Kitabı oxu: «Фальшивая наследница. Величайшая мошенница Позолоченного века»

Annie Reed

THE IMPOSTOR HEIRESS

Cassie Chadwick, The Greatest Grifter of the Gilded Age

Настоящее издание опубликовано по согласованию с Waxman Literary Agency и Агентства Ван Лир

Перевод с английского: Живиль Богун

© 2024 by Annie Reed

© Богун Ж. А., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025 КоЛибри^®

Восхитительный и глубокий взгляд на мошенницу, рядом с которой Чарльз Понци кажется мелочью. Энни Рид переносит безумную историю Кэсси Чедвик в XXI век, проливая свет на все невероятные подробности ее жизни – от печально известных глаз до ненастоящего отца-миллионера и ее возмутительную дерзость…

Тори Телфер, автор книги «Леди-убийцы»

От золотого побережья озера Эри до небоскребов Манхэттена – Кэсси Чедвик провернула величайшую аферу Позолоченного века. Энни Рид в своей книге воссоздает этот грандиозный спектакль, в ходе которого Чедвик убедила весь мир, что она – внебрачная дочь промышленного магната Эндрю Карнеги. Безупречное исследование… захватывающий сюжет… история Чедвик просто создана для большого экрана.

Боб Батчелор, историк, писатель

«Гламурная» мошенница Кэсси Чедвик, которая выдает себя за наследницу промышленного деятеля Эндрю Карнеги в захватывающем дебюте Энни Рид… Стильная проза, стремительное развитие настоящего триллера – эта книга очаровывает.

Publishers Weekly

К читателю

Дорогой читатель,

Я впервые услышала о Кэсси Чедвик несколько лет назад в одном из подкастов. Ее личность меня зацепила. Кэсси была умной, стильной, целеустремленной, прозорливой и расчетливой. Мужчины считали ее взбалмошной дурочкой – и она использовала их заблуждение, чтобы обобрать их до нитки. История Кэсси во многом отражает буйную расточительность и безрассудные амбиции Позолоченного века¹. Я погрузилась в историю этой женщины, изучая архивные записи, газеты, мемуары, письма и другие документы. Мне удалось восстановить бо́льшую часть ее биографии – но, конечно, не всю.

Это произведение – не художественный вымысел. Все, что заключено в кавычки, взято из архивных документов. Хотя урожденная Элизабет Бигли на протяжении жизни сменила полдюжины имен и фамилий, я решила называть ее Кэсси от начала до конца повествования, чтобы не возникало путницы. Работая над книгой, я стремилась поставить вас не только на место Кэсси, но и на место людей из ее неоднозначного окружения: ее жертв и сообщников (как сознательных, так и невольных), друзей и врагов. Я пыталась вплести вас в само полотно эпохи, втиснуть в пышные юбки из тафты и мешковатые костюмы. Надеюсь, вам понравится это путешествие.

Энни Рид

Пролог

Он выверенным движением достал часы из кармана жилета. Хмуро посмотрел на циферблат, затем снова оглядел вестибюль. Люди входили и выходили через парадную дверь отеля Holland House, спешили мимо, мягко ступая дорогими оксфордами и ботинками из тюленьей кожи. Только его клиентки среди них не было. «Взбалмошная женщина!» Он аккуратно закрыл часы и сунул обратно в карман. Ей позволительно заставлять себя ждать. Все юристы Кливленда мечтают о такой клиентке, как она – с полными карманами денег, но без капли здравого смысла в голове. Что ж, ему повезло: солнце взошло, можно начинать сенокос…

Неудивительно, что для визита в Нью-Йорк она выбрала один из лучших отелей города. Вестибюль был декорирован невероятно пышно. Потолок, покрытый тонким слоем серебра, искрился инеем. Полы, стены и парадная лестница блистали глянцевым сиенским мрамором. Подъем и спуск гостей сопровождала вычурная балюстрада [1]. «Да, среди такой роскоши легко благоденствовать», – думал поверенный, предвкушая еще более зеленые пастбища: скорую встречу с королем Америки в его же замке.

Но вот, наконец, на верхней площадке лестницы появилась та, которую он ждал. В этом царстве карамельного мрамора и мерцающего серебра миссис Кэсси Чедвик чувствовала себя вполне непринужденно. Пока она спускалась, шелестя шелками, поверенный разглядывал ее: черные волосы, собранные в высокую прическу, загадочная улыбка на тонких губах, большие карие глаза. Круглое лицо расчерчено мелкими морщинками – следами 42 лет жизни.

«Неужели слухи не врут?» – чуть ли не в сотый раз спрашивал он себя. Как именно эта женщина связана со своим благодетелем? Следует убедиться в этом самому. Возможно, между ними двумя действительно есть некоторое сходство.

Послали за экипажем. Пока ждали, поверенный продолжал разглядывать спутницу, привычно отмечая признаки богатства, многочисленные и безошибочные. Меха, кружева, плюшевый бархат, ослепительные бриллианты. В обращении с деньгами женщины подобны решету. И такое решето теперь само идет к нему в руки! Сообразительный мужчина всегда сумеет выманить доллар-другой у богатой глупышки.

Наконец подали коляску. Миссис Чедвик назвала адрес: дом номер 2 на углу 91-й Восточной улицы и Пятой авеню. Под мерный стук колес поверенный вспоминал формулировку соглашения, которое составил для клиентки. По сути, это было дарение: вторая сторона обязалась безвозмездно передать ей семь миллионов долларов. Но что за вторая сторона? Похоже, не кто иной, как Эндрю Карнеги.

Поверенный, как всегда, остался доволен своей работой. Но его мучили вопросы. Откуда миссис Чедвик знает богатейшего человека в мире? И почему Стальной Король дарит ей семь миллионов долларов? К тому времени, когда экипаж подъехал к дому номер 2 на 91-й Восточной, он так и не пришел к каким-либо выводам.

Впереди возвышался особняк Карнеги: три с половиной этажа из красного кирпича и лаконичного белого камня в почти идеальной симметрии. Поверенный поймал себя на том, что зыркает во все стороны, жадно впитывая каждую деталь открывшегося перед ним зрелища. Глаза остановились на великолепном медно-стеклянном навесе над парадной дверью. Когда коляска затормозила, на хрустальной поверхности навеса сверкнули солнечные блики.

Поверенный первым поднялся с сиденья. Сердце учащенно забилось. Он ни за что не упустит такую возможность. Он уже сделал блестящую карьеру – весь Кливленд знал и уважал его как опытного юриста. Но деловые отношения с Эндрю Карнеги откроют двери, о которых он и не мечтал прежде. Этот человек мог просто…

Но миссис Чедвик вдруг подняла руку, останавливая его. Возможно, сказала она, слегка шепелявя, будет правильнее, если она войдет одна. В конце концов, встреча сугубо личного характера. Такие деликатные дела лучше решать приватно. Да, если подумать, именно так и следует поступить. Тем более что все детали договора уже согласованы. Осталось только получить подпись Эндрю Карнеги, что она, конечно же, может сделать и сама.

Поверенный неохотно опустился обратно на сиденье. Миссис Чедвик излучала уверенность в себе. В конце концов, она была его клиенткой, а не Карнеги. Именно она отчисляла ему гонорары – к слову, заоблачные, – она платила за его проживание в одном из самых красивых отелей Нью-Йорка. С тяжелым вздохом он наблюдал, как миссис Чедвик прошла по дорожке, шелестя шелковыми юбками, и постучала в огромную парадную дверь резиденции Карнеги. Через несколько секунд ее впустили.

Прошло 20 минут. Поверенный ждал в экипаже, чувствуя себя ребенком, которого выставили из комнаты, чтобы взрослые могли поговорить о делах. Он всматривался в обрамленные камнем окна в надежде разглядеть плоды торговли сталью. Газеты сообщали, что Карнеги установил внутри лифт. Подумать только, лифт в собственном доме! Поверенный прислушался: кажется, и вправду слышен механический гул. Миссис Чедвик сказала, что это личное дело. Деликатное. А насколько деликатное? Насколько личное? Все эти слухи просто не могли быть правдой. Но все же было очень любопытно.

Миссис Чедвик вернулась, буквально светясь от счастья. Карие глаза сверкали, на лице расплылась торжествующая улыбка. «Дело сделано», – объявила она, сев в экипаж. Эндрю Карнеги подписал соглашение. И так безмерно богатая женщина стала богаче еще на семь миллионов долларов.

Коляска покатила обратно, к золоченому великолепию Holland House. Всю дорогу до отеля поверенный наблюдал за сияющей спутницей и диву давался. По Кливленду уже ползла молва о том, кто такая миссис Чедвик на самом деле. Увидев своими глазами, как она является в дом Карнеги, когда заблагорассудится, он был готов поверить слухам. И чем больше размышлял, тем правдивее они ему казались. Да, все сходилось.

К концу поездки поверенный уже изнывал от нетерпения. Как только вернется в Кливленд, расскажет эту историю всем знакомым. Скоро весь город будет знать то, что пока известно только ему: миссис Кэсси Чедвик – внебрачная дочь Эндрю Карнеги [2].

Глава 1
Наследница Бигли

1858–1882 гг.

Когда на другом конце улицы показался изящный черный экипаж, Элизабет Бигли поняла: за ней приехали. Еще до того, как мужчина в элегантном сюртуке оказался у двери ее дома, она точно знала, что он скажет. На самом деле ее зовут не Элизабет Бигли. Она вовсе не Бигли. Люди, которые растили ее на протяжении 11 лет, ей даже не родня. Она куда более благородных кровей.

Ее мать и отец, упокой Господь их души, погибли в результате ужасного несчастного случая. Бигли – соль земли, милая скромная семья, вырастили ее в своем милом скромном доме. Однако пришла пора ей занять свое место среди настоящих родственников.

Она потянулась за накидкой, невзрачной и потрепанной, но мужчина в сюртуке остановил ее – такая одежда ей больше не подходит – и вручил блестящие меха. Пока они шли к экипажу, он объяснил, что ее состояние невелико. Всего три миллиона долларов. Но, конечно, есть еще особняк, фамильные драгоценности и железнодорожные акции… Бога ради, что это за грохот?

Элизабет – девушка, которая позже станет Лили Спрингстин, Элис Бестедо, Мейзи Багли, Лидией Девер, но в основном Кэсси Чедвик – растерянно моргнула. Мужчина в сюртуке и меха исчезли, экипаж превратился в голую стену [1]. Где-то наверху со скрипом отворилась, а затем громко захлопнулась дверь: это ее братья и сестры куролесят, как всегда. А за спиной застыла старшая сестра Элис, наверняка недоумевая, слышала ли младшая хоть слово из того, что она ей говорила. Кэсси – так мы будем ее называть – вздохнула. К сожалению, не сегодня. Проходя обратно в дом мимо насупленной Элис, она все еще ощущала пушистую нежность меха. Не сегодня, но когда-нибудь. В будущем.

Для девушки из Иствуда, маленького городка в канадской провинции Онтарио – родины Кэсси, будущее представляло собой фермерский дом в округе Оксфорд [2], мужа и непрерывный поток детей. Женщины, родившиеся в Канаде 1840-х годов, за десять лет до появления на свет Кэсси, в брак вступали в среднем в 26 лет [3]. Если бы она выбрала супруга из Иствуда, то, скорее всего, он был бы фермером или работником лесопилки. Придерживаясь средних по стране показателей, она бы родила пятерых или шестерых детей. Которых пришлось бы растить, причем одновременно с ведением хозяйства. Именно этим и занимались женщины. Их руки были созданы для того, чтобы подметать, шить, стирать, варить варенья и солить соленья [4].

* * *

Жители Иствуда не могли похвастаться глубоким знанием мира, но кое в чем были уверены на все сто. Они знали, что их немного, всего полтораста человек, плюс-минус. Знали расписание поездов Большой Западной железной дороги, у которой ютился их неказистый деревянный вокзал. В точности различали жужжание и древесный аромат иствудских лесопилок. А еще они знали, что девушке, которой предстояло стать Кэсси Чедвик, не место в их городке.

В том, что она не вписывалась в их рамки, семья была не виновата. Ее отец и мать, Дэниел и Мэри Энн, обрабатывали землю и растили детей точно так же, как и все остальные жители Иствуда. Ее родные братья и сестры – старшие Элис и Энни, младшие Дэниел, Уильям, Мэри Джейн, Эмили и Ретта [5] – не отличались от других детей. Семья Бигли вела ничем не примечательную жизнь [6] в тихом уголке Онтарио. Пока не появилась Кэсси.

В школе она не пользовалась популярностью [7]. О да, все знали, что она умная. Самая умная в классе. Только она была странной. Всем девочкам нравились красивые платья – а Кэсси была одержима ими. Все девочки восхищались дорогими украшениями, которые случалось увидеть, – а Кэсси буквально бредила ими. Она нередко впадала в транс, и одноклассники пугливо перешептывались: о чем она думает, уставившись куда-то вдаль? Разве может человек думать так долго? А вдруг она сумасшедшая? Иствуд попросту не понимал Кэсси.

Ей был 21 год, когда она заявилась в парикмахерскую в соседнем Брэнтфорде, хлопнув дверью так, что все повернулись в ее сторону, и попросила постричь ее коротко. Как мальчика. Когда парикмахер закончил работу, она глянула вниз, на пол вокруг кресла, покрытый темно-каштановыми локонами, и спросила, нельзя ли ей сделать накладные усы. Из салона Кэсси вышла усатым парнем.

Она уже поняла, что единственный способ получить желаемое – это деньги. А лучший способ получить деньги – стать мужчиной. Кэсси шагала по улицам Брэнтфорда с высоко поднятой головой, стараясь ступать шире и чуть в раскачку. Оказалось, быть парнем не так уж трудно. Она уже предвкушала тысячи новых возможностей. Взвешивая на ладони тяжелые золотые часы, Кэсси вошла в ломбард.

До сих пор неизвестно, что же ее тогда выдало. Быть может, недостаточно низкий голос или, наоборот, слишком низкий. А может, усы отклеились. Владелец ломбарда ей об этом не сообщил. Возможно, сообщил полицейскому, которому немедленно позвонил, но тот тоже ничего не объяснил. Молчал и мистер Бигли, последний из тех, кто был вызван на место происшествия. Кэсси плелась домой вслед за отцом, ощущая голым затылком прохладный ветер, и размышляла над новой задачей. Решение преобразиться было правильным: оставаясь Элизабет Бигли, она ничего не достигнет. Скорее всего, она выбрала неподходящий образ [8].

Прошло несколько месяцев, пока ее волосы отросли настолько, чтобы их можно было закрепить заколками. Слава небесам хотя бы за это. Не так уж много женщин разгуливали по Иствуду без пышной копны на голове, и ее короткая стрижка неизменно привлекала всеобщее внимание. Теперь же, приближаясь к галантерейной лавке, Кэсси, возможно, слегка нервничала, но уже по другому поводу: то, что она задумала, могло привлечь к ней внимание совсем иного рода.

Галантерейные магазины, как правило, представляли собой тесные помещения, битком забитые всевозможными товарами. Вдоль стен тянулись полки, от пола до потолка, заставленные банками, жестянками, пакетами и ящиками. На прилавках пестрели ярды тканей для пошива одежды, рулоны премилых лент и коробки с пестро украшенными гребнями, по углам грудились деревянные ящики с разными бутылками. Обычно Кэсси приходилось несколько минут заниматься математическими вычислениями, прежде чем сделать окончательный выбор. Сколько ярдов ситца она может себе позволить? А батиста? Достаточно, чтобы сшить платье, или хватит только на юбку? Останутся ли деньги на гребень? Но сегодня она брала все без разбора.

