Kitabı oxu: «Женский оркестр Освенцима. История выживания»

Copyright © Anne Sebba, 2025

© О. Быкова, перевод с английского, 2026

© ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Individuum^®

* * *

Памяти тех, кто не может

рассказать свою историю

Пролог
Женский оркестр Освенцима

Начинался 1944 год. В холодном и тесном жилом бараке, служившем одновременно репетиционной, столовой и почтовым складом, четыре изможденные молодые женщины решили – в попытке отвлечься от ужасов окружающей действительности – тайком исполнить «Патетическую» сонату Бетховена. Соната № 8 написана для фортепиано, а для трех скрипок и виолончели ее переложила недавно прибывшая в лагерь французская певица кабаре, которая до войны училась в консерватории.

Все четверо, трое из них – еврейки, были узницами Освенцима, самого известного немецкого лагеря смерти. Они играли в единственном полностью женском оркестре на все тюрьмы, лагеря и гетто, созданные нацистами до и во время Второй мировой войны. В ансамбль, просуществовавший с апреля 1943 года по октябрь 1944-го, отбирали преимущественно подростков, одной из участниц было всего четырнадцать. Примечательно, что, хотя главный дирижер и погибла, почти всем из примерно сорока оркестранток основного состава удалось выжить и избежать газовой камеры.

Участницы оркестра жили отдельно от остальных заключенных, в специальном блоке. Надзиратели требовали, чтобы утром и вечером они играли бравурные марши, под которые должны были строем шагать узницы, отправленные работать за пределы лагеря. Репертуар оркестра насчитывал около двенадцати маршей, и если до конца дня, стоя на пригорке у ворот женского лагеря, музыканты успевали сыграть их все, они просто начинали заново. Оркестр также давал еженедельные концерты из утвержденного репертуара для других заключенных, больных в санчасти и охранников, а иногда выступал и перед высокопоставленными нацистами, которые приезжали в Освенцим с проверками. Однако в тот вечер четыре женщины – немка, полька, бельгийка и француженка – играли Бетховена. Играли для себя и тайком: нацисты считали, что еврейские музыканты не достойны исполнять великие немецкие произведения. Девушкам пришлось соблюдать особенную осторожность: кто-то оставался начеку, чтобы предупредить о приближении эсэсовца¹.

Анита Ласкер с детства увлекалась игрой на виолончели. В 1944-м ей было восемнадцать, и позже она вспоминала об этом подпольном концерте как об «одном из тех моментов, когда мы воспарили над адом Освенцима в сферы, где нас не могли коснуться унижения лагерного существования»². Она также описала этот вечер как «связующую нить с внешним миром, красотой, культурой, побег в воображаемый и недостижимый мир»³.

Освенцим стал синонимом массовых убийств и зверств нацистского режима – в газовых камерах погибли 1,1 миллиона мужчин, женщин и детей, в основном евреев, другие узники умирали от жестокого обращения, пыток и голода. Такое место вряд ли может ассоциироваться у кого-то с музыкой, не говоря уже о музыке Бетховена, всегда взывающей к свободе. Пройдя через ежедневный ад изнурительных работ и бесчеловечных наказаний, другие узницы имели полное право не разделять чувств Аниты по поводу духоподъемной силы великих произведений. Однако самая нежная мелодия способна выразить глубочайшую боль, и именно этот диссонанс – сильнейшее психологическое напряжение, выраженное в самой утонченной форме, – часто лежит в основе музыкального гения.

Французская коммунистка Шарлотта Дельбо попала в Освенцим в январе 1943 года. В 1995-м она вспоминала, что было «невыносимо» слушать, как женский оркестр играет венские вальсы, пока «превратившиеся в скелеты голые люди» выходят из бараков на работу, «шатаясь под ударами подгоняющих надзирателей»⁴.

Перл Пуфелес депортировали в Освенцим вместе со всей семьей в марте 1944 года. Четыре с лишним десятилетия спустя она со слезами вспоминала, как жестоко обманулась, когда по прибытии в лагерь услышала оркестр, встречавший состав с чехословацкими евреями музыкой Дворжака и Сметаны: «Я сказала своей сестре Хелен: „Боже, здесь не может быть так уж плохо, если они играют музыку“. Вся наша семья была очень музыкальной. Мы с Хелен играли на скрипке, а еще одна сестра прекрасно пела». Но Перл с Хелен были близнецами, и им не оставили возможности играть в оркестре – сестер отобрали для медицинских «экспериментов» печально известного массового убийцы доктора Йозефа Менгеле⁵.

Айрин Цисблатт, которой было всего тринадцать, когда она попала в Освенцим весной 1944-го, вспоминала, как осенью того же года ее заставили слушать выступление оркестра:

Мы только прибыли <…> после четырех часов под дождем нас согнали к крематориям. Вокруг нас на землю падал пепел, и нам приказали сесть прямо там, на голой земле, и горячий пепел покрывал нас как изморось. Нам объявили, что собираются дать концерт в честь праздника. И вот тридцать две тысячи [sic] женщин, или около того, сидели на земле на горячем пепле, все крематории работали, этот смрад от тел <…> такой серый день, темно как ночью.

А перед нами на сцене стояли красивые женщины в накрахмаленной униформе, с макияжем и помадой, со светлыми длинными волосами, и эти эсэсовцы, молодые мужчины, крепкие и сытые <…> они смеялись <…> отлично проводили время.

А потом на сцену вышел оркестр.

Мы просидели там много часов, это была пытка, нам хотелось умереть. Мы никогда не сможем насладиться выступлением оркестра, у нас не будет таких волос, не будет помады. Это был еще один способ нас уничтожить.

Как и Перл, Айрин не смогла сдержать слез, когда делилась этим воспоминанием в интервью фонду «Шоа»⁶ во Флориде в 1995 году. «Это не было музыкой для наших душ, – решительно заявила она. – Я думала о родителях и братьях, о людях, которые горели»⁷.

Некоторые бывшие заключенные Аушвиц-Биркенау, самого большого лагеря в комплексе, где большинство узников содержались до самой смерти или умерщвлялись газом, все же вспоминали, что музыка успокаивала их или, по крайней мере, давала возможность отвлечься от мрачной действительности. Разнящиеся свидетельства напоминают, почему история женского оркестра Освенцима не принадлежит кому-то одному или даже одним оркестранткам. Важны и переживания их слушательниц-сокамерниц, и временами зависть участников мужских оркестров, которым приходилось не только играть музыку, но и работать. Шимон Лакс, дирижер одного из нескольких мужских оркестров в Аушвиц-Биркенау, решительно не допускал, что музыка могла помогать кому-то в лагере. «Ни разу не встречал я заключенного, которому музыка придала бы смелости и чью жизнь она помогла бы спасти», – говорил он⁸. Лакс прекрасно понимал, что и его оркестр, и другие были лишь инструментом нацистской пропаганды, и осознавал несправедливость «привилегий», предоставленных небольшому числу заключенных, – лишь одна из множества моральных дилемм, лежащих в основе этой истории.

В 1976 году французская певица, переписавшая «Патетическую» сонату для импровизированного квартета, опубликовала первую книгу об оркестре. Фаня Фенелон была по меньшей мере на десять лет старше большинства девушек в так называемом музыкальном блоке и, по общему мнению, обладала незаурядной музыкальной памятью, возможно более надежной, чем ее память на события. Фаня прибыла в лагерь только в январе 1944 года, но ее охотно приняли в оркестр как «одного из немногих профессиональных музыкантов»⁹ – чтобы оркестр мог играть, переложение и аранжировка были необходимы.

Художественная биография Фенелон, впервые опубликованная под названием «Отсрочка для оркестра» («Sursis pour l’orchestre»), стала сенсацией, однако возмутила почти всех остальных участниц разнородного коллектива. Позже по книге был снят фильм, который подтолкнул сразу нескольких женщин к написанию собственных мемуаров. Среди них была и Анита, в будущем известная виолончелистка Анита Ласкер-Валльфиш, сейчас живущая в Лондоне. Когда я работала над этой книгой, ей исполнилось девяносто восемь.

Аниту и других выживших особенно задело, что Фенелон, которой не стало в 1983 году, предала, на их взгляд, память Альмы Розе. Розе, профессиональная скрипачка из Австрии, была дирижером и сердцем оркестра до внезапной смерти в апреле 1944 года. Она скончалась в возрасте тридцати семи лет, предположительно от непреднамеренного пищевого отравления. Участницам оркестра казалось, что Фенелон представила Альму в резко негативном свете, проигнорировав то, что установленная Розе жесткая дисциплина позволила всем музыкантам под ее началом выжить; ведь, как регулярно напоминала им Альма, покинуть оркестр означало «отправиться в газовую камеру».

Предостережение Альмы – лейтмотив моей книги. Это первая попытка с помощью новых данных собрать воедино устные и письменные воспоминания участниц оркестра, а также других заключенных. В моем распоряжении был целый пласт литературы об Освенциме, а также множество личных свидетельств и мемуары тех, кто играл в «девичьем ансамбле», как его тогда называли. Рассказывая об оркестре, я старалась не только дать голос тем, кто был вынужден слушать музыку, будучи лишенным привилегий, которые предоставлялись музыкантам – самой ценной оставался призрачный иммунитет от отправки в газовые камеры, – но и прояснить позицию самих оркестранток, ведь некоторые из них вступили в оркестр не по своей воле. Как и другие узники, в заключении они страдали от голода и холода, жили в постоянном страхе, однако долгое время после освобождения их преследовали депрессии и кошмары иного рода – следствие ярости и отчаяния от осознания мучительного бессилия. Что они могли сделать? Какой у них был выбор?

По выражению одного из польских музыкантов-неевреев, дилемма сводилась к следующему: «Должны ли мы пытаться сохранить жизнь и играть или отказаться и обречь себя на более суровые условия, если не смерть?»¹⁰ Другим узникам музыканты казались «привилегированными» заключенными¹¹, к которым относились мягче. Условия их содержания представлялись остальным «тепличными». В действительности привилегии оркестрантов сводились к койке и одеялу, значимость которых, конечно, нельзя умалять. Однако если музыканты играли хорошо и тем самым были полезны нацистам, помимо номера у них появлялась личность, а вместе с ней – шанс выжить. Одного этого хватало, чтобы вызвать у других заключенных презрение.

Музыка в лагерях смерти имеет множество объяснений. Немцы считали себя культурной нацией, что не помешало им во время войны использовать музыку как еще одну форму пыток. Согласно нацистской номенклатуре, женщины из оркестра считались рабочим отрядом со своими задачами: под их музыку другие заключенные должны были быстрее маршировать на работу и обратно, по пять человек в ряд – так их было легче считать. Если выступления или репетиции оркестра у железнодорожной станции успокаивали прибывающих, внушая им чувство ложной безопасности, тем лучше. А если оркестр одним своим существованием сеял раздор среди узников, видевших в относительно неплохо одетых женщинах коллаборационисток, охрана лагеря не возражала.

Нацисты очевидно глумились и над музыкантами, используя музыку как дополнительный инструмент насилия. Девушки из оркестра, освобожденные от работ в других отрядах, всё время репетировали в своем блоке или выступали у главных ворот. На их глазах в лагерь прибывали тысячи доведенных до отчаяния людей, детский плач сливался с криками эсэсовцев, диким лаем собак и обрывками сентиментальных песен. Музыка стала фоном для убийств. Лили Мате, одна из лучших скрипачек оркестра, отчетливо помнила, как ее каждый вечер заставляли играть веселые мелодии в офицерской столовой СС, пока надзиратели ужинали. Один из главных архитекторов Холокоста Адольф Эйхман частенько бывал в этой столовой – в 1944 году он регулярно посещал Освенцим, чтобы проверить, как продвигается массовое уничтожение заключенных. «Эйхман много пил и развлекался тем, что размахивал куриными костями у нас перед носом. Иногда он насмешливо кидал кость, чтобы мы, голодающие, унижались перед ним», – вспоминала Лили¹².

Из послевоенных свидетельств Лили и остальных оркестранток ясно, что они презирали своих тюремщиков. Этот важный момент не должны умалять споры, которые часто разгорались между отдельными музыкантами и группировками внутри коллектива. Тот самый вечер в начале 1944 года – за несколько месяцев до того, как Лили попала в Освенцим, – когда квартет сыграл первые такты «Патетической» сонаты, отражает обе стороны внутренней жизни оркестра и становится подходящей увертюрой к сложной многоголосой истории. Само по себе исполнение столь возвышенной музыки для собственного удовольствия было актом неповиновения охранникам-эсэсовцам.

Впрочем, квартет так и не доиграл сонату. Польская скрипачка-нееврейка Хелена Дунич отказалась продолжать. Описывая этот момент в мемуарах 2014 года, Дунич уже не могла в точности вспомнить обстоятельств, но отметила, как ей жаль, что выступление оборвалось так внезапно. Оно напомнило ей о довоенной жизни в Львове и днях, когда она играла камерную музыку с братом и матерью.

В 1996 году Хелена более откровенно писала Аните о том, как глубоко сожалеет, что другие польки в оркестре не хотели, чтобы она тесно общалась с еврейками. Хелене пришлось выбирать между польской христианской группой, то есть поддержкой соотечественниц и незначительными привилегиями для неевреев, и общением с еврейскими девушками из квартета. В письме Дунич сокрушалась, что не нашла сил спорить с другими польками: «Из солидарности с другими мне пришлось прекратить… Меня мучило, что я поступаю так. Но я с рождения была очень робкой, лагерь наводил на меня ужас, и я не чувствовала сил не занимать ничью сторону»¹³. Размышляя о случившемся, Анита и сегодня скорбно качает головой.

При этом польки и еврейки откладывали в сторону любые разногласия, чтобы единым музыкальным фронтом выступить против тюремщиков. Они играли так хорошо, как только могли, стараясь спасти друг другу жизнь.

* * *

Я давно знала о существовании женского оркестра, так как исследовала и другие истории Холокоста¹⁴. Но никогда прежде я не связывала оркестр с историей собственного отца. Прочитав больше о музыкантах, я узнала, что некоторых из них в конце 1944 года перевели в Берген-Бельзен, лагерь смерти на севере Германии. Тогда я решила, что настало время выяснить, какую роль сыграл в их жизни мой отец, который в составе британских войск освобождал Бельзен несколько месяцев спустя.

По мере продвижения союзных войск по Европе, немцы уничтожали всё, что только могли, в Освенциме и других лагерях, сжигая документы в надежде замести следы своих зверств. Во время неотвратимого наступления советской армии нацисты выгоняли выживших узников на так называемые «марши смерти». Отстающих расстреливали, многие падали от усталости и умирали.

В конце октября 1944 года поступил неожиданный приказ о прекращении выступлений женского оркестра Освенцима. Еврейских музыкантов на поезде перевезли в Берген-Бельзен, оставшихся участниц-неевреек три месяца спустя отправили в единственный женский лагерь Равенсбрюк, в 90 километрах к северу от Берлина. Они шли туда пешком по морозу и без еды.

В свои тридцать два мой отец командовал танком, был переброшен во Францию вскоре после высадки союзников в Нормандии, участвовал в жестокой битве за Кан, а затем прошел всю северную Францию. В апреле 1945 года его полк дошел до Бельзена вскоре после освобождения лагеря. Несмотря на то, что в 1938 году отец вступил в территориальную армию и уже семь лет носил военную форму, ничто из увиденного не могло подготовить его к ужасу, с которым он столкнулся. Тысячи живых скелетов лежали на нарах, не в силах пошевелиться, по всему лагерю в кучи были свалены трупы, от которых несло разложением.

