Kitabı oxu: «Первый во всем. Снайпер, морпех, десантник, телеведущий»

Name: Первый во всем. Снайпер, морпех, десантник, телеведущий
Author: Энт Миддлтон
ISBN: 978-5-04-191006-8

Энт Миддлтон

Şrift:

Ant Middleton

FIRST MAN IN: Leading from the Front

Anthony Middleton asserts the moral right to be identified as the author of this work

Jacket design © HarperCollinsPublishers Ltd 2018

Jacket photographs © Andrew Brown (author), Shutterstock.com (background)

Введение

У большинства из тех, с кем я встречаюсь изо дня в день, не хватает смелости задать мне тот самый вопрос. Меня знают в основном по телевизионным передачам. В них обычно говорится о том, что я дважды был в Афганистане в составе Сил специального назначения. И поскольку впервые я появился на телевидении в программе «САС: Дерзай и победишь»¹, принято считать, что я действовал в составе Специальной авиадесантной службы сухопутных войск, которая сокращенно значится как САС. На самом деле я являлся оператором Отряда спецназначения ВМС. Выражаясь армейским языком, я был головным дозорным. Моя задача состояла в том, чтобы провести небольшую группу спецназа к лагерю талибов² с целью осуществить так называемое жесткое задержание их главарей. Это были весьма опасные миссии. Из-за высокой степени секретности, которая окружает операции Сил спецназа, я не имею права о них рассказывать. Тем не менее я могу в общих словах дать ответ на тот самый вопрос.

Когда ты убиваешь человека, ты ровным счетом ничего не ощущаешь, кроме того, что всего лишь слегка, буквально на несколько миллиметров, плавным движением своего указательного пальца сдвигаешь к себе спусковой крючок. Ты ровным счетом ничего не слышишь, кроме раздавшегося глухого хлопка. Ты ровным счетом ничего не видишь, кроме того, что фигура человека исчезает из поля твоего зрения. Ты ровным счетом ничего не чувствуешь, кроме удовлетворения от хорошо выполненной работы. Однако помимо этого убийство человека не сопровождается ровным счетом ничем другим. Понимаю, это может шокировать. Возможно даже, кто-то сочтет это отвратительным и оскорбительным. Безусловно, я отдаю себе отчет в том, что это не тот шаблонный ответ, которого от меня ожидали. Это даже не то, чем я делюсь с участниками боевых действий. Многие смельчаки, вместе с которыми я служил бок о бок, навсегда травмированы теми кошмарными событиями, свидетелями и непосредственными участниками которых они стали. Я искренне сочувствую им. Быть частью команды, которой поручалось произвести жесткое задержание, означало регулярно действовать в условиях безумного стресса, с которым невозможно справиться, и практически каждый день видеть кровь и убийство. Однако лично мне приходилось бороться вовсе не с психологическими травмами, которые являлись непременным атрибутом службы в спецназе. Лично мне приходилось бороться с тем удовлетворением, которое я испытывал от этой службы. Мне нравилось все то, чем она сопровождалась, – возможно, временами даже сверх допустимой меры. Я буквально преображался в бою, испытывая необыкновенный прилив сил и воодушевления. Я до сих пор все еще скучаю по тому удивительному состоянию, которое ощущал под пулями.

Когда ты убиваешь человека, ты ровным счетом ничего не чувствуешь, кроме удовлетворения от хорошо выполненной работы. Понимаю, это может шокировать.

А оказаться под градом пуль в Афганистане было вполне обычным делом. Ведь ты пришел туда именно за этим. Я всегда считал шанс остаться в Афганистане в живых чистой лотереей. В качестве головного дозорного я всякий раз, проникнув в лагерь талибов и приблизившись к одной из палаток, отчетливо осознавал, что меня не ожидает ничего хорошего, и мысленно прикидывал свои шансы. Это было немного похоже на рулетку, на постоянную оценку степени риска. Я задавался вопросом: «Какова вероятность того, что я ворвусь внутрь, а там окажутся враги, которые готовы ко встрече со мной? Если там враги, готовые ко встрече со мной, какова вероятность того, что они смогут выпустить больше одной очереди прежде, чем я открою по ним огонь? Какова вероятность того, что эта единственная очередь попадет мне прямо в голову и прикончит меня?» Когда я размышлял подобным образом, то в конце концов понимал, что мои шансы выжить невелики. И тогда я решал: «К чертям собачьим! Все шансы на моей стороне!» Это помогало мне сделать усилие над собой и решительно распахнуть полог палатки.

Да, чаще всего в самый первый момент в меня летели пули. Однако мой опыт подсказывал мне, что эти очереди спустя несколько секунд стихнут и, улучив паузу в стрельбе, я смогу ворваться внутрь, низко пригнувшись, потому что эти идиоты, как правило, забывали, что при стрельбе очередями ствол АК уводит вверх и все пули уходят в потолок. Я прикидывал: «Этот гад сможет нажать на курок еще максимум один или два раза, прежде чем я брошусь на него». Если мой противник действительно выпускал еще одну или две очереди и попадал мне в грудь, то меня спасала нагрудная пластина бронежилета. Если же он попадал мне в ногу, то выгадывал себе всего лишь долю секунды, потому что я падал, и мой напарник, двигавшийся прямо за мной, за моим плечом, в мгновение ока заканчивал работу. Так что все это представлялось мне чистой лотереей. Шансы выжить у тебя есть всегда. Я постоянно занимался тем, что прикидывал эти шансы и оценивал степень риска.

Это не значит, что мне было легко. Далеко не так. Когда я отправлялся на очередную операцию, страх буквально парализовывал меня. Но как только все начиналось, в тот момент, когда я проникал на территорию лагеря талибов или вступал в огневой контакт с врагом, я оказывался в совершенно другом психологическом пространстве. Я могу это сравнить лишь с состоянием за секунды до автомобильной аварии, когда тебе кажется, будто все происходит словно в замедленной съемке. Твое сознание становится гиперактивным. Оно в считаные секунды впитывает и перерабатывает такую массу информации извне, что создается впечатление, будто время внезапно затормозилось. Ты словно становишься повелителем времени, способным полновластно контролировать его.

Это позволяло мне действовать с предельной точностью, с точностью до миллисекунд. Я находился в состоянии крайней сосредоточенности, мои движения были отточены до безупречности, животный инстинкт подсказывал мне, как действовать в следующий миг. Все клеточки моего тела находились в полной гармонии друг с другом, чтобы я мог максимально эффективно достичь поставленной цели. Я не испытывал ровным счетом никаких эмоций, которые могли бы отвлечь меня. Для меня было важно лишь одно: полностью контролировать ситуацию и быть готовым к немедленным действиям. Чтобы хоть как-то понять мое состояние, достаточно признаться, что я ощущал себя всемогущим, как Бог. В некотором смысле я и был им в действительности. Когда в самый разгар крайне опасной операции я действовал в качестве головного дозорного, мое сознание и мое тело чувствовали себя богоподобно. Богоподобно предстояло поступать и мне: в течение доли секунды решать, кому выпадет жить, а кому умереть.

Первый человек, которого я убил в своей жизни, вышел прямо на меня из жарких, пыльных теней афганского лагеря. Была ночь. Он был одет в традиционную белую рубаху до пят, называемую дишдаш. В руках он держал АК-47, ремень которого был перекинут через правое плечо. Он остановился и прищурился, всматриваясь в темноту. Он не мог меня видеть, хотя и пытался изо всех сил рассмотреть что-либо, вытянув шею. В конце концов его усилия были вознаграждены: он смог различить два зеленых глаза моих очков ночного видения, уставившихся на него из темноты. А затем произошло то, что вскоре станет для меня привычным. В момент смерти происходит несколько событий, которые всегда имеют строгую очередность. Их перечисление в хронологическом порядке будет следующим: шок, сомнение, неверие, замешательство, оторопь. Твоя жертва страстно желает удостовериться в том, во что она никак не может до конца поверить. Ее мысли бегут наперегонки. Ее губы невольно приоткрываются на несколько миллиметров. Ее глаза прищуриваются в ночной мгле. Ее подбородок выдвигается вперед. Ее тело начинает инстинктивно менять свою позу. А затем…

Это мгновение, свидетелем которого мне неоднократно приходилось быть в Афганистане и которое всякий раз проплывало перед моими глазами в сверхмедленных кадрах, в глубоко личном, сокровенно интимном темпе, можно отнести к числу нашего секретного оружия. Мы оставались в живых и решали поставленные перед нами задачи только потому, что были способны действовать в крошечные доли секунды, подобные этому мгновению. Бойцы спецназа обучены действовать в промежутке между толчками секундной стрелки часов. Они обучены появляться, выполнять свою работу и исчезать за то время, которое требуется врагу, чтобы одна мысль сменила другую. Или же уже не успела сменить. Именно так все и произошло в ночь моего первого убийства. Со своей позиции в углу лагеря я сделал полшага вперед, поднял оружие и нажал на спусковой крючок один раз, затем другой. Благодаря глушителю, который я прикрутил к стволу, звук выстрелов был не громче щелчков компьютерной мышки. Это были просто идеальные выстрелы: оба – в рот. Тот, в дишдаше, упал.

В Силы специального назначения набираются те, кто способен изо дня в день выполнять такую работу и не позволять ей сломать себя… Это история о том, как я стал тем человеком, который всегда идет впереди и который, независимо от степени риска, всегда хочет быть первым.

В Силы специального назначения набираются те, кто способен изо дня в день выполнять такую работу и не позволять ей сломать себя. Я подходил под эти нормативы. Такими бойцами не рождаются, ими становятся. Эта книга – не просто уроки лидерства, которые я усвоил за годы своей службы в спецназе. Это история о том, как я стал тем, кем я сейчас являюсь. Это история о наивном и нежном юноше, чье первое яркое воспоминание – о внезапной смерти его отца. Это рассказ о борьбе, боли и ярости в армии, о тьме и насилии на улицах Эссекса, о днях в зонах боевых действий и о днях, проведенных в тюрьме, о тех днях, когда приходилось спасать девушек, похищенных в чужих землях, и о днях, когда доводилось вытаскивать мужчин из кромешного ада. Это история о том, как я стал тем человеком, который всегда идет впереди и который, независимо от степени риска, всегда хочет быть первым.

…Слышны какие-то странные звуки. По дому ходят какие-то люди, они разговаривают. Шаги. Тяжелые шаги взрослого человека. Этот звук мне незнаком. Я сел в своей постели и попытался окончательно сбросить с себя сон, нажимая тыльной стороной ладоней на веки и протирая глаза. Дело было спустя неделю после Рождества, поэтому я подумал, что, возможно, мама с папой решили устроить вечеринку. Я спустился с верхнего яруса нашей с братом кровати, постель брата была пуста. На комоде стояла моя любимая игрушка – пластиковый армейский вертолет, который папа купил мне на пятилетие. Приподнявшись на цыпочки, я толкнул его серые пропеллеры. Я решил забрать вертолет с комода и вдруг услышал чьи-то всхлипывания. Повернувшись на этот звук, я увидел в дверной щели проходившего по коридору полицейского.

Выскользнув из комнаты, я последовал за ним, босиком, в своей серой пижаме, по направлению к спальне родителей. В коридоре я прошел мимо двоих полицейских, которые разговаривали друг с другом и, похоже, не заметили меня. В спальне родителей горел свет. Там была целая толпа полицейских, четверо или пятеро из них сгрудились вокруг кровати. Заинтригованный и взволнованный, я протиснулся между ног стоящих и посмотрел туда, куда были устремлены их взгляды. Под простынями кто-то был. Но, кто бы он ни был, он не шевелился. Я пододвинулся поближе, чтобы рассмотреть все получше.

– Нет! Нет! Нет! – закричал один из полицейских, наклонился, сжал костлявыми пальцами мое плечо и повел меня обратно по коридору в другую спальню. Там уже находились мои братья – Питер, Майкл и Дэниел. Они смотрели телевизор, который кто-то перенес сюда с нижнего этажа. Я сел в углу, не сказав ни слова.

Затем я помню, как примерно две недели спустя проснулся от того, что меня звала мама: «Энтони! Энтони! Давай, Энтони, просыпайся! Просыпайся, мой любимый!» В спальне горел свет, а надо мной стояли два человека: моя мама и какой-то мужчина, которого я никогда раньше не видел. Он был невероятно высокого роста, с большим носом и длинными темными волосами, спускавшимися ниже плеч. Я не знал, сколько ему лет, но видел, что он был намного моложе мамы.

– Энтони, – сказала она, – познакомься со своим новым папой!

Урок 1
Сам скажи им, кто ты

Мне казалось, что мы едем уже несколько дней. Я смотрел в окно, наблюдая за тем, как автомагистраль переходит в обычное шоссе, а затем становится проселочной дорогой, вдоль которой стоят домишки с живой изгородью. С каждой милей нашего путешествия я приближался к той жизни, которую выбрал, все больше отдаляясь от родного дома и всего того, что я любил, ненавидел и чего боялся. Над нами висели облака, похожие на грязные засаленные тряпки, а ноябрьский ветер свистел над крышей нашего «Форда Сиерра», мчавшегося по просторам графства Суррей. Ни я, ни мама, ни мой отчим почти не разговаривали, непогода заполняла тишину. Пока колеса нашей машины шуршали по асфальту, в моей голове проносились тревожные мысли. Правильное ли решение я принял? Найду ли я себя в новой жизни, приживусь ли на новом месте? Или я просто променял одну дыру, полную неожиданностей, на другую? Кем я стану, когда это путешествие закончится? Если бы я тогда знал ответы на все эти вопросы, я бы тут же открыл дверцу машины и немедля выпрыгнул бы из нее.