Вывалив на прилавок гору всякой всячины, Кэсси пододвинула покупки продавцу, и тот назвал счет: 250 долларов. Обычно она расплачивается наличными, но в настоящее время оказалась в неловком положении, смущенно пояснила Кэсси и достала из сумочки маленькую карточку. Продавец с сомнением приподнял бровь, но прочитал: «Мисс Бигли, наследница состояния в 18 000 долларов». Она тем временем торопливо продолжила: недавно умерший родственник оставил ей 18 000 долларов. Теперь это ее деньги, но, к сожалению, юридической волокиты никак не избежать – все эти суды, адвокаты… Она снова полезла в сумочку и на этот раз извлекла листок бумаги. Это было долговое обязательство на крупную сумму для мисс Элизабет Бигли, подписанное фермером из Брэнтфорда. Примет ли мистер это в качестве оплаты? Кэсси затаила дыхание, пока продавец изучал расписку.

Она вышла из магазина ликуя, с целой грудой покупок в руках. Сработало! Крепче прижав к груди многочисленные свертки, она поспешила вниз по улице [9].

Кэсси уже успела понять, что самый простой способ получить деньги – это иметь их. Обычные правила не распространялись на богачей. Состоятельные люди существовали в другом мире. Все знали, что они расплатятся – не сейчас, так потом. А другие просто хотели получить свою долю прибыли. Поэтому Кэсси напечатала визитные карточки, сочинила долговые расписки – письменные обещания выплатить определенную сумму в определенный срок – и подписала их от имени нескольких местных фермеров. Владельцы магазинов брали их вместо денег, чтобы позже обналичить в банке.

Обычно такая бумажка имела силу договора. Скажем, 1 мая 1880 года Мэри попросила у Джона взаймы 100 долларов. В обмен на деньги она могла выдать расписку, в которой обещала выплатить Джону 100 долларов плюс 5 % годовых к 1 мая 1881 года. Если все шло хорошо, 1 мая 1881 года Джон вручал Мэри расписку, и она выплачивала ему 100 долларов плюс пять долларов в счет процентов. Таким образом Джон получал пять долларов прибыли.

Но если бы Джону понадобились деньги до 1 мая 1881 года, он мог отдать расписку банку в обмен на ссуду. Банк одолжил бы Джону 100 долларов, зная, что он их вернет, когда получит от Мэри. Если бы Джон не выплатил банку долг 1 мая 1881 года, банк вручил бы расписку Мэри, и она заплатила бы 105 долларов банку, а не Джону. Расписки использовались и для частных займов: Джон, например, мог получить ссуду у Сьюзи, передав ей расписку Мэри.

Но если подобное долговое соглашение было липовым, вся схема рушилась. Если, скажем, выяснялось, что Джон подделал расписку Мэри, то, получив ее от Сьюзи, Мэри просто в замешательстве чесала затылок. Джону грозил арест, а Сьюзи оставалась без своих 100 долларов.

План Кэсси сработал блестяще. По мере того как распространялась молва о перепавшем ей наследстве, раздавать расписки становилось все легче. Она даже уговорила соседа, мистера Расселла, заверить подделанный ею вексель в банке [10]. Его подпись на обороте повысила ценность документа для банка, ведь мистер Расселл поручился за его подлинность. Это означало, что в случае чего он сам обязан будет выплатить банку кредит в размере 500 долларов, предоставленный Кэсси. Она заверила мистера Расселла, что опасаться нечего: уже совсем скоро наследство поступит в ее распоряжение. А ведь банков, передающих друг другу те самые 500 долларов, можно было задействовать сколько угодно – и ни в одном ничего не заподозрили бы.

Окрыленная успехом, Кэсси решила приобрести фисгармонию. Она видела фабрику Thomas Organs [11] – гигантский куб вблизи железнодорожных путей в Вудстоке. Даже снаружи была слышна какофония настраиваемых инструментов. Наконец-то, благодаря фальшивым визиткам и распискам, она тоже могла позволить себе такую роскошь.

И ее мечта почти сбылась. Увы, у нее не оказалось необходимой суммы наличными – не хватало 125 долларов. Элизабет Бигли не смогла бы добыть недостающее. Но мисс Лиззи Бигли, владелица завещанных ей 18 000 долларов, не нуждалась в деньгах для совершения покупок. Мистер Томас принял ее личную расписку с обещанием оплатить остаток чуть позже. Долги ее не пугали. Теперь она знала, как раздобыть наличные: она могла взять кредит в банке, отдать деньги мистеру Томасу, а затем найти другой банк или человека, который выдаст ей еще один кредит для погашения первого.

Схема работала до тех пор, пока не перестала работать. Торговцы, которые не смогли заставить банки обналичить ее расписки, начали выражать недовольство. Кэсси объясняла им, что это не проблема: юридическая волокита с передачей наследства все еще тянется, но в конце концов она получит свои деньги, просто нужно еще немного подождать. Однако наличные поступали уже не так легко, как раньше. Очевидно, новообретенная репутация богатой наследницы имела предел. Не всякий банк принимал ее векселя. Только бы никто не подверг их сомнению – вот что было главное.

Афера застопорилась из-за долга фабрике Thomas Organs. Сначала мистер Томас принял оправдания Кэсси – почему она пока не в состоянии заплатить, – но быстро потерял терпение. Тогда она вручила ему два векселя: один, подписанный Чарльзом Хейвордом, на 100 долларов, а другой, подписанный Рубеном Киппом, на 300 долларов. Поддавшись искушению, она попросила мистера Томаса обналичить векселя и отдать ей сдачу. Деньги нужны были позарез, и только это сейчас беспокоило Кэсси. Но изготовитель фисгармоний не поддался на ее уговоры.

В этот раз, завидев наряд полицейских, Кэсси уже точно знала, что пошло не так. Когда ее арестовали по обвинению в подделке финансовых документов, она, пожалуй, горевала лишь об одном: что люди, чьи имена она использовала, в конце концов прознали об этом. Можно ли было этого избежать? Кэсси не сомневалась, что способ есть, надо только его найти.

Суд состоялся несколько недель спустя, в последние дни марта 1879 года. Когда Кэсси подходила к зданию суда в Вудстоке, весна казалась ей одновременно близкой и далекой, неотвратимой и невозможной. В животе порхали бабочки. Она переступила порог и попала в сцену из ночного кошмара.

Зал суда был переполнен. Окинув взглядом просторное помещение, Кэсси не увидела ни одного свободного места. Незнакомые люди с любопытством пялились на нее. Некоторые указывали на нее пальцами, другие поворачивались, чтобы получше разглядеть. Гул голосов, перемежаемый смехом, разносился вокруг.

Кровь мгновенно прилила к лицу. Кто все эти люди, эти стервятники? Что они знают о ней? Ей вдруг остро захотелось подобрать юбки, развернуться и убежать. Но какой смысл? Ее все равно поймают и притащат обратно силой. Не глядя по сторонам, Кэсси направилась к скамье подсудимых.

Адвокат Эштон Флетчер, представительный мужчина в черном костюме, сообщил суду, что будет ссылаться на невменяемость клиентки. Щеки Кэсси вспыхнули еще сильнее. Хищные взгляды впивались в нее со всех сторон, оценивая разумность каждого ее движения. Как же это отвратительно, думала Кэсси. Если удастся провернуть предложенный защитой сценарий, весь округ Оксфорд будет считать ее сумасшедшей. И все же это лучше, чем тюремная камера.

Сам процесс запомнился ей отдельными смазанными картинками. На трибуне свидетелей один за другим мелькали знакомые лица: владельцы магазинов, которые ей благоволили, банкиры, принимавшие ее расписки. Мистер Расселл был вынужден выплатить кредит в размере 500 долларов, который она взяла в банке. Пусть теперь злится на мистера Томаса: если бы изготовитель фисгармоний проявил чуть больше терпения, она бы нашла деньги. А еще были люди, чьи фамилии она выводила на фальшивых векселях. Удивленно пожимая плечами, они клялись, что никогда ничего не подписывали и ничего не знают об этом деле.

Присяжные совещались целых два мучительных часа. Кэсси ждала. Перспектива провести ночь на жесткой койке в холодной тюремной камере, должно быть, все отчетливее маячила перед ней. Она обманула профессиональных банкиров и коммерсантов. Кто поверит, что она состряпала столь убедительные документы, будучи в невменяемом состоянии? К тому времени, когда вернулись присяжные, даже стальные нервы Кэсси были на пределе.

И наконец, слава небесам, она услышала, как секретарь суда вслух зачитал: «Невиновна». Какое облегчение! Очевидно, столь стремительное умопомешательство никого не удивило – речь ведь шла о женщине [12].

* * *

И снова фермерский домик родителей. Снова шум и теснота и явный избыток Биглей, снующих вверх-вниз по лестнице. Кэсси отращивала волосы и размышляла о своем положении. Постепенно дом начал пустеть. В ноябре 1879 года умер отец. Почти год спустя уехала старшая сестра Элис – вышла замуж за Стэндиша Милтона Йорка, торговца машинным оборудованием.

Схема с фальшивыми векселями и визитными карточками была вполне рабочей – в этом Кэсси по-прежнему не сомневалась. Это было так реально – путешествовать по миру с визитками в сумочке, слыша, как вслед тебе по улице разносятся вздохи: «Богатая наследница!» Однако в родном городке ее провожали совсем другими словами: «Лгунья, мошенница, сумасшедшая…»

Настало время перемен. Иствуд больше ни на что не годился, а громкий судебный процесс перекрыл все возможности развернуться где-либо поблизости. Элис и ее муж переехали в большой город Кливленд, штат Огайо. Каким бы ни был этот Кливленд, сказала себе Кэсси, он должен быть лучше Иствуда.

Глава 2
Деньги – не главное!

1859 г.

Войдя в дом мистера Скотта, Карнеги не мог не заметить царившей там суматохи. Босс готовился к переезду. Комнаты без диванов и столов выглядели голыми, пустые книжные полки зияли по углам, словно беззубые рты. Неприятный вид, действующий на нервы. И столько пыли в воздухе! Карнеги раздраженно чихнул.

Разумеется, он был рад за босса. Мистер Скотт станет отличным вице-президентом Пенсильванской железной дороги. Но его беспокоило собственное будущее. Шесть лет Карнеги был правой рукой мистера Скотта, а кем он будет теперь? Похоже, он вернулся к тому, с чего начал много лет назад, сойдя с парохода в Нью-Йорке, – с положения безработного иммигранта.

Мистер Скотт был в своем кабинете. Он поприветствовал Карнеги и жестом пригласил сесть. Карнеги опустился на стул. Сердце учащенно забилось. Сейчас босс либо попросит его последовать за ним в Филадельфию и продолжить работу в качестве секретаря, либо…

Мистер Скотт устроился в кресле за письменным столом, и некоторое время они обменивались любезностями. В поведении босса не было ни малейшего намека на дальнейшую судьбу Карнеги. Да и выглядел он как всегда: светлые волосы аккуратно причесаны, длинные бакенбарды почти скрывают уши, лицо безмятежно.

Наконец он перешел к делу. Его место здесь, в Алтуне, по-видимому, займет Енох Льюис. Карнеги знал, что мистер Скотт идет на повышение. И все равно мысль о том, что кто-то другой заменит его в Алтуне, была неприятна. Что еще хуже, руководство компании могло решить, что Карнеги лучше остаться с мистером Льюисом, чем следовать за мистером Скоттом. Но он не мог представить себя на службе у другого начальника. Особенно учитывая, что и сам бы справился с работой управляющего, несмотря на молодость.

– А что до вас… – сказал мистер Скотт. Карнеги замер на краешке стула. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем уста наставника изрекли вердикт: – Как полагаете, вы смогли бы возглавить Питтсбургское отделение?

Карнеги ответил чуть ли не раньше, чем босс закончил вопрос, не успев его даже осмыслить:

– Полагаю, что смогу.

– Хорошо, – продолжил мистер Скотт. – Мистера Поттса переводят в транспортный департамент Филадельфии, и я рекомендовал вас президенту компании в качестве преемника Поттса. Президент согласился взять вас на испытательный срок. Какую зарплату вы бы хотели получать?

Начальник Питтсбургского отделения – прежнее место службы самого мистера Скотта! Карнеги захлестнуло приливом энергии. Он был готов приступить к работе немедленно. У него будет собственный отдел! Ему будут подчинятся. На всех указах из Питтсбурга в Алтуну будут стоять инициалы Э. К… Хм, зарплата?

Что же ответить? Цифры хаотично мелькали в голове. Что, если он попросит 1000 долларов в год, в то время как мистер Скотт был готов предложить 1100? Или даже 1200? Да, непростая задача. Как сохранить вид разумного и благодарного служащего, но при этом не обделить себя?

– Зарплата, – наконец сказал Карнеги, – не имеет значения. Мне нужна не зарплата, а место. Служить в Питтсбургском отделении на вашей прежней должности – это уже большая честь. Вы можете назначать мне жалованье, какое сочтете достойным, пусть даже не больше того, что я получаю сейчас.

Ну вот, как-то так. Должно сработать.

– Что ж, – ответил мистер Скотт, – когда я там служил, то получал 1500 долларов в год, а мистер Поттс получает 1800. Думаю, будет правильно, если вы начнете с 1500 годовых, а через некоторое время, если будете хорошо справляться, получите 1800 долларов. Такое условие вас устроит?

Полторы тысячи долларов. Это было в два раза больше, чем он зарабатывал сейчас. Больше, чем в два. Карнеги быстро прикинул, какие возможности открывают перед ним 1500 долларов в год: в какой дом он сможет перевезти мать, куда инвестировать. А 1800 долларов – вопрос ведь только в том,когда он их заработает, а не если – позволят взлететь еще выше. Если он правильно разыграет доставшиеся ему карты, то когда-нибудь, возможно, станет президентом всей Пенсильванской железной дороги. Разве это не здорово? Он, Карнеги, оставит свой след в истории.

– О, пожалуйста, деньги для меня не главное! – воскликнул он [1].

Глава 3
Первый доктор

1882–1887 гг.

По преданию, на глубине озера Эри обитает огромная скользкая тварь. Местные прозвали ее Бесси. Она выплывала на поверхность, сверкая чешуей, и даже ползала по берегу, но исчезала, стоило только человеку ее заметить. Судоходцы до дрожи боялись ее: их пули проходили сквозь змееподобное тело, не причиняя вреда. Чешуя Бесси отливала то ли медью, то ли серебром. Размер чудовища тоже вызывал споры. Одни говорили, что в длину оно футов 16, другие – что 30 или даже 60². Так или иначе, про чудовище по имени Бесси здесь знал каждый [1]. К моменту приезда Кэсси в Кливленд этот город уже привык дрожать в страхе перед женщиной.

Чтобы добраться до Кливленда, Кэсси пришлось преодолеть темные воды озера Эри. В 1882 году сделать это было куда проще, чем в недалеком прошлом. Озеро огибали сотни миль железнодорожных путей, и все, что требовалось для путешествия – билет.