Мой отец недавно получил звание майора и должность начальника интендантской службы и отвечал за снабжение. В его обязанности также входило ведение полкового журнала, где он фиксировал положение так называемых «перемещенных лиц» – в частности, выживших узников лагерей, которые лишились дома, не получили разрешения или не изъявили желания ехать в Подмандатную Палестину.

Я росла в Англии в 1950–60-е. Ребенком мне никогда не удавалось поговорить с отцом о том, что он видел, любые разговоры о лагере пресекались как слишком жуткие для молодой семьи. Всё, что мне осталось, – воспоминания о том, как в родительском перешептывании проскакивало слово «Бельзен».

И всё же однажды в январе 2022 года, спустя двадцать пять лет после смерти отца, в Национальном архиве Великобритании я наткнулась на тонкую папку – полковой журнал боевых действий, на котором безошибочно угадывалась его подпись: «майор Эрик Рубинштейн, 31-я бронетанковая бригада». Двадцать четвертого мая он сделал запись: «7 танков „Крокодайл“ жгут лагерь БЕЛЬЗЕН»¹⁵.

Что это означало? После того как всех заключенных вывезли из бараков и разместили в других помещениях лагеря, бараки – чтобы предотвратить распространение инфекций – сравняли с землей с помощью мощных огнеметных танков «Черчилль Крокодайл». Танки могли выбрасывать ревущие струи пламени на расстояние более ста метров – намного дальше, чем ручные огнеметы с бронированным прицепом на 1800 литров топлива.

Неудивительно, что Анита Ласкер-Валльфиш до сих пор живо помнит тот день. Она была в этом адском горниле вместе с горсткой других выживших еврейских оркестранток и, как и мой отец, наблюдала за работой огнеметов. В мемуарах 1996 года Анита вспоминает, как танки уничтожали бараки, и рассказывает об общении с британскими офицерами. Один такой офицер, пишет она, считал своим долгом, «поскольку заведовал складами», обеспечить Аниту и ее сестру Ренату подобающей одеждой – они теперь работали переводчицами. Мог ли это быть мой отец, ведь он отвечал за хозяйственное снабжение?

Помимо Аниты, из Освенцима в Бельзен перевели венгерскую скрипачку Лили Мате, ее соотечественницу певицу Еву Штайнер, нидерландок Флору Якобс, пианистку, и Хильде Грюнбаум, переписчицу нот и близкую подругу дирижера Альмы Розе, а также сестер-гречанок Лили и Иветт Ассаэль. Двадцать четвертого мая 1945 года, в тот самый день, когда в ход пошли огнеметы, Лили и Ева – предположительно уже после сожжения бараков – выступили на концерте Красного Креста в Бельзене. Представляется возможным и даже вероятным, что мой отец присутствовал на том концерте. К моему великому сожалению, наверняка этого уже никогда не узнать, но с тех пор, как я обнаружила близость отца к этим событиям, мною движет потребность лучше понять не только оркестранток из Освенцима и то, как и какой ценой им удалось выжить, но и то, с какими чувствами другие заключенные слушали музыку в этом аду. Как нам сегодня относиться к этой очередной попытке нацистов унизить человеческое достоинство.

1. «Мы больше не чувствовали боли»

Первого сентября 1939 года немецкие войска вошли в Польшу. Два дня спустя, в соответствии с договорами о взаимопомощи, Великобритания и Франция объявили войну Германии. В том же месяце на восточной границе Польши начал наступление Советский Союз, в августе подписавший с Германией пакт о ненападении. Произошел раздел независимой с 1918 года Польши, в результате которого около трети из трех миллионов польских евреев оказались на подконтрольных СССР территориях. Тысячи бежали на восток в попытке спастись от нацистов, многие были отправлены в трудовые лагеря в Сибири. Несмотря на то, что они столкнулись с тяжелыми условиями и антисемитизмом, Советский Союз видел в интернированных, трудившихся на лесоповалах, в шахтах и колхозах, пользу и не следовал нацистской политике преднамеренного геноцида.

Большинству из бежавших на восток польских евреев относительно повезло, они пережили войну. На более поздних ее этапах некоторым полякам удалось завербоваться в специальные подразделения, например польскую Карпатскую стрелковую бригаду, и продолжить борьбу с немцами в Северной Африке. Другие поляки в изгнании внесли существенный вклад в военные усилия союзников, на протяжении всей войны сражаясь на суше, на море и в воздухе на самых разных театрах военных действий.

Так, подробно задокументировано участие 145 польских летчиков под британским командованием в Битве за Британию в 1940 году.

Остальным польским евреям, находившимся под властью нацистов, угрожала смертельная опасность. Истребление евреев, еще не ставшее официальной целью немецкого командования, началось сразу же, как только гитлеровские войска пересекли польскую границу. Оперативные подразделения СС рыскали по только что захваченным польским городам, устраивая коллективные казни, совершая беспорядочные убийства и поджигая принадлежащие евреям магазины и заведения.

Хаотичные нападения быстро переросли в систематические массовые убийства. К концу 1941 года, после вторжения гитлеровской армии в Советский Союз, карательные отряды нацистов уничтожили десятки тысяч евреев в восточной Польше, Латвии и Литве. Часто на фоне укорененного антисемитизма им помогали местные.

Нацисты распространили существующую в Германии систему концентрационных лагерей на завоеванные восточные территории. Там в ожидании отправки в газовые камеры содержались евреи, а также те, кого Третий рейх считал врагами и преследовал по всей оккупированной Европе, – от цыган и коммунистов до националистов и гомосексуалов.

Аушвиц – немецкое название Освенцима, одного из старейших польских городов, в котором проживало множество еврейских семей, – стал центром разросшейся сети концлагерей. По мере того как Холокост набирал обороты, организованный в мае 1940 года Освенцим постепенно превратился в целый комплекс фабрик и лагерей смерти. Он располагался в Верхней Силезии, недавно вошедшей в состав Германии области на юге Польши, в месте слияния Вислы и Солы.

Расположение Освенцима идеально подходило для целей нацистов: он находился на пересечении крупных автомобильных и железных дорог, что облегчало транспортировку большого количества людей из многочисленных пунктов по всей Европе. При этом, несмотря на связи с крупными городами генерал-губернаторства и близость к бывшим Австрии и Чехословакии, лагерь был в определенной степени изолирован от внешнего мира.

К августу 1940 года рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер основал небольшой концентрационный лагерь недалеко от центра Освенцима, на месте бывших казарм австро-венгерской армии, рядом с заброшенной табачной фабрикой. Этот первый лагерь, Аушвиц I, впоследствии оставался ядром и административным центром разросшегося комплекса, а ворота с надписью Arbeit macht frei («Труд освобождает») стали главным символом Холокоста.

Три офицера СС в Освенциме (слева направо): Рихард Бер (комендант Освенцима), Йозеф Менгеле и Рудольф Хёсс (бывший комендант)

У первого коменданта Аушвица I, сорокалетнего офицера СС Рудольфа Хёсса, уже был опыт: он работал в первом концентрационном лагере нацистов Дахау под Мюнхеном, а затем в Заксенхаузене, который возглавлял с 1938 года до перевода в Освенцим весной 1940-го. Официально его назначили комендантом 4 мая. В Освенциме Хёсс, его жена Хедвиг и их пятеро детей жили в комфортабельном двухэтажном доме с прислугой из числа заключенных и ухоженным садом, откуда был виден первый крематорий.

Первые два года Освенцим не функционировал как концентрационный лагерь для евреев. Изначально в нем содержались в основном политические заключенные – мужчины и преступники со всей территории Рейха, включая Австрию, Чехословакию и аннексированные районы западной Польши. Наплыв заключенных увеличивался, и Хёсс оперативно санкционировал создание Аушвица II, или Аушвица-Биркенау, в трех километрах от первоначального лагеря. Чтобы расчистить место для строительства, нацисты уничтожили Бжезинку и несколько близлежащих деревушек, выселив поляков и евреев, которые всё еще там жили.

Биркенау, получивший название в честь окрестных березовых рощ, официально ввели в эксплуатацию к зиме 1941/42 года, несмотря на то, что строительные работы были далеки от завершения. Здесь размещались основные крематории и так называемые «газовые камеры» – замаскированные под душевые помещения, которые на планах лагеря указывались как морги. К тому времени нацистам уже не нужно было полагаться на медленные и громоздкие мобильные газовые установки – они усовершенствовали метод быстрого массового уничтожения людей, преимущественно евреев, с помощью «Циклона Б», пестицида на основе цианида.

До 1942 года в первых лагерях Освенцима содержались только мужчины. Первые женщины стали прибывать в апреле 1942-го, включая матерей с детьми, которых сразу же отправляли на умерщвление газом. Оставшихся в живых распределяли на принудительные работы, в основном в отряды по сносу зданий – расчищать площади для расширения лагеря, без карантина и «отбора». Отбором нацисты называли систему разделения прибывших на тех, кто считался пригодным для работы, и тех, кто немедленно уничтожался в газовых камерах.

Вскоре в комплексе появились многочисленные подлагеря – некоторые в нескольких минутах ходьбы от главной железнодорожной станции Освенцима. Многих заключенных подлагерей как рабов «продавали» на предприятия немецкой промышленности, обслуживавшие нужды фронта. Самым крупным из сорока заводов Освенцима, где использовался рабский труд, был завод по производству синтетического каучука Buna Werke в Моновице – концентрационном лагере, основанном в октябре 1942 года и известном как Аушвиц III. Завод Buna Werke принадлежал химическому конгломерату IG Farben, и, несмотря на тяжелейшие условия, работа на этом и других предприятиях спасала заключенных, способных выдерживать такой режим, от уничтожения в газовых камерах.

К концу 1942 года Освенцим стал крупнейшим из всех нацистских лагерей смерти. Немцы объявили территорию общей площадью около 40 квадратных километров «зоной интересов» лагеря. Летом 1941 года Гиммлер сообщил Хёссу, что Освенцим был выбран в качестве ключевого центра массового уничтожения евреев. К январю следующего года небольшая группа высокопоставленных нацистских чиновников, в состав которой входил отвечавший за «еврейский вопрос» оберштурмбаннфюрер СС Адольф Эйхман, подготовила план его так называемого «окончательного решения».

Участники группы встретились на роскошной вилле на берегу озера под Берлином и постановили, что оставшиеся в Европе евреи впредь не смогут эмигрировать; они подлежат истреблению. Совещание на вилле у Ванзее проходило под председательством тридцатисемилетнего Рейнхарда Гейдриха – он воспользовался возможностью взять под контроль систематическое уничтожение евреев, пришедшее на смену хаотичным расправам.

«Окончательное решение» было одним из столпов мировоззрения и политическим манифестом Гитлера. Менее чем за день было достигнуто соглашение о судьбе всего еврейского населения Европы, которое, по оценкам Гейдриха, составляло около одиннадцати миллионов человек, – даже страны, не оккупированные Германией, например Великобритания, а также нейтральные государства, включая Швейцарию, Ирландию, Швецию, Испанию, Португалию и европейскую Турцию, будут освобождены или очищены от евреев и станут judenfrei, или judenrein. Воплощение «окончательного решения» и, соответственно, надзор за лагерями поручили Генриху Гиммлеру.

Здесь в эту жуткую историю вступают женский и мужские оркестры Освенцима. Даже когда нацисты задались целью стереть евреев с лица земли, заключенные пытались сохранить еврейскую культуру. Музыка была неотъемлемой частью жизни почти во всех лагерях, пусть и в извращенной форме – она больше не доставляла удовольствие, но использовалась как еще один метод пыток.

Хотя в оркестрах Освенцима играли и неевреи, евреи составляли по меньшей мере половину всех оркестрантов. Нацисты внимательно следили за поддержанием хрупкого равновесия. Баланс мог легко сместиться, отчасти по той простой причине, что евреи были самой многочисленной группой заключенных. Однако это также говорит о значении музыки для многих евреев из самых разных слоев общества – от уличных исполнителей, не имевших практически никакого образования, до профессиональных музыкантов, – где бы они ни жили. Музыка с давних времен сопровождала молитвы в синагогах, в Средние века среди еврейского населения Восточной Европы, Греции и Балкан зародился клезмер, который иногда называют идишем без слов. Он чаще всего звучал на торжествах, свадьбах или бар-мицвах. Богатая клезмерская традиция произрастает в том числе из канторского пения, хасидских напевов и еврейского театра на идише. В лагерях музыка, на протяжении столетий утверждавшая человечность, использовалась, чтобы эту человечность растоптать.

Оркестры Освенцима обнажили гротескное противоречие в основе «окончательного решения» – неспособность нацистов решить, подлежат ли евреи уничтожению как низшая из «низших рас» или потому, что правят миром посредством злодейского заговора. Дирижер-еврей служил красноречивым напоминанием об этом противоречии.

В феврале 1942 года, через несколько недель после Ванзейской конференции, в Аушвиц I прибыли первые эшелоны с евреями. Несчастных сразу умертвили газом, а тела сожгли в старом крематории рядом с главным лагерем – бункер скрывался под поросшим травой курганом буквально в двух шагах от просторного дома и сада коменданта. В марте убийства перенесли в соседний Биркенау, где в спешном порядке готовилась несравнимо более масштабная операция по уничтожению узников.

Первое время в качестве замаскированных газовых камер использовались две скрытые в небольшой роще фермерские постройки – так называемые «красный» и «белый домики». Трупы отравленных газом выносили и хоронили в общих могилах. Заключенных, участвовавших в захоронениях, – как правило, молодых здоровых евреев, – после отводили в санчасть, где убивали инъекцией фенола¹⁶. Через несколько месяцев в Биркенау началось строительство четырех больших помещений, спроектированных специально для умерщвления людей газом, с прилежащими крематориями. Эти сооружения позволили нацистам убивать в промышленных масштабах, оставляя от людей только пепел.

Когда в 1942 году в Освенцим стали прибывать не только мужчины, но и женщины, возникла необходимость в отдельном женском лагере. Двадцать шестого марта из женского лагеря Равенсбрюк, к северу от Берлина, отправился первый массовый транспорт из 999 заключенных для создания нового женского лагеря в Биркенау. Группа из Равенсбрюка не была еврейской – ее составляли немки, которых нацисты классифицировали как асоциальных элементов или преступниц, и политические заключенные. Им было поручено осуществлять надзор за еврейками, которые теперь стекались в Освенцим, несмотря на то что лагерь еще не был готов их принять.

В тот же день, 26 марта 1942 года, в Освенцим прибыл первый зарегистрированный массовый женский транспорт из Словакии. Большинство из 997¹⁷ молодых евреек под угрозой расправы депортировало из их деревень нацистское марионеточное правительство. Женщины не имели ни малейшего представления о том, что их ждет, – только что их отправляют на общественные работы, а если они не подчинятся, пострадают пока что оставшиеся дома родители.

Первую группу в течение нескольких дней – по мере того как прибывали всё новые и новые женщины – держали в транзитном лагере в словацком городе Попрад, затем несчастных поместили в тесные вагоны для скота, где им предстояло провести целые сутки. В каждом таком вагоне в Освенцим ехало около восьмидесяти растерянных женщин. У них не было даже туалета – только ведро. Через день из Братиславы прибыл еще один переполненный эшелон, доставивший в лагерь чуть меньше тысячи женщин. С тех пор количество эшелонов с заключенными-женщинами стремительно росло.