По правде говоря, в 1997 году я еще не очень хорошо представлял себе, что я за человек. Да и кто может осознать себя в семнадцать лет? В семнадцать лет нам нравится думать, что мы уже сформировавшиеся люди, однако истина состоит в том, что мы, по существу, только начинаем жить. В детстве нашу личность формировали учителя, родители, братья, сестры, ничтожные знаменитости, ораторствовавшие в телевизоре. Мы представляли собой мягкий кусок теста, которому постоянно придавали то одну, то другую форму. Вот почему крайне важно, чтобы в молодости нас окружали те люди, чье влияние на нас будет положительным и кто заинтересован в том, чтобы развивать наши сильные стороны, а не топить нас в наших слабостях. Теперь я это знаю совершенно точно. Остается лишь сожалеть о том, что тогда мне это было неведомо.

В конце нашей поездки на обочине узкой дороги показался щит с каким-то грозным предупреждением, текст был написан красной краской. Снаружи шел дождь, стекла автомобиля запотели, и я вначале не смог разобрать надпись. Мне пришлось протереть стекло рукавом свитера, после чего я прочел: «Дорога Британской армии: все гражданские транспортные средства могут быть остановлены». Я откинулся на спинку сиденья и глубоко вздохнул. Машина замедлила ход. Впереди был еще один щит, на сей раз не такой пугающий, на котором значилось: «Лагерь Пирбрайт»³. За ним перед высокими черными воротами находился пост охраны. В некотором отдалении на очередном щите можно было прочесть: «Сборный пункт новобранцев». Это было то, что я так долго искал.

– Мы приехали, мама! – сказал я, пытаясь скрыть волнение в голосе. – Мы уже на месте.

Мама, которая была за рулем, припарковалась на стоянке. Я вышел, достал с ее помощью из багажника свою тяжелую черную сумку и быстро поцеловал в щеку. Если ей и было грустно видеть, как я покидаю ее, то она хорошо скрывала это. Мой отчим опустил стекло и, показав большой палец, поднятый вверх, сказал мне:

– Удачи, приятель! Еще увидимся!

Затем он отвел взгляд. Прежде чем я успел что-либо сообразить, мама вернулась в машину, захлопнула дверцу и повернула ключ в замке зажигания. Двигатель завелся, и мне оставалось лишь наблюдать за тем, как машина растворяется в серо-зеленой дали. Я воспользовался этой паузой, чтобы успокоиться. Вот и случилось. Вот оно! С этого момента все должно было быть по-другому.

Я глубоко вздохнул, взял свою сумку, перекинул ее через плечо и повернулся к величественному комплексу зданий из красного кирпича. Он был похож на тюрьму или же на большую больницу. По верху стены шло несколько рядов колючей проволоки, на высоких столбах в разных направлениях смотрели камеры слежения. Никого не было ни видно, ни слышно. Я чувствовал себя совершенно одиноким. Это было довольно жутко.

Я, волнуясь, подошел к посту охраны, готовый к тому, что за стеклом никого нет. Однако когда мне оставалась всего пара шагов, окно с громким треском распахнулось и оттуда выглянул тощий парень в военной форме, лет двадцати пяти, в круглых очках а-ля Джон Леннон. Я одарил его своей лучшей улыбкой, очаровательной и обезоруживающей, и заявил:

– Прибыл для прохождения начальной военной подготовки, сэр!

Солдат посмотрел на меня так, словно птица нагадила ему на очки, и спросил:

– Имя?

– Миддлтон, сэр! – бодро ответил я. – Корпус королевских инженеров!

Охранник взял планшет, лежавший на его столе, и стал лениво просматривать список, повторяя вслух:

– Миддлтон… Миддлтон… Миддлтон…

Я перекинул сумку на другое плечо и попытался разогнать кровь в онемевшей руке. Охранник тем временем перевернул лист и продолжил водить по нему пальцем в поисках моей фамилии. Затем, очень медленно, он протянул руку и взял второй планшет с другим списком, отложив в сторону первый. Холодный ветер хлестал меня по спине, пытаясь забраться мне за шиворот. Наконец палец охранника замер на какой-то строчке.

– А-а! – выдохнул солдат. – Энтони, верно? Энтони Миддлтон?

– Да, сэр! Именно так!

Он тепло улыбнулся мне:

– Я нашел тебя!

Я почувствовал облегчение. Возможно, все еще будет хорошо.

– Ты должен прибыть только через неделю, – отрезал охранник и с уже знакомым мне треском захлопнул окно.

Я был настолько ошеломлен, что мог лишь стоять как истукан, уставившись на свое отражение в стекле. Я видел безукоризненно одетого, наивного, худощавого подростка с голубыми глазами и густыми сросшимися бровями, молодого парня, который понятия не имел, что ему делать. Понурившись, я пошел назад по проселочной дороге, однако вскоре мне пришлось остановиться, чтобы поставить тяжелую сумку на землю.

Что мне теперь делать? Как, черт возьми, я ошибся с датой? Я не мог в это поверить. Мои родители уже наверняка были за много миль отсюда. Я оглядел грязно-серый пейзаж в смутной надежде обнаружить телефонную будку, чтобы позвонить кому-нибудь. Вокруг – деревья с облетевшей листвой, вдали – лошади, пасущиеся на склонах, в небе – стая безымянных птиц. Телефонной будки не было. Да и кому бы я позвонил? Где мне ночевать? У меня не было ни спального мешка, ни денег на самый дешевый ночлег. В моей голове роились совершенно безумные мысли. Может, мне удастся найти сухое местечко в стороне от дороги у стены казармы? Но как мне продержаться целую неделю на сырой земле без еды? Как меня потом возьмут на обучение в Британскую армию, оголодавшего, промокшего и, возможно, больного?

Как мне продержаться целую неделю на сырой земле без еды? Как меня потом возьмут на обучение в Британскую армию, оголодавшего, промокшего и, возможно, больного?

Внезапно у меня возникло почти непреодолимое желание побыстрее убраться как можно дальше от видневшихся вдали армейских строений. Вместо этого я, опустив голову и стиснув зубы, зашагал обратно к громадным черным воротам. Мне подумалось, что уж если приходится искать сухое место, чтобы разбить лагерь, то лучше всего для этого подойдет часть армейской инфраструктуры. А уж как только я где-нибудь устроюсь, я разработаю какой-нибудь план. Я старался мыслить предельно позитивно. Неподалеку должен быть город. Я мог бы найти там телефонную будку и связаться с мамой. Честно говоря, я не был уверен, что она приедет за мной, зато я точно знал, что в городах обитают бездомные, а у бездомных есть приюты, и, возможно, я мог бы…

– Эй! – раздался окрик. – Куда это ты идешь, приятель?

Я остановился и обернулся. На своем пути я миновал небольшую кирпичную будку охраны. Мне она показалась пустой, но теперь мужчина в армейском камуфляже выглядывал из-за двери, крича в мою сторону:

– Тебе туда нельзя, приятель!

Я остановился и обернулся.

– Это – военная зона, – объяснил мне охранник. – Что ты здесь вообще делаешь? Кто ты такой?

– Боюсь, я перепутал дату своего прибытия, сэр, – сообщил я ему, смущенно пожимая плечами. – Оказалось, что я должен прибыть сюда на следующей неделе, так что…

И я иронически улыбнулся, как будто все это меня совершенно не беспокоило.

– Новобранец? – спросил он.

– Да, сэр.

Он печально покачал головой и указал подбородком в сторону уже знакомого мне поста охраны:

– Ступай туда и постучи в окно. Он просто решил поиздеваться над тобой.

Спустя полчаса я уже стоял в общей очереди с другими новобранцами в большой, безукоризненно чистой комнате. Мы приехали сюда со всех уголков Британских островов и представляли собой пестрое множество прыщавых мальчишек. Кто-то был аккуратно пострижен, кто-то – с засаленными длинными патлами. Никто из нас не чувствовал себя здесь комфортно, тем не менее мы пытались хорохориться. Взад и вперед вдоль наших рядов ходил капрал, молча и безразлично разглядывая нас. Звук его каблуков рикошетил эхом от сверкающих стен и полированных полов. Казалось, он незримо возвышался над всеми нами. Его спина была безупречно прямой, широкие плечи распирали форменную рубашку цвета хаки. Я попытался отвлечься от его фигуры, перемещавшейся по комнате, и перестать следить за ним глазами, но это оказалось невозможно. По мере того как он все ближе подходил ко мне, я выкатил глаза, приподнял подбородок и выпятил свою тощую грудь настолько, насколько смог.

Капрал остановился прямо передо мной. Мои глаза расширились, мое сердце замерло.

– Имя? – спросил он.

– Миддлтон, сэр!

Он наклонился ко мне так близко, что его лицо оказалось всего в дюйме от моего, и прорычал:

– Миддлтон! В Британской армии мы предпочитаем, чтобы у наших людей было две брови!

– Да, капрал!

Он двинулся дальше. Мои глаза больше не следили за ним. Мои щеки горели. Я был напуган и смущен. В голове у меня крутился только один вопрос: как я, черт подери, умудрился вляпаться в это?

После краткого инструктажа капрала нас отправили в жилой блок, чтобы мы там обустроились. Нас провели в большую комнату с натертым до блеска паркетным полом, в которой тянулись бесконечные ряды одинаковых кроватей с колючими одеялами и железными шкафчиками, дверцы которых были нараспашку открыты. Порядок был просто безупречным. Безукоризненным. Я впервые почувствовал себя почти как дома: именно такого порядка требовал от нас мой отчим. Я подыскал себе кровать, нижнюю койку в дальнем углу блока, и воспользовался паузой, чтобы осмотреться. В помещении находилось где-то около тридцати парней. Некоторые из них были, как я, еще подростками, другим было чуть за двадцать. Я догадался, что капрал выделил меня не случайно, это не было простым совпадением. Дело было в том, что я не был похож на остальных. Я был не таким, как они, и капрал обратил на это внимание.

Большинство молодых людей являлись крутыми парнями из рабочего класса, которые выросли в британской культуре выпивки, жестоких драк, подтрунивания друг над другом. В моем детстве ничего подобного не было.

Суть состояла в том, что большинство молодых людей, прибывших в тот день для прохождения начальной военной подготовки, являлись крутыми парнями из рабочего класса, которые выросли в британской культуре выпивки, жестоких драк, подтрунивания друг над другом.

В моем детстве ничего подобного не было. После того как мой отец совершенно неожиданно умер 31 декабря 1985 года, у моей матери и отчима внезапно появились большие деньги. Вначале возникла некоторая путаница в отношении истинной причины смерти моего отца, но в конце концов было решено, что он скончался от сердечного приступа. Этот официальный вердикт означал выплату крупной суммы по полису страхования его жизни. Моя мама и ее новый бойфренд Дин, которые находились вместе практически с самого момента смерти моего отца, внезапно оказались буквально завалены деньгами. Наша семья переехала из муниципального дома с тремя спальнями в Портсмуте в особняк на восемь спален в пригороде Саутгемптона.

Внезапно все стало по-другому. Меня и моих братьев наряжали в дизайнерскую одежду, возили на дорогих автомобилях и обучали в лучших местных школах. Моя мама стала сверх всякой меры баловать нас. Однажды на Рождество нам потребовалось целых три дня, чтобы распаковать все свои подарки. Когда мне исполнилось девять лет, вся семья, сложив вещи, переехала на север Франции. Там, на окраине Сен-Ло, в двадцати милях от города Байе, у нас был большой, плохо ухоженный участок земли с громадным особняком, в котором когда-то размещался детский дом. Я учился в приличной католической школе и всегда был аккуратно одет, чрезвычайно вежлив и почтителен со всеми. Даже чересчур. Всем нравилось, когда я приходил к ним в гости, потому что они были уверены в моем поведении. На меня оказала сильное влияние более мягкая и утонченная французская культура.

Вернувшись в Великобританию, чтобы повидать своих бабушек и дедушек по материнской линии, я впервые ощутил разницу между двумя нациями. Как-то я шел по улице, и навстречу мне с важным видом двигался парень примерно моего возраста, который начал пялиться на меня. Когда ты проходишь мимо кого-то, кто обратил на тебя внимание, во Франции ты приподнимаешь шляпу и вежливо произносишь: «Бонжур! Как дела?» Поэтому я и задал ему аналогичный вопрос: «Все в порядке?» Он же уставился на меня так, словно хотел прикончить на месте. Я просто не понимал, как этот молодой парень мог пялиться на незнакомого прохожего. Мне это показалось крайне странным, и я подумал про себя: «Какой чудик!»

Иными словами, я резко выделялся среди тех, кто оказался в тот день в жилом блоке. Я вырос там, где 14-летние мальчишки посещают бары, чтобы выпить чашечку кофе, а не для того, чтобы выдуть несколько кувшинов «Рэд Булл», измочалить друг друга до бесчувствия, а после наблевать на пол.