Кэсси высадилась в Кливленде, который менялся буквально на глазах, как кусок глины в руках гончара. Конец Гражданской войны³ и появление железных дорог способствовали такому стремительному росту населения, что Лесной Город буквально трещал по швам. С 1870 года его население почти удвоилось, а в 1880-м насчитывало уже 160 146 человек. В период с 1900 по 1910 год число жителей Кливленда снова выросло почти вдвое, и он стал двенадцатым по величине городом в Соединенных Штатах [2].

Страна и сама росла резкими скачками – по мере того, как иммигранты из Южной Европы просачивались через ее границы. Хотя большинство европейцев оседали в Нью-Йорке, некоторые все же устремлялись на запад и в конце концов добирались до Кливленда. Внезапно в разных районах города образовались целые иностранные общины: русские евреи, итальянцы, австро-венгры, словаки. А людской поток все не иссякал. Кливленд раздавался в ширь до середины XX века [3].

Вновь прибывших ждало множество рабочих мест. Город превратился в скопление металлургических предприятий. Заводы в его окрестностях росли как грибы после дождя: Otis Steel, Pickands Mather & Company, The Cleveland Rolling Mill Company и другие. В 1880 году на сталелитейных заводах трудились 28 % рабочих Кливленда. По данным статистики 1884 года, 147 предприятий города были так или иначе связаны с черной металлургией [4]. Городские власти так обеспокоились тем, что тяжелая промышленность вскоре совсем лишит Кливленд тихих живописных уголков природы, что в 1870 году стала выделять государственные средства на разбивку парков.

А еще Кливленд, как и всю страну, наводнили разного рода сообщества и тайные организации. Известные люди вступали в такие братства, как «Рыцари Пифия», «Чудаки», «Рыцари Колумба» и прочие. Самыми привилегированными среди них считались масоны. Масонами были такие знаменитости, как Теодор Рузвельт, Джон Джейкоб Астор, десятки президентов и королей. Если человек принадлежал масонской ложе, значит, обладал определенным влиянием на местном уровне и, скорее всего, немалыми деньгами.

Так что железо и сталь построили не только железные дороги, но и американский высший свет. В статье газеты New York Tribune за 1892 год приведен список 68 самых богатых людей Америки, 53 из которых были кливлендцами [5]. По мере того как в городе и его окрестностях появлялось все больше и больше миллионеров, возник новый социальный класс. В Нью-Йорке сливки общества составляли не больше 400 человек. Кливлендские богачи позаимствовали это число. В перерывах между шоппингом в центре города, проведением роскошных балов и посещением театров 400 жителей Лесного Города старательно лепили собственную версию высшего света. Появились такие издания, как Cleveland Town Topics и Cleveland Blue Book⁴, в которых подробно описывалась жизнь и деятельность местной элиты. Зародилось немало общественных организаций, например, кливлендское общество коллекционеров книг Rowfant и знаменитый клуб Union. И, конечно же, возводились роскошные дома.

К 1880-м годам значительную часть миллионеров Кливленда можно было встретить на одной улице – Эвклид-авеню. Вдоль дороги на многие мили тянулись особняки в разных стилях. Вычурные викторианские дома соседствовали с неоклассическими колоннадами, строгие георгианские – с величественными строениями в колониальном стиле [6]. Две шеренги вязов раскинули ветви над тротуарами. В конце XIX и начале XX века все больше богатых семей пускали свои золотые корни в Ряду Миллионеров, как еще называли Эвклид-авеню: здесь жили Мазеры, Чисхолмы, Ханны, Сквайры, Эверетты и, конечно же, самые известные среди них – Рокфеллеры [7].

Прибыв в прекрасно обставленный особнячок своей сестры Элис – дом номер 503 на Супериор-стрит [8], – Кэсси принялась впитывать ее жизнь с неуемной жадностью. Муж Эллис, Стэндиш Йорк, был успешным дельцом и уважаемым масоном [9]. Кэсси неустанно изучала город, заглядывая во все уголки и щели, и вскоре поняла, насколько пресной была жизнь Элис на самом-то деле. В Иствуде или Вудстоке Стэндиш Йорк, возможно, и считался бы крупным промышленником, но в Кливленде он мало значил.

Одной прогулки по Эвклид-авеню было вполне достаточно, чтобы пробудить в человеке самые потаенные амбиции. А Кэсси свои никогда особо и не скрывала. Увитые плющом стены особняков были совсем рядом – рукой подать. Причем некоторые из обитающих в них миллионеров, как она не преминула выяснить, отнюдь не родились миллионерами. Они просто вложили немного денег в прибыльные предприятия: в железнодорожную компанию, которая собиралась расширяться, или сталелитейный завод, который только что подписал эксклюзивный контракт. Как говорится, поставили на правильную лошадь. Нет, Ряд Миллионеров не был так уж недосягаем. Попасть туда мог любой, кто обладал достаточной смелостью и каплей везения.

И деньгами, конечно же. Без них ничего путного не добьешься. Едва поселившись в доме Элис, Кэсси сосредоточилась на решении финансовой проблемы. Поскольку люди еще помнили судебный процесс в Иствуде, она не решилась повторить аферу с фальшивыми расписками. Просить денег у сестры тоже не могла, по крайней мере, в тех количествах, в которых нуждалась. Тем не менее, она все же нашла способ, как извлечь пользу из «бедного королевства» Йорков.

Ростовщик приблизился к дому номер 503 на Супериор-стрит, не скрывая профессионального любопытства. Дом респектабельный, в зажиточном районе. Миссис Йорк обмолвилась, что испытывает лишь временные финансовые затруднения и, судя по всему, не солгала.

Хозяйка сама открыла ему дверь, поздоровалась тепло, с улыбкой. Взгляд темных глаз был ясен, поведение – непринужденным. Что ж, еще один хороший знак. Человек его рода деятельности способен с первого взгляда распознать отчаяние: бегающие глаза, беспокойные руки, торопливая речь. Однако миссис Йорк говорила медленно, слегка шепелявя.

Она провела его по дому, демонстрируя мебель. Вот этот диван стоит не меньше того, сколько она хотела бы получить, и этот шкаф тоже. Или обеденный стол – он тоже может послужить залогом. В общем, есть из чего выбрать. Вся мебель качественная, добротная. Но если, невозмутимо продолжала миссис Йорк, нужен кто-то, кто мог бы поручиться за ее репутацию – о да, она понимает, что это необходимо, – то пусть поспрашивает ее соседей. Она уверена, что их отзывы о миссис Йорк будут исключительно положительными.

Ростовщик указал на один из предметов мебели: «Вот, этого вполне достаточно». Если миссис Йорк вовремя не вернет ему деньги с процентами, он это заберет. «Очень хорошо», – кивнула она.

Он протянул ей пачку банкнот, уверенный, что совершил очень выгодную сделку.

Некоторое время назад Кэсси обнаружила, что в Кливленде немало ростовщиков, которые выдают краткосрочные займы, получая прибыль от процентов [10]. К ее большой радости, дом Элис и Стэндиша был битком набит дорогой мебелью, пригодной для залога: диванами, кушетками, столами, конторками. Кэсси стала брать ссуды под залог имущества Йорков, всякий раз у других ростовщиков. Обычно она просила не больше 100 долларов – сумма не сказать чтобы существенная, тем не менее деньги накапливались. Наконец-то у нее появилась возможность закрыть самую острую из своих нужд – обновить гардероб…

Стэндиш совершенно зря так разозлился на нее. Она ведь ничего не украла: ни его мебель, ни деньги. Она выплатит все долги, дайте только время. Ну право же, ее финансовые дела его совершенно не касаются! Такими словами Кэсси пыталась унять несоразмерный гнев, обуявший ее шурина, когда он узнал, каким образом она получала займы. Однако Стэндиш был неумолим. Он потребовал, чтобы она убралась вон из его дома, причем немедленно [11].

Спрятавшись в тени стройного дерева на углу Супериор-стрит, Кэсси крепко сжимала сумку побелевшими от напряжения пальцами. Случившийся конфуз меньше всего волновал ее. Элис и Стэндиш наверняка предполагали, что она отправится прямиком на вокзал и сядет на первый же поезд, идущий на север, в Иствуд. Однако перед ней простирался огромный город! Да, положение было трудным, но все же не безвыходным. Кэсси не собиралась покидать Кливленд. Вопрос был только в том, где найти жилье.

Она быстро прикинула разные варианты. Если бы она вернулась в Иствуд, новость об изгнании мгновенно облетела бы всю округу. Куда бы она ни пошла, ее бы встречали пристальными взглядами, сочувственными или осуждающими, исподтишка или открыто. Они бы преследовали ее на каждом шагу, словно тень. Но здесь, в Кливленде, достаточно было свернуть за угол, чтобы избавиться от прошлого.

Оказалось, здесь полно жилья: можно было снять комнату в пансионате или арендовать квартиру. Какое-то время Кэсси жила в Argyle Building – в доме номер 367 на Эвклид-авеню [12]. Затем снимала комнату у миссис Мэттисон на Мичиган-стрит [13]. Оставив сестре самой разбираться с Элизабет Бигли и ростовщиками, она стала миссис Скотт, несчастной женщиной, которую обстоятельства разлучили с мужем. Мебель миссис Мэттисон помогла ей получить еще несколько займов. Но арендная плата требовала более надежных источников дохода. Пришлось срочно придумать новый промысел.

Даже в самых смелых мечтах Кэсси не могла представить, что люди готовы платить такие деньги за обыкновенную ложь. В прошлом ее богатое воображение навлекало на нее одни лишь неприятности: чуть отдалишься от четких неопровержимых фактов, и тебе сразу перестают верить. Но стоит назваться экзотическим именем – скажем, мадам Ле Роз [14] – и начать говорить загадками, и сможешь провернуть любую хитрость, какая только придет в голову. Прикинься ясновидящей – и деньги сами поплывут в твой карман.

Клиенты восторгались ее прорицательским даром. «Мадам Ле Роз, – твердили они, – знает такое, чего ну никак не может знать!» Эти люди считали себя непроницаемыми, однако Кэсси с легкостью читала их мысли. Она гадала не по ладоням, не по хрустальному шару, а по лицам. Ставки в этой игре были куда выше, чем в карточных играх – юкре или висте⁵. И в большинстве случаев она выигрывала.

Однако Кэсси не собиралась довольствоваться ролью Элис Бестедо, или миссис Скотт, или даже мадам Ле Роз. Ей еще много кем и много где хотелось побывать – даже не хотелось, а требовалось. И вот однажды, будучи мисс Лидией Бигли, проживающей в доме номер 14 на Гарден-стрит [15], она воочию узрела объект своих желаний.

Он был врачом, что немаловажно. Инвестировать во врачей так же выгодно, как в сталелитейные заводы и железные дороги. Доктор Уоллес Спрингстин [16] последние 18 лет жил в Калифорнии и лишь недавно вернулся в Кливленд, чтобы перенять медицинскую практику своего умершего брата, доктора А. Г. Спрингстина. И вот однажды в дверь его кабинета в доме номер 3 на Гарден-стрит вошла симпатичная темноглазая женщина. Она представилась Лидией Бигли. Вскоре он уже называл ее Лили [17].

Кэсси видела его насквозь, так же, как мадам Ле Роз читала мысли своих наивных клиентов. Что нужно любому мужчине его положения? Привлекательная, благовоспитанная молодая женщина. Благодаря займам и спиритическим сеансам она могла предоставить ему все необходимые атрибуты как привлекательности, так и благовоспитанности.

Главное было добраться до алтаря раньше, чем у нее закончатся деньги. Кредиторы все больше нервничали. Элис сделалась почти такой же врединой, как и ростовщики. Очевидно, те стали являться к ней домой, требуя вернуть деньги либо отдать заложенную мебель. Элис настаивала, чтобы сестра немедленно разобралась со своими долгами, однако Кэсси пока что была бессильна что-либо предпринять. А укрыться, как обычно, на другой улице под другим именем тоже не могла, поскольку Уоллес ухаживал за ней.

И вот наконец Уоллес сделал ей предложение. Доктор хотел сыграть свадьбу весной, но Кэсси это никак не устраивало: денег осталось всего ничего. «Зачем тянуть с женитьбой?» – увещевала она жениха. – «Разве дополнительное время счастья может быть лишним?»

Они поженились 21 ноября 1882 года в доме невестки Уоллеса [18], и Кэсси вздохнула с облегчением. Она сделала это! Больше никаких пансионатов, никаких фальшивок, никаких ростовщиков. Доктор заплатит кредиторам, и на этом ее мытарства закончатся. Преисполненная ликования, Кэсси принялась распаковывать чемоданы.

Уоллес работал у себя в кабинете, когда дверь внезапно отворилась и вошла Элис Йорк, сестра Лили. Он тепло поприветствовал невестку и пригласил присесть. Мысли доктора были заняты молодой женой, которая осталась дома обустраиваться. Медовый месяц только начался, и он все еще смотрел на Лили сквозь розовые очки.

Его невестка, однако, не испытывала подобного восторга по отношению к сестре. Наоборот, была на нее очень зла. Элис сообщила Уоллесу, что ситуация стала совсем невыносимой [19]. Кредиторы не дают ей прохода: они лезут к ней в дом и требуют денег, диванов и письменных столов, размахивая у нее перед носом бумагами, которые якобы дают им право на ее вещи. Она понимала, что Уоллес совсем недавно женился на ее сестре, но больше не в силах терпеть. Не мог бы он оплатить хотя бы несколько долгов,ну пожалуйста?

Уоллес слушал, с каждой минутой все больше недоумевая. Кредиторы? Долги? Что за чушь несет эта женщина? Элис продолжала сетовать, а доктор – удивляться, пока обоих не осенило. Элис поняла, что ошиблась, предположив, что Уоллес знает о долгах ее сестры. А Уоллес понял, что влюбился в женщину, которая, похоже, была совсем не той, за кого себя выдавала.

Этот разговор стал началом конца. С каждым днем Уоллес все больше охладевал к ней. Сначала Кэсси думала, что ей только почудилось. Возможно, кто-то из ее кредиторов обратился к нему с просьбой оплатить ее счета, вот он и напрягся. Но это уже не имело значения. Они поклялись быть вместе навеки, брак официально оформлен. Доктор выплатит ее долги, а время охладит его гнев.

Чего не учла Кэсси, так это частных детективов [20]. Когда муж потребовал от нее объяснений, она ожидала вопросов о займах. Но Уоллес знал куда больше, чем ему могли рассказать ростовщики: ему стало известно ее прошлое. Правда ли, что Стэндиш Йорк вышвырнул ее из своего дома за то, что она брала займы под залог его мебели? И что в Вудстоке ее судили по обвинению в подделке документов? И что, боже упаси, она была признана сумасшедшей?

Впрочем, доктор Спрингстин больше не нуждался в ее ответах: нанятые им сыщики уже все разнюхали. И выслушивать ее объяснения он тоже не собирался. Она обманула его, выдавая себя за ту, кем на самом деле не была. В итоге вот уже который день в его дверь ломится половина ростовщиков Кливленда. Она должна немедленно покинуть его дом.

И Кэсси покинула дом доктора. Впереди ее ждали лишь бракоразводный процесс [21] и настырные ростовщики. Она пробыла миссис Уоллес Спрингстин всего 12 дней.

Отступление в Иствуд было сугубо стратегическим ходом. Но на долгом пути вокруг озера Эри Кэсси остановилась в Буффало [22]. Несправедливое решение доктора потрясло ее до глубины души. Чего тогда стоили все его клятвы – и нежным шепотом у алтаря, и на бумаге? «В богатстве и в бедности» – разве не это он обещал?

