палатки колышется на ветру. Открываю глаза, вижу, что уже светает. Значит, тент начали убирать.

Рема нет.

Гудение вертолётов прекратилось. Стало так тихо.

К нам забегает Барет. Эмбер сразу же вскакивает. Я остаюсь на месте.

– Рем… погиб?

Первая мысль.

От колючей боли, усиливающейся, эта мысль, кажется, будет последней. Повышается температура. Я горю. Рем… умер?

– Что? Тьфу ты, Кайра. Он у Джорджа Оурэна. Тому оказывают помощь.

Губы дрожат. От резкого жара на коже появляется пот. Я почти умерла вместе с Ремом.

– Меня послали освободить вас. Результаты чисты.

– Мы знали, знали, – горланят мои соседи, – выпустите нас, пожалуйста.

Барет входит в мою клетку, забирает ключи. Выходим мы вместе. Освобождаем сначала Эмбер.

Я держу её за руку, не отпускаю, чтобы не натворила дел.

Меня не покидает первая мысль, когда я увидела Барета: что Рем умер, что его убили, что он превратился. Это крутит меня, словно я на центрифуге.

Барет освобождает парней – они исчезают так быстро, что оставляют за собой один ветерок.

Барет идёт к дальней клетке, где Дария. Мы с Эмбер остаёмся на месте.

– А ты останешься здесь. Тебя заберут в нормальную тюрьму.

Звук плевка.

Барет выходит на свет, стирая с лица слюну.

Дария в него плюнула, и никто не удивился.

– Не надо было спасать твоего брата. Понял бы, каково мне, олень.

– Пойдёмте на выход, заключённые.

Спокойно, оставив напряжение, смеётся Барет. И идёт на улицу. Вдыхает чистый воздух. И мы повторяем за ним.

Я точно уверена, что яд уже никому не принесёт вреда.

И с ним покончено раз и навсегда.

Рем

Джордж Оурэн будет жить дальше, но работу военного он оставит, когда почистят город от последних ядовитых крупиц. Пока что, сидя в инвалидной коляске, он руководит рабочими и жителями.

Как было обещано, он забрал своих врачей, что копаются в душе человека, из другого лагеря.

Не все жители решились на терапии.

Но нам – мне, Барету, Эмбер и Кайре. Отказываться не позволили.

Каждый день, по два часа, мы сидим сначала перед одной женщиной, потом перед другой.

То все вместе, то по отдельности.

Кайра уже ходила к другому психологу, но он ей не помог.

Она признаёт, что не старалась себя залечить. Но всё изменилось, и каждый из нас выполняет задания врачей, даже если это тормошит наши воспоминания.

Мы получили компенсацию за незаконные испытания в отеле. Эмбер и Кайре вручились сертификат на пожизненное лечение, если понадобится, в самой лучшей клиники города.

Всех рабочих из частной компании, что построили отели, работали на компанию, придумавшею схему проверки пестицидов –  посадили в тюрьму на тридцать лет. Им повезло в том, что их разработкой воспользовались, поэтому срок пришлось уменьшить на пять лет.

От яда погибли не только вредные насекомые, но и хорошие. Биологи привозят из других городов разные виды насекомых, чтобы вернуть экосистему.

Мы идём за толпой в новый, очищенный город.

Под ногами можно заметить жуков и пауков – все стараются их обходить, ведь им, первым поселенцам нашего нового города, дана важная миссия – размножаться и вернуть людям привычный образ жизни.

Люди кладут свои сумки и чемоданы в багажный отсек автобусов, и заходят в салон.

Кто-то хочет пройтись пешком, и поэтому уходят с автобусной парковки.

Лара, Мая и Сэм поднимаются в салон автобуса по ступенькам. Ни во что не играют, и ни на что не спорят.

Я держу Кайру за руку.

Эмбер идёт рядом с Баретом – может, и у них что-то получится, но пока они просто друзья.

Все вчетвером мы проходим мимо автобусов. Дышим, ощущая ветер на своих кожах. Щуримся от солнца и голубого неба.

Трава потеряла зелёный оттенок, приобрела соломенный.

Дома напоминают о тех, кто кончал жизнь самоубийством. Кар и Эмбер об этом не знают – ни я, ни Барет не рассказали им о тех новостях.