Я открыл свою сумку и разложил в прикроватном шкафчике все свои вещички, складывая их в аккуратные стопки. Затем я как можно быстрее достал пакет с гигиеническими принадлежностями и вместе с одноразовой бритвой «Бик» прошел в туалет. Там я снял с лезвия оранжевый колпачок, подержал бритву под холодной водой, твердой рукой приложил ее к черному пушку, который соединял мои брови, и сделал движение вниз. Когда я наклонился, чтобы сполоснуть лезвие под краном, я услышал голос капрала, эхом доносящийся из соседнего спального помещения. «Надевайте свою е**ую спортивную форму! Вы! Все! – ревел он там. – Через шестьдесят секунд построение на плацу! Быть всем!»

Я взглянул в зеркало, чтобы рассмотреть дело своих рук. Зрелище было удивительным. Я выбрил слишком широкий прямоугольник волос. Хорошая новость – теперь у меня было две брови. Плохая новость – переносица выглядела так, словно по ней проехала миниатюрная газонокосилка. «Черт!» – пробормотал я и помчался обратно в спальное помещение, уворачиваясь от любопытных взглядов и ухмылок, чтобы как можно быстрее переодеться в спортивную форму, сложенную идеальной стопкой на краю наших узких кроватей.

На плацу мы выстроились в своих зеленых футболках и синих шортах в три ряда. Мне оставалось лишь молиться о том, чтобы капрал не заметил, что я сделал со своим лицом, и не стал вновь унижать меня. Он встал перед нами, расставив ноги и заложив руки за спину.

– У меня для вас плохие новости! – заявил он, оглядывая ряды наших лиц (мы при этом, сжав челюсти и раздувая ноздри, изо всех сил старались скрыть, что просто трясемся от холода). – Произошла небольшая ошибочка. Вас здесь оказалось слишком много, и у нас не хватает на всех вас мест. В частности, не хватает кроватей. Я слышу вопрос: «Что это означает?» И я отвечаю: «Это означает, что некоторым из вас придется подождать две недели, после чего присоединиться к следующей группе».

Он это серьезно? Это что, очередное издевательство? Понять это было сложно.

– Так каким же образом мы сможем сделать выбор? – продолжил капрал. – Как нам сделать это справедливо? Мы начнем сегодня утром с проверки вашего физического состояния, а именно – с пробежки в полторы мили. Вам предстоит пробежать эти полторы мили за десять минут или меньше, джентльмены. Вы будете соревноваться друг с другом. Это будет гонка на местности. А приз победителю и только победителю – это гарантированная кровать.

С этими словами нас повели с плаца через лабиринт мрачных кирпичных зданий, пока мы не оказались на аэродроме на краю военной базы. Нам показали, где старт, – и мы с самого начала стали бороться друг с другом за исходную позицию. У меня уже сложилось четкое представление о том, где я нахожусь в здешней иерархии. У меня было не так много шансов победить этих более взрослых, более крупных и сильных парней. Однако я определил сам для себя, что должен попасть по крайней мере в первую половину нашей группы.

Все еще толкаясь, пихаясь локтями и плечами, мы внимательно наблюдали за тем, как инструктор взял в одну руку секундомер, а в другую – свисток. В тот момент, когда я услышал резавший уши сигнал, я протолкнулся вперед и стартанул изо всех сил. Я чувствовал тепло тел вокруг себя, слышал звук топающих ног и шумного дыхания, чувствовал, как грязный дерн скользил и прогибался под моими ботинками. Я проталкивался вперед все дальше и дальше, отчаянно пытаясь расчистить себе путь в общей массе тел, перемещаясь то в одну, то в другую сторону, чтобы выискать проходы между телами.

К тому времени, когда я был уже на полпути к финишу, я с ужасом осознал, что передо мной осталось только два человека. Вид пустого, чистого пространства перед нами подстегнул меня. Я чувствовал, как мной завладевает тот злой соревновательный порыв, чувство которого всегда старался привить мне отчим. Мне казалось, что я мог различить его фигуру там, на краю аэродромного поля, в большом кожаном плаще, с ротвейлером, кричавшего, что я недостаточно стараюсь, что мне нужно прибавить. Что ж, блин, я покажу ему! Я обогнал первого парня, оставив его далеко позади. Мои ноги все были покрыты пятнами холодной грязи, колени горели. Оставалось еще около двухсот метров. Последний поворот вокруг аэродрома, мои ноги, все в грязи, тяжелеют. Я бежал с последним соперником плечом к плечу. Мы оба мчались изо всех сил, как на меня вдруг обрушилась та волна унижения, которое я испытал сегодня. Я представил себе, как мой конкурент смеется надо мной. Мне в голову пришла мысль, которая страшно разозлила меня: эти ублюдки думают, что я – полное ничтожество. Они думают, что я – какой-то тощий, однобровый, милый пацанчик из средней школы. Я понял, что несусь вперед все быстрее и быстрее. К тому времени, как я достиг финиша, я обошел своего соперника на целых двенадцать секунд. Я просто не мог в это поверить. Я победил!

Каждый следующий день военной подготовки был для меня крайне болезненным.

Именно после этой бешеной гонки я окунулся в жестокий, путаный, но захватывающий новый мир. Каждый следующий день военной подготовки был для меня крайне болезненным. У нас в расписании были отжимания, приседания, подтягивания, полоса препятствий, бег по пересеченной местности с тяжестями за спиной. У нас не оставалось ни одной свободной минуты, а если какие-то промежутки свободного времени и появлялись, то приходилось использовать их на глажку белья или на наведение безупречного порядка в прикроватных шкафчиках. Во время первого осмотра наших шкафчиков я ждал, вытянувшись в струнку, у своего, когда капрал остановился перед парнем рядом со мной, девятнадцатилетним Иваном.

– Ты выглядишь как мешок с дерьмом! – прорычал капрал. – Посмотри, б*я, на свои ботинки!

Когда Иван посмотрел вниз, чтобы понять, о чем идет речь, капрал ударил его кулаком в грудь. Иван перелетел через свой шкафчик и врезался в фанерную стенку, к которой был прикреплен шкаф и которая в результате сломалась пополам. Иван лежал, задыхаясь, как рыба, в куче обломков, пыли и щебня. В тот момент я понял: я больше не в Сен-Ло. Мне предстояло пройти непростой путь.

К этому времени я ударил человека только один раз в жизни, и то только потому, что ситуация была мне навязана. Это произошло, когда я жил с мамой и отчимом в Саутгемптоне, незадолго до того, как моя семья уехала во Францию. У меня там возникли проблемы с одним хулиганом, парнем на пару лет старше меня, который решил сделать мою жизнь невыносимой. Он ставил мне подножки, толкал меня на стены домов и вообще вел себя весьма агрессивно. Я старался, как мог, избегать его, но вся эта ситуация так или иначе начинала меня угнетать, я даже стал бояться ходить в школу. Когда мой отчим заметил, что что-то не так, и поинтересовался, в чем дело, я совершил ошибку, рассказав ему подробности.

– Ну и что ты собираешься делать? – спросил он.

– Да ничего, – пожал я плечами.

– А учителя-то знают? Ты им рассказал про это?

– Конечно же нет.

– Энтони, – сказал он, – послушай меня! Я не желаю больше видеть тебя дома, пока ты не врежешь этому парню. Если ты этого не сделаешь, то можешь завтра не приходить домой.

Я не мог поверить своим ушам. Я даже не знал, как драться, как наносить удары.

– Я не могу этого сделать! – ответил я, пятясь из гостиной, чтобы сбежать наверх в свою комнату. – Да и вообще, все это неважно. Все это не имеет никакого значения.

– Энтони, я, блин, не собираюсь повторять свои слова! – вспылил отчим, преграждая мне путь. – Пока ты не вздуешь его, даже не мечтай снова входить в эту дверь!

Я наткнулся на своего хулигана, когда тот стоял в очереди за школьным обедом. Я увидел его раньше, чем он меня. Он держал поднос с миской чипсов, на которых дымились горячие бобы, и пакетом смородиновой газировки «Рибена». Рядом с ним толпились его приятели, я был один. Я не мог рассчитывать на чью-то помощь и тем не менее решил: сейчас или никогда. Я подошел к нему.

– Хочу решить один вопрос, – сказал я. – Ты ведь не против? Ты не будешь возражать? Пожмем друг другу руки в знак согласия?

Парень просто стоял и тупо, словно баран, пялился на меня. Он, вероятно, пытался понять, как он мог пожать мне руку, держа поднос. Что бы там ни творилось у него в голове, я решил, что нужный момент настал, – и ударил его прямо в переносицу. Он завалился на спину, чипсы и бобы разлетелись во все стороны, столовые приборы и поднос с грохотом упали на пол. Я не стал дожидаться, что будет дальше, и ушел.

Позже в тот же день моему отчиму позвонил директор школы.

– У меня печальные новости, – сообщил он. – Мне пришлось принять трудное решение и на неделю отстранить Энтони от занятий.

– Отстранить? – переспросил отчим.

– Очень жаль, что приходится сообщать вам это. Энтони сегодня напал на другого ученика. Мы не можем допустить, чтобы в школе происходили такие вещи, поэтому вынуждены реагировать на них и предпринимать соответствующие шаги.

– Отлично! – ответил отчим. – Я рад это слышать.

– Вы должны понимать: мы принимаем во внимание, что это совершенно не в характере Энтони, тем не менее мы вынуждены…

– Нет, нет! – перебил отчим директора. – Я не имел в виду, что рад отстранению Энтони от занятий. Я хотел сказать, что рад тому, что он ударил этого придурка. Это я велел ему так сделать. На какой срок, вы сказали, он отстранен?

– На одну неделю.

– Вы увидите его в школе через две.

Я понял, что именно это – неизвестность – лежит в основе большинства тех страхов, которые мы испытаем в своей жизни.

Не могу отрицать, что мне доставило определенное удовольствие видеть, как мой мучитель оказался под обжигающим оранжевым ливнем томатного кетчупа Heinz высшего качества, хотя, честно говоря, я не особенно гордился собой, когда нанес этот удар. Возможно, это и положило конец моим проблемам с этим конкретным хулиганом, но мне просто не хотелось так поступать. В любом случае, мне удалось извлечь из всей этой истории один важный урок: с тех пор я знал, что способен ответить на насилие. Когда дело дошло до драки, я понял, что могу постоять за себя. Но это было не единственное, чему я научился. В течение двухнедельных каникул, которые я неожиданно получил, я постоянно прокручивал в своей голове произошедшее. Совершенно очевидно, что мне было страшно до того момента, как я нанес удар. Однако что именно было источником этого страха? Что так долго удерживало меня от решения возникшей проблемы?

И я понял, что это был страх перед неизвестным. Я боялся ударить хулигана, потому что не знал, что будет дальше. Он мог швырнуть поднос с горячей едой мне прямо в лицо. Его приятели могли навалиться на меня и избить до полусмерти. Он мог пошатнуться от моего удара, спокойно отставить свой поднос в сторону, а затем так же спокойно сломать мне челюсть. Могло случиться все что угодно. Я понял, что именно это – неизвестность – лежит в основе большинства тех страхов, которые мы испытаем в своей жизни. Никому не нравится находиться в неведении относительно своего будущего. Мы приходим в ярость, когда не знаем, что находится за дверью. И мы приходим в восторг, имея возможность заглянуть в будущее, чтобы действовать обдуманно и осторожно, идти по жизни уверенно и предсказуемо.

На протяжении всей своей армейской службы я старался справляться с теми мучительными сомнениями, которые неизбежно одолевали меня. Служба в армии учит тебя делать это. Такие уроки долги и весьма нелегки, потому что они полностью противоречат самой человеческой природе. Только годы спустя, оказавшись в зоне боевых действий в качестве морского пехотинца, я по-настоящему научился справляться со страхом оказаться в непредсказуемой ситуации. К этому времени я уже знал, что смогу действовать должным образом, как только доберусь до своей цели. Я мог проникнуть на вражескую территорию, хладнокровно вести себя под интенсивным обстрелом, а если это требовалось, то нажать на курок и покончить с жизнью. Я был уже способен на все это. И зерна этой способности были посеяны еще тогда, когда я был юным мальчишкой, в тот момент, когда я стоял в очереди за школьным обедом и размышлял, как же мне поступить со своим обидчиком.

Когда я стал новобранцем в «Пирбрайте», до этих уроков было еще очень далеко. Через три недели после того, как я стал свидетелем сцены с капралом, который проломил фанерную стенку, ударив молодого парня, я обнаружил, что стою на плацу в строю рядом с этим парнем. Мы ожидали капрала для инспекции. Рядом с нами стоял новобранец Нил, который выглядел растерянным и несколько выбивался из общей массы. Он присоединился к нам после вынужденного пропуска занятий из-за перелома лодыжки, который он получил спустя пять недель после прибытия в учебный центр. Теперь он поправился, и его снова зачислили на курс. Нил был крупным, хитроватым парнем, слегка полноватым, видимо, в результате того, что мало двигался последнее время.

Проблема заключалась в том, что Нил сбил весь наш строй. Мы должны были построиться по три человека в ряд, и Нил ухитрился сместиться вбок в нашем ряду таким образом, что выпячивался из него. Я прекрасно понимал, что ему надо было встать так, чтобы спереди, со стороны проверяющего, все выглядело нормально. До прибытия капрала оставались считаные секунды, а Нил нарушал весь строй. Он должен был перестроиться, иначе мы все оказались бы в полном дерьме. Я одарил его самой дружелюбной улыбкой, на которую только был способен, и сказал ему:

– Приятель, почему бы тебе не передвинуться вот на это место? Проверяющий может появиться в любой момент.