Однако все имеет свою цену, даже развод. Особенно для мужчины, которому важно поддерживать репутацию. Согласившись развестись и уехать из города, она уступила ему в главном. Но, быть может, ей удастся вернуть хотя бы часть потерянного?

Кэсси сняла номер в лучшем отеле, какой только мог предложить Буффало, и наняла адвоката. Тот отправил Уоллесу письмо от ее имени: его клиентка даст согласие на развод, только получив отступные – 6000 долларов. Но доктор мигом раскусил ее блеф. Кэсси не осталось ничего другого, как продолжить свое горькое отступление на другую сторону озера.

Однако Уоллеса, должно быть, не покидало беспокойство. Что, если Лили снова возьмется за старое? Если, сохранив его фамилию, продолжит занимать деньги, и очередь из ростовщиков протянется от двери его дома через весь квартал? От одной этой мысли его тут же бросало в дрожь. Что ж, существовал только один способ избавиться от тревоги – поставить Кливленд в известность о создавшемся положении.

Заметка в газете Cleveland Leader:

Настоящим предупреждаю кого бы то ни было не доверять моей жене и не предоставлять ей кров, поскольку с сегодняшнего дня я не буду оплачивать ее счета и выполнять ее обязательства.

Уоллес С. Спрингстин, Кливленд, 28 марта 1883 г. [23]

Между Кливлендом и фермерским домиком в Иствуде лежала пропасть, а полторы недели замужества теперь казались лихорадочным бредом. Кэсси уже поняла, что их брак был обречен изначально. Она влезла в долги, чтобы женить на себе доктора, но доктор развелся с ней, как только узнал о долгах. Вот уж точно игра не стоила свеч.

В Иствуде она пробыла недолго [24]: подождала, пока осядет пыль, затем села в поезд и отправилась обратно на юг, через границу США и Канады. О возвращении в Кливленд, конечно, пока не могло быть и речи. Но вокруг озера Эри были и другие города, связанные между собой железной дорогой. Подобно чешуйчатой Бесси, Кэсси пустилась на охоту вдоль берега.

Начала с Эри, штат Пенсильвания, небольшого города на южной стороне озера, почти напротив Иствуда. Туда она явилась в образе Мейзи Багли [25] – женщины богатой, но с кучей проблем. В данный момент она не имела доступа к собственным деньгам из-за юридических сложностей, к тому же была серьезно больна.

Кэсси продумала роль до мелочей. Она сняла номер в отеле Reed House [26], но была вынуждена скрывать восхищение его роскошью. Ведь для Мейзи Багли помпезные лестницы и лифты, шикарные будуары и слуги в ливреях были привычным зрелищем. Мейзи Багли, как и другие гости отеля, шествовала по широким коридорам без малейшего интереса. Только оставаясь одна в номере, она могла вдоволь наслаждаться окружающей ее красотой – пока ковыряла десны до крови.

Свою болезнь Кэсси, вернее Мейзи Багли, называла легочным кровоизлиянием. При виде крови, сочившейся у нее изо рта, новые знакомые приходили в ужас, а то и впадали в панику, если кровотечение не прекращалось. Ей требуется операция в Кливленде, объясняла больная, возлежа на груде одеял и подушек, но у нее нет денег даже на поезд, не говоря уже об оплате медицинских счетов. Вполне может статься, что она умрет прямо здесь, в отеле, от потери крови.

Вскоре Кэсси уже садилась в поезд с сумочкой, полной наличных и чеков. Она обещала вернуть долги, как только сможет, и даже оставила адрес, на который кредиторы могли писать ей. Но конец истории Мейзи она придумала еще до того, как отправилась на вокзал. На письма с просьбой вернуть деньги Кэсси отвечала: «Бедняжка Мейзи умерла две недели назад». Словом, она похоронила Мейзи и двинулась дальше.

Она переехала в пансионат в Кливленде, затем некоторое время жила в Янгстауне. Когда осенью 1886 года Кэсси вернулась в Кливленд, она была беременна [27]. Она выбрала другой пансионат, на этот раз в старом доме судьи Грисуолда на Эвклид-авеню, которым управляла миссис С. К. Гувер. Миссис Гувер была вдовой и, что самое важное, квалифицированной медсестрой.

Отцом ребенка, по словам Кэсси, был доктор Клингер. Разумеется, говорила она другим жильцам, мы женаты. Или, быть может, вы считаете меня дурной женщиной? К сожалению, доктор Клингер уехал, но оставил ее в надежных руках миссис Гувер. В глубине души Кэсси, возможно, переживала. Но она скорее умерла бы, чем призналась в том, что никакого мужа нет и не было. Это была просто ошибка. Просто мужчина, который остался в прошлом. Она больше не думала о нем. Теперь Кэсси тревожило лишь будущее: она одна и понятия не имеет, как ухаживать за ребенком.

Пришло время, и миссис Гувер на деле доказала свою квалифицированность. В сентябре Кэсси родила мальчика, которого назвала Эмилем. Через несколько недель она переселилась в дом миссис Джеймс Дуглас на другой стороне улицы. Наступили тяжелые дни, приходилось экономить на всем. Мать навещала ее, когда могла, и помогала чем могла. С Эмилем на руках Кэсси мало спала и еще меньше зарабатывала. Беспокойство снедало ее.

Ее новый общественный статус имел четкое определение: падшая женщина. Незамужних матерей ждала горькая участь, причем позор и отчуждение были наименьшими из зол. Кэсси, как и множеству других женщин ее положения, грозила нищета. Семья поддерживала ее, но Бигли и сами едва сводили концы с концами. Она могла бы найти пристанище в одном из двух кливлендских приютов для незамужних матерей: Retreat, который находился в ведении Христианской ассоциации молодых женщин, либо в родильном доме и детском приюте святой Анны. Там, в перерывах между проповедями, призывающими ступить на путь исправления, она бы училась шитью и работе по дому [28]. Как непохоже это было на отель Reed House! Он остался в другой жизни вместе с Мейзи Багли. Кэсси уже сама начала верить, что Мейзи и вправду была совсем другим человеком.

Снова переезд. Она перебралась от миссис Дуглас в дом на Эвклид-авеню. Там заболела и очутилась в больнице Lakeside [29]. Увы, ей нечем было оплатить счет за лечение, и больница забрала ее чемодан в качестве залога. Едва поправившись, Кэсси оставила чемодан, больницу и весь город позади.

Глава 4
Заигрывания

1874–1883 гг.

Ты начинал с нуля: с башмаков на босу ногу, голодной семьи и грубого акцента. Ты работал не покладая рук: заменял бобины на хлопчатобумажной фабрике за 1,20 доллара в неделю [1]; разносил телеграммы по улицам Питтсбурга за 2,50 доллара в неделю [2]; пахал на мистера Скотта на Пенсильванской железной дороге, а затем руководил подразделением компании в Питтсбурге. Пару-тройку раз удачно сыграл на бирже – отлично сыграл! – и вложил деньги в железо [3]. А затем занялся сталью. Ты не останавливался ни на миг, чтобы перевести дух. Не упускал ни единого шанса, хватался за все подряд. И в один прекрасный день стал миллионером [4].

Никто до этого не говорил Эндрю Карнеги, насколько слаще жизнь миллионера. Он ощутил, как изменился ее вкус, уже в Нью-Йорке, где поселился в 1870 году [5]. Еще слаще жилось в отеле Windsor на Пятой авеню, куда они с матерью переехали в 1874 году [6]. Все удовольствия, большие и маленькие, оказались в его распоряжении. У него был свой столик в первоклассном ресторане отеля. Вилла в горном курорте Крессон, штат Пенсильвания [7]. Отличные лошади для верховой езды. А еще женщины – много женщин.

Карнеги обнаружил, что женщинам нравятся миллионеры. Очень нравятся. Обаятельные светские красотки вдруг повылезали изо всех щелей. Они драпировались в бархат, шелк, кружева и шифон. Они стреляли сверкающими взглядами из-под длинных ресниц. Они смеялись и кокетничали. А ему все было мало.

К счастью, от Windsor до Центрального парка было рукой подать. Всякий раз, когда ему требовалась спутница для прогулки верхом на его прекрасных лошадях, достаточно было выбрать одну из женщин в длинном списке: у членов высшего общества Нью-Йорка было много дочерей [8]. Днем Карнеги отдыхал с ними на природе, а по вечерам приглашал на ужин или в театр.

Однако все эти дамы неизменно приходили в сопровождении компаньонок. А ведь мужчине иногда требовалось как раз то, что, собственно, и предотвращало присутствие компаньонок. Для таких случаев у Карнеги был другой, секретный список женщин, которые приходили без сопровождения [9]. Это дело требовало особой деликатности, ведь он жил с матерью в многолюдном отеле. Однако у него был личный секретарь Чарльз Макки, который как раз и устраивал эти встречи, рассылая по городу записки и телеграммы со словами: «Приходи сегодня вечером, одна».

Друзья уговаривали его жениться: «Она выглядит многообещающе. А что скажешь насчет этой? Тебе давно пора остепениться!» [10]. Но когда тебе всего за 30 и весь мир, опьяняюще прекрасный, открыт перед тобой, женитьба может подождать.

Глава 5
Агнец

1887–1893 гг.

Ей следовало начать с чистого листа. Где-нибудь в другом месте, без бывших мужчин на каждом углу и шлейфа настырных кредиторов. Оставив Эмиля у матери, Кэсси снова двинулась в путь вокруг озера. В этот раз она свернула на запад и сошла с поезда в городе Толидо, штат Огайо.

Толидо, расположенный у самого западного уголка озера Эри, находился в центре целого лабиринта путей: каналов, рек и железных дорог. До 1880-х годов большинство путешественников прибывали сюда поездом. Новые железные дороги обвивали город со скоростью вьюнов-сорняков. Моргнешь на углу улицы – и не заметишь, как перед тобой проложат рельсы.

Стоило человеку очутиться в Толидо, и он тотчас загорался желанием остаться здесь навсегда. На берегах реки Моми кипело производство, а значит, работы хватало на всех. Неудивительно, что в город хлынул поток приезжих. Улицы наводнило многоголосье языков и акцентов. Иммигранты трудились на металлургических заводах и складах пиломатериалов, мастерили повозки и варили пиво. Особенно процветали изготовители стекла, благодаря которым Толидо и получил свое прозвище – Стеклянный Город [3].

Пока поезд катил по рельсам вдоль озера Эри, Кэсси извлекла из закромов памяти фамилию бывшей квартирной хозяйки и на перрон ступила уже как миссис Лидия Гувер. Она поселилась в доме номер 207 на Вашингтон-стрит, оживленной улице, ведущей в центр города [2]. Вдоль тротуаров выстроились ряды мастерских, контор и магазинов. Каждый день жители Толидо деловито сновали по Вашингтон-стрит. Здесь можно было купить продукты у бакалейщика, подровнять бороду у цирюльника или подшить юбку в швейном ателье. А если кто-то жаждал заглянуть в будущее, что ж, теперь и это стало возможно: мадам Лидия Девер, ясновидящая, принимала всех желающих [3].

Время, проведенное в Кливленде, позволило Кэсси понять, что она в совершенстве владеет редким умением – читать людей. Она могла по глазам определить, у кого брак разваливается, у кого проблемы с финансами, по интонации голоса понимала, есть ли человеку что скрывать. Достаточно лишь озвучить то, что было для нее так очевидно, – и клиент мгновенно проникался доверием. Затем оставалось только придумать, что ему внушить. Люди приходили к ней как бы с пустыми страницами в голове и сами протягивали ей ручку. Да, она полюбит вас. Нет, он не сделает предложения. Прямо сейчас инвестируйте все, что у вас есть, дивиденды гарантированы… Любая чушь, преподнесенная на языке луны и звезд, воспринималась как пророчество. Одни клиенты выходили от нее, сияя от счастья, другие – заливаясь слезами, но платили все. Кэсси заметила это еще в Кливленде, а в Толидо окончательно осознала: она способна кого угодно убедить в чем угодно.

По мере того, как известность мадам Девер росла, расширялся и список ее клиентов [4]. Врачи, юристы и предприниматели находили особенно теплый прием в доме 207 на Вашингтон-стрит. Многие образованные люди того времени, обладавшие деньгами и положением в обществе, царство духов воспринимали как еще одну сферу прогресса. Изобретатели создавали свет из нитей и стекла, загоняли пар в грохочущие локомотивы и передавали голоса по проводам. Если пространство, свет и звук подчинились воле человека, почему бы и смерти не подчиниться?

Пользуясь случаем, Кэсси стала приглашать самых дорогих клиентов на званые ужины. За ее столом подавали только лучшие вина, только самые изысканные блюда, даже если это съедало все доходы. Часто в доме номер 207 на Вашингтон-стрит до поздней ночи раздавались взрывы смеха и звон бокалов [5].

Она позволила некоторым деталям ее прошлого просочиться сквозь завесу тайны. Ее первый муж, граф или герцог – что-то в этом роде, – увез Кэсси к себе в Англию, однако его родня отнеслась к ней прохладно. Когда же он погиб, охотясь на лис, его семья щедро заплатила ей, чтобы она покинула страну. Ее второй муж, Сэмюэл Гувер, был врачом и негодяем: женился на ней из-за денег, а потом завел любовницу. Сейчас он сидит в тюрьме за то, что сделал пациентке аборт… В общем, не жизнь, а сплошные скандалы! Вскоре ее тайны обсуждал весь Толидо [6].

Мужчины на ее ужинах с удовольствием расслаблялись. Они охотно приходили сами и приводили своих приятелей. И все делились с Кэсси своими проблемами. Одни раскрывали старые секреты, другие узнавали новые.

Джозеф Лэмб⁶ всегда подозревал, что за пределами видимого мира кроется нечто большее [7]. Что существуют некие тайные силы, непостижимые разумом. Каждое воскресенье он ходил в церковь с женой Эйми и детьми, как подобало порядочному христианину, а в другие дни прилежно трудился в конторе, ничем не выдавая своих убеждений. Никто ведь не доверит посылки и денежные переводы человеку, который болтает о духах и эктоплазме. Он воспитывал детей, как умел, и прилежно обеспечивал семью. Но в тихие минуты дня, неважно, сидел он рядом с женой на церковной скамье или оформлял посылки в офисе компании United States Express, его мысли возвращались к бурлящему эфиру и ожившим мертвецам.

В жизни Джо Лэмба ничего не менялось десятилетиями. Из года в год он вкалывал в одной и той же конторе, а после работы возвращался в один и тот же дом на 18-й улице [8]. Он был женат на Эйми еще с Гражданской войны. Перемены вносило только рождение очередного ребенка. А тем временем Толидо вокруг рос и преображался, словно по волшебству. Джо не успевал замечать, как появлялись новые здания и улицы. Только в офисе компании United States Express и собственном доме все оставалось неизменным. До появления Лидии Девер.

Она умела общаться с умершими и предсказывать будущее по звездам. Она знала о нем такое, чего знать никак не могла [9]. Джо слышал о шарлатанах, которые дурачат простаков с помощью дешевых трюков. Но Лидия была настоящей провидицей. Как и он, она понимала, что реальность далеко не так однозначна, какой кажется. Линии жизни и смерти размыты – и прекрасны. Как прекрасна была сама Лидия. Чем больше он на нее смотрел, тем больше восхищался ее красотой. Даже ее шепелявость была очаровательной, а притяжение темных глаз и вовсе непреодолимым.