– Рем, ты знаешь, куда хочешь потратить свою компенсацию?

– Решим, – стискиваю её пальцы в своих сильнее.

Две недели назад, когда я убежал за результатами анализов Эмбер и Кайры, был последний раз, когда я оставил любимую девушку.

– У меня есть предложение.

– И какое же?

Останавливаюсь, чтобы расцеловать её. Губы, нос, щёки, шея. Кар хихикает и ловит своими губами мои.

– Откроем пекарню? Не будем работать на чужих.

Эмбер и Барет уходят вперёд.

Глубоко зарываюсь в глаза, цвета осенней листвы. Чем ближе Кайра, тем глубже моё дыхание, и громче сердцебиение.

– Наша пекарня. Кайра, я люблю тебя, – нос к её носу. Губы на её губы. Лоб ко лбу.

Ближе, хочется ещё ближе.

– О, подожди!

Она вырывается из моих объятий и бежит к старику. Вынимает из кармана брюк купюру и протягивает ему. Что-то говорит. Он пихает ей деньги обратно, но она бежит ко мне.

Дария ведут военные в грузовик без окон.

Она в тюрьму, а мы на свободу.

Кайра

Эмбер, многочисленные её родственники, которые смеются громко, беспрерывно, вызывают улыбку. Барет идеально вписался в их семью – мама и тётя Эмбер рассмотрели каждый уголок нашей с Ремом пекарни. Барет сделал всё то же самое.

Бутылка лимонада стоит в центре стола.

Благодаря сеансам с психологом и психиатром – я сплю по ночам, но не забываю погибших на войне, из-за человеческого безразличия, и в то же время – желания всех спасти.

Рем возится с печкой.

Серо-зелёные глаза не могут долго смотреть на то, где нет меня. Мы встречаемся взглядами всё время – я тоже не хочу смотреть на что-то другое. Возможно, мы бы не начали встречаться, если всё не перевернулось так, как повернулось. Психолог объяснила мне, что это нормально, и нельзя чувствовать вину за то, что я рада и благодарна судьбе за наше с Ремом столкновение сердцами.

Я не подскакиваю по ночам, если на улице кто-то кричит. И не кричу сама, если дети играют в хищников, и рычат. Не загружаю мозг воспоминаниями, если вижу кровь. И не перестаю дышать, видя шрамы на своём лице и руке Рема.

Наша с Эмбер шрамы теперь особенность. Они не дадут забыть ошибки и победы.

И я за это говорю спасибо – так психолог нам и объясняла: даже если провалился в чём-то – поблагодари, что научился чему-то новому.

На стене пекарне написаны нашими руками цитаты. Посетитель сможет найти для себя нужную для него в данный этап его жизни фразу, и, возможно, она поможет ему справиться.

«Неважно, где ты бежишь – впереди, в середине или в конце – всё может поменяться, и не заметишь»

«Воспоминания не тормозят нас – они толкают вперёд, чтобы заполнить будущее лучшим».

«Даже если остановился, испугался, запомни, куда шёл. Всегда можно продолжить путь»

Цвет наших стен фиолетовый. Как та самая шапочка Эмбер для бассейна.

Рем обжигается о противень. Суёт палец под холодную воду.

Привычка бежать ему на помощь ещё долго будет во мне жить.

Я подлетаю к нему, беру руку и целую его в палец.

Вдруг он встаёт на колени. Вынимает палец изо рта. Лезет в карман фартука, и открывает голубую, бархатную коробочку.

Два золотых колечка, без каких-либо наворотов, блестят под лампами пекарни «Петунай».

Решение назвать пекарню так пришло легко и быстро. Первое правило – не избегать боль, а принять её.

Это память о погибших.

– Ты можешь отказаться… если, если это рано, – взволнованно он мурлычет слова. Его голос – это моя слабость, как и всё, что в нём есть. И я так поздно заметила, что Рем, в каком бы ни был настроение, мой родной и самый близкий человек.

Я не плачу, когда беру кольцо, и когда надеваю его на палец. Я улыбаюсь его улыбке.

Я больше не заплачу.

Встаю на колени перед ним и обнимаю за шею.

Мы вместе исцелимся до конца.