– Кто ты такой, черт возьми? – возмутился он, грозно обернувшись ко мне и сделав в моем направлении как раз тот самый нужный шаг.

Видя, что сейчас может произойти, вмешался Иван:

– Приятель, остынь, он всего лишь пытается тебе помочь.

– А в чем твоя е**ая проблема? – продолжал негодовать Нил.

– Это у тебя, на х**, проблема.

– Ты хочешь, чтобы мы разобрались с этим?

– Заметано!

– Тогда сегодня после занятий увидимся за зданием «2Д», за пищеблоком.

Я не мог ничего понять! Почему Нил вел себя как полный придурок? Неужели он считал, что, попав в новую учебную роту, он должен таким вот образом добиваться уважения к себе? Может быть, когда я сказал ему, где надо стоять, он почувствовал себя оскорбленным, так как он больше времени провел в учебном центре? Какой смысл был в том, чтобы так резко реагировать на мою просьбу, ведь я высказал ее вполне вежливо? Если бы я сказал то же самое во Франции, меня бы только поблагодарили. Однако в Великобритании подобные ситуации разрешались лишь с помощью агрессии или насилия.

«Да, здесь жестокие нравы, – подумал я про себя. – Здесь каждый сам за себя». Учтивые манеры, которые все находили такими очаровательными в моей французской школе для лиц обоего пола, ничего не значили в той жесткой мужской среде, в которой я оказался. Если там при помощи манер можно было завоевать друзей и союзников, то здесь, стоило мне только проявить элементарную учтивость, меня моментально одергивали: «Кем, черт возьми, этот придурок себя возомнил?» Я также осознавал, что окружающим не нравится моя внешность, обходительность и жизнерадостность. Нил, как я понимаю, увидел, что перед ним парень не самого крупного телосложения, поэтому и решил высокомерно оскорбиться на мою просьбу. «Ты просто мелкий кретин! – захотел продемонстрировать он. – И я не собираюсь подчиняться твоим приказам!»

В такой ситуации я мог сделать только одно. Все считали меня слабаком, поэтому мне надо было доказать, что они ошибаются. Я знал, что в тот вечер между Нилом и Иваном будет стычка и что, учитывая разницу в их размерах, моему новому приятелю придется несладко. Я молча решил поддержать Ивана в предстоящей драке. Я был полон решимости защитить его так же, как он защитил меня.

В тот день время тянулось крайне медленно. Заметив, что Иван наконец выскользнул из жилого блока, я двинулся за ним по темной дороге.

– Что ты здесь делаешь? – поинтересовался он, заметив меня.

– Ты заступился за меня, – объяснил я. – Теперь это и мое дело.

– Это не имеет к тебе никакого отношения! – отрезал Иван.

– Я должен дать отпор этому парню, – продолжал настаивать я. – Я не могу спасовать перед ним, поэтому хочу помочь тебе. Иначе за кого меня будут принимать?

Мне самому понравилось, как это прозвучало: жестко, коротко и по существу. Однако Иван лишь рассмеялся мне в лицо:

– Это не для тебя, Энт, согласен? Я вовсе не собираюсь посмеяться над тобой, но тебе лучше вернуться и допить свой чай, пока он не остыл.

Я был просто в ярости. Все мои опасения по поводу того, что обо мне могут подумать другие, подтвердились после пренебрежительного замечания Ивана. Может быть, мне следовало подраться с Иваном, а не с Нилом?

– Откуда ты, б**, знаешь, что это не для меня?

– Потому что ты выше всего этого.

А вот это уже был удар под дых. Я получил оплеуху сильнее, чем любой удар, который мог бы получить за кухонным блоком. Все дело заключалось в том, что он был совершенно прав. Чего я хотел добиться? Доказать, что я был одним из них, превратившись в того, кем я на самом деле не являлся? Если они считали, что я слабак, то это была их проблема. Я понял, что, пытаясь доказать им свою правоту, я стал играть по их правилам, позволил им контролировать себя. Но что мне теперь было делать? Я не мог оставить Ивана на растерзание этому громиле. Я задал сам себе вопрос: «Кто же я такой? Что я из себя представляю?» Я надеялся, что был новобранцем немного умнее среднестатистического. Я не собирался позволить эгоизму и вспыльчивости разрушить мою карьеру. И я понял: единственный способ справиться с этим, оставаясь верным себе, – это попытаться предотвратить назревавшую драку.

– Зачем тебе вообще нужно драться с этим парнем? – поинтересовался я.

– Ты ничего не понимаешь, Энт, – ответил Иван. – Это трудно понять таким, как ты. Мы имеем дело с альфа-самцом, который хочет быть вожаком в стае. И сейчас мы с ним выясняем, у кого член больше. Это принципиальный вопрос.

– Мы всего несколько недель назад пришли в армию, – сказал я. – Если о драке поползут слухи или же ты появишься на плацу с подбитым глазом или сломанным носом, начальство все узнает.

Иван ничего не ответил мне на это.

– Ты рискуешь всей своей будущей военной карьерой, чтобы что-то доказать этому идиоту, – продолжил я. – Это неразумно. Тебя действительно настолько волнует его мнение о тебе, что ты готов все поставить на карту?

Иван по-прежнему не произносил ни слова.

– Ты готов сломать свою будущую военную карьеру, пожертвовать всем, к чему ты стремишься, – и все это ради того, чтобы удовлетворить амбиции Нила Порлока? Да он уже будет считать себя победителем, стоит тебе просто появиться на месте драки!

Последний довод, похоже, оказался самым веским. Иван остановился, обернулся – и вместо драки мы пошли и выпили по чашке чая с печеньем.

Я всякий раз вспоминаю этот инцидент с некоторой гордостью. Даже в таком юном возрасте и в такой суровой обстановке я смог сохранить контроль над собой и обеспечить целостность своей личности. Я уже тогда почувствовал, что культура альфа-самцов хулиганов способна навредить этой целостности, превратив меня в другого человека. К сожалению, я не могу с полной уверенностью сказать, что мне удалось сохранить эту силу характера. Читатель вскоре обнаружит: в конце концов я позволил худшему в армии взять надо мной верх. Я стал разительно отличаться от того вежливого и мягкого паренька, которым был на курсах начальной военной подготовки.

Это противоборство никогда не кончается. Люди всегда хотят вогнать меня в какие-то рамки, установить мне границы. Поскольку в наши дни я больше всего известен благодаря шоу Четвертого канала «САС: Дерзай и победишь», совершенно незнакомые мне люди, насмотревшись на меня по телевизору, постоянно пытаются определить, кем и каким мне следует быть. Они предполагают, что я – отъявленный мерзавец, который все вопросы решает исключительно через насилие. Когда они встречают меня, то ожидают увидеть какого-то брутального персонажа, склонного критиковать всех вокруг. Они подходят ко мне прямо на улице и удивляются моему небольшому росту. Они-то ведь воображали, что во мне шесть футов восемь дюймов, а на самом деле, оказывается, я могу похвалиться всего лишь пятью футами восемью дюймами⁴. И я постоянно слышу: «А по телевизору ты выглядишь гораздо крупнее!» Некоторые способны и на такие высказывания: «Не понимаю, с чего это все так опасаются тебя? Полагаю, что я вполне мог бы помериться с тобой силами!»

Они, конечно же, просто шутят, но, как известно, в каждой шутке… Иначе зачем бы им говорить это? Меня от всего этого всегда разбирает смех. Мне нет необходимости никому ничего доказывать. Я ни с кем не соревнуюсь и не пытаюсь ни у кого отнять лавры славы, особенно сейчас, когда я принимаю участие в телевизионных шоу. Ведь я же, к примеру, не посягаю на славу Беара Гриллса⁵, я не чувствую никакой необходимости соревноваться с ним. Поэтому я всегда подшучиваю над теми, кто докучает мне своими недоуменными вопросами: «Да, приятель, ты бы наверняка мог помериться со мной силами. Не верь всей этой телевизионной дребедени. У них на камерах есть специальные линзы, которые делают меня крупнее». Я рад так отшучиваться. Я не считаю, что моей репутации что-то угрожает. Ведь я-то знаю, кто я такой на самом деле.

Однако то, что я коммуникабелен и дружелюбен, вовсе не означает, что я слабак и тряпка. Когда я работаю, то полностью выкладываюсь. Я считаю, что не следует смешивать бизнес с удовольствием. Когда требуется что-то сделать, я всегда стараюсь выполнить поставленную задачу на пределе своих возможностей, причем именно так, как мне это представляется верным. Возможно, я покажусь высокомерным, но я уверен, что в своей области я – лучший. Да, я согласен с тем, что крайне важно прислушиваться к мнению других и нельзя окружать себя подхалимами, стремящимися угодить тебе, однако в конечном итоге я – главный в команде. Я отвечаю за то, чтобы работа была выполнена должным образом, именно так, как мне это представляется, в полном соответствии с моими требованиями. И я ожидаю, что все остальные члены моей команды будут неукоснительно руководствоваться моими установками. Они знают, что, работая со мной, им нужно настроиться на особый режим, что я не позволю им валять дурака.

Однако после работы я – любящий отец и муж, а также, как мне хочется думать, приятный парень, с которым комфортно проводить время. Я отставляю в сторону образ жесткого руководителя и становлюсь совершенно другим человеком. Я считаю, что невозможно постоянно находиться в одном образе. Для меня это признак фальши. Тот, кто так поступает, наверняка пытается обмануть окружающих, заставить их поверить в то, что он является такой фантастической личностью, и сам стремится все время соответствовать этому образу. Я уверен: всегда следует оставаться самим собой, нет ничего криминального в том, что в разных ситуациях ты проявляешь себя по-разному.

По моему твердому убеждению, тот, кто пытается изобразить из себя цельную, нерушимо монолитную личность, рано или поздно оказывается в тупике.

По моему твердому убеждению, тот, кто пытается изобразить из себя цельную, нерушимо монолитную личность, рано или поздно оказывается в тупике. Достигнув своего предела, он начинает размышлять: «Хорошо, я смог дорасти до этой высоты – а кем мне теперь следует стать, какие качества проявить, чтобы перейти на следующий этап?» Если ты остаешься самим собой, такая опасность тебя не подстерегает. Ты сможешь найти свое место в жизни. Ты будешь иметь возможность делать свою работу так, как считаешь нужным. Если же ты попытаешься быть кем-то другим, ты заплутаешь на жизненном пути, потому что тот образ, к которому ты будешь стремиться, окажется чужд тебе. Тебе придется признать, что это фантазия, химера. Тот человек, образ которого ты попытаешься принять, будет тебе незнаком. И когда ты столкнешься с новыми испытаниями, тебе придется срочно разрабатывать другой план действий, другую стратегию, стать другим человеком. Вряд ли это можно назвать надежной схемой.

Если ты верен себе и всегда остаешься самим собой, то ты сможешь добраться туда, куда направляешься, руководствуясь своей интуицией. Тебе не придется постоянно сомневаться в себе и мучительно размышлять: «Кем я должен быть в этот момент? Как я должен действовать? Что я должен сказать?» Напротив, в том случае, если ты будешь постоянно перезагружать себя с нуля, ты не будешь расти и учиться, ты в панике лишишь себя возможности оптимизировать свою жизнь. Оставаясь же самим собой, ты с каждым новым шагом стремишься развиваться и расти. Каждая схватка, через которую тебе приходится пройти, изменяет тебя к лучшему. Вот что такое развитие и рост. Вот в чем смысл жизненного пути. Речь идет о том, чтобы принять себя таким, какой ты есть, и постараться сделать себя лучше. Дело не в том, чтобы пытаться быть кем-то другим, похожим на Нила или Ивана. Нельзя никому позволять определять, кем и каким тебе следует быть.

Вот почему я всегда стараюсь убедить людей: не пытайтесь улучшить свою жизнь, не пытайтесь улучшить свою работу, не пытайтесь улучшить свои отношения с другими. Не пытайтесь быть богатыми, счастливыми, успешными. Не делайте ничего этого. Вы только напрасно потратите свое время. Это не работает. В результате ничего не изменится, а вы только разочаруетесь и перегорите. Вместо этого следует стремиться к тому, чтобы попытаться изменить к лучшему самого себя как личность. Добейтесь того, чтобы стать лучшей версией себя, лучшим образцом, какой только можно представить, и я гарантирую, что все остальное естественным образом встанет на свои места. Почему? Потому что тем самым вы достигнете нового уровня, получите возможность быть предельно честным с самим собой и, следовательно, с другими людьми. Если кто-то чем-либо навредил вам, вы будете готовы, не колеблясь и не медля, откровенно, начистоту поговорить с ним об этом.

Нечестно постоянно пытаться соответствовать чужим ожиданиям. Еще на курсах начальной военной подготовки из-за того, как я выглядел и разговаривал, все считали меня слабаком. Я мог поддаться, войти в навязываемый мне образ и действительно превратиться в слабака. Однако я стал бороться с этим. Всегда найдется тот, кто захочет наделить тебя худшими качествами и навязать тебе образ их обладателя. Такие люди замечают все твои промахи, подчеркивают твои самые неловкие и постыдные ошибки и определяют, что ты именно такой и есть. Особенно опасно то, что этому легко поверить. Весь фокус в таком случае заключается в том, чтобы не пытаться яростно отрицать то, что утверждают эти негативно настроенные личности. Если только ты выберешь такую тактику действий, ты будешь выглядеть бесчестным обманщиком и потеряешь уважение того, кто действительно ценит тебя. Наиболее уместно в такой ситуации принять то, что утверждают о тебе, но при этом понимать, что это лишь малая толика правды. У каждого имеются свои недостатки. Просто не стоит замалчивать их, а тем более отрицать.