Кэсси нравился Джо. Он придерживался весьма широких взглядов для своих 50 лет, ну и сам держался гордо, с достоинством. Он ловил каждое ее слово, когда разговор касался его любимой темы – мира духов. Большинство мужчин, даже спиритуалистов, полагали, что знают больше, чем женщины. Но Джо был не такой. А главное, он всегда носил при себе наличные.

Как-то раз он пришел к ней один, поздно вечером, назвавшись Адамсом, и Кэсси в приступе откровенности поведала ему о своих трудностях [10]. О том, что не имеет полного доступа к своими финансами, поскольку ее муж сидит в тюрьме. В настоящее время ее состоянием управляет муж ее сестры, металлургический магнат Ричард Браун из Янгстауна.

Для большинства жителей Огайо Ричард Браун был значимой персоной. Его заводы производили металл, из которого строили железные дороги по всей стране. Он жил в особняке с множеством остроконечных башенок на углу Маркет-стрит и Фронт-стрит. Он занимал несколько должностей в местной администрации и щедро жертвовал библиотеке, методистской церкви и Ассоциации христианской молодежи. Весь Янгстаун почитал его как столп общества. Но Ричард Браун в описании Кэсси был бессердечным скрягой, преградившим доступ к деньгам, которые принадлежали ей по праву.

По законодательству штата Огайо женщины лишь недавно получили право распоряжаться своим имуществом после вступления в брак. А раньше стоило женщине выйти замуж, и она тотчас переставала существовать как субъект имущественного права. Все, что она приносила в брак, как и все, что она получала в браке, принадлежало ее мужу. Мужчина был волен распоряжаться землей и домом жены по своему усмотрению и даже получать ее заработную плату. Но в 1887 году в Огайо был принят закон о собственности замужних женщин, и жены наконец вышли из тени мужей [11].

Это должно было означать, что отбывающий тюремный срок доктор Гувер больше не контролировал деньги своей жены. Как и Ричард Браун, ее шурин. Но Кэсси требовалось как-то объяснить Джо, почему она, будучи богатой, так стеснена в средствах. А еще лучше – изобразить женщину в беде, которую нужно спасать.

Джо Лэмб был счастлив прийти на помощь. При каждой встрече он отдавал ей все наличные, сколько имел при себе [12]. Кэсси заверяла его, что вернет деньги, как только шурин развяжет тесемки ее кошелька. В качестве залога она подарила Джо один из своих бриллиантов.

«Царство духов» оказалось выгодным бизнесом. А деньги Джо и вовсе позволили ей зажить на широкую ногу. Через год Кэсси переселилась в дом номер 1123 на Вашингтон-стрит [13]. К ней приехала погостить сестра Ретта, но ненадолго [14].

Кэсси приобрела лошадей и экипаж [15]. Тех, кто приходил к мадам Девер, чтобы увидеть свое будущее, встречала уже не сама мадам, а одна из ее служанок, которых она теперь могла себе позволить [16]. Когда она катила в своей коляске по улице, прохожие замечали характерный блеск на ее запястье или шее. Наконец-то Кэсси могла удовлетворить свою страсть к бриллиантам. Тем более что драгоценности были не просто красивыми безделушками, а разумными вложениями, ведущими к настоящему богатству [17].

Общение с деловыми людьми Толидо предоставило ей возможность познакомиться с еще одним доктором. Альберт Клейпул, 42-летний врач, как и Джо, был совершенно очарован Кэсси [18]. Но в отличие от Джо, он оказался идеальным женихом. Доктор Клейпул принадлежал к высшим кругам местного общества и был занесен в «Синюю книгу Толидо». Ветеран гражданской войны и масон, он пользовался большим уважением в городе. Подобная респектабельность неизменно распространялась на всех, кто оказался рядом. Вот и Кэсси позаимствовала некоторую ее часть, позволив Клейпулу ухаживать за ней, и тем самым еще больше укрепила свою и без того прекрасную репутацию.

* * *

В январе 1888 года Кэсси отправилась на север, в Кливленд. Она заверила Джо, что уезжает ненадолго. Ее сестра умерла, оставив двоих детей и убитого горем мужа – того самого Ричарда Брауна. Шурин попросил, чтобы она помогла ему разобраться с домашним хозяйством. Не могла же она отказать вдовцу в такую трудную минуту!

Зимой Толидо становился довольно суровым местом. Вдоль реки Моми скапливались ледяные заторы, образуя дополнительные стеклянные берега [19]. Со стороны озера Эри дул леденящий кровь ветер. В доме номер 1123 на Вашингтон-стрит тоже было прохладно, когда Джо пришел навестить Кэсси: она только что вернулась из Кливленда, где провела три недели [20]. И вернулась не одна. С ней был темноволосый мальчик, едва научившийся ходить. Кэсси представила его гостю как Эмиля, сына своей сестры, хотя мальчик был так похож на нее, словно приходился ей сыном.

Кэсси откровенно поведала Джо о том, как тяжело далась ей поездка. Несмотря на все ее старания и бдительный уход, второй ребенок сестры заболел и умер. А теперь и она сама больна. Она вообще слаба здоровьем, возможно, из-за своего дара: спиритуалистам хорошо известно, что духи предпочитают вещать через слабые тела. Однако в последнее время ее состояние сильно ухудшилось. Доктор Клейпул сказал, что ей нужна операция в Филадельфии, иначе она умрет. Положение, честно говоря, безвыходное. Ее организм угасает, а она не может позволить себе 1500 долларов на операцию, которая спасла бы ее. Ричард Браун по-прежнему распоряжается ее деньгами и ясно дал понять, что не выделит ни цента.

Ее признание тронуло Джо до глубины души. Кэсси занимала важное место в его жизни, и мысль о том, что ее не станет, была ему не выносима. Он твердо вознамерился сделать все возможное, чтобы собрать нужную сумму на ее лечение.

Должно быть, Кэсси охватило пьянящее ликование, когда Джо вручил ей деньги. Оказывается, он может быть по-настоящему полезен. Если он с таким рвением раздобыл 1500 долларов, то, несомненно, добудет и больше.

Вскоре Кэсси потребовалась вторая операция, затем еще одна. В прошлом году Джо одолжил ей всего 85 долларов. Теперь же суммы займов начинались от 100. Кэсси заверяла его, что однажды вернет все долги – как только придумает, как отобрать у Ричарда Брауна свое состояние. Тем не менее, это так приятно, когда о тебе заботится истинно благородный мужчина.

Может, и благородный, но не миллионер. Кэсси не особо удивилась, когда Джо объявил, что больше не может ей помогать: она почти разорила его. Ничего, сказала она, скоро он получит назад все свои деньги. Она наконец-то нашла способ вернуть то, что принадлежит ей по праву.

Способ довольно необычный, но, если подумать, в нем нет ничего противозаконного. Ричард Браун обобрал и чуть не убил ее – по справедливости он должен бы гнить в тюрьме. Поступив таким образом, они оба получат обратно свои деньги. А Ричард Браун об этом даже не узнает.

Кэсси принялась излагать свой план, Джо внимательно слушал. Знает ли он, что банки могут дать ему кредит в обмен на вексель? Они могут получить тысячи, нет, десятки тысяч долларов за бумажку с подписью. Нужно только черкануть пару строк, подписаться именем Ричарда Брауна и отнести бумажку в банк. Что может быть проще?

От женщины, в особенности такой утонченной, мало кто ожидает услышать предложение переступить закон. Джо, должно быть, испытал немалый шок. Однако Кэсси крепко держала его на крючке: сначала открыла для него царство духов, затем успешно изображала женщину в беде. Джо видел мир в том свете, какой излучала она. Он доверял ей.

Кливленд, штат Огайо, 22 апреля 1888 г.

Я обязуюсь выплатить Флориде Дж. Блайт пять тысяч долларов под шестипроцентный кредит по истечении одного года, считая с сегодняшнего дня. Стоимость получена.

Ричард Браун [21]

Имя Флориды Блайт бросилось Кэсси в глаза со страниц газеты. Настоящая Флорида Блайт, богатая наследница из Кливленда, недавно продала Argyle Building за кругленькую сумму [22]. Кэсси сразу вспомнила этот дом: она жила там некоторое время до того, как вышла замуж за Уоллеса Спрингстина. Да, прикинуться Флоридой Блайт было идеальным решением. Никто в Толидо понятия не имел, как она выглядела. Зато любой, кто видел ее имя из газетах, знал, что она богата.

Предъявляя фальшивые векселя банкам, Джо пояснял, что Флорида Блайт – его племянница [23]: Ричард Браун соблазнил ее и бросил беременную. Джо не стыдился очернять доброе имя Ричарда Брауна: этот человек – жадный тиран, и в конце концов ему придется заплатить за все.

Кэсси уже давно поняла, на чем погорела в Вудстоке. Ей следовало держаться подальше от кредиторов. Когда долги слишком долго оставались неоплаченными, законники тотчас выходили на нее. Все знали, кто она.

Но теперь проблема была решена. По банкам ходил честный, порядочный Джо Лэмб. Это он просил деньги. И векселя подделывал тоже он – честный, порядочный Джо [24]. Ни одно из ее имен – Лидия Девер, Лидия Гувер или Элизабет Бигли – не фигурировало на фальшивках. И даже если бы Джо попался, никто, кроме слуг Кэсси, не смог бы связать ее с ним.

Внезапно она перестала быть нищей молодой женщиной, которую муж выгнал из дома сразу после свадьбы. Дочь фермера из провинциального Онтарио осталась в другой жизни. Алмазы и рубины, когда-то недосягаемые, словно звезды теперь сверкали у Кэсси на пальцах. Наконец-то она правильно разыграла свои карты.

В1889 году Кэсси переселилась на Бродвей, в дом номер 133 [25]. Перевезти все, что она накопила за последние два года, оказалось не так-то просто. У нее еще никогда не было столько вещей. Она столь долго мечтала о богатстве, что даже такая нудная работа, как распаковка коробок и тюков, наверняка доставляла ей удовольствие.

В Толидо пришла весна, и ледяные заторы на реке Моми постепенно растаяли. При встрече Кэсси и Джо обсуждали дела: сколько денег он получил, какие взносы должен выплатить по кредитам. Джо подделал еще несколько векселей, от имени Джорджа Стоуна [26] и С. Б. Гувера [27], мужа Кэсси.

Успех сопутствовал ему. Зачастую даже гаранты не требовались. Банкиры доверяли Джо Лэмбу. Банк Union Savings предложил ему ссуду в размере 500 долларов на основании его личного заявления [28]. Первый Национальный банк сделал то же самое [29]. Ведь репутация Джо Лэмба была безупречной.

Тем временем Альберт Клейпул наконец-то посватался к Кэсси [30]. И очень вовремя: наступал срок выплат по поддельным векселям. Джо нужно было что-то отдавать банкам, а Кэсси нужны были деньги на званые ужины с дорогим вином, зарплату слугам и наряды, подобающие состоятельной женщине. Предложение доктора Клейпула оказалось как нельзя кстати.

Но когда банки начали требовать с Джо погашения займов, он не смог погасить все. Растущие долги сильно тревожили его [31]. Кэсси то и дело втолковывала ему, что надо держаться уверенно – он должен убедить банкиров, что заплатит. А сама закладывала в ломбардах свои бриллианты, гонимая уже знакомым ощущением, что время не ждет. Дайте еще месяц-другой, и она найдет способ залатать дыры. Еще немного, и она станет миссис Альберт Клейпул. Она выкрутится, если время не будет ускользать так быстро. Она успеет!

Но не успела.

Холодной январской ночью 1890 года раздался стук в дверь. Слуги привычно впустили Джо Лэмба. Только в этот раз все пошло не так, как обычно. Кэсси хватило одного взгляда на него, чтобы понять: дело плохо.

От Джо осталась лишь тень того импозантного джентльмена, каким он когда-то был. Тревожные морщины избороздили чело, лицо утратило румянец и сделалось бледно-серым. Хотя чему тут было удивляться? В последние недели Кэсси от него только и слышала, что сетования по поводу назойливости кредиторов, расползающихся слухов и прочих неприятностей. Давление на него усиливалось с каждым днем. Рано или поздно он сломается.

Однако в тот вечер Джо не спрашивал ни о векселях, ни о наследстве, которое Кэсси якобы должна была вот-вот получить, ни о Флориде Блайт. Он не просил ее руки. Да и не к Кэсси он пришел, а к мадам Девер. Джо хотел знать, что ждет его в будущем.

Кэсси улыбнулась: о, это всегда пожалуйста! И наплела с три короба, выдумав такое будущее, которое должно было удержать Джо Лэмба на ее поводке.

А на следующий день в ее дверь постучался репортер, горя желанием задать ей пару вопросов. Служанка передала ему, что госпожа не намерена давать интервью, однако репортер не принял отказ. Он настаивал на том, что мадам Девер обязана либо подтвердить, либо опровергнуть слухи. Какие еще слухи? Да вот, поговаривают, что именно она в эпицентре надвигающегося шторма.

К великому сожалению Кэсси, репортер был прав. Ричард Браун наконец узнал о происходящем в Толидо. Железному Магнату не доставило удовольствия услышать, что какая-то прорицательница неустанно обвиняет его в том, что у него якобы есть другая жена и ребенок, что он якобы соблазнил сестру этой ясновидящей и присвоил ее деньги. Два дня назад Браун яростно опровергнул подобные домыслы и публично объявил векселя фальшивыми.

Да и здесь, в Толидо, расстояние, отделявшее Кэсси от совершенных ею преступлений, стремительно сокращалось. Молва уже связала ее с Джо Лэмбом и поддельными векселями. Кое-кто заподозрил, что Флоридой Блайт, обозначенной на фальшивых расписках, была не кто иная, как мадам Девер. Тотчас к ней в дом нагрянули следователи, осыпали вопросами и предупредили не покидать город.

И Кэсси, чуть подумав, решила, что наилучшим решением в этой ситуации будет выступить открыто. В итоге она все же согласилась дать интервью тому репортеру. «Я уверена, что рано или поздно все прояснится», – заявила она. Затем добавила со слезами на глазах: «С мистером Брауном поступили несправедливо, и мне его очень жаль, но я не имею к этому никакого отношения».

Она даже призналась, что Джо заходил к ней накануне вечером и выглядел довольно измученным. Он хотел знать, чем завершится ситуация, в которую он угодил. Но ничего больше она, разумеется, прессе не скажет. Джо был ее клиентом, а она не разглашает секреты своих клиентов.

«Если мистер Браун и все заинтересованные стороны предстанут передо мной, я расскажу все, что знаю, – а я знаю, что мистер Лэмб и я будем оправданы, – закончила интервью Кэсси уже без единой слезинки. – Когда придет время, я открою правду, но сделаю это только в присутствии мистера Брауна» [32].

Джо был ужасно зол – но только не на Кэсси. Он даже не сомневался, что во всем виноват лицемерный Ричард Браун. Железный Магнат пытается уйти от ответственности. О нет, старый боров должен заплатить! [33] Так думал Джо про себя. А публично настаивал на том, что Флорида Блайт существует и обязательно все прояснит, как только приедет в Толидо.

Банки давили на него все сильнее. Джо, однако, нечего было им предложить. В итоге представитель Северного Национального Банка вытребовал закладную на дом Лэмбов: по закону они имели право продать его, чтобы покрыть долг Джо. Сотрудник местного отделения Первого Национального Банка прибыл на 15 минут позже: Джо уже нечего было ему предложить.