До июля 1942 года в первые женские конвои отправляли только тех, кто мог работать, молодых и здоровых женщин до сорока пяти лет – дополнительной выбраковки и уничтожения слабых и пожилых по прибытии не проводилось. Одной из евреек, прибывших в Освенцим во втором словацком конвое, была Хелен «Циппи» Шпитцер. В свои почти двадцать четыре Хелен была смелой и предприимчивой, настоящим бойцом – ей предстояло примерить разные роли, чтобы встроиться в лагерную иерархию, а в конце концов попасть и в женский оркестр Биркенау. Пятьдесят шесть лет спустя, в 2000 году, Циппи, как она любила себя называть¹⁸, вспоминала об унижениях и испытаниях того холодного мартовского дня 1942-го. Поездка, по ее словам, была «не слишком приятной», а когда прибывшие сошли на станции в Освенциме, с ними обходились «грубо… необъяснимо грубо»¹⁹.

Группу Шпитцер привезли в открытое поле на окраине Освенцима, где охранники выстроили измученных, голодных женщин в шеренги по пять и повели к воротам главного лагеря. Они прошли под чугунным лозунгом Arbeit macht frei, но Циппи в глаза бросились знаки «Стоять!» и несколько других предупреждающих знаков, а также маленькая белая табличка, на которой черными буквами было написано всего одно слово – Konzentrationslager, так что Циппи поняла, где находится, «как только вошла в ворота»²⁰.

Женщин заставляли раздеваться и принимать ледяной душ, после чего – отчасти из соображений гигиены – сбривали все волосы, включая лобковые. Так предполагалось остановить распространение вшей, однако сама процедура, которую часто осуществляли санитары-мужчины, была крайне унизительной. Узниц подвергали дезинфекции и регистрировали, а спустя несколько дней набивали личный номер. Освенцим был единственным нацистским лагерем, где заключенным наносили на предплечье эти постоянные метки – еще одна часть процесса дегуманизации, попытка свести человека к набору цифр.

В 1946 году в первом интервью, данном сразу после войны, Циппи эмоционально описала, как ее и других женщин «осматривали, будто скот. Всё происходило как на выставке скота. Нас поворачивали то вправо, то влево… <…> мы были обнажены… <…> Нас осматривал эсэсовец, доктор Бодман… <…> лагерный врач»²¹.

На вопрос, больно ли было набивать номер, она ответила: «Мы больше не чувствовали боли… обрить женщине голову… эта трансформация причинила гораздо больше боли, так что мы больше ничего не чувствовали. Мы словно… окаменели?»²²

В номере Циппи – 2286 – было всего четыре цифры. Это сигнализировало о ее принадлежности к «привилегированным» заключенным и оставляло бо́льшие шансы выжить. В интервью, которые она давала на протяжении многих лет, Циппи, в отличие от других молодых словачек, никогда не рассказывала, как ей засовывали руку во влагалище, проверить, не пронесла ли она драгоценности. Тем, кто подвергся подобному насилию, в том числе в подростковом возрасте – все девушки в первых эшелонах из Словакии были незамужними, – до конца жизни было трудно подобрать слова, чтобы выразить пережитую боль. Некоторые вспоминали капли крови на снегу – возможно, результат грубого обращения или отсутствия гигиенических прокладок²³. Циппи всегда было проще говорить о работе, которую она выполняла в лагере, чем о своих переживаниях.

В конце концов женщинам выдали мужскую форму, снятую с убитых советских военнопленных. Она была плохо подогнана, заляпана кровью и кишела вшами. Белье не выдавалось, и лишь немногим удалось раздобыть пару подходящей по размеру обуви. Поскольку узницам приходилось ходить по грязным, обледенелым и каменистым дорогам, обувь была вопросом жизни и смерти. Тем, у кого обуви не было, приходилось ходить босиком. Это было чревато порезами, попаданием в раны инфекций и обморожениями, что увеличивало риск отправки в газовые камеры как непригодных к работе. В результате обувь стала валютой, едва ли не более ценной, чем хлеб, и ее часто воровали.

Неизвестно, как Циппи удалось сохранить крепкие кожаные походные ботинки с металлическими застежками, в которых она прибыла в лагерь, но одно это свидетельствует о ее решимости выжить. Когда спустя годы ее как-то спросили об этих ботинках, она объяснила: «Всякий раз, когда они были на мне, кто-нибудь хотел их отобрать, особенно немки, они останавливали меня и хотели снять с меня ботинки: те выглядели добротными. Но они всем оказывались малы. У меня маленькая нога… <…> и никому из немок не повезло. Поэтому ботинки остались при мне»²⁴.

Циппи распределили на тяжелые работы – в отряд по расчистке лагеря и прилегающих территорий. Ей приходилось разбирать на кирпичи развалины домов и хозяйственных построек для строительства нового, более крупного лагеря. В первые несколько недель Циппи получила болезненную травму спины: на нее рухнула дымовая труба.

В отчаянной попытке найти менее опасную работу она рискнула обратиться к старосте женского лагеря, немецкой коммунистке Еве Вайгль, и попросила о переводе в другой отряд. Циппи хорошо говорила по-немецки и объяснила Вайгль, что квалифицирована как художник-оформитель, что для женщины в те годы было редкостью. Через несколько дней Циппи получила новую работу, под крышей.

Циппи – бесценная свидетельница Освенцима, она провела в лагере больше трех лет и сумела выжить. В ее истории открывается вся дикость нацистской системы. В интервью она часто говорила о везении. Парадоксальным образом ей повезло прибыть в лагерь достаточно рано, чтобы увидеть царивший там хаос и доказать надзирательницам, что в ее силах навести хоть какой-то порядок. Циппи выросла в Братиславе, в хорошей еврейской семье среднего достатка, свободно говорила по-немецки, по-словацки и по-венгерски и немного знала французский. Талант к языкам позволил ей заучить полезные фразы на польском, идише и русском, а также усвоить лагерный жаргон, который вскоре стал преобладать в Освенциме.

Хелен также получила базовое музыкальное образование. Она играла на фортепиано и мандолине, и с учреждением женского оркестра это повысило ее шансы выжить. Безусловно, несгибаемый характер и задатки лидера также сыграли роль, но именно редкая для женщины специальность художника-оформителя – четырехлетний курс включал обучение азам менеджмента и бухгалтерского учета – позволила Циппи перевестись из полевого рабочего отряда.

Запасы обмундирования, оставшегося от советских военнопленных, быстро иссякли, и Циппи, по ходатайству Вайгль, поручили смешивать краску, чтобы помечать одежду узниц двумя ярко-красными полосами на спине.

«Мне в руки сунули красную порошковую краску, банку скипидара и кисть. И приказали всё это смешать. Потом привели заключенных и приказали рисовать вертикальные полосы… <…> Они не хотели везти в женский лагерь маляра из мужского, а из женщин я была единственной, кто имел представление о красках»²⁵.

Иногда полосы нужно было рисовать на конфискованных у последних конвоев платьях, а не привычных сине-серых робах, которые часто были в дефиците. Толстые, несмываемые красные полосы позволяли безошибочно отличать заключенных, выходивших из лагеря на работы, независимо от того, была ли на них униформа²⁶.

* * *

Участвуя в учете заключенных, Циппи свела знакомство с капо, лагерной администрацией и охранницами, которых иногда называли «эсэсовками» (что некорректно, СС полностью состояли из мужчин). Всё в лагере контролировалось мужчинами, и даже нацистки, занимавшие высокие посты, отчитывались коменданту СС. Вскоре Циппи стала важным винтиком в системе, которая подавляла волю узников, сводя каждого к номеру.

В августе 1942 года, через пять месяцев после прибытия Циппи в Освенцим, женщин-заключенных перевели в еще недостроенный Биркенау. Поначалу ситуация была даже более хаотичной, чем в мужском лагере: в отличие от мужчин-капо (ответственных заключенных, наделенных полномочиями надзирателей), как правило прошедших элементарную военную подготовку, ни одна из женщин-капо не имела опыта поддержания дисциплины. «Они были самыми обычными домохозяйками. Нужно было раздавать еду, а они не знали, как это делать», – вспоминала Циппи в 2000 году. На самом деле распределением продовольствия обычно занимались не капо, а нижестоящие старосты блоков²⁷.

Примитивные недостроенные бараки секции B1a в Биркенау не справлялись с постоянно растущим притоком женщин-заключенных. В переполненных зданиях с грязными глиняными полами не было ни водопровода, ни канализации, это делало невозможным соблюдение даже самой базовой личной гигиены: умываться приходилось мутной водой, справлять нужду – в выгребные ямы, туалетной бумаги и мыла не было.

Почти сразу были зарегистрированы вспышки педикулеза и тифа. Многие женщины умерли от недоедания, непосильного физического труда и антисанитарии, в которой плодились мыши, крысы, глисты и вши. Ситуация быстро вышла из-под контроля, матрасы переведенных в Биркенау кишели паразитами, а иммунитет заключенных был ослаблен²⁸.

Тиф распространялся через вшей – они были повсюду: на теле, одежде и в волосах заключенных. Многие описывали, как тщетно пытались соскрести с себя этих тварей, пока те упорно расползались по телу. В августе 1942 года, в разгар вспышки тифа, нацисты устроили массовую выбраковку и отправили в газовые камеры сотни человек. Однако болезнь продолжала распространяться, и к осени каждый день в лагере умирало до двухсот женщин, большинство – от тифа.

Той осенью Циппи сама тяжело заболела тифом. «Был момент, когда я подумала, что не выживу. Людей забирали; целыми бараками грузили в машины и отправляли в крематорий. Как-то раз мне стало так плохо, что меня положили в лазарет, а весь барак было решено отравить газом. Меня единственную оставили из-за моей работы – руководство лагеря хотело, чтобы я жила, – вспоминала Циппи. – Благодаря своим навыкам я оказалась единственной из десяти тысяч, кого не тронули… Я выжила; это было чудом»²⁹.

Циппи связывала свои «карьерные» успехи с хорошим немецким – знание языка позволило ей обзавестись многочисленными связями. Так, ей удалось подружиться с секретаршей Марго Дрексель, и когда осенью 1942-го Циппи заболела, этой дружбы оказалось достаточно, чтобы «вся санчасть была полна решимости спасти» девушку. «Эсэсовцы хотели, чтобы я работала», – вспоминала Шпитцер³⁰.

Вскоре после выздоровления на Циппи была возложена административная ответственность за весь женский лагерь. «Как-то так повезло», – рассказывала она позже³¹. Одной из ее подруг-словачек, как бухгалтеру, поручили создать систему перекличек, поскольку администрация внимательно следила за численностью заключенных. Заставлять узниц часами стоять у бараков на предрассветном холоде и в сырости было крайне сложно – они не могли или не хотели стоять по стойке смирно. Одни падали в обморок, другие переходили в соседние ряды, кто-то и вовсе падал на построении замертво.

По словам Циппи, она помогла разработать систему с формами и предварительной перекличкой, которая позволила ускорить процесс: «Сократив время переклички с четырех часов до сорока минут, мы спасали жизни. Люди переходили в помещение, а не стояли на улице в холод и дождь»³². Циппи гордилась этим нововведением, но, возможно, преувеличивала его благотворное влияние: почти все женщины-заключенные, пережившие Освенцим, вспоминали об ужасе бесконечных перекличек на морозе.

Циппи повысили до секретаря канцелярии Биркенау. Ее жилищные условия значительно улучшились: она спала и ела в каморке за офисом. Ей также полагались мыло, полотенца, зубная щетка и паста – неслыханная роскошь для обычных заключенных, но Циппи общалась с администрацией лагеря и от нее требовалось выглядеть опрятно.

Циппи, как и еще около тридцати женщин разных национальностей, занималась обновлением картотеки, в которую заносились личные данные всех прибывших в лагерь, кого не отправили в газовую камеру. У «счастливиц» уточняли их специальность – таким образом Циппи и ее коллеги знали, какими навыками кто из заключенных обладает. К составленному реестру обращались, когда Служба труда подавала в Департамент трудоустройства запрос на определенный тип рабочей силы – для работ в лагере или отправки в качестве рабов на предприятия частных немецких компаний.

«Если им были нужны портные или портнихи, мы точно знали, как обеспечить пятьдесят портных или пятьсот дорожных рабочих», – объясняла Циппи в интервью 2000 года³³. Иногда в реестр вносили и музыкантов, но в конце 1942-го работы для них не было. Те, кого успевали предупредить, обычно называли какую-нибудь полезную, на их взгляд, профессию, например закройщицы.

Сначала Циппи занималась административной работой вместе с Катей Зингер, словачкой, с которой подружилась по дороге в лагерь. Зингер, как и Циппи, удалось добиться распределения в канцелярию: «Катя ехала в том же вагоне для скота. По дороге в Освенцим она кричала и плакала. Я попросила ее перестать. Плакать мы все могли, а что толку»³⁴.

Зингер считала себя христианкой, хотя родилась в семье ассимилированных евреев. Она проигнорировала первое требование всем молодым еврейкам явиться в транзитный лагерь в Братиславе и не могла понять, почему стала жертвой облавы. В сентябре 1942-го Катя получила должность директора по производственным вопросам³⁵, то есть высокопоставленной лагерной служащей. Это давало право на прислугу, отдельную небольшую комнату и гардероб – условия лучше, чем у Циппи, однако работа непосредственно на нацистов позволяла и тогда, и впоследствии предъявить Кате обвинения в коллаборационизме³⁶. Работа на административных должностях была серой зоной, в которой Циппи, поддерживая тесный контакт с Катей, всё же действовала гораздо успешнее. Известно, что обе девушки, когда представлялась такая возможность, спасали жизни, переводя заключенных в «более безопасные» рабочие отряды и подменяя личные номера в документах.

Однако у Кати был женатый любовник, гауптшарфюрер СС Герхард Палич, гордившийся тем, что лично казнил сотни узников у стены смерти в Освенциме. Эти отношения Катю чуть не погубили. Циппи никогда не одобряла связь с нацистом. Когда всё вскрылось, Палича наказали за осквернение расы и отправили на фронт, где он погиб в возрасте тридцати одного года³⁷. Катю в 1944 году депортировали в лагерь Штуттгоф. Она выжила чудом – местная газовая камера временно вышла из строя.

В интервью 1991 года Зингер утверждала, что в 1942-м «всё только начиналось. Заключенные строили женский лагерь, и стоило лишь вызваться, чтобы получить должность»³⁸. Катя рассказала об отсутствии налаженных процессов и сумбуре, с которыми они столкнулись по прибытии, и настаивала, что им с Циппи удалось упорядочить хаос и наладить базовые административные процессы в женском лагере. По ее словам, нацисты были довольны результатами, но это также «спасло жизни многих женщин»³⁹:

Каждый день все блоковые (так называли заключенных, отвечавших за раздачу еды, перекличку и выбраковку в блоках) подавали отчет в административно-хозяйственное управление. Затем управление СС передавало нам отчеты из санчасти и обо всех откомандированных [тех, кто работал вне лагеря]. Мы составляли списки, в которых указывали число женщин на каждом участке.

Я передавала Циппи всю отчетность: сколько женщин в лазарете, сколько в здании для персонала, скольких отравили газом. Точность была важна: если по документам в лагере числилось шесть тысяч женщин, ровно столько их и должно было оказаться на предварительной перекличке. Утром на перекличке блокфюрер СС еще раз сверял цифры.