Представьте себе следующую ситуацию, проанализировать которую было бы весьма полезно. Предположим, физическая подготовка является вашей слабой стороной. При этом стало известно, что вам предстоит пробежать пять миль с шестидесятифунтовым⁶ рюкзаком за спиной. Если воскликнуть: «Что ж, хорошо! Нет причин для беспокойства!» – то это будет не совсем правильно. Но представьте только, что вы реагируете следующим образом: «Не стану скрывать, мне это дастся нелегко. Физическая подготовка не относится к числу моих сильных сторон. Я справлюсь с этим испытанием, но должен признаться, что мне предстоит попотеть. Возможно, мне понадобится поддержка». Стоит только тебе сообщить о своих проблемах со всей прямотой и искренностью, уверяю: произойдут поразительные вещи. Люди подумают о тебе: «Этот парень ведет себя честно, он не пытается юлить и выдавать себя за того, кем он не является. Он знает свои слабые и сильные стороны, он знает себе цену. Он прямодушен и откровенен перед самим собой и перед всеми остальными». И они, естественно, захотят тебе помочь.

Людей раздражает, как правило, не то, что ты, решая какую-либо проблему, игнорируешь их советы и пренебрегаешь их предложениями о помощи, а твое притворство и твоя фальшь. Как раз в таком случае появляется стена непонимания, у людей возникает ответная (негативная) реакция, поскольку они интуитивно пытаются защититься от твоих фальши и обмана. Как результат, ты невольно вступаешь с ними в конфликт. Возникают трения, и работа не выполняется. Когда ты придерживаешься мнения: «Если я признаю свои слабости, то другие станут меньше уважать меня», – то ты не прав, на самом деле все ровно наоборот.

Безусловно, бывают и исключения. Как ни странно, иногда оказывается полезным позволить кому-то определить, кем и каким тебе следует быть. Порой может сложиться такая ситуация, когда кто-то увидит в тебе такие положительные качества, о которых ты и не подозревал. Именно в такой ситуации я оказался в возрасте двадцати четырех лет, когда проходил подготовку в Королевской морской пехоте Британских вооруженных сил. За моими плечами было уже пятнадцать (из тридцати двух) недель учебного курса, когда в командовании учебного центра появился новый офицер. Он был старше и опытней всех остальных, и все его уважали. Он проработал с нами всего пару недель, после чего неожиданно вызвал меня в свой офис. Я терялся в догадках, в чем причина этого вызова: я везде был первым во всем, при этом старался держаться особняком, поэтому у меня ни с кем не было никаких конфликтов (по крайней мере о которых я мог бы знать).

– Миддлтон, – сказал мне офицер, – ты рискуешь потерять контроль над ситуацией.

Потерять контроль над ситуацией? Я даже не понял, о чем, собственно говоря, идет речь. Я приложил массу усилий для того, чтобы выражение моего лица не выдало моего раздраженного замешательства.

– Я не совсем уверен в том, что верно определил суть проблемы, – продолжил офицер. – Возможно, ты начал зазнаваться, а может быть, это просто потому, что ты слишком много думаешь о себе. Что бы там ни было, я уже за короткое время пребывания здесь пришел к выводу, что тебя нельзя считать членом команды. У тебя нет навыков командного игрока. Если ты желаешь полностью раскрыть у нас, в морской пехоте, свой потенциал, тебе нужно понять один важный момент. Ты поступил на службу не для того, чтобы, воспринимая армию в качестве пирамиды, взобраться на ее вершину. Миддлтон, ты являешься частью этой пирамиды. Ты – один из ее кирпичиков. Ты понимаешь, к чему я клоню?

– Думаю, что да, сэр, – ответил я.

– Тебе нет необходимости постоянно доказывать, что ты – лучший. Смысл заключается совсем в другом. Я считаю, что ты можешь предложить гораздо больше, чем просто быть во всем первым номером. Тебе следует задуматься о более серьезных вещах. Даже если ты первый во всех списках, даже если у тебя очков и баллов больше, чем у всех остальных, это не означает, что ты – настоящий лидер. Мы здесь ценим в первую очередь тех, кто способен вести за собой остальных. И я склонен считать, что в тебе есть такая способность.

Мне было абсолютно нечего возразить ему. Он был прав. Действительно, я изо всех сил стремился к тому, чтобы стать лучшим по физподготовке, на различных тренировках, проверках и экзаменах, на курсе по чтению карт и так далее. При этом я обычно готовился к занятиям самостоятельно, в одиночку. Если, например, предстояла проверка по полевой выучке или чтению карт, я готовился, сидя в своем углу и не поднимая головы, чтобы дать понять, что никто не должен меня беспокоить. Я полагал, что именно так можно добиться успеха в армии – став первым в большинстве списков, набрав как можно большее количество очков и баллов. Та беседа, которую провел со мной новый офицер, помогла мне прийти к пониманию, что быть лидером – это нечто большее, чем просто считаться первым. Я неожиданно для себя осознал, что вполне могу позволить себе слегка притормозить и считаться в некоторых дисциплинах вторым или третьим, для чего было достаточно выкладываться на 90 процентов, а не на все сто.

В то время все парни готовились к важной проверке, по итогам которой должны были оценить наши знания по всем предметам, пройденным нами к сегодняшнему дню: полевой выучке, стрелковой подготовке, камуфляжу и маскировке и некоторым другим дисциплинам. Я знал, что одним из навыков, который вызывал проблемы у многих парней, являлся особый способ определения сторон света без компаса, известный как «метод палки и камня». Надо было воткнуть в землю палку (или ветку) длиной около полутора футов⁷ и отметить кончик тени, которую она отбрасывала, камешком. Минут через двадцать, когда тень переместится, следовало положить еще один камешек там, где окажется новый кончик тени. Линия между этими двумя камнями будет проходить с востока на запад.

Ккак ты будешь решать поставленные задачи в таком качестве? Кто поддержит тебя? Ты там, наверху, на вершине пирамиды, один. На поле боя такое положение дел имеет принципиальное значение.

После встречи с офицером я вернулся в свою секцию, собрался с мыслями, затем подошел к группе парней, которые болтали в одном из углов, и спросил их: «Есть кто-нибудь, кто не понимает метода палки и камня?» Человек пять кивнули головой. Затем я пошел в следующую секцию и задал там такой же вопрос. Обойдя все секции, я устроил на улице демонстрацию метода палки и камня по меньшей мере для дюжины ребят. Это был мой первый опыт настоящего лидерства – и мне это понравилось. Одним из результатов такой практики, который немало удивил меня, стало то, что она начала менять меня самого. Чем больше я сближался с другими, тем более дружелюбным и общительным я становился.

Раньше я лишь смутно осознавал, что тот образ жизни, который я для себя выбрал – все делать в одиночку, постоянно быть одному, – невольно раздражал и нервировал меня. Поступив на армейскую службу, я старался придерживаться тех правил, которые завел сам для себя, и, как читатель сможет вскоре убедиться, это закончилось для меня весьма плачевно. Однако теперь, в морской пехоте, моя проблема была решена благодаря совету, полученному от офицера. Я стал развивать в себе лидерские качества, и это не только дало мне новые ориентиры для успешного достижения своих целей, но и позволило мне в гораздо большей мере наслаждаться службой в рядах морской пехоты. До этого момента я просто стремился выкладываться на все сто, всегда быть первым, лучшим, непревзойденным. Но как ты будешь решать поставленные задачи в таком качестве? Кто поддержит тебя? Ты там, наверху, на вершине пирамиды, один. Если ты один, это означает, что рядом с тобой – никого. На поле боя такое положение дел имеет принципиальное значение.

Однако все эти важные уроки я усвоил лишь в морской пехоте, а пока я по-прежнему оставался излишне впечатлительным молодым парнишкой, проходившим начальную военную подготовку в «Пирбрайте». За две недели до окончания курса в моей жизни обозначился новый этап.

Я находился в жилом блоке, начищая свои ботинки, когда услышал крик посыльного:

– Миддлтон!

Я подбежал к двери и отдал честь:

– Рядовой инженерных войск Миддлтон, номер 255 700, прибыл!

– Вас ждут в офисе, Миддлтон!

Я прошел в кабинет капрала и обнаружил его за письменным столом, заставленным фотографиями в рамках, стопками бумаг, флажками на подставках.

– Заходите, Миддлтон! – велел капрал. – Через пару часов вы должны быть на плацу, чтобы принять участие в тренировке.

– В тренировке, сэр?

Капрал посмотрел на меня снизу вверх:

– Да, Миддлтон, в тренировке. Перед церемонией выпуска из учебного центра.

Церемония выпуска из учебного центра? Ясно. Вернее, не совсем ясно. Ведь в этой церемонии должны принять участие все выпускники, почему тренироваться перед церемонией должен только я?

– На церемонии выпуска вы будете награждены, – разъяснил капрал, словно прочитав мои мысли, – поэтому вам нужно будет знать, как действовать перед строем.

– Награжден, сэр?

– Да, Миддлтон. Вы – лучший по физической подготовке, лучший в многоборье. Я даже не могу вспомнить, чтобы кто-нибудь когда-либо был первым одновременно по обеим дисциплинам. Это высокий результат.

Я не мог удержаться от широкой улыбки.

– Как насчет дальнейших планов? – спросил капрал. – Думали об этом?

– Да, сэр! – ответил я. – Хотел бы служить в 9-й парашютно-десантной эскадрилье!

– Хочешь прыгать с самолетов, – констатировал капрал.

Я снова широко улыбнулся:

– Да, сэр!

– Что ж, очень хорошо, Миддлтон!

Девятая! Парашютно-десантная! Я не мог в это поверить. Возможность быть назначенным в это легендарное подразделение и носить его темно-бордовый берет являлась пределом моих мечтаний. В течение всего курса обучения всякий раз, когда у нас появлялся инструктор в темно-бордовом берете с эмблемой в виде купола парашюта с крылышками, мы все его просто боготворили. Парашютно-десантная эскадрилья котировалась у нас гораздо выше обычных армейских подразделений и вызывала глубокое уважение. Это было даже больше, чем уважение, чем восхищение или благоговение. Наши чувства можно было сравнить с обожествлением. Из всех испытаний, через которые мне пришлось пройти, ни одно не вызвало у меня больше энтузиазма, чем «Парашютный курс для всех родов войск», организованный на базе известной роты «П»⁸ парашютного полка Британской армии. Я никогда еще не был так счастлив и так уверен в своем блестящем будущем. Я совершенно не представлял, что меня ждет впереди.

УРОКИ ЛИДЕРСТВА
★
НЕ ПОЗВОЛЯЙ НИКОМУ ОПРЕДЕЛЯТЬ, КЕМ И КАКИМ ТЕБЕ СЛЕДУЕТ БЫТЬ. Люди по своим первым впечатлениям порой достаточно быстро составляют свое представление о тебе, о том, что ты за человек. Иногда эти первые впечатления могут оказаться негативными. Легче всего принять такое мнение на веру, смириться с ним и пытаться соответствовать тому образу, который, оказывается, создан для тебя другими. Имей силы осознать, что происходит, и убедись в том, что ты сам определяешь, кем и каким тебе следует быть. Старайся нейтрализовать негативный настрой в отношении тебя своим позитивным настроем по отношению к окружающим.
★
У ТЕБЯ ВСЕГДА ДОЛЖЕН БЫТЬ ПЛАН. Удостоверься в том, что ни один из пунктов этого плана не содержит позиции «Сдаться». Даже если мне ничего другого не оставалось бы, кроме как на неделю разбить лагерь у забора «Пирбрайт» и каждый день умываться в ледяном ручье, я все равно поступил бы именно так.
★
ПОСТОЯННО АКТУАЛИЗИРУЙ СВОЙ ПЛАН. Не будь «упертым» лидером, который из-за своей гордости наотрез отказывается менять план при появлении новой информации. Ты можешь считать, что утверждаешь свое лидерство, неукоснительно и твердо придерживаясь своего плана, но на самом деле ты, наоборот, подрываешь его. Твоя команда в конечном итоге потеряет уважение к тебе, и это станет для тебя началом конца.
★
СТРАХ ПРЕДПРИНИМАТЬ КАКИЕ-ЛИБО ДЕЙСТВИЯ ПРОИСХОДИТ ИЗ ОПАСЕНИЙ ПЕРЕД НЕИЗВЕСТНЫМ. Настоящие лидеры с должной осторожностью относятся к той потенциальной опасности, которая может скрываться за закрытой дверью. Наряду с этим они при необходимости проявят должную решимость, чтобы аккуратно проникнуть за эту дверь.

Урок 2
Получай энергию от своего врага

И вот я снова оказался у подножия пирамиды. После того как я прибыл в 9-ю парашютно-десантную эскадрилью, у меня вскоре сложилось впечатление, что голубой берет⁹ и награды, которые мне в присутствии мамы и отчима вручили на торжественной церемонии выпуска в «Пирбрайте», имели примерно такую же ценность, как камешек в моем ботинке.