16 января 1890 года Кэсси и Джо были арестованы по обвинению в подделке документов [34].

* * *

800 долларов. Кэсси нужны были всего лишь жалкие восемь сотен, чтобы выйти под залог [35]. Сквозь решетки окружной тюрьмы сумма казалась смехотворно маленькой. Ее шкатулка с драгоценностями стоила намного больше. В любой комнате ее дома на Бродвее было полно вещей, стоящих гораздо дороже. Джо Лэмб внес залог, так почему она не может?

Проблема заключалась в том, что все ее имущество, включая бриллианты, было арестовано. Так сказал адвокат, услуги которого оплачивала ее сестра Элис. У Джо Лэмба были друзья, которые и внесли залог. Возможно, она могла бы попросить кого-нибудь из своих друзей заплатить за нее? Вот только ее «друзья» не спешили на помощь. Они растаяли, как ледяные заторы в Моми под лучами весеннего солнца.

А несколько дней спустя следствие выдвинуло еще одно обвинение в изготовлении и предъявлении фальшивых финансовых документов, и сумма залога выросла до 2000 долларов [36]. Очевидно, обвинители опасались, как бы она не сбежала, едва очутившись на воле. Больше всего Кэсси бесило, что Джо Лэмба отпустили как не представляющего угрозы, а ее нет. За это следовало благодарить газеты.

«Авантюристка» [37] – так называла ее пресса. Женщина, единственная цель которой – деньги, которых она добивается самыми грязными способами, такими как шантаж и охота за женихами. Газеты кишели статьями, раскрывающими ее прошлое, причем в разные периоды жизни. И не только в Огайо. Вся страна не жалела типографской краски. Если она не сумеет выпутаться, шлейф грязи будет тянутся за ней, куда бы она ни подалась.

А тут еще Джо подлил масла в огонь. Он заявил газетчикам, что был жестоко обманут. Он понял это, перебрав в памяти последние три года, пока сидел в тюрьме и молился, чтобы кто-нибудь внес за него залог. Эта женщина все выдумала: свое прошлое, Ричарда Брауна, сестру, операции. Она использовала его. Вполне может статься, что в действительности у нее даже нет дара общаться с духами.

Теперь же, выпущенный под залог, он прозрел окончательно. Да, он подделывал векселя и лгал банкам. Но он пошел на это, чтобы помочь красивой женщине, с которой обошлись несправедливо. Любой мужчина поступил бы так же. А то, что он заодно вернул и собственные деньги, получилось как бы само собой, непреднамеренно. Надо полагать, она загипнотизировала его, околдовала взглядом темных блестящих глаз.

«До прошлой недели я и не догадывался, что меня водят за нос! – жаловался он журналистам. – Я безоговорочно верил этой женщине». Он рассказал, что Кэсси управляла им, как хотела, и знала о каждом его шаге. «Я ничего не получил, а потерял все, что имел, включая репутацию, – и все из-за нее» [38].

Кэсси кипела от возмущения. «Лэмбу не избежать наказания, а я выберусь» [39], – клялась она своим посетителям. Те сочувственно кивали. Некоторые дамы даже прислали цветы. И все же предательство больно ранило ее. Джо, будто слепень, кружил над Толидо, доказывая свою невиновность и жаля ее. Цветы чудесным образом украсили ее камеру, но особого утешения не принесли. Ей требовалось что-то посущественнее.

С момента первой судимости Кэсси в Онтарио прошло долгих 11 лет. Но 20 марта 1890 года, войдя в зал, где заседал судья Леммон, она вдруг испытала приступ дежавю. Зал заполонили любопытствующие жители Толидо [40]. Они тянули шеи в ее сторону и пучили глаза, стараясь получше разглядеть. Одно дело – привлекать к себе внимание наивных спиритуалистов или светских кутил, но совсем другое – быть выставленной напоказ сотням зевак, ловящих твой каждый неверный шаг.

Разговоры о ней не умолкали на улицах города вот уже два месяца. «Некоторые считают, что в действиях Лэмба не было ничего противозаконного, поскольку он не знал, что векселя поддельные, когда предъявлял их в банке. Однако эта точка зрения явно притянута за уши» [41], – писала одна из газет. А другая вторила: «До сих пор преобладает мнение, что прорицательница – беспринципная авантюристка, а Лэмб – одна из ее многочисленных жертв» [42].

Жители Толидо следили за ходом судебного процесса, с замиранием сердца ожидая заключительного акта – последнего выступления мадам Девер. В зал суда ежедневно набивалась толпа зрителей. Среди темных сюртуков пестрели женские блузки и шляпки с перьями – дамы находили это дело поистине захватывающим. Ведь им так редко выпадала возможность увидеть женщину из их круга на скамье подсудимых, да еще в таком изысканном наряде.

Несмотря на общее мнение Толидо о том, что мадам Девер была интриганкой поистине макиавеллиевского размаха, большинство горожан все же верили, что она сумеет выкрутиться. В местных бильярдных «заключались крупные пари со ставками от 5 до 10 долларов на то, что суд оправдает мадам» [43].

К началу судебного процесса газеты обнародовали практически все материалы обвинения. Ричард Браун тоже дал показания – в основном отрицал все наговоры прорицательницы. Он не был знаком с мадам Девер ни под этим, ни под каким-либо другим именем. Он не подписывал векселя. У него нет и не было внебрачных детей [44].

Несмотря на то, что никто так и не внес залог за Кэсси, оказалось, что у нее все же есть друзья. Служанки Кэсси свидетельствовали в ее пользу. Они утверждали, что Флорида Блайт действительно существует: это молодая блондинка, и она встречалась с Джо Лэмбом в доме номер 133 на Бродвее [45]. Дело запуталось еще больше.

Государственные обвинители обратились к Джо Лэмбу, чтобы тот опровергнул показания горничных Кэсси. Но в Толидо теперь знали, что Джо долгое время лгал банкирам. Его слово больше не имело такого веса, как раньше. 25 марта адвокаты выступили с заключительными заявлениями, и судья Леммон передал дело на рассмотрение присяжным.

Кэсси снова тренировала печальное умение ожидать приговора. В Вудстоке присяжные совещались всего два часа. В этот раз они решали ее судьбу целых пять часов. Столь долгое обсуждение не предвещало ничего хорошего. Наконец, присяжные вынесли решение, и суд вернулся в зал для его оглашения.

Судья зачитал вердикт: «Невиновна». Но радость Кэсси была недолгой. Судебные приставы тут же вернули ее обратно в тюрьму. Она обвинялась в еще пяти подлогах: в деле фигурировал один вексель на 10 000 и четыре на 5000 долларов. Так что Кэсси ждало еще одно судебное разбирательство.

Тем не менее основания для оптимизма у нее прибавилось. Новые обвинения были слабее тех, по которым ее только что оправдали. У нее были все шансы выйти на свободу, требовалось только немного подождать.

В конце апреля Джо тоже предстал перед судом, только без толп и фанфар. Адвокат Ирвинг Белфорд настаивал, что мистер Лэмб не может быть привлечен к ответственности за подделку векселей, поскольку мадам Девер загипнотизировала его, превратив в безвольное орудие. Это сработало. Спустя пару часов присяжные вынесли оправдательный вердикт [46]. По-видимому, жюри, состоявшее из одних только мужчин, сочло такое объяснение вполне правдоподобным: что человека из их круга можно путем гипноза вовлечь в уголовное преступление.

И вот снова настала очередь Кэсси. У нее были веские основания надеяться на очередной оправдательный вердикт. Обвинители не смогли найти никаких новых доказательств, а прежние, как показал предыдущий процесс, присяжные сочли недостаточно убедительными. Все, что от нее теперь требовалось, это перетерпеть скрежет копий, как терпели его дамы на рыцарских турнирах в старой Англии.

Заседание суда протекало в обычном порядке: прения сторон, заключительное слово, мучительное ожидание. Только присяжные были другими. И они признали Кэсси виновной. Суд приговорил ее к девяти с половиной годам заключения в исправительном учреждении штата Огайо [47].

Она шила. В основном рубашки для заключенных-мужчин. Дни проходили в тягостном однообразии: подъем, прием пищи, шитье, прием пищи, отбой – и снова по кругу. Она старалась безропотно исполнять все тюремные правила. Все что угодно, лишь бы заслужить условно-досрочное освобождение [48].

Толидские приятели держались на расстоянии. Родственники тоже (хотя они заботились об Эмиле). Чтобы было не так тоскливо, Кэсси развлекалась предсказаниями. Надзирателя, решила она, в будущем ничего хорошего не ждет: сначала он потеряет 5000 долларов на сделке, затем умрет от рака. Надо же было как-то бороться с отупляющей скукой… Первая часть ее предсказания сбылась через год. Вторая в 1894 году, когда сама Кэсси была уже на свободе [49].

В декабре 1893 года губернатор штата Огайо Уильям Маккинли подписал указ о условно-досрочном освобождении нескольких раскаявшихся преступников, в числе которых была и Кэсси [50]. Она вернулась в дом матери в Вудстоке. Эмилю, темноволосому мальчику с печальным взором, исполнилось семь. Она поклялась, что больше никогда не расстанется со своим дорогим сыночком.

Самой Кэсси было уже 34 года. Полдюжины имен и две помолвки ничего хорошего ей не принесли. В Толидо она заработала на фальшивых векселях 20 000 долларов – и всё потеряла. Что ж, даже самому прозорливому дельцу порой случается вложить деньги в невыгодное предприятие.

В 1895 году Кэсси вернулась в Кливленд вместе с Эмилем.

Глава 6
Добрый хозяин

1892 г.

На сталелитейном заводе Эндрю Карнеги в Хомстеде назревала война. Летом 1892 года руководство компании и профсоюз работников черной металлургии сцепились из-за нового трудового договора с рабочими [1]. В конце июня, так и не сумев добиться соглашения, дирекция просто не пустила сталелитейщиков на завод.

Чтобы не допустить проникновения штрейкбрехеров, члены профсоюза выставили вокруг завода часовых. Но руководство компании было полно решимости возобновить работу. Вечером 5 июля, 22:20, две баржи медленно подошли к Хомстеду по реке Мононгахила. На баржах находились три сотни человек из агентства Пинкертона, нанятых Генри Клэем Фриком, управляющим компании, для охраны завода. Они привезли с собой 300 пистолетов, 250 винтовок марки «Винчестер» и ящики с патронами.

Около полуночи тишину разорвал резкий свист: наблюдатель от профсоюза заметил баржи. Весь Хомстед пришел в движение: захлопали двери, раздался топот ног и звон колоколов. Рабочие и горожане побежали к заводу. Толпа собралась на берегу реки, у некоторых в руках были ружья – их стволы блестели в лунном свете. Пинкертонцы выстроились на баржах. Противников разделяли лишь деревянные сходни, едва проступающие в первых лучах рассвета.

Позже никто не мог с уверенностью сказать, кто выстрелил первым. Тотчас с обеих сторон последовали другие выстрелы. Несколько человек упали. Кровь окрасила землю Хомстеда и дощатый настил барж. Наступившее утро не остановило бой. Он то утихал, то возобновлялся, пока, наконец, в 17:00 над водой не взвился белый флаг. Пинкертонцы сдались.

Сражение унесло жизни семи поселенцев и трех бойцов агентства. Пинкертонцев выслали из города. Забастовка продолжилась [2]. Но где же в это время был сам Эндрю Карнеги?

В горах Шотландии всякий воскресает духом. Карнеги встречал прекрасный день 6 июля в двуколке, погоняя великолепную лошадь, которая и так едва касалась копытами земли. Шаловливый ветер обдувал лицо, вокруг простирались бескрайние родные просторы. Каждое лето Эндрю Карнеги с любимой женой Луизой отдыхали в Шотландии, где время текло медленнее и приятнее. Где не было никаких тревог.

Кроме одной, пожалуй. Профсоюз. Карнеги продолжал следить за ситуацией в Хомстеде с тех пор, как в апреле покинул Соединенные Штаты. И даже обсудил ее с близким другом и деловым партнером Генри Фиппсом, который тоже проводил отпуск в Англии. В любом случае профсоюз должен был сдаться. Карнеги был уверен, что не ошибся с управляющим. Фрик, несомненно, держал ситуацию под контролем. А Карнеги призывали горы, и он позволил ветру унести прочь мысли о Хомстеде.

Но ветер и не думал избавлять его от проблем. Уже через несколько дней с запада пришли вести о катастрофе. Кровь и смерть! Как же так получилось? На его предприятии погибли люди! Трудяги, не так уж сильно не похожие на того парня, каким он сам когда-то был.

И все же это былего завод. Профсоюз не имел права диктовать Карнеги, как управлять своей собственностью. Он не станет подчиняться воле рабочих. Фрик не должен уступать.

Он телеграфировал Фрику: «Телеграмма получена. Не тревожьтесь, твердо стойте на своем. Не нанимайте на работу никого из бунтовщиков. Пусть завод хоть травой порастет, но вы не имеете права сдаться. Вы легко выиграете следующую стычку, только твердо стойте на страже закона и порядка, я поддержу вас в любой форме» [3].

И стал ждать, что будет дальше. В Бремаре их с Луизой встретили газетчики, но он отказался комментировать происшествие. На следующий день в городе Питлохри, в отеле Dunalastair к ним подошел репортер, и Карнеги все же выразил свое отношение к произошедшему в Хомстеде: «Забастовка – само по себе прискорбно, а новость о трагедии, настигшая меня в Абердине, огорчила меня больше, чем можно выразить словами. Я поражен, как громом с ясного неба» [4].

Затем чета Карнеги отправилась дальше, в Кинлох-Раннох. Каменный дом на берегу озера, в окружении зеленых горных вершин, дарил сердцу полнейший покой. Куда ни глянь, только дикая красота древней Шотландии. Грязный закопченный Хомстед остался невообразимо далеко.

Однако пресса не дала ему забыть грязь и копоть. Газета Pittsburgh Dispatch писала: «Корреспондент Dispatch ВСТРЕТИЛСЯ С КАРНЕГИ на несколько минут, прождав его больше часа. Он МАЛО ЧТО МОЖЕТ СКАЗАТЬ о трагедии в Хомстеде и выражается предельно кратко. Он УДОВЛЕТВОРЕН РАБОТОЙ мистера Фрика, управляющего заводом, и готов оставить все как есть» [5]. Другой заголовок возвещал: «КАРНЕГИ БЕЗМЯТЕЖЕН» [6].

Передовица газеты Chicago Globe подвергла сталелитейного магната резкой критике. «Эндрю Карнеги сполна заплатил своим рабочим. Мертвые лица, опустевшие дома, плач сирот и горе вдов – вот плоды его щедрости. Он платит пулями, а не долларами. Порох и свинец – вот валюта его королевства»[7].

И Карнеги, затаившийся в своем тихом горном убежище, дрогнул. Судя по словам этих газетчиков, можно подумать, что он сам палил в рабочих из винчестера! Его выставили безжалостным тираном, идущим по головам простых людей. Но он тоже простой человек! Он друг профсоюзов! Только неэтого профсоюза… Так Карнеги получил урок, который чуть раньше пришлось усвоить Кэсси: как это обидно и больно, когда о твоих промашках трубят на весь мир.