Личные номера в Освенциме не повторялись. В лагерной книге учета они записывались подряд. Когда заключенный умирал, его номер и имя вычеркивались. В новой книге мы завели отдельные колонки для всего: отмечали, кто болен, кто умер, кто в каком блоке живет, сколько в каждом блоке больных и здоровых, отправленных на сельскохозяйственные работы, в администрацию или на фабрики.

Благодаря такой организации учета мы спасли жизни многим женщинам. Циппи фиксировала номера умерших. Когда проводили отбор, я вписывала эти «мертвые номера» в список вместо живых. Если нацисты собирались отправить в газовую камеру пятьсот человек, на самом деле отправлялось только сто. Остальные были «мертвыми номерами»… Охране нужен был только контрольный список, они не пересчитывали людей в грузовике. Никто так и не узнал, как мы это провернули⁴⁰.

Каждый вечер Циппи или Кате приходилось передавать собранные сведения о заключенных женского лагеря одной из старших охранниц, которая, по их словам, никогда за ними не перепроверяла. Подтасовывая статистику и отправляя некоторых узниц на менее опасные работы внутри лагеря вместо полевых рабочих отрядов, девушки рисковали жизнью. Катя вспоминала, что «Циппи следила за нумерацией и татуировками с личными номерами. Если с инспекцией приезжал кто-то из высшего руководства СС, она демонстрировала им макет лагеря, который сделала сама, и бесконечные страницы учетной книги. В лагерь они никогда не заходили»⁴¹.

Зингер сама толком не понимала, как фальсификации сходили им с рук: «Так уж устроены немцы. Если они получали приказ, то должны были его выполнять. Был приказ считать утром и вечером». Катя и Циппи, как могли, пытались обмануть систему, но позже Циппи замечала: «Как уложить такую систему в голове? Да никак»⁴².

К концу 1942 года обе женщины оказались довольно высоко в лагерной иерархии и пользовались редкой привилегией – они могли относительно свободно передвигаться по территории. Однако, в отличие от Кати, связавшейся с нацистом, Циппи инстинктивно осознавала основное правило выживания – не бросаться в глаза. Ей было разрешено курить и даже совершать небольшие вылазки за пределы лагеря, но Циппи внимательно следила, чтобы никому не показалось, будто она своими привилегиями злоупотребляет. Когда однажды ей предложили наручные часы – большую ценность, «своеобразный знак отличия»⁴³, – девушка отказалась. Она также, в отличие от большинства капо и командиров отрядов, никогда не носила опознавательную повязку, чтобы показать, что работает в администрации лагеря.

Безусловно, Циппи была на хорошем счету у охранниц, которым удавалось поддерживать порядок, лишь прибегая к жестокости; это гарантировало ей некоторую защищенность. Однако в последующие месяцы лавировать становилось всё сложнее: нестабильность, вызванная резким и неуклонным ростом числа заключенных, нарастала, и иерархия лагерного персонала радикально изменилась.

Оглядываясь на этот чрезвычайно опасный и нестабильный период, Циппи с презрением отзывалась о бывшей подруге. Она считала, что, вступив в связь с Паличем, Катя нарушила границы допустимого: «Она повела себя очень глупо. Он был массовым убийцей. После этого наши отношения испортились», – вспоминала Циппи в 2000 году⁴⁴.

* * *

В марте 1942-го, когда Циппи прибыла в Освенцим, на должность начальника женского лагеря впервые назначили женщину. Сорокадвухлетняя Йоханна Лангефельд, бывшая учительница и мать-одиночка, ранее работала в женских концентрационных лагерях Лихтенбург и Равенсбрюк. В Освенцим ее перевели специально для надзора за отправкой новых женских эшелонов из Аушвица I в Биркенау или Аушвиц II. Лангефельд связывали давние рабочие отношения с Генрихом Гиммлером, который считал ее надежной и жесткой, однако руководство Освенцимом-Биркенау, несмотря на долгожданное повышение, оказалось ей не по силам.

Главный комендант лагеря Рудольф Хёсс, вполне в духе патриархальной нацистской идеологии, пренебрежительно относился к женщинам-надзирательницам. В мемуарах 1947 года он писал:

Фрау Лангефельд была абсолютно не способна справиться с ситуацией, при этом отказывалась выполнять какие бы то ни было указания начальника охраны. Не проходило и дня без расхождений в подсчетах заключенных. Надзирательницы в суматохе бегали туда-сюда, как перепуганные курицы…⁴⁵

Лангефельд руководила женским лагерем в Освенциме всего четыре месяца, когда Хёссу стало ясно, что она не справляется. Хёсс считал, что Лангефельд «разбаловали» условия в Равенсбрюке. Тем же летом он по собственной инициативе попытался передать женский лагерь под общую юрисдикцию начальника охраны из числа мужчин.

Когда 18 июля 1942 года Гиммлер приехал инспектировать Освенцим, Лангефельд попыталась убедить его отменить распоряжение Хёсса. Гиммлер считал, что женским лагерем должна командовать женщина, вероятно полагая, что это обеспечит разделение полов и поможет поддерживать порядок, поэтому решил оставить управление за Лангефельд, добавив, что впредь ни один эсэсовец не должен входить на территорию женского лагеря.

Казалось, что Хёсс проиграл борьбу за власть. Однако в конце июля 1942 года Лангефельд повредила мениск, и ей потребовалось лечь на операцию в санаторий СС Хоэнлихен под Равенсбрюком. Во время ее отсутствия 7 октября 1942 года в Освенцим пришла новая, более молодая и жесткая начальница охраны.

Репутацию безжалостной охранницы Мария Мандель приобрела еще в Равенсбрюке, где заключенные прозвали её Зверюгой. Во внушительном исследовании «Хроника Освенцима» Данута Чех отмечает, что Лангефельд понизили в должности всего через шесть месяцев после жестокой расправы нацистских тюремщиков (в основном уголовников и проституированных женщин) над французскими еврейками в подлагере в Будах. Пятого октября 1942 года там было убито девяносто узниц. Несмотря на то что подлагерь не входил в сферу прямой ответственности Лангефельд, зверские убийства – охранники использовали дубинки, тесаки, приклады и даже выбрасывали некоторых жертв из окон – подогрели глубоко укоренившийся страх нацистов, что перенаселенность лагерей может привести к полному хаосу. Из-за слабости и нерешительности Лангефельд в вопросах управления – Хёсс и другие старшие офицеры СС считали Йоханну недостаточно жестокой⁴⁶ – бунт казался лишь более вероятным. В среде заключенных было хорошо известно, что Лангефельд, хотя и не любила евреев, относилась к узникам более гуманно, чем Мандель.

Мандель родилась в 1912 году и выросла в австрийской деревне Мюнцкирхен, она была младшим ребенком сапожника и домохозяйки. Как и большинство местных детей, в четырнадцать Мария окончила школу, но у семьи было достаточно денег, чтобы дочь еще три года могла посещать католическую школу-интернат. В программу обучения входили шитье, секретарское дело, физкультура, театр и музыка. Сьюзен Эйшейд в биографии Мандель пишет, что «почти наверняка она научилась играть там на пианино»⁴⁷, и именно оттуда, по ее мнению, проистекала любовь Марии к музыке. В позднем подростковом возрасте Мандель покинула Мюнцкирхен и отправилась в Швейцарию, где жила ее сестра с мужем. Там Мария нашла работу поварихи-домработницы. Через два года она вернулась домой, чтобы ухаживать за больной матерью. В годы депрессии она не смогла найти в Мюнцкирхене ничего лучше, чем работа горничной в местном трактире.

В 1937 году, в возрасте двадцати пяти лет, Мандель устроилась в местное почтовое отделение. У нее завязались серьезные отношения с молодым человеком из Мюнцкирхена. Не так много известно о том, почему эти отношения разладились, однако случилось это примерно в то же время, когда в марте 1938 года немецкие войска вошли в Австрию и произошел аншлюс. Марию уволили, вероятно из-за того, что работа на почте оценивалась теперь как стратегически важная и требовала членства в НСДАП, которого у Мандель еще не было. Она была вынуждена искать новую работу и в конце концов устроилась в один из концентрационных лагерей, которых становилось всё больше и больше. Должность надзирательницы сулила более высокую зарплату и позволила бы Марии снова съехать от родителей.

В 1938 году ее приняли на работу в концентрационный лагерь Лихтенбург в Саксонии. Лихтенбург недавно переоборудовали в женскую тюрьму. Мандель пошла туда добровольно и, возможно, даже верила заявлениям нацистской пропаганды, что такие лагеря создаются для перевоспитания социально опасных элементов. На судебном процессе в 1947 году она утверждала, что отправилась в Лихтенберг только потому, что там хорошо платили и она могла заработать больше, чем если бы пошла работать медсестрой (такой вариант Мандель тоже рассматривала).

Лагерь Лихтенбург размещался в замке, и именно здесь Мандель впервые проявила крайнюю жестокость, отличавшую ее от других надзирательниц. Одна из бывших заключенных Лихтенберга, Лина Хааг, писала о том, как Мандель «била узниц кнутом до тех пор, пока не могла больше продолжать»⁴⁸.

В 1939 году Лихтенбург закрыли, и Мандель перевели в Равенсбрюк, новый женский лагерь в пятидесяти милях к северу от Берлина. Там она вновь быстро снискала репутацию монстра благодаря спонтанным вспышкам гнева. Одним из «нарушений», которые, казалось, гарантированно провоцировали ее во время перекличек, были кудрявые волосы. В Равенсбрюке Мандель размеренно прохаживалась вдоль рядов заключенных, высматривая кудри. Если она замечала хоть один локон, выбившийся из-под косынки, «виновную» ожидали побои и порка. Кроме того, узницу обривали налысо еще до того, как это стало общим правилом для всех заключенных. Чем отчаяннее Мандель порола, тем выше поднималась по служебной лестнице. В Равенсбрюке она официально вступила в НСДАП, а в апреле 1940 года ее назначили главной надзирательницей, второй по старшинству после Лангефельд.

В показаниях Мандель утверждала, что не хотела, чтобы ее переводили в Аушвиц-Биркенау, поскольку до нее доходили слухи об ужасных условиях жизни там. Она настаивала, что поначалу отказывалась ехать в Освенцим. Однако высокопоставленный офицер СС Освальд Поль якобы пригрозил, что она будет наказана, если не согласится.

По собственному признанию, Мандель была потрясена, когда впервые увидела Биркенау в октябре 1942 года. Повсюду лежали больные женщины, некоторые из них молили о смерти. Прямо на перроне догнивали тела убитых в Будах. Лагерь пронизывал смрад смерти, смешанным с запахом немытых тел и испражнений.

Антонина Козубек, польская заключенная, переведенная из Равенсбрюка вместе с Мандель, в 1946 году вспоминала схожую картину:

Условия были невыносимыми, я отказывалась верить, что такое возможно, особенно потому, что в Равенсбрюке привыкла к чистоте. Я не верила глазам – ужасные условия! В тесном помещении томилось около семи тысяч женщин в состоянии такого истощения и апатии, что им было очевидно наплевать на собственную жизнь. Весь лагерь представлял собой огромную выгребную яму.

Сточных труб не было, и приходилось ходить по колено в глине, увязнув в земле, мы едва могли освободиться. В блоках на полу не было никакого настила, они постоянно были мокрыми и грязными, чувствовалась катастрофическая нехватка воды. Вдоль бараков и везде на территории лагеря лежали трупы⁴⁹.

Тюремного врача Эллу Лингенс-Райнер, австрийку нееврейского происхождения, арестовали в октябре 1942 года за предоставление убежища евреям после аншлюса. В мемуарах она писала о «ходячих скелетах», которых увидела в Биркенау, когда прибыла туда через четыре месяца после ареста, «завернутых в грязные и рваные полосатые робы». Райнер, которой разрешили работать в лазарете, описывала канавы вдоль главной улицы лагеря, полные грязи, пустых мисок и остатков пищи. Те же канавы использовались заключенными как туалет. Райнер также вспоминала отчаянную борьбу за капли воды, чтобы попить или помыться⁵⁰.

Женщины приходили с ведрами, кружками и бутылками, кричали и толкались, чтобы набрать воды. В результате вода не попадала в сточные канавы, и канализационная система забивалась. Время от времени кто-нибудь из старост приходил и разгонял женщин палкой. Всё это было невероятно жестоко, но осудить ни женщин, которые пинали друг друга, ни «стражей» уборной было нельзя. Ужасно остаться без воды; нельзя забирать у людей всю воду, пока в канавах скапливаются фекалии⁵¹.

К моменту перевода Мандель в Биркенау для надзирательниц еще не было создано никаких условий. Пока здание общежития, расположенного за периметром нового женского лагеря (примерно в трех километрах) достраивалось, многим из них пришлось жить на верхних этажах канцелярии. Некоторые молодые надзирательницы впервые оказались вдали от дома, и поддержка старших коллег вызывала у них почти семейные чувства. В распоряжении Мандель и нескольких других надзирательниц рангом повыше были собственные, более просторные комнаты. Однако через несколько месяцев после прибытия в Освенцим Мария перебралась в частную виллу неподалеку, где жила с большим комфортом и даже принимала друзей и родственников. Во время суда свидетели рассказывали об «оргиях на богато обставленной вилле Мандель [sic] вблизи Аушвица – особенно разнузданными они становились после «хороших» казней, когда Мандель избивала женщин руками, ногами и плетью, прежде чем отправить их на смерть»⁵². «Хорошая казнь» в понимании надзирательницы была особенно жуткой и кровавой, поскольку насилие, пытки и сексуальная распущенность, похоже, подпитывали друг друга.

Мандель и другим охранницам внушили, что страх и насилие – единственный способ добиться послушания в Биркенау. В то же время, как и во всех нацистских концлагерях, охрана понимала, что для поддержания дисциплины необходимо укреплять лояльность капо – важнейшего инструмента контроля над постоянно прибывающими заключенными. Отношения между капо и надзирательницами – один из самых непредсказуемых аспектов лагерной жизни. Расположение охраны часто зависело от подношений – подарками, как правило, становились вещи, изъятые у прибывающих заключенных. Добиться привилегий, например освобождения от полевых работ, можно было в обмен на обеспечение порядка в отряде. Иногда капо получали приказ украсть что-нибудь для надзирательниц, чтобы в случае поимки последние могли избежать наказания⁵³.

Выживший в Освенциме итальянский поэт Примо Леви в сборнике эссе о лагерях смерти «Канувшие и спасенные» размышлял, что одним из величайших преступлений нацистов было то, что они заставляли одних узников охранять других. Капо и прочие функционеры из числа заключенных были лишены свободы воли, однако верно и то, что система вполне могла бы рухнуть, не принуждай они товарищей к повиновению в обмен на послабления и привилегии для себя.

После войны некоторые бывшие капо Освенцима пытались представить отдельных охранниц менее жестокими. Так, Катя Зингер утверждала, что Марго Дрексель, с которой у нее сложились хорошие отношения, была честным человеком и пыталась спасать словацких евреев, в то время как большинству заключенных даже внешность Дрексель казалась отталкивающей. Они с отвращением вспоминали ее неестественную худобу и торчащие зубы, не говоря уже о садизме, с которым она рыскала по лагерю с ищейкой, отбирая тех, кому предстояло отправиться в газовые камеры. Марию Мандель Катя, напротив, описывала как «красивую, но зловещую… <…> ее интересовало, только чтобы в лагере всё шло гладко и не приходилось перетруждаться». Подобная характеристика проливает свет на зависимость Мандель от Циппи Шпитцер⁵⁴.