Мне было приказано явиться в Рейнские казармы гарнизона Олдершот (графство Хэмпшир), который известен как «Дом Британской армии»¹⁰, или «Военный городок Олдершот». «Военным городком» гарнизон Олдершот называют в связи с его размерами. Оказавшись в нем ветреным утром, я с трудом мог поверить своим глазам. Он был просто огромен. Я проходил здание за зданием, улицу за улицей, плацы, административные строения с флагами на флагштоках, бесчисленные ряды жилых блоков, способных разместить десятки тысяч человек. Чем дальше я шел по гарнизону, тем больше мне начинало казаться, что я попал в недра какой-то огромной машины, которая поглотила меня.

Я становился частью механизма, более плотно притираясь к его остальным зубчикам. Теперь, завершив начальную военную подготовку, я двигался дальше. Прежде чем попасть в роту «П», дислоцированную в гарнизоне Каттерик, Северный Йоркшир, я должен был пройти подготовительные курсы для парашютистов. Квалификационные испытания, которые проводились в рамках курсов, были серией тестов на физическую выносливость. Тесты должны были подтвердить, что я нахожусь здесь не случайно. Мне также не терпелось поскорее увидеть то место, где мне предстояло устроиться. Я, конечно же, не ожидал увидеть номер «Кларидж» и не рассчитывал на уровень класса «Трэвелодж»¹¹, однако полагал, что место моего проживания будет все же несколько лучше по сравнению с тем, где пришлось ютиться скромным новобранцам лагеря «Пирбрайт».

После непродолжительных поисков я наконец нашел жилой блок, предназначенный для курсантов. Я толкнул дверь, заглянул внутрь – и в первый момент решил, что ошибся и попал не туда. Прежде всего, меня поразил запах. Открыв дверь, я почувствовал отвратительный кислый запах сырости, затхлости и человеческого пота. Отчаянно моргая, чтобы хоть что-то различить в этом смраде, я увидел бетонный пол, заваленный грязными, вонючими матрасами и усеянный обломками деревянных прикроватных шкафчиков. Я знал, конечно, что у десантников репутация крутых, вечно потных, презирающих комфорт парней, но в такой грязи не разместили бы и бездомную собаку. Я быстро отступил и стал слоняться снаружи, пока мимо меня не прошел мужчина лет сорока в военной форме.

– Извините, сэр! – обратился я к нему. – Я ищу жилой блок.

– Ты уже нашел его, – ответил он, хмуро глядя на то место, откуда я только что выскочил. – Ты что, «партизан»?

«Партизан»? Я сразу догадался, что так оно и было.

– Да, сэр!

– Тогда забирайся и устраивайся поудобнее.

Вскоре я узнал, что все десантники называли нас «партизанами», поскольку считали ниже своего достоинства даже разговаривать с нами. Если только мы не причиняли им каких-либо неудобств, десантники просто не замечали нашего присутствия, глядя сквозь нас, словно мы были пустым местом. Для этих парней ты либо принадлежал к воздушно-десантным силам, либо был дерьмом. И мы, по их мнению, определенно были дерьмом. Они всячески давали нам понять, что мы – дерьмо, ежедневно третируя нас и на практических полевых занятиях, и во время физической подготовки в спортзале.

В наши дни квалификационные испытания проводят специально обученные инструкторы, которые следят за тем, чтобы все было организовано правильно, чтобы были предусмотрены разминки и перерывы для отдыха. В их обязанности входит также контроль за состоянием здоровья учащихся и соблюдением ими правил безопасности. Но в 1999 году все было иначе. Это была другая эпоха. В то время курсы, на которых проводились квалификационные испытания, организовывались собственными силами гарнизона Олдершот. Ими руководили два младших капрала, которых достаточно случайно выбрали для решения этой задачи и которые, судя по всему, согласились исполнять свои обязанности весьма неохотно. Складывалось впечатление, что не было разработано никаких правил, предписаний или стандартов, как следует вести нашу подготовку, или же руководители просто не знали их. В итоге курсы стали отличаться особой атмосферой тревожности, напряженности и нестабильности. Затерянные в лабиринте военного городка Олдершот, курсанты подозревали, что никто не знает, кто они такие и где они находятся, что никого ровным счетом не интересовало, что с ними происходит, и что младшие капралы могли делать с ними все, что заблагорассудится.

У меня не было того крепкого телосложения и того роста, как у большинства других парней, однако я был уверен, что справлюсь со всем, что мне предстояло.

Вопрос о том, достаточно ли ты хорош, чтобы направить тебя в гарнизон Каттерик на курсы в роте «П», также находился в их ведении. Если младшие капралы по какой-то причине решали, что ты не готов совершить первый прыжок с парашютом, тебе приходилось продолжать занятия на подготовительных курсах до умопомрачения, пока, б**, помолясь всем святым, ты не обнаруживал, что они наконец-то оформили тебе направление в роту «П». Если же дела шли совсем плохо, то на тебя могли выписать документы с формулировкой «Отправлен в свою часть». Это означало, что тебя в принципе не желают видеть в составе 9-й парашютно-десантной эскадрильи. А также то, что, внимательно изучив результаты, капралы уверены в абсолютной безнадежности твоего упорного стремления окончить подготовительные курсы. Для меня это означало бы, что мне придется довольствоваться службой в качестве обычного военнослужащего инженерно-саперных войск. Я был полон решимости исключить такой вариант развития событий.

У меня не было того крепкого телосложения и того роста, как у большинства других парней, однако я был уверен, что справлюсь со всем, что мне предстояло, и что справлюсь быстро. Мои достижения в «Пирбрайте» здесь, в Олдершоте, ничего не значили, но это было неважно. Факт оставался фактом: я был готов добиться своего. Для меня это был пропуск в будущее. Я не заблуждался и отдавал себе отчет в том, что мне будет непросто. Возможно, мне предстояли самые сложные испытания, через которые я когда-либо проходил. Однако суть заключалась в том, что я еще никогда в своей жизни не терпел неудач там, где дело касалось физической выносливости. Следовало учесть также мое огромное желание достичь поставленной цели и то, что я не собирался торчать здесь слишком долго. Никогда и ничего я не хотел еще так сильно, как успешно пройти эти подготовительные курсы. Любая фигура настоящего десантника, появлявшаяся передо мной в то первое утро в лабиринте казарм гарнизона Олдершот, казалась мне мерцающим проблеском самого Бога. Иметь возможность носить темно-бордовый берет, который был бы свидетельством моего членства в элитном сообществе под названием «Воздушно-десантные войска», казалось мне высшим, ни с чем не сравнимым счастьем.

К тому времени, как я устроился в берлоге бродяги, на которую походило наше жилье, начали подходить и другие парни. В тот день собралось около пятнадцати «партизан», все такие же голодные, как и я. Парень, сидевший на матрасе рядом со мной, как оказалось, находился здесь уже несколько недель.

– Нил Крэнстон, – представился он.

У него был резкий акцент уроженца Бирмингема и массивная, похожая на валун голова с крошечным лицом, застрявшим посередине нее. Смотрелось это весьма забавно. Его уши выглядели так, словно над ними поработал бульдог, а середину его подбородка разрезала глубокая расщелина, в которой виднелась полоска рыжевато-каштановой щетины там, куда не могла добраться бритва.

– Рад познакомиться! – ответил я. – Я – Энтони Миддлтон.

И я протянул ему руку. Однако Крэнстон по какой-то причине притворился, что не заметил этого жеста, и мне пришлось неловким движением вытереть руку о свои брюки.

– Итак, завтра утром нам надо быть снаружи ровно в шесть утра, ясно? – сказал он. – Не забудь: зеленая футболка, штаны с камуфляжем и твой вещмешок с грузом на сорок фунтов¹². Весы вон там, в углу, рядом с мусорным ведром. Когда уложишь вещмешок, взвесь его – это проверят.

– Отлично, Нил! – сказал я, одарив его улыбкой. – Спасибо, что рассказал мне все это. А вообще, как тут все устроено, какая система? Доставка еды в номера здесь случайно не организована?

– И не забудь бутылку с водой, – добавил он, напрочь проигнорировав мою дружескую попытку сблизиться с ним. – Наполни ее из-под крана прямо сейчас, и до краев. Это тоже проверят, ясно?

– Конечно! – ответил я. – Спасибо, чувак! Ценю твою помощь.

После этого Нил встал и куда-то пошел. «Не самый приятный из парней», – подумал я. Но по крайней мере теперь я был в курсе, как здесь обстоят дела.

На следующее утро я встал в пять утра, к шести утра был снаружи в полной готовности в нужной экипировке, с загруженным вещмешком и бутылкой воды. Все «партизаны» выстроились на небольшом забетонированном пятачке, который использовался как импровизированный плац. Перед нами стоял младший капрал, выглядевший абсолютно квадратным.

– Чтобы присоединиться к 9-й парашютно-десантной эскадрилье, ты должен быть лучшим из лучших, – заявил он. – Все кому не лень, стремятся попасть в нашу эскадрилью, и у каждого ублюдка имеются на это веские причины…

Мой взгляд переместился на его темно-бордовый берет. Я почувствовал, как мое тело напряглось в ожидании крайнего напряжения сил, которое мне предстояло.

– …Так что если кто-нибудь из вас, новеньких, пришел сегодня сюда с уверенностью, что мы собираемся принять в свои ряды любое дерьмо, то он жестоко ошибается. Начнем с базового испытания на выносливость. Надо будет пробежать полторы е**ые мили, и никому из вас лучше не отставать.

Пробежка? Это замечательно! Мои ноги сразу же наполнились энергией. Я стал похож на скакуна, которого трудно сдержать. Мне хотелось немедленно припустить, чтобы показать этому парню, на что я способен.

– Но прежде всего проверим бутылки с водой! – объявил младший капрал. – Давайте, открывайте их и показывайте мне!

Мы сделали, как он просил: сняли крышки и осторожно подняли бутылки для осмотра, стараясь не пролить ни капли. Я слышал, как младший капрал шел вдоль нашего строя, проверяя каждого «партизана»: «Убери… Убери… Убери…» Дойдя до меня, он остановился, наклонился, заглянул в мою бутылку – и его лицо исказилось. Я чувствовал, как от него пахло мылом и яростью:

– Что! Б**! Это! Такое?!

Мои глаза метнулись к моей бутылке:

– Не понимаю, младший капрал!

– Почему твоя е**ая бутылка не полна до краев?!

Я снова посмотрел на свою бутылку, просто чтобы убедиться в том, что не спятил:

– Но она полна, младший капрал!

– Ступай туда, – велел он, указывая на центр нашего условного плаца перед нами, – и вылей эту воду, б**, себе на голову!

Я вышел из строя, повернулся лицом ко всем и сделал так, как он велел. Вода была абсолютно ледяной. Она стекала по моей шее и спине, между моими ягодицами, впитывалась в хлопковую футболку, которая тяжело набухала от влаги. Проявляя ко мне уважение, все парни смотрели прямо перед собой, не глядя на меня. Все, кроме Крэнстона, наблюдавшего за происходящим с самодовольством, которое едва скрывал.

– А теперь иди и наполни ее до краев, как и полагается! – приказал младший капрал.

Я помчался обратно в жилой блок, чувствуя, как набухшая от влаги футболка хлопала по моей коже, и подставил бутылку под кран. Я старался не паниковать и не торопиться. Я убедился в том, что бутылка полностью наполнена, и через сорок секунд вновь предстал на нашем плацу перед младшим капралом.

– Миддлтон! – закричал он, взглянув на бутылку. – Миддлтон! Ты что, б**, тупой? Или ты, б**, глухой? Я же сказал: полная, до самых краев!

Бутылка была полной. До самых краев. Так и было на самом деле. Вода находилась вровень с краями бутылки. Более полной сделать бутылку было невозможно.

– Я не понимаю, младший капрал!

– Иди и вылей, на х**, ее себе на голову!

Я снова вылил воду на голову, стараясь избегать ястребиного прищура Крэнстона. Что, черт возьми, происходит? Почему меня выбрали для этой публичной порки? В чем я мог провиниться? Я предположил, что младший капрал проверил мою учетную карточку, увидел мои высокие результаты в «Пирбрайте» и решил сразу же поставить меня на место. А может быть, все еще хуже? Что, если он сейчас пытается меня сломать?

– Теперь наполни ее до краев! – приказал младший капрал.

Я снова побежал в жилой блок. Убедившись в том, что бутылка наполнилась до самого верха, я бережно, с осторожностью часовщика, закрыл крышку.

Сорок секунд спустя я вновь услышал:

– Ты глухой или, б**, тупой? Вылей это, б**, себе на голову!

После того, как я опрокинул на себя четыре полные бутылки ледяной воды, сумев при этом не выказать ни малейшего огорчения, младший капрал наконец смягчился:

– Может, кто-нибудь из вас, «партизан», покажет этому придурку, как все надо делать?

В тот вечер один из парней продемонстрировал мне правильную технику. Нужно наполнить раковину водой, полностью погрузить в нее бутылку, ударить по ней, чтобы выпустить все пузырьки, затем закрыть раковину крышкой, оставив бутылку на какое-то время под водой. Это был единственный способ наполнить ее в соответствии со стандартами младшего капрала. Но это было еще не все. Когда младший капрал подойдет, чтобы осмотреть бутылку, надо слегка сжать ее, чтобы уровень воды поднялся до самых краев. Все, кроме меня, знали, как это делается.