Шло время. В конце концов штрейкбрехеры добрались до плавильных печей Хомстеда. К августу забастовка окончательно заглохла. Карнеги одержал однозначную победу.

Вот только он не ощущал себя победителем. Он гулял по берегам озера Раннох, слушал, как клекочут в лесу сапсаны и воют куницы, беседовал с женой, милой Луизой, такой уравновешенной и открытой, и подбадривал себя мыслью: все поправимо. Он сделает все возможное, чтобы исправить ошибку. Пусть на это уйдут годы, но мало-помалу он восстановит репутацию.

Глава 7
Второй доктор

1895–1902 гг.

Кливленд, 1895 год. В западное отделение городской почты вошла темноглазая женщина. Уинфилд Парр, почтовый служащий, навсегда запомнил ее: экстравагантное платье посетительницы больше подходило для похода в оперу, чем для обычных дневных дел.

Дождавшись своей очереди, дама заговорила приятным тягучим голосом – казалось, на каждое слово уходит вечность. Она недавно поселилась на Франклин-авеню и пришла договориться насчет своей почты. На ее адрес будет поступать корреспонденция на три имени: миссис Гувер, миссис Бигли и мадам Девер.

Уинфилд Парр удивился странной просьбе: разве такое возможно, чтобы один человек получал почту за троих? И не преминул проинформировать миссис Гувер-Бигли-Девер, что ей придется выбрать одно имя. Она молча вышла, подметая пол длинной юбкой, да еще и со шлейфом.

Только спустя несколько недель, когда часть корреспонденции отправилась в отдел невостребованных писем, темноглазая женщина наконец определилась. Облачившись в не менее роскошное платье, она снова явилась в почтовое отделение и заявила, что желает получать письма по адресу Франклин-авеню, дом номер 166 – для миссис Гувер [1].

Кэсси нашла Кливленд ничуть не изменившимся. Со стороны сталелитейных заводов по-прежнему доносились шипение пара и лязг машин. Миллионеры на Эвклид-авеню по-прежнему ели серебряными ложками. А главное, человек, желающий по-быстрому пробиться в свет, по-прежнему мог положиться на ростовщиков.

Сначала они с Эмилем жили у Элис и Стэндиша. За эти годы Йорки преуспели и переехали с Супериор-стрит в просторный кирпичный дом в викторианском стиле на Франклин-авеню, номер 163. Отсюда было рукой подать до Франклин-сёркл, кольцевой улицы в западной части города. Для тех, кто не мог себе позволить жилье в Ряду Миллионеров, Франклин-сёркл была достойной заменой. Прелестные дома богатых кливлендцев кольцом обступали Модок-парк – настоящий зеленый рай.

Но даже в таком красивом месте Кэсси чувствовала себя неуютно. Впрочем, Йорки тоже. Они еще не забыли, как она заложила их диваны и столы. Было бы из-за чего обижаться! Тем не менее Стэндиш заупрямился, как мул. Он не хотел, чтобы в его доме жила бывшая заключенная. И Кэсси переехала на другую сторону улицы, в дом номер 166 [2]. Отсюда она писала ежемесячные отчеты в отдел по надзору за условно-досрочно освобожденными.

Вскоре о ней шептался весь Франклин-сёркл – под шелест кустов в парке, цокот копыт и громыхание экипажей. Миссис Гувер, обладательница изысканных платьев и шепелявого голоса, отбывала срок в исправительной тюрьме штата Огайо. Женщина из дома номер 166 была осуждена за подделку документов. Она покупает свои прекрасные наряды на средства, добытые мошенничеством.

Кэсси готова была кричать от отчаяния. Если бы у нее оставались хоть какие-то средства, она бы выплатила кредиты, чтобы избежать тюрьмы. Она говорила всем, кто соглашался слушать, что она простая вдова и живет на честный доход. Но слухи уже пустили корни. Некоторые соседи, узнав о ее прошлом, отказались с ней общаться.

В 1896 году ее терпению пришел конец. Настала пора искать другого врача.

Доктор Чедвик знавал лучшие времена. Жизнь отнюдь не была к нему жестока. Он родился в богатой семье, которой принадлежал внушительный кирпичный особняк на Эвклид-авеню – в Ряду Миллионеров. Получил хорошее образование в Вустерском колледже [3]. Ему нравилась его работа, благодаря которой он, оставаясь членом высшего кливлендского общества, мог бесплатно подлечивать бедняков из «богемного района» [4].

Но к своим 44 годам Лерой Чедвик успел пережить немало потрясений. Два года назад, в 1894-м, умерла его жена Марта, оставив его отцом-одиночкой: дочери Мэри теперь было всего 11. Отец Лероя ушел из жизни еще раньше, в 1882 году, и с тех пор он один опекал престарелую мать и сестру Клару, которая половину из своих 50 лет провела в постели, разбитая частичным параличом. Да и собственные суставы порой причиняли доктору немало боли [5].

Но на этом его трудности не заканчивались. Существовали также многочисленные общественные обязанности: нужно было посещать званые обеды и свадьбы, делать благотворительные взносы. Всем этим занималась Марта, пока не отошла в мир иной. А самому Лерою вполне доставало медицинской практики, Колониального клуба [6] и местной ложи Рыцарей Пифия, одного из тайных братств Лесного Города [7]. Как он мог одновременно вести светскую жизнь, содержать в порядке дом и заботиться о трех женщинах, навязанных ему судьбой? Ни один мужчина неспособен самостоятельно справиться с такой нагрузкой.

Ему требовалась помощь – кто-то, кто разделил бы с ним бремя жизни. А еще, черт возьми, хоть какое-то средство от ревматизма.

Лерой Чедвик обладал изысканными манерами и был довольно хорош собой. Правда, жесткие усы придавали ему немного грозный вид, но не слишком. Кэсси мгновенно определила его как человека с положением – по одежде и поведению. Мысленно она сравнила его с птицей: изящной, привередливой, исключительно декоративной. Подобные существа плохо приспособлены для жизни на земле.

Пообщавшись с Лероем всего несколько минут, Кэсси поняла, что он мало интересовался собственной женой, пока та была жива. Лерою не нуждался в женщине для страстной любви или для разведения потомства. Ему требовалась партнерша. Кто-то, кто выполнял бы общественные обязанности и вел домашнее хозяйство, пока он занимается медицинской практикой, играет на фисгармонии и проводит время в клубе.

Он жаловался на отечность суставов, поэтому она предложила ему попробовать массаж. Совет сработал: на следующий день Лерой явился к ней сияющий и расслабленный. Разве не смешно, когда врач неспособен вылечить даже собственные недуги?

* * *

Осенью 1896 года Кэсси пришлось взять себя в руки, чтобы не начать прыгать от радости. Лерой жаждал видеть ее снова и снова [8]. Склонившись над листом бумаги, она строчила последний отчет для отдела по надзору за освобожденными условно-досрочно, хотя с куда большим удовольствием написала бы ответ Лерою. Доктор Чедвик, отпрыск одной из старейших семей Кливленда, хотел снова встретиться с ней.

Он любил музыку, особенно игру на фисгармонии. Ей тоже следовало проявить к этому интерес. Возможно, он любил и драму или оперу. Они могли бы вместе посещать театр, она в атласном платье, он в котелке…

Но пока – отчет. Она все еще была двумя личностями: Кэсси Гувер для Лероя и Лидией Девер для отдела по условно-досрочному освобождению. Отзываясь на одно имя, а подписываясь другим, она рисковала ежеминутно: мельчайшее неверное движение, и в ее дверь постучат надзиратели. А ведь она была уже так близка к цели, что практически ощущала вкус шампанского.

Кэсси взялась за перо, и в воздухе повис терпкий запах чернил. Она по-прежнему живет в Кливленде, на Франклин-стрит, тихо и скромно. Ну все, осталось расписаться, вложить письмо в конверт и вывести адрес.

Пришла зима. Землю укутало снежное одеяло, небо затянула серая пелена. До мая о солнце в Кливленде можно было только вспоминать. Лерой, без ума от Кэсси, познакомил ее с Ири Рейнольдсом, своим старинным приятелем. Кэсси являла собой образец обаяния и чуткости, а беседовать с ней было одно удовольствие. Ах, ее покойный муж тоже был врачом, так что она понимает, как непросто приходится доктору Чедвику. Каждая встреча с ней укрепляла убежденность Лероя в том, что ему нужна именно такая жена, как Кэсси Гувер.

Ири Рейнолдс одобрил его выбор. Он вообще был во многом похож на Лероя: такое же худощавое телосложение, усы и серьезные глаза. Только густые волосы были совсем седые – Ири было уже 53. Примерно так будет выглядеть Лерой через десять лет.

Кэсси уделяла Ири много внимания, расспрашивала о нем самом, следила за тем, чтобы беседа ему не наскучила. Он любил рассказывать о своей работе в банке Wade Park. Когда-то Ири сам создал этот банк, разместив в собственном доме. Теперь это был один из лучших банков Кливленда. Он говорил о банке, не скрывая гордости, как будто о сыне или дочери.

Кэсси внимательно слушала банкира, сидя рядом с Лероем. То, что доктор познакомил ее со своим лучшим другом, служило явным доказательством его намерений. При столь стремительном развитии отношений и помолвка не за горами – если ничто этому не помешает.

И вот наконец Лерой – глаз горит, усы трепещут – сделал Кэсси предложение. Однако вкус победы походил на разбавленное вино. В Кливленде было немало людей, помнивших не самые лестные факты ее биографии. Да, она покорила Ири, однако не все глядели на Кэсси Гувер глазами Лероя. Другой приятель доктора попытался отговорить его от женитьбы. «У этой женщины неважная репутация, – предупредил он, – то ли авантюристка, то ли преступница». Лерой возмутился: все это чушь собачья, полная нелепость, он не желает больше слышать ни слова. Кэсси Гувер – лучшая и благороднейшая из женщин [9].

И все же опасность по-прежнему подстерегала Кэсси на каждом углу. Однажды, выйдя из экипажа перед роскошным отелем Hollenden, она встретила не кого иного, как детектива Джона Мэнли – офицера, который когда-то арестовал ее в Толидо. Он даже поздоровался с ней прямо на улице! Любой из знакомых Лероя, проходивших мимо, мог это заметить. Нет, помолвка не гарантировала ей безопасность. К тому же великосветская свадьба привлечет внимание всего города – ненужное внимание. В этом смысле Кливленд был таким же маленьким и тесным, как Иствуд.

Брак с предыдущим доктором не стал спасением для Кэсси. Уоллес Спрингстин просто вышвырнул ее из своей жизни, как выплескивают прокисшее молоко. Возможно, виной тому был слишком короткий срок супружества – всего несколько дней. Если бы Уоллес узнал о ее долгах годы или хотя бы месяцы спустя, он не смог бы так легко ее бросить.

Поразмыслив над этим, Кэсси заявила Лерою, что не хочет больше ждать. Они и так слишком долго искали друг друга. Долгая помолвка будет сплошным мучением. Она желает лишь одного – стать его женой, без пышных торжеств и вычурных церемоний. Может, им сбежать от всех и обвенчаться тайно?

В январе комиссия по надзору за условно-досрочно освобожденными официально сняла Кэсси с учета. С мадам Девер было покончено навсегда. В следующем месяце они с Лероем отправились в Питтсбург и остановились в отеле Anderson, расположенном на оживленной улице в центре города. Вскоре туда же прибыл двоюродный брат Лероя, преподобный Остин Х. Джолли [10].

Молодожены обменялись клятвами в одной из приватных гостиных отеля [11]. Никакой пышности, никаких хлопот. Преподобный Джолли согласился пока не выдавать их секрет. Кэсси порадовалась, что он живет в Питтсбурге: преподобный говорил много и сбивчиво, постоянно забегая вперед и редко возвращаясь к начатому. Был бы он кливлендцем, новость облетела бы город меньше чем за неделю.

* * *

Конечно, Кэсси и раньше бывала в особняке Чедвиков вместе с Лероем. Но теперь, приближаясь к нему уже как миссис Л. С. Чедвик, она смотрела на массивный кирпичный дом другими глазами. А посмотреть было на что. Крыльцо обрамляли стройные колонны, фасад изобиловал декоративными элементами: каменные арки над высокими окнами верхнего этажа, фигурные карнизы. За домом пряталась кирпичная хозяйственная постройка.

Сама же Эвклид-авеню предлагала возможность познакомиться с лучшими представителями кливлендского высшего класса – хоть налево смотри, хоть направо. Прямо через дорогу жил адвокат Вирджил Клайн [12]. В последние несколько лет он иногда консультировал Кэсси и ее сестру Элис по некоторым юридическим вопросам. Теперь же, глядя на его дом, Кэсси будто увидела перед собой мясистое лицо и проницательные глаза, полуприкрытые тяжелыми веками. Клайн, по слухам, был юристом самого Джона Д. Рокфеллера. Неудивительно, что его юридические услуги пользовались большим спросом. Хорошо иметь в друзьях такого человека.

В сравнении с некоторыми из дворцов Эвклид-авеню – огромных, увенчанных островерхими крышами – дом Чедвиков, пожалуй, выглядел скромно. Но это былее дом. После многолетних усилий Кэсси наконец заняла свое место в Ряду Миллионеров.

Ей отвели комнату на верхнем этаже. Через высокое окно внутрь струилось предзакатное солнце. Камин излучал собственный свет. Особняк Чедвиков был прекрасен. А под ее присмотром станет великолепным.

Первые несколько недель Эмиль, должно быть, бродил по дому с благоговейным трепетом. Здесь каждое помещение – от библиотеки до гостиной, от гостиной до столовой, от столовой до музыкальной комнаты – сочилось изысканностью. В свои 11 лет он впервые видел такую роскошь. Мэри, его новая сестра, была старше всего на год, и они неплохо ладили. Чтобы расположить к себе девочку, Кэсси задаривала ее платьями, причем весьма не дешевыми. Вроде сработало: вскоре Мэри стала называть ее мамой, как и Эмиль. «Я любила свою мачеху» [13], – позже скажет Мэри, подчеркивая, что Кэсси всегда была добра к ней. Дети ходили в школу. Мэри посещала Hathaway Brown – учебное заведение, популярное среди обитателей Эвклид-авеню.

Лерой отнесся к Эмилю с не меньшим теплом, чем Кэсси проявляла к Мэри. Все опасения Кэсси по поводу того, примет ли муж ее сына, вскоре развеялись. Лерой, казалось, испытывал к Эмилю истинно отеческую привязанность. Он считал его послушным мальчиком, которого «никогда не приходилось поправлять» [14]. «Эмиль – один из самых замечательных мальчиков, которых я когда-либо знал, – позже скажет он о своем пасынке. – Я люблю его, как родного» [15].

Две другие обитательницы дома Чедвиков, старшая сестра Лероя Клара и престарелая мать Изабелла, почти не поднимались с постели. Бремя ухода за ними облегчал приятный характер Клары. Как женщина, которая десятилетиями не могла толком пользоваться руками, она сохраняла просто героическую бодрость духа [16].

Как только Кэсси вышла замуж, ее светская жизнь стала наполняться обязательствами. Сначала Лерой познакомил ее с лучшими друзьями и соседями. Новую миссис Чедвик встретили вежливо, как полагалось в приличном обществе, однако с некоторым удивлением. Они поженились внезапно, без фанфар, к тому же ее здесь никто не знал. Даже самые благовоспитанные люди не могли скрыть любопытства, когда Лерой представлял им свою супругу [17].