Когда в октябре 1942 года, через два месяца после выздоровления Циппи от тифа, Мандель прибыла в Биркенау, она обнаружила, что «вся административно-хозяйственная деятельность в женском лагере держится по сути» на двух словачках⁵⁵. По словам Циппи, Мандель, вместо того чтобы возмутиться таким положением дел, охотно его приняла.

«Мандель сразу меня зауважала, – утверждала Шпитцер. – Она сделала мою жизнь терпимой. Почему, я не знаю. Может, потому что ее любовник в то время заведовал строительным отделом? Он оборудовал мою мастерскую отличными инструментами»⁵⁶.

Однажды Мандель хотела подарить офицеру СС Йозефу Крамеру книгу «Речные пираты» и, зная о творческих способностях Циппи, попросила ту красиво написать посвящение. Циппи считала, что Мандель выбрала в подарок именно книгу неспроста – так она стремилась произвести впечатление.

«Я сказала ей, что по совпадению это [10 ноября] был и мой день рождения. Тогда она отправила меня на склад посылок и велела выбрать для себя любую, какую захочу, хоть самую большую».

«Мне везло с ней. Очень трудно понять, что на самом деле происходило в их головах. Но мне с ней везло»⁵⁷.

Отношения между Мандель и Циппи не были уникальными. Вообще надзирательницы предпочитали помощниц из числа словацких, а не польских евреек, первые владели немецким, а вторые говорили на идише. У Дрексель тоже были фаворитки среди заключенных. Даже будучи ярой антисемиткой, себе в «посыльные» она отбирала в основном еврейских девушек. Элла Лингенс-Райнер вспоминала об одной из таких «посыльных». Девушка только что переболела тифом, когда ее внезапно, по прямому приказу Дрексель, переселили в чисто арийский барак. На следующий день в бараке, откуда ее перевели, прошла отбраковка: «Другими словами, надзирательница спрятала девушку от своего же отбора, потому что ей очевидно не хватило бы смелости вступиться за нее при офицерах СС. Она хотела сохранить свою посыльную, потому что та была полезна, но рисковать приходилось нам»⁵⁸.

Пока Циппи часами трудилась, чтобы навести порядок в лагере, Мандель ее почти не трогала. Всё, что заботило надзирательницу, как вспоминала Циппи, – это выглядеть главной и присваивать все лавры.

В глазах охранниц одним из главных преимуществ их работы была свобода, которую они могли позволить себе в нерабочее время, – куда бо́льшая, чем могли бы позволить себе дома: немецкое общество в те годы отличалось крайним консерватизмом, по крайней мере в отношении женщин. Эту свободу особенно ценила Мандель. Часто ее можно было увидеть катающейся по лагерю на велосипеде, а однажды она даже получила выговор за езду на мотоцикле без прав. Кроме того, надзирательница держала красивую лошадь, которую любила пускать в галоп между бараками, чтобы привлечь всеобщее внимание и продемонстрировать власть.

Но больше прочего, судя по воспоминаниям уцелевших заключенных, она ценила свободу в отношениях с эсэсовцами. Любовником Мандель на протяжении значительной части ее пребывания в Биркенау был оберштурмфюрер СС Йозеф Яниш. Он был на три года старше и весьма хорошо образован. Связь с ним была для Мандель в том числе вопросом престижа и авторитета.

Как и Мандель, Яниш был австрийцем. Он занимал высокую должность в Центральном строительном управлении СС, отвечавшем за проектировку газовых камер и печей в Аушвице-Биркенау. Вместе Мария и Йозеф часто ездили верхом. В рабочие дни их видели за воротами лагеря перед утренней перекличкой, на главной дороге или дорожках, ведущих к местам массовых казней и крематориям.

В свободные дни Мандель тоже ездила по лагерю верхом, правда, уже не в форме, а в белой блузке с приколотой к ней красной розой из садов СС. Заключенные вспоминали, что надзирательница хорошо держалась в седле и имела отличную выправку. «Она всегда маршировала, а не просто неспешно прогуливалась; очень уверенная в себе, очень гордая! Она всегда выглядела очень ухоженной и всегда носила с собой небольшой хлыст», – рассказывала участница польского Сопротивления Зофия, или Зося, как ее называли, Циковяк⁵⁹.

Несмотря на впечатление, которое Мандель производила на окружающих, особенно верхом на лошади, с момента перевода в Освенцим она оказалась втянута в борьбу за власть. Столкновения случались и с коллегами-надзирательницами – в частности, с Марго Дрексель, – но большинство стычек происходило из непоколебимой веры Рудольфа Хёсса в то, что женщины неспособны поддерживать дисциплину. После конфликта с Лангефельд Хёсс ввел в женском лагере несколько руководящих должностей, которые отдал мужчинам. В итоге и без того мнительная Мандель была уверена, что ее авторитет одновременно пытаются подорвать новый директор лагеря, его заместитель и директор по трудоустройству.

Весной 1943 года Мандель была не просто старшей надзирательницей, но по сути начальницей женского лагеря. Она справедливо считала основным претендентом на этот пост и своим главным конкурентом Франца Хёсслера, невысокого человека со слабым подбородком. Хёсслер был женат, у него было трое детей. С момента прибытия в Освенцим в июне 1940 года он выполнял в лагере самые разные обязанности и неуклонно продвигался по служебной лестнице. Сначала он заведовал лагерными кухнями, но вскоре дорос до вербовки заключенных-неевреек для недавно открытого лагерного борделя в Аушвице I. Женщинам обещали лучшее питание и более щадящие условия. Рвение Хёсслера отметил сам Хёсс.

По мере того как росло ее чувство собственной значимости, Мандель всё больше тяготилась лагерной субординацией. Она отказывалась признавать авторитет мужчин, особенно когда он угрожал ее собственному. Биограф Мандель допускает, что неприязнь к мужчинам стала следствием прошлых разочарований, возможно в том числе в несостоявшемся женихе из Мюнцкирхена. Не так важно, верна ли эта теория, – Мандель прибегала к крайней жестокости, чтобы утвердить свою власть и продемонстрировать независимость от офицеров СС, навязанных ей в начальники. Это продолжило мрачную традицию, сложившуюся еще в Равенсбрюке.

Тюремный врач Элла Лингенс-Рейнер считала, что в целом «охранницы били всех без разбору не столько из садизма, сколько из страха потерять контроль над ситуацией. Казалось, они срывались из-за ощущения, что они, даже будучи вооружены, в безнадежном меньшинстве среди бесчисленных заключенных. Возможно, именно поэтому они были более склонны к побоям, чем их коллеги-мужчины»⁶⁰.

Однако Мандель выделялась даже на фоне жестоких охранниц. В голенище сапога она носила короткий и упругий кожаный хлыст, которым хлестала узниц до крови. В то же время она предпринимала попытки, пусть даже и из шкурного интереса, улучшить условия, которые обнаружила по прибытии. Польская заключенная Антонина Козубек подтверждала, что первым делом Мандель проследила, чтобы в бараки провели электричество, установили в некоторых из них печи для обогрева и обустроили кабинки из досок в уборной. На суде, цепляясь за свою жизнь, Мандель заявляла: «Я пыталась достать для женщин чистую одежду и белье, но лагерная прачечная не могла ничего предоставить, поэтому я организовала в неиспользуемом бараке прачечную с тазами и мылом»⁶¹.

В досудебных показаниях Мандель также описала некоторые шаги по улучшению условий содержания заключенных, которые якобы предприняла в течение первого месяца после прибытия в Освенцим: «Я приказала вымыть стены внутри и снаружи и покрасить их… <…> Для внутренних помещений я заказала мел и белую краску. Кровати были вычищены, а шестьсот соломенных матрасов в ужасном состоянии – сожжены». Однако попытка организовать снос внутренних стен, по-видимому, выходила за рамки полномочий надзирательницы, и Мандель получила от начальника Главного административно-хозяйственного управления СС Освальда Поля письмо «в котором он спрашивал, почему она действовала по собственной инициативе. Мандель описала ему ужасную ситуацию в лагере и получила строгий выговор».

Кроме того, Мандель рассказала, что просила Хёсса и главного врача СС доктора Эдуарда Виртса об улучшении условий в лагере и назначении медсестры в санчасть. Они предложили Марии написать другому врачу в Ораниенбурге, но ей дважды отказали в помощи из-за нехватки медперсонала и приказали укомплектовать его за счет населения лагеря. Одним из небольших послаблений, которое много значило для Циппи и Кати, стало разрешение женщинам-заключенным, работавшим в канцелярии, носить длинные волосы – при встрече с мужчинами-офицерами или высокопоставленными гостями они должны были выглядеть презентабельно. Еще одной небольшой, но важной уступкой стало разрешение сотрудницам администрации носить бюстгальтер – непозволительная роскошь для других заключенных, которым вообще не полагалось нижнее белье.

Крайне скромные улучшения, инициированные Мандель, никак не умаляли ее жестокости по отношению к неугодным заключенным. Эти «реформы» также не оказали заметного влияния на смертность от болезней и голода в женском лагере Биркенау: с сентября по декабрь 1942 года число узниц сократилось примерно с двенадцати тысяч до пяти тысяч заключенных.

Магда Блау, воспитательница детского сада из Словакии, прибыла в лагерь во втором транспорте вместе с Циппи. Позже она вспоминала: «Если Освенцим был адом, то Биркенау – это… <…> самая жуткая фантазия Сатаны… <…> По нам постоянно ползали вши. Единственной одеждой были лохмотья, а нижнего белья и вовсе не было. Деревянные колодки еле держались на ногах, и если одна увязала в грязи, с ней можно было попрощаться навсегда… В туалет все ходили с одного шаткого настила, люди падали с него в канавы. Если, пока ты пытался сходить в туалет, звучала сирена, приходилось вскакивать и бежать. Если ты падал в канаву, тебя отправляли в печь»⁶². Магда говорила, что садизм охранников и условия жизни в Биркенау были настолько ужасающими, что она прекрасно понимала девушек, которые «шли на проволоку»: «Там был забор… <…> под напряжением. Дотронешься – умрешь. Некоторые девочки говорили: „Лучше так. Больше не могу. Иначе это не кончится никогда“»⁶³.

Выживать в Аушвице-Биркенау становилось всё труднее, и многочасовые переклички, которые проводила Мандель и другие охранницы, часто превращались в безжалостную отбраковку. В субботу, 6 февраля 1943 года, в лютый мороз, Мандель устроила в женском лагере перекличку, длившуюся с трех часов утра и до пяти часов вечера. Женщины, одетые в полуистлевшие лохмотья, весь день держались, как могли, однако, в результате погибло более двух тысяч заключенных. Выжившие навсегда запомнили, как к концу дня самые слабые окоченели настолько, что не могли пошевелиться. Их просто оттаскивали в сторону, чтобы отправить в газовую камеру.

Нуждаясь в рабочей силе, к весне 1943 года СС отказались от отборов среди заключенных-неевреев, однако отбраковка слабых, больных и вообще любых евреев продолжалась на протяжении всего времени работы лагеря. Что не изменилось, так это ужасающе непредсказуемая, садистская манера управления Мандель. Единственной константой оставалась ее потребность демонстрировать власть над узницами и утверждать авторитет перед офицерами, с которыми она должна была работать «сообща».

По словам Циппи, в начале 1943 года Мандель придумала, как одновременно удовлетворить свою потребность в музыке и заручиться еще бо́льшим влиянием в лагере. Надзирательница решила, что не только у мужчин-заключенных, но и у женщин должен быть оркестр.

2. «Чтобы эсэсовцы остались нами довольны»

Для Мандель оркестр был делом личного престижа. Она полагала, что его создание не только позволит поддерживать репутацию образованной дамы, но и повысит ее авторитет среди высокопоставленных мужчин. Для этого все средства были хороши, и надзирательница оказалась готова даже сотрудничать с заключенными-еврейками. Эсэсовцы не возражали, что Мандель полагается в этом вопросе на Шпитцер, а сама Циппи в интервью 1983 года объясняла всё просто: «Если работу в лагере могли выполнять женщины, мужчины могли воевать»⁶⁴.

Нацистская пропаганда опиралась на музыку как на мощный инструмент воздействия на массы, музыка звучала и на огромных митингах, и на более скромных шествиях и парадах. С момента создания в 1933 году первых лагерей охранники регулярно заставляли заключенных петь. Когда те ходили строем и даже во время наказаний. Принуждая узников исполнять незнакомые или популярные у эсэсовцев песни, они еще больше их унижали. Если заключенные пели слишком громко или слишком тихо, их могли избить. В некоторых лагерях музыка гремела из специально установленных громкоговорителей, в других – во время казней особенно громко включали марши, чтобы заглушить крики приговоренных. В основанном в 1937 году Бухенвальде по ночам, чтобы лишить заключенных сна, через громкоговорители транслировались радиоконцерты.

Судьба музыкальных коллективов в лагерях в конечном счете определялась комендантом. Именно он решал, допускать ли в оркестры и ансамбли не только профессиональных музыкантов, но и любителей, а также разрешал или запрещал выступать евреям.

Мужской оркестр играет у ворот с надписью «Arbeit macht frei», пока заключенные идут на принудительные работы. Аушвиц I, 1941 год

Первые официальные оркестры появились в лагерях Бреслау-Дюрргой, Ораниенбург и Зонненбург сразу после прихода Гитлера к власти в 1933 году. Когда в 1936 году в эксплуатацию было введено новое поколение более крупных концентрационных лагерей, все они также обзавелись собственными оркестрами, равно как и крупные подлагеря и лагеря смерти. В Аушвице I было сразу несколько коллективов, в том числе духовой оркестр численностью около ста двадцати человек и выступавший четыре раза в день симфонический оркестр, в котором играло восемьдесят заключенных, все неевреи. Около половины были профессиональными музыкантами. И без того высокий уровень оркестра только вырос, когда в конце 1942 года нацисты арестовали и отправили в Освенцим целый радиоансамбль.

Оркестр раздирали противоречия. Поначалу его возглавлял польский политзаключенный дирижер Францишек Нерыхло, известный под немецким именем Франц. В 1930-е годы он руководил оркестром почтового отделения в Кракове. Нерыхло был арестован в 1940 году и освобожден только в мае 1944 года. В исследовании оркестров Освенцима доктор Яцек Лахендро пишет, что дирижер не пользовался популярностью: «Большинство бывших заключенных, особенно те, кто работал на кухне, оценивали его нелестно. Прежде всего они подчеркивали его агрессию (избиения и оскорбления) по отношению к другим узниками и раболепие перед эсэсовцами». Однако некоторые оркестранты признавали, что только выступления под руководством Нерыхло сохранили им жизнь. Они воздерживались от критики дирижера и оправдывали его жестокость тем, что он «не мог вести себя иначе в присутствии эсэсовцев»⁶⁵.

Музыкантов-мужчин не освобождали от других рабочих обязанностей, при этом им приходилось играть марши, пока остальные заключенные под улюлюканье охранников и окрики «Zu fünfe!» [Пятеро в ряд!] шли на принудительные работы и обратно. Оркестрантам также приходилось время от времени развлекать эсэсовцев и играть по заявкам. По воскресеньям в лагерях проходили концерты: офицеры СС восседали на стульях и аплодировали понравившимся произведениям, а за их спинами – на некотором расстоянии – стояли заключенные. Играли на таких концертах салонную музыку, лагерные гимны, популярные песни из кинофильмов и попурри из оперетт.