Я не мог поверить в то, что Крэнстон прошлым вечером специально умолчал об этом, чтобы затем насладиться моим унижением, писая кипятком. Наряду с этим я уяснил для себя, что младший капрал, по крайней мере, научил меня тому, чего я с тех пор никогда не забывал: важно внимание к мельчайшим деталям, даже если это и кажется тебе таким ничтожным, как наполнение бутылки водой до самых краев. На поле боя эти последние два глотка могут спасти тебе жизнь. Я пронес этот урок через всю свою службу. Я запомнил навсегда: если напортачить в мелочах, это может привести, блин, к очень большим неприятностям.

На поле боя эти последние два глотка могут спасти тебе жизнь. Я пронес этот урок через всю свою службу. Я запомнил навсегда: если напортачить в мелочах, это может привести, блин, к очень большим неприятностям.

Это понимание, однако, не очень помогло мне в то утро во время нашего базового испытания на выносливость. К тому времени, когда мы наконец отправились на первую пробежку в полторы мили, четыре бутылки ледяной воды уже впитались в мои волосы и одежду. Я чувствовал себя промокшим, замерзшим и униженным. Но именно тогда я понял, что либо позволю тому, что произошло, сожрать меня изнутри, либо я использую это в своих интересах. Вместо того чтобы пытаться подавить свой гнев, я позволил ему расти, напитывая меня энергией. С каждым шагом я вспоминал самодовольный взгляд Крэнстона и трансформировал свою ярость от его предательства в источник энергии, который придавал мне силы. Я инстинктивно понимал, что это была лучшая месть, которую только я мог себе вообразить.

Несмотря на неприятные для меня события того утра, мне удалось на первой пробежке занять второе место. Крэнстон же закончил бег где-то в хвосте группы. После весьма напряженной утренней физзарядки нас повели на обед. Как уже привык, я сел один на углу стола со своим рисом, рыбой и стаканом воды. Я смог различить, как некоторые парни беседовали с Крэнстоном, упоминая меня. «Этот Энт – отличный парень!» – произнес кто-то в ходе этих разговоров. Я не смог разобрать, каким был ответ, но остаток обеда я доел с большим удовольствием. Пройдет совсем немного времени, и я окажусь далеко от этого неудачника, пытавшегося подрезать мне крылья и помешать перевестись в гарнизон Каттерик. У меня не было никаких сомнений в том, что его вскоре кто-нибудь прикончит и что я больше не увижу его никогда.

После обеда настало время марш-броска с тяжелым грузом за спиной. Это называлось «выдвижением с нагрузкой к полю боя». Нам предстояло преодолеть восемь миль с вещмешками, в которые мы накануне вечером уложили груза на 40 фунтов. Там был спальный мешок, консервы, сухие пайки – то есть все то, что мы действительно взяли бы с собой в район ведения боевых действий в качестве средств первой необходимости. В назначенный срок мы доложили младшему капралу о своей готовности и вновь выстроились с вещмешками перед собой. Рядом с младшим капралом шел дежурный курсант с весами. Расправив плечи и подняв подбородок, я наблюдал за тем, как младший капрал, перемещаясь вдоль строя, поднимал вещмешки и взвешивал их один за другим. Он делал это так, чтобы результат на весах мог видеть только он сам и дежурный курсант. Это было устроено для того, чтобы мы как следует понервничали, прежде чем нам подтвердят нужный весовой норматив.

Я с трудом удержался от того, чтобы не расплыться в широкой улыбке, когда вещмешок Крэнстона оказался легче на целый фунт.

– Иди и положи туда камень! – велел ему младший капрал, показав на достаточно крупный булыжник под деревом на небольшом зеленом пятачке по другую сторону дороги. Когда Крэнстон вразвалку вернулся с этой каменюкой в руках, я понял, что булыжник добавит по меньшей мере десять фунтов¹³ веса к его вещмешку. Вскоре настала моя очередь. Наблюдая за тем, как мой вещмешок кладут на весы, я заметил, что Крэнстон проявляет к этому процессу не меньший интерес. У меня в голове промелькнула мысль: «А не мог ли он мне как-то навредить?» В течение долгих мгновений младший капрал безмолствовал, а затем наконец произнес: «Все в порядке, можешь надевать!» Слава богу!

Сразу же после окончания проверки вещмешков младший капрал рявкнул: «За мной!» С этими словами он и дежурный курсант побежали. Под словом «побежали» я имею в виду, что они стремительно умчались с плаца, а затем и вообще из гарнизона, оказавшись на огромном учебном полигоне размером не менее двадцати квадратных миль. Я старался не отставать от них, и первые две мили мне это удавалось. Однако затем, поначалу почти незаметно, а вскоре все более отчетливо, я стал понимать, что теряю силы. «Я могу бежать! – убеждал я себя, хотя мои колени подкашивались, а пот обильно струился по моей шее. – Я точно знаю, что могу бежать! Мне просто мешает этот груз за спиной!»

Мне потребовалось некоторое время, чтобы понять, почему остальным было бежать намного легче. Проблема заключалась в моем росте. У меня были относительно короткие ноги, а это означало, что мне приходилось работать ими намного активнее. В то время как остальные могли просто быстро шагать, мне приходилось по-настоящему бежать. Я не собираюсь оправдываться. «Выдвижение с нагрузкой к полю боя» являлось обязательной частью подготовки на курсах. Так отрабатывалось умение приступать к операции с грузом для выживания. Если ты не мог поддерживать нужный темп и не поспевал за остальными, это означало, что ты не был способен справиться с поставленной задачей. Все было предельно просто. О том, чтобы делать поблажку низкорослым, не было даже речи, точно так же, как исключались поблажки физически слабым или недостаточно мотивированным. Я это прекрасно понимал.

Тем не менее бег меня по-настоящему изматывал. При каждом шаге под весом вещмешка мои ноги гудели, я задыхался и терял силы. А впереди, как мне было известно, нас ожидало новое испытание. Грязная тропа в конечном итоге привела меня к началу подъема, о котором я был наслышан. Это был легендарный «Холм партизан», который назывался так потому, что губил «партизан», ломая их карьеру. По мере того как я приближался к нему, меня охватывала неуверенность в себе и отчаяние. Слева от себя я услышал хриплое дыхание другого парня, который догонял меня. Я обернулся – это был Крэнстон, который топал со своим булыжником в вещмешке. «Ты можешь быстро бегать, когда за спиной у тебя ни фига нет, – задыхаясь, просипел он, – но сейчас ты – полное дерьмо, не так ли?» Я поднял глаза – и меня покинули остатки сил. Я не мог поверить в то, что видел: «Холм партизан» уходил вверх практически вертикально. В отчаянии я оглянулся назад и с чувством стыда и ужаса осознал, что оказался последним в своей группе.

Это продолжалось неделями. Всякий раз, когда мы отрабатывали «выдвижение с нагрузкой к полю боя», я приходил последним, запыхавшийся, жалкий и несчастный. По иронии судьбы я впервые для себя раз за разом оказывался последним. Я не попадал в такую ситуацию и не испытывал такого гнетущего чувства со времен, когда надо мной издевались в школе. Я начал бояться тренировок с отработкой «выдвижения с нагрузкой к полю боя». А поскольку я отличился во время самой первой пробежки без груза, некоторые парни из моей группы, казалось, получали особое удовольствие, видя, как меня низвергают с пьедестала. Действуя, как правило, под руководством Крэнстона, они старались сказануть что-нибудь обо мне, уже находясь в жилом блоке. Все начиналось с театрального шепота в моем присутствии: «Какого хрена он все еще здесь делает?» После этого они говорили мне прямо в лицо: «Вали обратно в свою часть, Энт! Брось ты это дело! У тебя все равно ничего не получится».

Я прекрасно понимал, что они, по существу, стремились спровоцировать драку и что Крэнстон был их заводилой. И я ничего не мог с этим поделать, кроме как закалять свой характер, волю и дух. Точно так же, как это было с Иваном в гарнизоне Пирбрайт, я не собирался позволять им определять, кем и каким мне следует быть. Несмотря на то что со мной они вели себя по-хамски, я относился к ним с тем уважением, которое они должны были проявлять ко мне.

Если не считать постоянных провалов при отработке марш-броска «выдвижение с нагрузкой к полю боя», по другим дисциплинам дела у меня шли все лучше и лучше. Я хорошо бегал без груза за спиной, был первым в спортзале. Я был уверен, что мой успех в этих областях являлся единственной причиной, по которой меня еще не отправили обратно в часть. Однако так не могло продолжаться до бесконечности. Отведенное мне время неумолимо истекало, и я это знал. В отработке «выдвижения с нагрузкой к полю боя» у меня не было никакого прогресса. И это было очевидно для всех, включая наших инструкторов.

Каждые четыре недели мы выстраивались перед офисом младшего капрала, и нас вызывали туда по одному. На столе у капрала находилось два предмета: слева лежал желанный темно-бордовый берет, а справа стоял стакан кислого молока. Если в отношении «партизана» было принято решение об отправке в гарнизон Каттерик, то ему велели прикоснуться к берету. В противном случае «партизану» приходилось нюхать кислое молоко. Меня стандартно начинало подташнивать, когда мне приказывали: «Миддлтон, нюхай кислое молоко!» Как-то раз, когда я снова ждал своей очереди перед офисом младшего капрала, я увидел, что Крэнстон выходит оттуда с абсолютно сияющим видом. Ему даже не нужно было ничего объяснять, все было очевидно: он прикоснулся к берету.

Между тем марш-броски с грузом за спиной к «Холму партизан» давались мне все сложнее. Я здорово повредил себе ноги. Кроме того, поскольку мне приходилось бежать в то время, как все остальные просто быстро шли, мой вещмешок, болтаясь из стороны в сторону, натирал мне спину. Все парни страдали от так называемых «рюкзачных ожогов», но мои «ожоги» были на порядок серьезнее. Моя спина ныла от ссадин, и я был вынужден по вечерам аккуратно перевязывать свои раны изолентой. Когда я бежал, я просто пытался отрешиться от той боли, которую мне причинял вещмешок за спиной. А что еще я мог сделать?

Однако в моем пребывании на подготовительных курсах был и положительный момент. Почти всегда на выходных я мог уехать из гарнизона Олдершот. Я оставлял казарму и отправлялся в Портсмут, чтобы провести время со своей бабушкой (отчасти, чтобы сбежать от кошмарной обстановки жилого блока и ужасной казарменной еды, отчасти, чтобы хотя бы на время избавиться от Крэнстона и его приятелей). Я не хотел обременять бабушку своими проблемами или каким-либо образом портить наше совместное времяпрепровождение. Вместе с тем она удивлялась тому, что я до сих пор не в гарнизоне Каттерик. Бабушка осторожно задавала мне наводящие вопросы, отвечать на которые я всячески избегал.

Однажды субботним вечером, после нескольких месяцев моих мучений на подготовительных курсах, я, устраиваясь за обеденным столом со своими любимыми сосисками с капустой и пюре, не сдержался и поморщился от боли.

– В чем дело, Энтони? – поинтересовалась бабушка.

– Ни в чем, – улыбнулся я в ответ. – Предлагаю подкрепиться! Все это выглядит просто потрясающе!

– И все же, что случилось, дорогой? Тебе больно? У тебя болит спина?

– Ничего страшного! Скажи, это сосиски из мясной лавки? Они просто огромные.

– Дай-ка мне посмотреть! – велела бабушка. – Кто знает, может быть, я смогу тебе помочь.

Я попытался всячески отвлечь ее расспросами о замечательных сосисках, потом попытался отшутиться, однако позднее стало ясно, что она добьется своего. Я нехотя встал, повернулся к ней спиной и задрал свою рубашку. Ее взору открылись струпья, шрамы и кровоточащие раны.

– О боже! – выдохнула она, и ее голос задрожал. – Что с тобой сделали?

Я одернул рубашку и пожал плечами:

– Бабушка, я сам хочу этого.

– Но зачем тебе это нужно, Энтони?

– Я хочу, чтобы меня перевели в 9-ю парашютно-десантную эскадрилью, а для этого мне приходится так тренироваться. Это нормально. Для меня здесь нет никакой опасности.

– Тебе не нужно никому ничего доказывать! – воскликнула бабушка. – И в конце концов, тебе вовсе не обязательно становиться десантником!

– Но я не хочу быть просто инженером, – ответил я ей.

– Почему? Почему ты не хочешь им быть?

– Потому что я хочу, чтобы на моем берете были крылышки, – сказал я, пожимая плечами, и снова взялся за нож с вилкой.

Когда я поднял голову, то увидел, что бабушка плачет.

Лежа той ночью в постели, я размышлял о ее словах. Как мне объяснить ей, почему я так сильно хочу получить свой берет с крылышками? Это было все равно что пытаться растолковать, почему зеленый – это зеленый или почему Крэнстон – придурок. Для меня парашютно-десантные войска были элитным родом войск, а десантники – небожителями. Кто же не хочет стать небожителем? Я чувствовал, что это было моим предназначением, моей судьбой – носить шеврон с крылышками и темно-бордовый берет, и эмблему с изображением Пегаса как знаки моей принадлежности к 5-й воздушно-десантной бригаде, в состав которой входит и 9-я парашютно-десантная эскадрилья. Я хотел считать себя равным этим небожителям.