Жизнь на ферме протекала по сезонам: посадки, сбор урожая, мольбы о дожде. Светский сезон в Кливленде тоже подчинялся строгому ритму. Зима была самым оживленным временем года. В Колониальном клубе устраивались приемы и роскошные балы до самого утра. А еще были ланчи, танцевальные вечера, ужины, походы в театр. Дебютантки выплывали в пышных белых платьях, джентльмены гоняли на санях по заснеженной Эвклид-авеню. Неспешное таяние снегов позволяло немного отдышаться перед лавиной весенних и летних свадеб. А затем начинался массовый летний исход: жители Кливленда переезжали из особняков на Эвклид-авеню в виллы на озере, на восточное побережье или в Европу [18].

Ужины и званые вечера напоминали Кэсси Толидо – как она там считывала людей. Только здесь приходилось действовать еще быстрее: нужно было за несколько секунд составить мнение о человеке, придумать ответную реакцию и правильно ее выразить. Это было непросто – выбрать, где улыбнуться, где закатить глаза, где вздохнуть. То есть подать себя достойно.

В высшем обществе существовала определенная иерархия: на любом собрании были свои короли и королевы, которым остальные выказывали почтение. На самом верху восседали госпожи Чисхолм, Эверетт и Ханна, миссис Перкинс и миссис Расселл, миссис Мазер и миссис Браш. Если женщина носила одну из этих фамилий, она считалась королевой. Приглашение к ней на обед называлось особой честью, ее присутствие на мероприятии – всегда желанным. Свадьбы ее детей становились главными событиями сезона.

Декорации были важной частью любого светского собрания. На них тратили уйму денег, но тратить следовало со вкусом. Иногда интерьер менялся при переходе из комнаты в комнату. На балу, который Кэсси посетила в Колониальном клубе в январе 1900 года, цветовая гамма переключалась с каждым порогом. Восточная гостиная была отделана в желтом цвете, западная – в розовом с белым, сам бальный зал был выдержан в зеленых и малиновых тонах, а коридоры украшали гирлянды из падуба [19]. Бал затянулся до глубокой ночи, и Кэсси вернулась домой с затуманенным взором и головой, полной творческий идей.

Взявшись за роль хозяйки, Кэсси гостеприимно распахнула двери резиденции Чедвиков. Она устраивала большие званые обеды, приглашая друзей и соседей посидеть на стульях с высокими спинками, поесть из тарелок, расписанных вручную, и выпить из кубков, сделанных из красного стекла. Она принимала родственников Лероя, приехавших из других городов. Устраивала ланчи для Мэри и ее школьных друзей [20].

Позже, в январе 1899 года, уже как следует отточив мастерство хозяйки, она собрала друзей на ужин, посвященный недавнему путешествию семьи в Европу на теплоходе «Сербия» и возвращению домой на теплоходе «Город Рим». Кэсси задалась целью организовать идеальный вечер. Меню украшали фотографии Мэри, Эмиля и обоих кораблей. Повара придали мороженому форму миниатюрных парусников. Высшее общество обожало цветы, поэтому Кэсси совершила набег на флориста. По обеденному столу вился сассапариль – лиана с восковыми листьями в форме сердечек. В центре, в вазе в форме лодки, алели розы. Розовые гвоздики робко выглядывали из корзины на боковом столике.

Вечер прошел великолепно. Кэсси видела удивление в глазах приглашенных, когда они разглядывали красное дерево и мрамор, слоновую кость и хрусталь. Гости восхищались яркими цветами и изысканным мороженым, при этом мысленно подсчитывая стоимость всего, за что цеплялся взор.

Это был успех, очевидный и несомненный. Несколько дней спустя ее уверенность подтвердила заметка в светской хронике: «Все было обставлено с безупречным вкусом» [21].

* * *

Кэсси быстро освоила и бодрый темп званых обедов, и стремительный ритм разговоров в гостиной. Один человек, знававший ее в те годы, позже вспоминал, что миссис Чедвик «владела таким объемом информации, что люди, беседовавшие с ней, часто поражались степени и точности ее познаний. Она обладала истинным даром общения, и я слышал, как мужчины из разных стран мира говорили, что никогда прежде не встречали женщину, которая была бы таким блестящим собеседником». «Стоило прозвучать реплике на любую тему, интересующую общество в данный момент, – рассказывал тот же человек, – и она тотчас демонстрировала свою осведомленность и глубокое понимание основ. Такую ясность ума и всестороннюю образованность редко встретишь» [22].

Однако Кэсси не собиралась растворяться в новом окружении. Миссис Чедвик не желала становиться еще одним придворным. Как, впрочем, и королевой. Миссис Чедвик метила в императрицы. А императрице требовались соответствующие наряды. На Эвклид-авеню в ходу были отнюдь не шерсть и хлопок. Здесь носили бархат, шелк и тюленью кожу. И, конечно же, бриллианты.

Вооружившись бумажником, Кэсси штурмовала двери тех магазинов, которые упоминали дамы, болтая между собой на вечеринках. Вкусу Изабель Херлбат можно было доверять, когда речь шла о платьях. А Хана Мэтьюсон носила великолепные туфли. В Halle’s торговали практически всем, но шубы там были особенно хороши. В приозерном городе, каким был Кливленд, не обойтись зимой без мехов.

Кэсси накупила платьев из роскошного черного бархата и бледно-розовой тафты, из шелка, кружев и шифона. Она обожала изящную вышивку, очаровательные ленты, бантики и сеточки. Она просто влюбилась в нарядные воротнички, шелковые халаты кремового цвета и кружевные кринолины, придававшие юбкам форму колокола. Она щеголяла в шляпах, украшенных лентами и перьями. Кутала руки и шею в меха, как какое-нибудь дикое животное, получившее назад свою шкуру.

Даже забив до отказа все шкафы и сундуки, Кэсси не могла остановиться. «О нет, не трудитесь отмерять, – говорила она растерянным продавщицам, указывая на рулоны ткани, – просто пришлите целиком». Вскоре они бросались встречать миссис Чедвик, едва та появлялась в дверях магазина: молодые женщины с горящими глазами вежливо расталкивали друг друга, борясь за право обслужить ее [23].

В ювелирных магазинах дела обстояли иначе. Ювелиры не пихались локтями. Они вели себя с достоинством, равноценным их товару. И Кэсси это нравилось. Да, ее взор привлекали платья и меха, но сердце ее принадлежало бриллиантам.

Драгоценностей не бывает слишком много, считала Кэсси. Ей мало было блеска только на шее, пальцах и запястьях. Она купила сумочку, усыпанную алмазами, рубинами, изумрудами и сапфирами. Приобрела набор серебряных тарелок и блюдец, утыканных рубинами, собачий ошейник, украшенный жемчугом, и расческу с бриллиантами. А еще она покупала драгоценные камни россыпью – мелкие бриллианты блестели на подносе, как роса на солнце [24].

Все это великолепие не ограничивалось ее гардеробом. Кэсси хотела, чтобы весь дом выглядел так же изысканно, как она сама, а может, и больше. Особняк принадлежал Чедвикам уже десятки лет. Проходя по старым комнатам, она смотрела на аккуратные белые плинтусы, фигурные карнизы и обои в библиотеке и все больше наполнялась желанием переделать все по-своему. В конце концов, имела право – она же теперь была здесь хозяйка.

Стены, например, казались ей слишком голыми. Поэтому Кэсси завесила их картинами. Больше всего ей нравилась буколическая живопись вроде «Немецкой корчмы», «Женщин на пороге», «Собачьей будки» и «Дня рождения внука». Но иногда ее тянуло к эпическим полотнам, таким как «Мадонна с младенцем» или «Римские руины». Однажды она купила тонированную фотографию венецианского моста, ведущего к тюрьме; под мостом плескались безмятежные воды канала, а надпись внизу гласила: «Мост вздохов» [25].

Кэсси терпеть не могла пустые углы. Поэтому заполнила их шкафчиками из красного дерева, вручную расписанными урнами, фарфоровыми вазами, бюстами из оникса и мрамора. Она разгоняла темноту с помощью светильников из серебра, бронзы и шелка. Диваны тонули под бархатными подушками, шкафы ломились от хрустальных фигурок. Пусть особняк Чедвиков и не был самым большим на Эвклид-авеню, зато украшен был лучше всех[26]!

Год 1898-й начался с похоронного звона. В январе внезапно скончался Стэндиш Йорк, муж Элис [27]. В марте к нему присоединилась мать Лероя [28]. Без старой миссис Чедвик дома стало пусто и тягостно, поскольку и Клара, и доктор были в трауре. Когда весна расцвела и отцвела, Кэсси, Лерой, Эмиль и Мэри решили посетить Европу – всей семьей, то есть вчетвером. Кэсси никогда еще не была за границей. Состоятельные люди о поездках за рубеж говорили небрежно, походя, как о чем-то само собой разумеющимся: для них это было сезонное событие, которое наступает каждый год так же регулярно и неизбежно, как зима, лето, весна и осень. Ей же оставалось только притворно кивать, что она и делала много лет.

Кэсси, Лерой, Эмиль, Мэри и их прислуга отбыли из Нью-Йорка на борту теплохода «Сербия». Корабль, не уступающий в роскоши особнякам Эвклид-авеню, плавно пересек Атлантический океан. Пассажиры первого класса проводили время в просторном зале для курящих, дамской гостиной или музыкальном салоне, отделанном деревянными панелями [29].

Эта поездка стала для Кэсси чем-то вроде обряда посвящения – она наконец-то стала полноценным членом высшего света. Она пересекла Атлантику на океанском лайнере, жила в дорогущих отелях, каталась из Лондона в Париж, из Брюсселя в Рим. Каждый ее шаг по древним булыжным мостовым был шагом к самоутверждению в обществе.

Кэсси быстро смекнула, что лучшее в Европе – это шопинг. Одежда здесь заметно отличалась от той, что продавалась в магазинах Кливленда. А еще произведения искусства – они здесь были повсюду. В каждом городе Кэсси покупала картины и скульптуры, чтобы потом украсить ими свой дом. Она обожала статуэтки, изящно вырезанные и покрытые лаком, но больше всего восхищалась изделиями из хрусталя.

Брюссель славился прекрасными драгоценными камнями, его репутация в этом отношении была столь же безупречна, как и сами бриллианты – пристрастие Кэсси. Вскоре она выяснила, что местные ювелиры могут переделать любое украшение: убрать изумруды и рубины, расплавить металл и придать ему новую форму, затем вставить новые камни.

Французские мастера и вовсе творили чудеса. Кэсси обнаружила отличную ювелирную мастерскую на Рю де ла Пэ [30]: здесь брались изготовить украшение на заказ, в точном соответствии с ее пожеланиями, а затем доставить ей прямо в отель. Таким образом драгоценные камни из браслета, купленного ею в Венеции, перекочевали в ожерелье, а бриллиант из бельгийского перстня теперь сверкал в броши. Это было похоже на волшебство.

Трагедия ударила словно молния, прорвавшись сквозь блаженный туман Европы. Лерой получил сообщение из Кливленда, что Клара подхватила брюшной тиф, а затем у нее развилась опухоль. Еще один приступ паралича полностью лишил ее возможности двигаться.

Чедвики поспешили домой. Они вернулись в начале сентября, а в октябре Клара умерла. Вся семья горевала безмерно.

После ювелирных мастерских Парижа и Брюсселя магазин Cowell and Hubbard’s на углу Эвклид-авеню и Бонд-стрит заметно потускнел в глазах Кэсси [31]. Но приходилось довольствоваться малым, раз пока не было возможности вернуться в Европу. Кэсси могла часами бродить по любому ювелирному магазину. Ее привлекали даже неудачные украшения: ей нравилось выискивать их недостатки и представлять, что и как можно было бы переделать. Сложись ее жизнь иначе, она могла бы стать ювелиром.

Но сегодня Кэсси пришла за бриллиантами. Она указала продавцу на лоток с камнями. Продавец осторожно достал лоток из витрины и поставил перед ней. Каждый камешек казался таким чистым, сверкал так ослепительно. Хотя, конечно, эти бриллианты не шли ни в какое сравнение с теми, что она привезла из Европы.

Однако за границей она не могла покупать все, что хотела. А все из-за пошлин. Закон требовал, чтобы каждый, кто приобрел иностранное ювелирное изделие, при ввозе в страну заплатил в казну 10 % его стоимости. То есть дополнительно к каждой тысяче долларов, потраченной на бриллианты, пришлось бы еще сотню отдать правительству. Если бы, конечно, она декларировала свои покупки.

На самом деле, рассуждала Кэсси, власти сами виноваты – не надо было вводить такую абсурдную пошлину. Конечно, у Лероя водились деньги, но все же он не был Рокфеллером или Карнеги. А обойти закон оказалось так просто! Достаточно было умело спрятать ожерелье в своем багаже. Правда, при высадке с корабля пришлось немножко понервничать, пережидая таможенный досмотр со скучающим видом, когда в действительности сердце выпрыгивало из груди. Но ей всегда нравилось рисковать.

Зато дома можно было безо всякого риска купить пару камешков в Cowell and Hubbard’s – по крайней мере, так думала Кэсси.

Взяв с лотка несколько алмазов, она провела ими по стеклу. В этот самый момент входная дверь распахнулась, раздались тяжелые шаги. Краем глаза Кэсси заметила силуэт мужчины, который приближался к соседнему прилавку, постепенно замедляя шаг, и вдруг остановился, глядя на нее. По спине побежали мурашки. Она метнула взгляд в сторону, на браслет с крупными плоскими рубинами. В них отражалось изумленное лицо Ирвинга Белфорда.

Адвокат Джо Лэмба! Его щеки мгновенно стали пунцовыми, глаза настороженно сузились. Он узнал ее. Сердце Кэсси бешено заколотилось. А Ирвинг уже направлялся к ней, извергая слова на ходу: а в курсе ли владельце магазина, что эта женщина – мадам Девер? Печально известная мадам Девер, преступница, которая загипнотизировала честного человека и заставила его подделать документы?

Кэсси резко крутанулась на каблуках и убежала.

К счастью, ничего плохого за этим не последовало. Если владелец ювелирного и пересказал кому-то слова Белфорда, молва не достигла ушей ее знакомых.

В июле того же года Кэсси со своей свитой снова отправилась в Европу. Откуда ей было знать, что репутация мошенницы, которую она с таким трудом скрывала в Кливленде, уже пересекла Атлантику?

Весна 1902 года в Париже выдалась на редкость прохладной, даже сейчас, в мае, дыхание вырывалось облачками пара. Уильям Х. Теобальд быстро шагал по улице. Затянувшийся холод представлял собой серьезное препятствие в работе агента таможенного департамента. Толстое пальто со множеством карманов было лучшим другом контрабандиста, объемные меха отлично скрывали драгоценные камни. Совсем другое дело – легкая летняя одежда.

Не то чтобы Теобальд нуждался в одолжениях со стороны природы, нет. Все же за годы службы он изловил множество контрабандистов. Например, в 1900 году сорвал планы Макса Лазара тайно переправить партию бриллиантов из Канады в Соединенные Штаты через Ниагарский водопад. А в этом году поймал Констана Лежена, который в итоге был признан виновным, как ни выгораживал его адвокат. Теобальда не одурачить ловкостью рук, не разжалобить крокодильими слезами. Он был очень, очень хорошим сыщиком. И вскоре добавит к списку пойманных им преступников еще одно имя.