Уцелевший польский заключенный Войцех Кавецкий вспоминал, как слышал «отрывок из оперы Верди, марш Вагнера, мелодию Оффенбаха и серенаду Шуберта. Оркестр играл великолепно»⁶⁶. Иногда музыканты создавали новые композиции и авторские аранжировки, например «Марш трудового лагеря» Мечислава Кшиньского и Генрика Круля.

Посреди смерти и страданий нацисты цинично заставляли одних заключенных играть, а других – слушать бодрые маршевые мелодии. Рабочие регулярно получали пинки от «эсменов» (эсэсовцев на лагерном жаргоне), если не успевали шагать в ногу, что давалось особенно тяжело после долгих часов изнурительного труда без еды. Часто возвращавшимся в лагерь приходилось нести тела погибших и убитых в течение дня. Эта жуткая ноша просто не позволяла держать строй. «Мы ненавидели музыкантов, – вспоминал бывший заключенный. – Колодки уже не держались на ногах. На улице было минус двадцать… Оркестр делал смерть только хуже»⁶⁷.

Бывшая польская заключенная Янина Янишевская вспоминала: «Вдруг зазвучала музыка – играли „Фиалки“⁶⁸». Однажды Янишевская наблюдала из женского лагеря за возвращением мужчин со смены:

Я подошла к окну, и мне открылось зрелище, от которого сжалось сердце. По лагерной улице шла, вернее едва брела, процессия живых трупов. Колонну подгоняли заключенные с розгами и били тех, кто шагал слишком медленно. Несколько человек несли мертвых товарищей на временных носилках из жердей. Скорбная картина. Искаженные лица и открытые глаза трупов застыли в предсмертной муке… Шествие сопровождалось маршем⁶⁹.

Несмотря на то что другие заключенные их презирали, музыкантов, как профессиональных, так и начинающих, всегда было больше, чем мест в лагерных оркестрах. В августе 1942 года, через несколько месяцев после введения Биркенау в эксплуатацию, на фоне «успеха» первого мужского оркестра был создан еще один. Коллектив, первоначально состоявший из шестнадцати польских музыкантов, переведенных из оркестра Аушвица I, сформировали по инициативе Иоганна Шварцхубера, офицера со стажем работы в лагерях. До войны Шварцхубер был печатником, а потом дослужился до оберштурмфюрера СС (что примерно соответствовало званию старшего лейтенанта). Он отвечал за отбраковку заключенных и отправил тысячи в газовые камеры. Как и основной оркестр Аушвица I, новый коллектив должен был играть марши, когда узники Биркенау шли на принудительные работы и возвращались в лагерь, а также время от времени развлекать эсэсовцев.

Первыми дирижерами мужского оркестра в Биркенау были Ян Заборский и Франц Копка, польские заключенные-неевреи. Однако после смерти Заборского в ноябре 1942 года и некоторой борьбы за место, роль руководителя перешла к польско-еврейскому скрипачу и композитору Шимону Лаксу, выпускнику Варшавской консерватории. Лакса арестовали в 1941 году, когда тот учился во Франции. Прежде чем возглавить оркестр, он работал по большей части переписчиком нот – иногда ему приходилось переписывать мелодии по памяти. Лакс не питал иллюзий относительно любого оркестра в Освенциме – ему было прекрасно известно и о боли, которую музыканты причиняют другим узникам, и о трудностях, с которыми сталкиваются оркестранты, пытаясь играть настоящую музыку. Лакс писал, что, когда в конце 1942 года он фактически стал дирижером, хотя официально капельмейстером оставался Копка, его «потрясли ужасные фальшивые ноты, которые издавали некоторые духовые инструменты… <…> и единственным утешением служило то, что их заглушали удары большого барабана и дребезжание медных тарелок»⁷⁰.

Лакс считал, что «музыка была частью лагерной жизни, ничем больше. Она ошеломляла новых заключенных, как и всё, что они видели на территории лагеря в первые дни, к чему они со временем привыкали – пока не становились нечувствительными уже ни к чему… <…> Музыка поддерживала „дух“ (или, скорее, тело) только… <…> музыкантов, которые были избавлены от самого тяжелого труда и питались чуть лучше»⁷¹.

В первые месяцы существования оркестра найти достаточно времени для репетиций было непросто, музыканты-мужчины не освобождались от принудительных работ. Им приходилось играть музыку, работать, возвращаться в лагерь раньше других и снова играть. Лакс постепенно добился некоторых привилегий, в том числе дополнительных часов на репетиции, что позволило снизить тяжелые физические нагрузки для оркестрантов. Вместе с тем, пока в Освенцим прибывали бесконечные эшелоны евреев со всей Европы, профессиональный уровень мужского оркестра Биркенау неустанно рос.

Лакс привлек в быстро растущий коллектив несколько высококлассных, в том числе джазовых, исполнителей. Джаз был под запретом, но некоторые нацисты его любили.

По прибытии в лагерь у ничего не подозревающих евреев, веривших, что их «переселяют», отбирали самое ценное семейное имущество. Изъятые музыкальные инструменты, часто прекрасного качества, доставались оркестру. Лакс писал о «настоящем великолепии» – в распоряжении оркестра были:

…всевозможные деревянные и медные духовые инструменты, начищенные до блеска. Я заметил огромный геликон, тромбон, несколько труб, медные альтгорны, саксофоны, кларнеты, две флейты и пикколо. В одном углу к стене был прислонен внушительных размеров контрабас со смычком, продетым под струны, в другом – большой барабан с тарелками, в третьем – малый барабан со всей перкуссионной атрибутикой. На широкой массивной полке, специально для этого предназначенной, стояло несколько аккордеонов и скрипок в футлярах. В одном из них, несколько бо́льшем, чем остальные, вероятно, хранился альт. Виолончель я так и не увидел⁷².

Несмотря на то что Лакс видел и другую – чуть меньшую – полку, заставленную партитурами и стопками чистой бумаги, сборники нот для маршей и копировальная бумага с нотными линиями оставались в постоянном дефиците. Поэтому оркестр мог позволить себе лишь ограниченный репертуар.

Коллектив Лакса был меньше большого симфонического оркестра в Аушвице I и назывался «Лагерная капелла». Вероятно, именно его пример и вдохновил Марию Мандель создать женский оркестр. Музыканты Лакса играли в мужском секторе Биркенау, B1b. Мандель предложила разместить женский оркестр в отдельном бараке в соседнем секторе B1a, чтобы играть марши для узниц, которые ежедневно отправлялись на принудительные работы.

«При Мандель мне пришлось организовывать оркестр, – вспоминала Циппи Шпитцер в интервью 2000 года. – Она заметила, что я художница и музыкантша»⁷³.

Воспоминания Циппи интересны еще и тем, в какой степени ей удалось добиться расположения Мандель. Чутье подсказывало Шпитцер, как выжить в нацистской системе уничтожения, и она использовала все свои многочисленные таланты и навыки из мирной жизни, чтобы стать незаменимой для надзирательницы, в чьих руках находились жизни всех женщин-заключенных. «Даже она не понимала, как работает система, – говорила Циппи о Мандель. – Ей был важен только результат. Если требовалось сделать восемнадцать или двадцать чертежей для Берлина, я должна была их сделать, а когда и как, ей было всё равно».

Однажды из-за сильных менструальных болей, Циппи, вопреки строгим лагерным правилам, осталась лежать на койке. Там ее нашла Мандель. Однако вместо того, чтобы наказать девушку, обычно жестокая надзирательница нежно, почти по-матерински, погладила ее по лбу и разрешила отлежаться. «Она знала, что я всегда всё делаю в срок, а иногда даже работаю по ночам. Так что днем я могла отдохнуть, – объясняла Циппи в том же интервью. – Некоторые отряды были под защитой. Я не выясняла почему»⁷⁴.

Как только зашла речь о создании оркестра, Циппи сообразила, что владение музыкальным инструментом, пусть она и освоила только азы игры на мандолине, может стать очередным козырем в ее руках. Мандель попала бы в еще бо́льшую зависимость от нее. Кольцо взаимных манипуляций сжималось.

Создание женского оркестра, впрочем, было сопряжено с определенными трудностями, тем более что решение принимала не только Мандель. Сначала ей предстояло согласовать проект с одним из старших должностных лиц лагеря. В начале 1943 года она обратилась к Паулю Мюллеру, начальнику лагеря и заместителю коменданта. К счастью для нее, он оценил идею как перспективную: это упрощало подсчет заключенных и позволяло создавать видимость военной дисциплины. Мюллер согласился помочь с оформлением документов, необходимых, чтобы предложить проект Хёссу⁷⁵.

На самом деле роль Шпитцер в создании женского оркестра куда менее ясна, чем она преподносила в интервью. Хотя Циппи объясняла, что проявила «незаурядные творческие способности» в лагерном чертежном бюро и ухватилась за «возможность поговорить о музыке и творчестве», она признавала, что изначально Мандель обратилась за помощью к Кате Зингер, а уже Катя обратилась к ней. «Лагерное начальство хотело, чтобы Катя, как старшая из всех заключенных при администрации, поехала с ними в Аушвиц I и побеседовала с мужчинами из оркестра. Чтобы раздобыть инструменты и обсудить организационные вопросы. Но Катя ничего не понимала в музыке, и предложила мне поехать вместо нее. Так всё и началось»⁷⁶.

В единственном известном интервью Зингер не касалась создания оркестра, но высоко отзывалась о Шпитцер как о помощнице: «Циппи никогда не делала никому ничего плохого. Она всегда была со мной честна». В более раннем интервью 1983 года Циппи рассказывала о возникновении оркестра несколько иначе, опустив первоначальную роль Кати.

«Мандель стала заходить к нам в офис и обсуждать, как к этому подступиться… <…> Мы пообещали, что найдем профессиональных музыкантов по картотеке, а если не найдем, наведем справки». Циппи проявила большой энтузиазм. В интервью она вспоминала: «Я хотела поговорить с мужчинами». Позже Шпитцер утверждала, что надеялась на их опыт в организации сопротивления – она попросила включить ее в группу, которая отправилась в мужской лагерь в Аушвице I, «чтобы посмотреть, как у них всё устроено»⁷⁷.

В интервью 1982 году Циппи представила несколько иную версию: «Мы хотели взять пример с мужчин, – вспоминала она. – У меня была двойная роль: я работала с Катей Зингер и отчитывалась перед ней о переговорах с мужским оркестром. Нам согласились предоставить скрипки и все необходимые инструменты с лихвой. У них были свои, а еще тысячи инструментов конфисковали у депортированных со всей Европы… <…> Лагерным оркестрам достались даже партитуры, которые люди везли с собой… <…> Через четыре недели у оркестра был отдельный барак. В двенадцатом блоке»⁷⁸.

В начале 1943 года, пока еще продолжались предварительные обсуждения, на внеочередном собрании старост блоков в Биркенау было объявлено о планах создания еще одного оркестра, на этот раз полностью женского. Ханна Шиллер (позже Паларчик), заместительница старосты двенадцатого блока, присутствовала на собрании и позже не подвергала сомнению, что идея принадлежала Мандель. Старостам блоков, в незначительной степени привилегированным заключенным, чья работа сводилась в основном к поддержанию дисциплины и распределению продовольствия, поручили выяснить, кто из узниц умеет играть на музыкальных инструментах.

Одной из первых, узнав о создании нового оркестра, добровольцем вызвалась Зофия Чайковская. Тридцатишестилетняя учительница музыки прибыла в Освенцим из родного Тарнува 27 апреля 1942 года, в первом женском эшелоне из Польши. Перед депортацией Зофия подверглась пыткам, а затем провела год в лагере, занимаясь самым изнурительным физическим трудом. К началу 1943 года ее физическое и психическое состояние были так плохи, что оркестр казался ей единственным спасением.

Несмотря на формальное отсутствие дирижерской подготовки и репертуара, благодаря рекомендации бывшей ученицы и капо Биркенау Станиславы (или Стени) Старостки, Чайковская получила работу⁷⁹. В свое время Зофия руководила хором в престижной Национальной торговой школе в Тарнуве и помнила несколько известных польских народных мелодий, которые планировала разучить с коллективом. Чайковской не хватало опыта, однако именно она стала первым организатором и руководителем женского оркестра в Биркенау. Официально ее называли капо или дирижером, но оркестрантки – поскольку Чайковская была значительно старше – уважительно обращались к ней «пани Зофия». Возможно, чтобы упрочить свое положение, Зофия пустила слух, что приходится родственницей самому Петру Ильичу Чайковскому. Поверила ли слуху Мандель или он просто был ей на руку, неизвестно. Чайковская также настояла на том, чтобы к ней присоединилась ее подруга Стефания Барух, полька по прозвищу пани Фуня, которая приехала в лагерь тем же эшелоном в 1942 году и играла на гитаре и мандолине. Поддержка старшей подруги (Фуня родилась в 1891 году), которая разделила бы с ней бремя создания оркестра, поиска музыкантов, подбора репертуара, организации репетиций и дирижирования, была крайне важна для Чайковской.

После войны бывшая политзаключенная Зося Циковяк вспоминала⁸⁰, что, когда только начинали искать подходящих кандидаток, руководство лагеря интересовали «прежде всего арийские женщины». Документа, который бы подтверждал ее слова, найти не удалось. Хотя Зося имела за плечами пять лет игры на скрипке в школе и стала одной из первых участниц девичьего ансамбля, как его тогда называли, поначалу она не хотела становиться частью оркестра. Будучи в нестабильном эмоциональном состоянии, Циковяк отказалась участвовать в прослушиваниях. Когда ее всё же обязали явиться, она намеренно сыграла плохо. Заметив это, Чайковская отвесила Зосе оплеуху «за то, что та отказывалась от шанса, за который любой нормальный человек отдал бы правый глаз», и сказала, что Зося будет играть в оркестре, хочет она того или нет⁸¹.

У Зосиного состояния были веские причины. Ее история – история многих поляков-христиан, которые до заключения в Освенцим за антифашистскую деятельность попали в тюрьму и прошли через пытки. Впрочем, их общение с евреями это не облегчало. До войны Зося была гёрлскаутом⁸² состояла в Союзе польских харцеров и, как только немцы в сентябре 1939 года вторглись в Польшу, присоединилась к подпольному движению Сопротивления. Ее арестовали в Познани во время облавы, после того как один из членов ее группы раскололся на допросе. Некоторых харцеров после жестокого перекрестного допроса расстреляли, а Зосю подвергли безжалостным пыткам, после которых она навсегда осталась слабослышащей и слепой на один глаз. В апреле 1943 года после тюремного заключения в Быдгоще Зосю депортировали в Освенцим.

Всё время, что Зося играла в оркестре, она оставалась в депрессии. Временами ей удавалось скрывать свое состояние, но бывали дни, когда она впадала в оцепенение и полную апатию. В такие дни девушка совсем не могла есть, а значит, слабела еще больше. Иногда она просто не могла заставить себя играть для нацистов, пока мимо брели другие узницы, изможденные и больные. В конце концов Зосе стало настолько невыносимо наблюдать непрекращающуюся жестокость надзирателей, что другим полькам из оркестра, в частности Ядвиге Заторской, приходилось ее прикрывать.

История Ядвиги, или Виси, была похожа на Зосину. Вися родилась в 1916 году и была на семь лет старше. Она обучалась игре на скрипке у дяди и до войны работала воспитательницей в детском саду в Кракове. В сентябре 1939 года Заторская стала курьером Армии Крайовой, а в мае 1942 года была арестована за незаконное пересечение границы между Польским генерал-губернаторством и Третьим рейхом. На допросах Висю пытали, а в феврале 1943 года отправили в Освенцим, куда до этого уже попали три ее брата. В Биркенау ей пришлось работать в одном из самых страшных отрядов – вместе с другими заключенными она рыла дренажные канавы, чистила пруды для разведения рыбы и сносила здания.

Работа по сносу зданий считалась самой опасной, но для Виси не было ничего хуже очистки прудов, когда приходилось по пояс в ледяной воде рубить камыш и убирать мульчу, а потом каждый вечер возвращаться в лагерь в мокрой и грязной одежде. Вися считала, что, когда в 1943 году она подхватила тиф и попала в Ревир (лагерный лазарет), ей повезло. Там она познакомилась с Марией Свидерской, другой польской политзаключенной, работавшей в пересыльном пункте Освенцима. В ее обязанности входило внесение в реестр заключенных всех поступивших в лагерь женщин. Свидерская сразу же отправила Висю в недавно созданный женский ансамбль⁸³.

В оркестре Зося и Вися вскоре подружились с третьей полькой, Хеленой Дунич (род. в 1915 году) – той самой скрипачкой из злополучного квартета, решившего тайком играть Бетховена. Дунич попала в женский ансамбль в октябре 1943 года. Она ценила Висю за «готовность помочь, решительность и заботу о тех, кого сломили условия концлагеря»⁸⁴.

В первом составе оркестра была и еще одна полька – Данка, или Данута, Коллак (род. в 1918 году). Данка попала в лагерь за участие в Сопротивлении. По лагерю ходила сплетня: «Кто-то в Варшаве донес на нее из ревности. Ее предала женщина, влюбленная в ее мужа»⁸⁵. Коллак играла в коллективе крайне важную роль. До войны она училась на пианистку, но в оркестре не было фортепиано, и Данка согласилась играть на барабанах и тарелках, задавая темп для всех остальных. Она была сильной и хорошо сложенной, но необходимость таскать тяжелые медные тарелки сказалась на ее и без того подорванном здоровье.

Еще две польки, попавшие в оркестр на ранних этапах его существования, – Марыся Мос и Ирена Лаговская. Мос родилась в 1916 году в Бендзине, на юге Польши. Она умела играть на гитаре, но Чайковская взяла ее в ансамбль в качестве переписчицы нот. Чайковская заметила Мос случайно, у Марыси были длинные светлые волосы – редкость в Освенциме. Зофия спросила девушку, как долго та пробыла в лагере. «Я сказала, что нахожусь там уже девять или десять месяцев, – вспоминала Марыся после войны. – Тогда она спросила, знаю ли я нотную грамоту. Я ответила, что знаю, нас всех обучали ей в школе. Чайковская пригласила меня в блок, отведенный для будущего оркестра, дала бумагу и карандаш и попросила переписать ноты для скрипки и мандолины. Это был марш из „Розамунды“ Шуберта и песенки, которые Чайковская записала по памяти. Я всё переписала»⁸⁶.

Скрипачка Ирена Лаговская делила пюпитр с Висей, однако вне репетиций держалась обособленно. Она была почти на двадцать лет старше большинства оркестранток, и все уважительно называли ее пани Ирена.

Пока дирижером оставалась Чайковская, в оркестре говорили только по-польски. Профессиональный уровень участниц оставлял желать лучшего, но сила коллектива была в солидарности. Циппи вспоминала, что Чайковская приложила много усилий, чтобы дать оркестру старт. Пани Зофия успешно вела переговоры как с заключенными из мужского оркестра, так и с лагерными чиновниками, и сумела обеспечить подопечных инструментами и, пусть и скудным, репертуаром.

В канцелярии Циппи могла достать бумагу, и это пришлось как нельзя кстати: партитур у нового оркестра не было. Ноты, которые они брали у мужчин, приходилось переписывать. Нотные линейки приходилось расчерчивать вручную – весьма трудоемкий процесс. Позже Шимон Лакс вспоминал, что главной проблемой его оркестра было отсутствие любой музыки, кроме нескольких маршей, которые музыканты играли по кругу:

Начальник лагеря, гауптштурмфюрер Иоганн Шварцхубер, как выяснилось, был большим любителем музыки и постоянно настаивал на расширении репертуара – как маршами, так и легкой музыкой. То и дело по его поручению очередной «эсмен» приносил нам мелодию нового марша или какой-нибудь популярной пьесы, которую нужно было не только гармонизовать, но и оркестровать для большого коллектива, а затем переписать для каждого музыканта. Это была кропотливая и сложная работа, не освобождавшая от обычных лагерных нагрузок⁸⁷.

Время от времени у прибывших в лагерь при обыске обнаруживали партитуры любимых произведений. Но это, как правило, были не марши, а классические композиции.

Вспоминая первые дни ансамбля, скрипачка-нееврейка Зося Циковяк прямо говорила о предписании лагерного начальства не брать евреек. Вероятно, таково было первоначальное видение Мандель; со схожими ограничениями, собирая свой оркестр, сталкивался и Шимон Лакс. Однако спустя всего несколько недель, к маю 1943 года, еврейских оркестранток уже с готовностью принимали в коллектив, возможно, из-за того, как мало заключенных-неевреек достаточно хорошо владели музыкальными инструментами. В то же время день за днем со всей Европы в Освенцим свозили тысячи евреев, многие из которых были одаренными музыкантами.

Первый состав ансамбля насчитывал около пятнадцати заключенных, к концу июня 1943 года их стало двадцать. Оркестр не отличался разнообразием инструментов, но не знал нехватки в мандолинистках – в 1930-е инструмент был очень популярен в Европе, а обучение игре на мандолине, наряду с уроками фортепиано, скрипки и пения, считалось подходящим занятием для девушки. У классической мандолины, усовершенствованной в середине XVIII века в Италии, не четыре, а восемь струн. Несмотря на сходство с гитарой, мандолина имеет строй как у скрипки. При этом играть на ней проще, это щипковый, а не смычковый инструмент. Техника тремоло позволяет за счет защипывания струн медиатором получить одновременно мягкий и мощный звук. Впрочем, звук довольно быстро затухает – не слишком удобно для игры на открытом воздухе.

Виолончелистки любого уровня, напротив, встречались редко, кроме того, на протяжении всего существования женского оркестра в нем так и не было ни одной профессиональной исполнительницы на духовом инструменте. У Мандель вызывало недовольство, что в «ее» оркестре преобладали струнные, в то время как группы духовых и ударных были невелики. По словам Ханны Паларчик, заместительницы старосты блока, «много времени ушло на то, чтобы объяснить… <…> Мандель, что… <…> женские оркестры редко бывают духовыми… <…> и что у нас оркестр камерный или даже эстрадный. У нас были скрипки, виолончели и другие инструменты, но не трубы. Но хотя бы были тарелки… <…> отбивать такт»⁸⁸.

Чайковская изо всех сил старалась, чтобы ее подопечные играли как можно лучше; с мая 1943 года, когда в оркестр стали принимать евреек, его профессиональный уровень стал постепенно расти. Хильде, или Хильдегард, Грюнбаум прибыла в Освенцим 20 апреля 1943-го и стала первой еврейкой в девичьем ансамбле. Грюнбаум родилась в Берлине в 1923 году и была единственным ребенком в сравнительно обеспеченной семье. Хильде училась в христианской начальной школе, а затем, когда нацисты ввели ограничения на образование для еврейских детей, – в еврейской средней школе. Родители настаивали, чтобы дочь получила разностороннее музыкальное образование, Хильде играла на скрипке и брала уроки теории музыки. Она также выступала в школьных и молодежных оркестрах и посещала занятия по вокалу в синагоге. Не будучи ортодоксальными евреями, все друзья Хильде и ее родителей, тем не менее, придерживались консервативного иудаизма, более прогрессивного течения, отличавшегося положительным отношением к сионизму, идее об основании в подконтрольной Великобритании Палестине еврейского государства. Одна из тетушек Хильде в 1925 году эмигрировала в Палестину, однако отец девушки, владевший текстильным магазином в Берлине, считал, как и многие немецкие евреи, что нацизм с его ужасами не продлится долго в такой культурной стране, как Германия. Когда его надежды не оправдались, Хильде решили отправить в университет в Италии. Родители также поощряли ее занятия английским, чтобы семье было легче адаптироваться, если удастся эмигрировать в Америку или Великобританию.

Хильде помнила бесконечные разговоры об эмиграции. Однако ее родители ничего толком не предпринимали. Ее отец был родом из Бендзина, города на юге Польши, где с XIII века существовало еврейское поселение. В октябре 1938 года его выслали из Германии обратно в Польшу вместе со всеми евреями-поляками. Он даже не успел продать магазин. Для оставшихся в Берлине Хильде и ее матери наступили страшные дни. Иногда Хильде одна ходила в синагогу по субботам, просто чтобы не терять связь с другими евреями и узнавать новости. Однако худшее было впереди. Хрустальная ночь, или Ночь разбитых витрин, стала самой страшной в жизни Хильде и ее матери. Девятого ноября 1938 года нацисты осуществили серию скоординированных атак на принадлежащие евреям дома и магазины. Погромщики подожгли синагоги по всей Германии. Гитлер лично санкционировал, а Геббельс спланировал Ноябрьские погромы, главными исполнителями стали эсэсовцы и головорезы-коричневорубашечники из штурмовых отрядов. Однако ничто не потрясло еврейских детей и подростков, таких как Хильде, больше, чем жестокость мальчишек из гитлерюгенда, часто им знакомых. Еще недавно они состояли в якобы патриотической молодежной организации, но вот уже распевали песни о том, как из-под их ножей брызнет еврейская кровь, и щеголяли членскими значками со свастикой.

Нацисты выселили Хильде с матерью из их дома в маленькую квартиру в еврейском районе Берлина. Грюнбаум видели, как разгромили их магазин. В шоковом состоянии мать Хильде распродала оставшееся имущество и отправилась к человеку, который, по слухам, тайно переправлял евреев в Бельгию. На нее донесли, и большее ее никто не видел. Проявив невероятную для пятнадцатилетнего подростка смелость, Хильде отправилась по тому же адресу. На месте она выяснила, что кто-то навел гестаповцев на контрабандиста, и те арестовали ее мать и еще одну женщину, обратившуюся за помощью в то же время. Гестапо обыскали и квартиру, где Хильде теперь жила одна. Им не удалось найти тайник ее матери, и девочка жила на спрятанные в нем деньги и небольшие семейные накопления в банке. Вскоре средства закончились.

Хильде судорожно пыталась оформить документы для алии, которая позволила бы ей бежать и начать новую жизнь в Палестине. Несколько сионистских организаций, в которых у Грюнбаум были связи, предложили организовать разрешение на выезд в Англию, а оттуда, как она надеялась, в Палестину. Однако, почти решившись ехать, Хильде узнала, в какой тюрьме держат ее мать. Несмотря на мольбы матери, девушка чувствовала, что не может покинуть Германию, и, пока ее сбережения таяли, старалась подтянуть английский. Незадолго до начала войны в сентябре 1939 года через молодежное движение «Маккаби» она получила разрешение эмигрировать в Палестину, но решила остаться в Берлине. Когда Великобритания начала «Киндертранспорт» – операцию по эвакуации почти десяти тысяч преимущественно еврейских детей из нацистской Германии и других недавно аннексированных стран Великогерманского рейха, – Хильде не поехала и каждую неделю навещала мать, приговоренную к двум годам заключения в берлинской тюрьме, оплачивая адвоката в тщетных попытках добиться ее освобождения.

Эти месяцы были для Хильде мучительными. К сентябрю 1940 года у нее не осталось денег, и она была вынуждена переехать в деревню Нойендорф, в полутора часах езды к югу от Берлина. Там она жила с сионистской молодежной группой «Хахшара», готовившей молодых людей к работе на земле в преддверии отъезда в Палестину. В течение года Хильде регулярно возвращалась в Берлин навестить мать.

К сентябрю 1941 года вся деятельность «Хахшары» была свернута, а еврейских детей старше двенадцати лет немецкое правительство обязало перед депортацией в концентрационные лагеря заниматься принудительным трудом, часто крайне неприятным, например чистить туалеты или пропалывать кладбища. Днем Хильде работала на кладбище, а ночью, во время комендантского часа, вместе с друзьями из «Хахшары» могла хотя бы читать, учиться и слушать музыку.

Жизнь в постоянном ожидании облавы гестапо была полна опасностей. В начале 1942 года директора «Хахшары», еврея, попросили предоставить пятьдесят человек для отправки на восток. Он отказался, однако гестаповцы всё равно забрали тех, у кого не было немецкого гражданства. Среди них как дочь польского еврея оказалась и Хильде, ее отправили во Франкфурт-на-Одере⁸⁹.

Молодые люди из «Хахшары» догадывались, что́ означает депортация: многие из них получали открытки от друзей, которые не понаслышке знали, что происходит с депортированными евреями, и пытались полунамеками предупредить других. Хильде удалось задержаться в Германии еще на несколько месяцев, но лишь потому, что из-за растущей нехватки рабочей силы ей снова пришлось работать в поле. В начале 1942 года освободили из тюрьмы ее мать, к тому времени совсем ослабевшую. Хильде нашла для нее временное убежище, но ненадолго. В конце 1942 года Сусанну Грюнбаум депортировали в Равенсбрюк, и Хильде больше ее не видела. Наконец Хильде получила предписание ехать в Берлин. В апреле 1943 года ее, девятнадцатилетнюю, вместе с тысячей других евреев, как мужчин, так и женщин, депортировали в Освенцим в эшелоне № 37. Более половины прибывших в лагерь (543 человека) в зловонном, переполненном вагоне для скота были сразу отправлены в газовые камеры. Хильде, молодая и крепкая, как и несколько ее друзей из Нойендорфа, прошла отбор. Она навсегда запомнила свирепый лай немецких овчарок, под который узников повезли, чтобы обрить и вытатуировать личный номер.

После короткого карантина Хильде присоединилась к своему первому отряду. Им поручили одну из самых тяжелых работ – таскать камни. Работа на свежем воздухе закалила Хильде и ее друзей из «Хахшары», но она понимала, что нужно быть сильной и духом. Ее оптимизм и глубокую веру в сионизм подкрепляло то, что в лагере она встретилась с друзьями, которые помогали переживать все тяготы. Проявились и природные лидерские качества Хильде, возможно сформированные необходимостью справляться без родительской помощи после ареста матери. Несколько девушек помладше, разлученные с родителями, вспоминали, как Грюнбаум заботилась о них.

Эстер Лёви попала в Освенцим подростком и выжила, научившись играть на аккордеоне

Вскоре после того как Хильде начала таскать камни, она услышала о наборе в женский ансамбль и сразу же вызвалась. Она прошла прослушивание, и Чайковская сказала, что Грюнбаум может играть на скрипке, блок-флейте и ударных, что сделало бы ее первой еврейкой в оркестре. Прежде чем согласиться, Хильде посоветовалась с Эстер Лёви и Сильвией Вагенберг, двумя более юными заключенными, с которыми она познакомилась по дороге в Освенцим и работала в одном отряде. Она не хотела их бросать.

Эстер родилась в 1924 году в Зарлуи (по условиям Версальского мирного договора, Веймарская республика передала город под контроль Франции). Эстер была одной из четырех детей Рудольфа Лёви, учителя и кантора местной синагоги. Еще в юности Рудольф познакомился в Берлине со своей будущей женой Маргаретой, когда учил ее игре на фортепиано. После свадьбы Маргарета играла и пела на концертах.

В 1936 году Германия ввела войска в Саар, и нацистские расовые законы распространились на еврейское население региона. Новые ограничения встревожили семью Лёви. Старшему брату и сестре Эстер удалось эмигрировать, еще одна сестра, Рут, бежала в Швейцарию, по крайней мере так считали Лёви. Но Эстер с родителями застряли в Сааре. Хрустальная ночь 9 ноября 1938 года стала сигналом к действию для семьи, которая, как и многие другие немецкие евреи, прежде не слишком интересовалась политикой. Запоздало Рудольф и Маргарета стали пытаться организовать эмиграцию младшей дочери в Палестину и отправили ее в тот же сионистский учебно-тренировочный лагерь в Нойендорфе, куда бежала Хильде, хотя раньше не были приверженцами сионизма.

В декабре 1942 года, находясь на принудительных работах в Нойендорфе, Эстер узнала о трагической судьбе своей сестры Рут. Как и многим другим бежавшим от нацистского режима евреям, Рут удалось добраться до Швейцарии. Страна объявила о нейтралитете, но проводила строгую миграционную политику, Рут депортировали обратно в Германию, где она была убита в концентрационном лагере⁹⁰⁹¹. Родители Эстер также были депортированы и расстреляны в Каунасе (Литва), о чем она узнала только по окончании войны. Как и Хильде, Эстер удалось задержаться в Германии на несколько месяцев, однако в начале апреля 1943-го ее отправили в Берлин для последующей депортации. Девятнадцатого апреля 1943 года Эстер точно так же затолкали в душный вагон для скота, идущий в Освенцим. Эстер помнила, как сошла с поезда, как ее отсортировали от мужчин и пожилых людей и отправили в помывочную, которую называли сауной. На нее накричали, обрили, окатили водой, вытатуировали номер и даже не дали полотенца. В 1995 году Лёви наконец смогла поделиться воспоминаниями об этом потрясении для архива Музея Освенцима. Даже рассказывая о необходимости раздеться перед эсэсовцами, она оставалась отстраненной и безэмоциональной: «Я стала номером 41948», – подытожила Эстер.

Когда Грюнбаум пригласили в лагерный оркестр, Эстер было восемнадцать, а Сильвии – пятнадцать, хотя выглядела она, будучи маленькой и хрупкой, еще младше. Работая с ними в одном отряде, Хильде знала, что обе девушки обладали определенными музыкальными талантами, поэтому настоятельно рекомендовала им пройти прослушивание. Эстер получила всестороннее музыкальное образование: она отлично играла на фортепиано и немного на блок-флейте, а также хорошо пела. По совпадению дядя Эстер учил Хильде музыке и до войны руководил хорами во многих берлинских школах. Другие еврейские дети вспоминали герра Лёви как человека, привившего им любовь к музыке.

«Мы слушали Моцарта, Бетховена, Шуберта, Шумана, Брамса и многих других композиторов. Мы пели песни… <…> включая хоровой финал из девятой симфонии Бетховена», – вспоминала в 2003 году одна из его бывших учениц, Инге Франкен⁹².

Сильвия играла на блок-флейте и флейте и тоже училась музыке у дяди Эстер в Берлине. «Единственным учителем, которого я никогда не забуду, был герр Лёви. За небольшой рост мы прозвали его Штифт („карандаш“)», – рассказала она незадолго до смерти в интервью 2003 года⁹³. «Он преподавал нам Библию, но его настоящей любовью была музыка. Он был фантастическим учителем. От него я узнала ноты и научилась играть на флейте. В Освенциме это спасло мне жизнь, но, к сожалению, не ему»⁹⁴. Хильде вспоминала, что по ее настоянию и Эстер, и Сильвия согласились попробоваться в ансамбль. После короткого прослушивания Чайковская приняла всех троих.

Сильвия рассказывала об этом чуть подробнее. По ее словам, Хильде вызвалась первой пройти прослушивание и разузнать, что и как. «Если бы всё прошло хорошо, мы бы последовали за ней, если нет – пострадала бы только одна из нас. Так и случилось. Она прошла в оркестр, и почти тут же туда позвали и нас с сестрой»⁹⁵.

Эстер по-своему помнила, как попала в оркестр. Она рассказывала, как после холодного душа в «сауне» ее отвели в казарму, где ей предстояло делить жесткие двухъярусные нары без одеяла с восемью-десятью другими женщинами. Спустя четыре недели, когда Эстер уже понимала, что ее тело больше не выдержит тяжелой работы, в барак вошла Чайковская и спросила про «музыкальную заключенную». Она объяснила, что слышала, как одна из девушек регулярно поет, чтобы получить от старосты блока дополнительную порцию хлеба. Чайковская хотела видеть эту девушку в оркестре, который пыталась собрать.

«Она спросила, на каком инструменте я играю, и я ответила, что на фортепиано. Фортепиано у них не было, поэтому она сказала: „Если сможешь играть на аккордеоне, я тебя возьму“», – вспоминала Эстер в 1995 году в интервью для Музея Освенцима. Эстер согласилась, хотя никогда не держала аккордеон в руках. «Я подумала: „Разве я не научусь? Либо она меня возьмет, либо нет“»⁹⁶.

«Тогда она спросила, умею ли я играть популярную мелодию Du hast Glück bei den Frauen, bel ami („Тебе везет с женщинами, мой друг“)». Песня стала шлягером благодаря немецкому фильму 1939 года «Милый друг» по одноименному роману Ги де Мопассана о беспринципном карьеристе и дамском угоднике. «Я знала песенку наизусть, она была невероятно популярна, к тому же с правой клавиатурой у меня не было проблем – она похожа на фортепианную, – вспоминала Эстер. – С левой пришлось сложнее. Я справилась только благодаря музыкальному слуху».

Песня была любима эсэсовцами во всех лагерях, причем «эсмены» часто требовали исполнить ее, чтобы высмеять изнуренный вид большинства еврейских заключенных. Как ни дико, сразу в нескольких лагерях эта и другие подобные мелодии иногда звучали в качестве аккомпанемента для истязаний и казней. Тридцатого июля 1942 года, после неудачного побега из Маутхаузена, заключенного Ханса Бонаревица вели на эшафот под «Komm zurück» («Вернись!»), перевод песни «J’attendrai» Дино Оливьери, в исполнении лагерных музыкантов. Сохранилось также свидетельство заключенного Ханса Петера Соренсена о том, как в Нойенгамме небольшой духовой оркестр заставили играть у виселицы с телом казненного⁹⁷. Несмотря на то что почти все женщины, которых вынуждали играть музыку в Биркенау, говорят об этом опыте как об одной из многих форм насилия, ни одна не помнит, чтобы ей приказывали играть на казнях. Как писал Шимон Лакс, «после войны говорили, что в немецких концентрационных лагерях повешение беглых заключенных сопровождалось музыкой. Что касается Биркенау, я вынужден категорически это опровергнуть»⁹⁸.

Несмотря на то что Чайковская взяла в оркестр Грюнбаум, Лёви и Вагенберг, Сильвия беспокоилась за старшую сестру Карлу, которая попала в Освенцим вместе с ней, но поначалу не хотела играть в женском ансамбле. До лагеря Сильвия и Карла не были особенно близки. Их родители развелись в 1930-х, когда отцу удалось эмигрировать в Палестину, а мать осталась в Германии. Ей было трудно одной заботиться о детях, особенно когда она заболела. В 1939 году мать отдала одиннадцатилетнюю Сильвию в еврейский интернат в Берлине, полагая, что там она будет в большей безопасности. Карлу, которой тогда было пятнадцать, отправили в сионистское поселение в Нойендорфе, чтобы она научилась работать на земле перед эмиграцией в Палестину. В 2003 году Сильвия вспоминала, как одиноко чувствовала себя в интернате. В Освенциме она ухватилась за музыку как за спасательный круг, который отчаянно хотела протянуть и Карле. Нежелание Карлы участвовать в прослушивании могло быть продиктовано непростыми отношениями с сестрой или страхом, что ее школьного уровня игры на скрипке окажется недостаточно. К счастью, подруга-словачка по имени Пипи убедила Карлу хотя бы попробовать. Прослушивание прошло успешно, и Карла стала четвертой еврейкой в оркестре после Сильвии, Эстер и Хильде. Эта небольшая группа немецких евреек схожей судьбы держалась вместе, хотя поначалу девушки даже не жили вместе в отдельном оркестровом блоке.

* * *

Через день после прибытия в Освенцим четырех немок – Хильде, Эстер и сестер Вагенберг – на перрон лагеря сошла семья греческих евреев. Их путешествие было куда более долгим и жутким. Тридцатитрехлетняя Лили Ассаэль незадолго до войны вышла замуж и играла на фортепиано в успешном ансамбле мужа, Самуэля Хасида. Немцы арестовали Лили и ее шестнадцатилетнюю сестру Иветт (при рождении Бониту) в их родных Салониках в феврале 1943 года. Девушки и их тетя оказались в группе из 2800 евреев, депортированных в транспорте № 13 – он вышел из Салоник рано утром 22 апреля и прибыл в Освенцим 28 апреля. Чудом было уже то, что они пережили дорогу.

Ассаэль были частью необычной еврейской общины, сформировавшейся в Испании еще до инквизиции и сохранившей сефардские обычаи, в том числе средневековый еврейско-испанский язык, или ладино. Когда-то семья жила в достатке, и дети выросли в красивом доме с видом на океан. Отец семейства, Давид Ассаэль владел успешным табачным магазином и небольшим обменным пунктом – прибыльное дело в многонациональных Салониках, где евреи веками мирно жили бок о бок с греками, турками и представителями других национальностей и религий.

Однако в 1938 году у Давида начались проблемы в бизнесе, и семье пришлось непросто. Родители настояли, чтобы Лили, Иветт и их старший брат Михаэль, который впоследствии тоже оказался в Освенциме, выучились играть на фортепиано. Михаэлю, или Мишелю, как звали его домашние, тогда было двадцать. Чтобы помочь прокормить семью, он играл на фортепиано в варьете. Лили стала известной в Салониках преподавательницей музыки и играла в ансамбле Сэма Хасида.

«Мой отец был очень религиозен, – вспоминала Иветт в 1995 году. – Он каждый день ходил в синагогу, а по субботам брал меня с собой. Но еврейство не определяло нашу семью. Дома мы говорили по-испански, хотя немного знали и греческий, я ходила во французскую школу, Alliance Israélite Universelle (AIU), а потом в американскую школу, пока нацисты не закрыли все школы для евреев».

Однако выжить, попав с сестрой в Освенцим, Иветт смогла благодаря музыке. В первые дни войны, несмотря на безденежье, их мать Дудун купила фортепиано, хотя сама не играла. Сначала играть на нем Иветт учила Лили. «Когда я ошибалась, она била меня по костяшкам, – вспоминала Иветт. – Потом меня пробовал учить брат. Я рыдала»⁹⁹.

В конце концов Лили и Мишель оставили попытки обучить младшую сестру игре на фортепиано, заключив, что ей недостает таланта. В детстве Иветт была особенно привязана к матери, которая два года учила ее играть на аккордеоне и пыталась убедить освоить контрабас. Дудун даже купила контрабас, но Иветт была слишком мала, чтобы справиться с инструментом, и в основном он так и стоял без дела.

«Я сказала, что стану учиться, только если сначала мне позволят играть на барабанах, и играла на них полгода», – рассказывала Иветт в том же интервью 1995 года. Отец заставлял ее заниматься по два часа каждый день¹⁰⁰. «Он повторял: „Однажды ты скажешь мне за это спасибо“, хотя, конечно, и представить не мог, при каких обстоятельствах».

Одна из самых молодых участниц женского оркестра Освенцима Иветт Ассаэль выросла в музыкальной семье греческих евреев из Салоник. Послевоенное фото

Восьмого апреля 1941 года немецкая армия оккупировала Салоники. Вскоре Ассаэли потеряли дом вместе с фортепиано, которое нацисты реквизировали. Почти пятьдесят тысяч евреев, живших в Салониках, попали под «еврейские законы», ограничивавшие передвижение и работу, а еврейское кладбище XV века было осквернено и разрушено. В феврале 1943 года, в рамках нацистской программы уничтожения, всех евреев выселили в гетто. «Внезапно нам пришлось надеть желтые звезды и делить дом в гетто с другими людьми. Теперь мы жили в той части города, откуда отправлялись поезда», – вспоминала Иветт¹⁰¹. Таких гетто, или транзитных лагерей, было два – оба окружены колючей проволокой. Еврейские капиталы конфисковали, муниципальный архив погиб в пожаре, и, наконец, евреев Салоник отправили в долгий путь на восток, погрузив в вагоны для скота. Ассаэлей переселили в самое большое гетто, названное в честь еврейского филантропа барона де Гирша. Чтобы помочь евреям, оставшимся без крова в результате большого пожара 1917 года, он создал еврейский квартал в западной части Салоник. Очень кстати для нацистов гетто находилось прямо напротив центрального вокзала. В марте 1943-го началась депортация в Освенцим, в апреле депортировали Лили и Иветт. Людей погрузили в вагоны для скота по восемьдесят человек – мужчин, женщин, стариков, больных и детей. Дорога до Польши занимала неделю. Всё это время пленникам приходилось выживать, питаясь только тем, что они могли взять с собой, – в основном сушеным инжиром и изюмом. Вместо туалета в каждом вагоне было ведро, которое быстро переполнялось мочой и экскрементами. В другом ведре была вода, которая стремительно заканчивалась. Воздух поступал через единственное небольшое отверстие, затянутое проволочной сеткой.

Когда 28 апреля они наконец прибыли, сами не зная куда, была почти полночь. Ледяной воздух обжигал, вокруг лаяли собаки, слепили прожекторы. Пока их выволакивали из вагонов и отнимали багаж, отовсюду неслось гневное «Raus! Raus!» («Выходим! Выходим!»).

Иветт была в полном отчаянии еще и потому, что решила ехать не с родителями, а со старшей сестрой и тетей. Немцы ввели ее в заблуждение, и она решила, что ей выдался шанс попутешествовать и посмотреть мир, как она всегда и мечтала. «Я не хотела расставаться с мамой, – вспоминала она. – Я так сильно ее любила. Но я сказала ей, что мы еще встретимся тут. Она плакала… Мы думали, что едем в Германию работать. Я была так юна…»

По прибытии в Освенцим семью сразу же разделили: Иветт со старшей сестрой оказались в одной группе, а их уже пожилая тетя – в другой. «Я рванулась обратно, чтобы быть с тетей, – вспоминала Иветт. – Она была сестрой моей матери. Но моя сестра, увидев всё это, поняла, что происходит. Она схватила меня. А я всё рвалась к тете. Конечно, Лили осознавала, где мы оказались, и часто бывала очень строга. Она любила меня и спасла мне жизнь. Она была мне и матерью, и учителем, но временами я ее ненавидела»¹⁰².

Два месяца спустя в Освенциме оказался и Мишель с родителями. На его глазах отца и мать тут же повели в газовую камеру. Мишель был знаком со многими музыкантами и благодаря этим связям вскоре попал в мужской оркестр.