Я никогда по-настоящему не задумывался над тем, зачем я добивался этого и насколько реалистичны были мои планы. Я находился на подготовительных курсах уже несколько месяцев, и, честно признаться, мне становилось все труднее. Возможно, я уже разуверился в себе и потерял надежду на успех. Парни в моей группе, похоже, тоже были согласны с тем, что у меня не было никаких перспектив. Что же меня ожидало в том случае, если бы я все-таки решил сдаться? Но как бы там ни было, решение оставалось за мной. Причина, по которой я оказывался последним на марш-бросках, была проста – у меня были недостаточно длинные ноги, и я ничего не мог с этим поделать. Судя по всему, разумней всего мне было бы просто смириться с этим. Я должен был прислушаться к мнению своей бабушки. Она прожила уже достаточно долго и хорошо разбиралась в жизни. «Иди в обычный инженерно-саперный полк! – сказал я себе. – Занимайся тем, что у тебя получается лучше всего».

На следующее утро я проснулся, чувствуя себя разбитым и усталым, но испытывая облегчение от того, что наконец-то принял решение. На прощание я обнял бабушку и перекинул сумку через плечо, теперь уже не скрывая, что мне больно от прикосновения сумки к телу.

– Я тут подумал и понял, что ты права, – сказал я ей. – Я не создан для парашютно-десантных войск. Меня подводят мои ноги. Этого никак не изменить, как бы сильно я ни хотел добиться своего.

В конечном итоге я решил, что для меня все кончено.

Я ожидал, что она обрадуется, услышав сказанное, но она просто вздохнула. Это смутило меня. Неужели я разочаровал ее?

После того как я вернулся в казарму, все закрутилось по-старому. Снова тяжелый вещмешок бил по моей спине, снова восемь мучительных миль я испытывал невыносимую боль, снова тащился вверх по «Холму партизан». Помимо этого, снова нужно было пробираться через адское место под названием «Семь сестер», проходить через так называемую «Нору в стене», для чего надо было проползти по яме, полной вонючей жижи и бутылочного стекла, которое бросали туда шпаки¹⁴, а затем протиснуться через узкую щель в кирпичной стене. Пока я вновь проходил весь этот безумный маршрут, я размышлял о реакции моей бабушки. Я знал, что она искренне заботилась обо мне и принимала все мои проблемы близко к сердцу, но я также подозревал о ее убежденности в том, что я выше всего этого. Как же мне следовало поступить? Я не знал магического заклинания, чтобы, блин, произнести его и увеличить длину своих ног сразу на десять дюймов¹⁵.

В тот день я снова пришел последним, показав худшее время за весь период учебы. Когда я переводил дыхание в сторонке, стоя один у армейского грузовика, один из младших капралов подозвал меня: «Миддлтон, иди сюда!» Я, пошатываясь, подошел к нему, и он сказал:

– Послушай, парень, у тебя есть настрой, есть сила воли, этого у тебя не отнять, вот почему ты все еще здесь… Но у тебя слишком маленький рост, слишком хрупкое телосложение. Ты не такой, как другие. Ты отличаешься от них.

Что я мог на это ответить? Я сказал лишь: «Ясно, младший капрал!»

Пока грузовик вез нас обратно к казармам, я наблюдал из-за края брезента, как позади остается грязная колея и армейские ограждения. В конечном итоге я решил, что для меня все кончено. Судя по всему, меня вскоре собирались возвращать обратно в часть, и я мог бы сам с достоинством отказаться от этих учебных курсов, избавив начальство от лишних хлопот. При этом я представил себе выражение лица Крэнстона, когда он узнает о моем отчислении, его мерзкую ухмылку. «Ты не такой, как другие, – сказал младший капрал. – Ты отличаешься от них». Я отличаюсь от Крэнстона? Я не так хорош, как он? Я хуже его? Я внезапно обнаружил, что меня переполняет чувство гневного протеста. А потом произошло нечто странное. Чем больше я впадал в ярость, тем меньше мне досаждала боль в спине. Я вспомнил, как смог добиться успеха во время первой пробежки, используя свою ненависть в качестве источника энергии. И теперь я тоже сосредоточился на этом чувстве. Я ощутил в себе прилив сил и готовность к действию. К тому времени, когда наш грузовик подъехал к казармам, я был готов попросить водителя развернуться и отвезти меня обратно к «Холму партизан», чтобы я мог вновь совершить марш-бросок.

А потом произошло нечто странное. Чем больше я впадал в ярость, тем меньше мне досаждала боль в спине.

Сложилось так, что через два дня к нам прибыла новая группа курсантов. Один из парней оказался слегка полноватым, и это означало, что общее внимание переключилось с меня на него. Это также означало, что на следующем марш-броске я пришел не последним. Я в полной мере использовал свой гнев на Крэнстона, чтобы придать себе новых сил, получить за счет этого дополнительную энергию. На каждой отработке «выдвижения с нагрузкой к полю боя» я теперь показывал все более высокие результаты. Это произошло исключительно благодаря нужному психологическому настрою. Я снова начал подниматься вверх по пирамиде, становясь все ближе к ее вершине. И не успел я опомниться, как пришла разнарядка на двух или трех курсантов для учебных курсов на базе 9-й парашютно-десантной эскадрильи. К тому моменту было совершенно очевидным, что я буду одним из них.

Этот опыт стал для меня уроком, который я никогда не забуду и который я до сих пор регулярно применяю на практике. Твой враг – это источник твоей энергии. Ненависть к нему может стать для тебя самым мощным источником мотивации. В жизни ты всегда будешь сталкиваться с завистниками и просто с теми, кто не верит в тебя, в твои способности. Гнев по отношению к каждому из них можно умозрительно трансформировать в батарейку для своей энергетической сети. Воспользуйся такой возможностью, чтобы отомстить им, и ты осознаешь, что достигнутый таким образом успех – это не только самая приятная форма мести, но и единственно позитивная ее форма.

Однако подобное отношение к своим врагам таит в себе определенные риски. По-настоящему я осознал это только во время службы в Королевской морской пехоте, много лет спустя.

Это случилось незадолго до обеда солнечным июльским днем, когда я вернулся с тренировочного полигона «Вудбери-Коммон»¹⁶. Я смахивал ветки, листья и траву со своего маскировочного костюма рядом с жилым блоком и уже собирался зайти в него, когда мимо прошел молодой парень, с которым я несколько дней назад познакомился в столовой.

– Эй, Энт, ты слышал о том морпехе, который погиб в Афгане? – поинтересовался он.

Мое сердце бешено заколотилось.

– Кто это? – спросил я.

Он в ответ пожал плечами:

– Не знаю. В учебных блоках только что услышали об этом. Похороны планируется провести в административном здании, прямо сейчас уже начали подготовку. Но имени я не знаю. Мне просто было интересно, не в курсе ли ты, кто это?

– Нет, приятель. Я без понятия.

Как только он ушел, я быстро подошел к кабинету младшего капрала и постучал в дверь.

– Извините, что беспокою вас, сэр, – обратился я к нему. – Но я только что услышал, что с одним из наших парней в Афганистане случилось это. Все правда?

– Да, это так, могу подтвердить, – ответил он.

– Кто это? – спросил я.

– Я не могу называть имен, Миддлтон, – вздохнул он. – Мы еще не сообщили эту новость его семье.

– Сэр, прошу вас!

Последовало долгое молчание.

– Могу лишь сказать, – в конце концов произнес младший капрал, – что ему нравилось жонглировать.

Меня словно током ударило: это был Льюис, один из моих лучших приятелей. Мы стали закадычными друзьями, когда я проходил курсы снайперов морской пехоты, но в Лимпстоуне все хорошо знали его. Окончив одну из лучших школ Портсмута, он был прекрасным оратором, кроме того, всегда излучал позитивную энергию и отличался некоторыми странностями. Часто можно было наблюдать, как в свободное время он прогуливался по жилым блокам, занимаясь своим любимым делом – жонглированием. Иногда он подбрасывал в воздух блестящие шары, иногда – оружие. Если бы ты встретил Льюиса на улице, то подумал бы, что навстречу тебе идет юрист или добродушный учитель географии. На самом же деле это был один из лучших спецназовцев в Британской армии.

Смерти, как эта, являлись частью нашей службы. Нам приходилось постоянно узнавать о гибели солдат на поле боя. Но для меня стало шоком услышать, что это случилось с одним из наших парней. В моем представлении быть морским пехотинцем означало являться непобедимым. Иногда мне начинало даже казаться, что мы могли уклоняться от пуль. Узнав о смерти своего друга, я некоторое время сидел на краю кровати и смотрел на свой телефон, задаваясь вопросом: как это могло произойти? В результате огня противника? Или же это было самодельное взрывное устройство на маршруте движения? А может, причиной гибели стал какой-нибудь коррумпированный афганец, работавший на британских военных? О таких афганцах ходило много разных историй. Через десять минут я встал, привел себя в порядок и начал готовиться к тренировке, которая должна была быть после обеда. Что мне еще оставалось делать?

Через неделю тело Льюиса было возвращено на родину. Таким образом, спустя десять дней после того, как я услышал новость о его гибели, я оказался в огромном темном каменном соборе на его похоронах. Его проводили в последний путь со всеми воинскими почестями, включая оружейный салют из десяти стволов и торжественный пролет двух самолетов «Хок» после окончания церковной службы. Меня пригласили принять участие в погребении, которое должно было состояться в полутора часах езды от собора, и быть одним из тех, кто понесет гроб на похоронной процессии. На погребении было всего десять человек, включая членов семьи. Я наблюдал за вдовой Льюиса и его двумя дочерями, восьми и десяти лет, которые стояли рядом с темным, сырым, черным проемом в земле. Я никак не мог избавиться от мысли: сейчас там окажется муж и отец. Они читали молитвы и старались держаться вместе. Я был поражен не только их мужеством, но и бесконечной глубиной их любви к своему мужчине, которого уже нет.

Когда церемония прощания завершилась, гроб с телом подняли на веревках, я вынул металлические подставки и направил его к яме, куда его медленно опустили. Семья Льюиса вышла вперед, чтобы бросить напоследок розы и пригоршни земли. Когда комки земли начали с грохотом падать на крышку гроба, девочки принялись отчаянно рыдать, прижав руки к лицу. Слезы текли между их бледными пальцами. Было ясно, что им будет очень трудно научиться жить без отца. Возможно даже, что они не смогут никогда этому научиться. Их отчаяние было настолько велико, что, казалось, оно, не поместившись в их сердцах, вырвалось наружу и обожгло всех нас.

Больше всего меня поразило мужество вдовы Льюиса, которая держала себя в руках ради своих детей. Когда церемония прощания закончилась, я подошел к ней и сказал:

– Льюис был благородным человеком. Если я или кто-либо из наших парней можем хоть что-то сделать для вас, мы всегда в вашем распоряжении.

Вдова посмотрела на меня. Ее взгляд был пуст. Как я мог понять, сейчас ее не было здесь, с нами. Та реальность, в которую ей пришлось погрузиться, была для нее настолько невероятной, что, казалось, у нее сработал какой-то защитный инстинкт, закрывавший ее от всего происходящего. Скользнув по мне безжизненным взглядом, она произнесла в ответ стандартную фразу: «Благодарю. Спасибо вам».

Я собрался было уже уходить, когда что-то вдруг остановило меня, и я добавил:

– Я хочу, чтобы вы знали, что смерть Льюиса не останется без ответа.

При этих словах она встрепенулась, словно проснувшись, и посмотрела прямо мне в глаза. Вернувшись в реальность, она сказала одно-единственное слово: «Хорошо!»

Когда после похорон я оказался в командировке в Афганистане, гибель моего друга практически не выходила у меня из головы. Я постоянно помнил о его смерти, воспоминания о ней являлись для меня мощным источником мотивации, моей движущей силой. Я жаждал отомстить за своего друга, за боль его вдовы и дочерей. То, что эта ненависть захлестнула меня, стало для меня большой проблемой. Я чувствовал, как меня одолевает желание убить всех афганцев до единого. Я считал виновными в его гибели всех, кого я встречал в Афганистане во время патрулирования. Я был готов прицелиться и выстрелить в каждого местного жителя, в котором чувствовал малейший намек на угрозу или негативное отношение к себе. На какое-то время я просто возненавидел мусульман. Самое удивительное заключалось в том, что наряду с этим я часто встречался с доброжелательно настроенными к нам афганскими семьями, ел вместе с ними лепешки, шутил – и не помышлял ни о чем дурном. Однако, как только я покидал их дом и возвращался к себе на базу, я начинал думать: «Ладно же, вы, последние ублюдки, доберусь еще до вас!» И мне хотелось располосовать их всех длинными очередями.

Большинство людей не понимают, что такое настоящая ненависть и зачем она нужна. На самом деле она нам необходима. Именно благодаря своей ненависти мы оказываемся остро мотивированными к самозащите. Ненависть к фашизму и коммунизму помогла нам пережить двадцатый век, сохранив наши неизменные ценности. Точно так же ненависть к радикальному исламу и порождаемому им терроризму помогает нам сегодня справиться с нашими проблемами. Ненависть – это естественное человеческое чувство на уровне инстинкта, которое появляется у нас не просто так. Вместе с тем это весьма опасный инструмент, который следует использовать мудро и деликатно. Требуется хладнокровие и выдержка, чтобы позволить ненависти послужить тебе, не дав ей при этом лишить тебя разума и швырнуть в бездну безрассудства.

К сожалению, именно это и начало происходить в Афганистане. Смерть Льюиса стала личным делом для всех, кто его знал. Ненависть, которую породила его гибель, заставила многих принимать неверные решения. Оказавшись в Афганистане, я слышал, как морские пехотинцы говорили между собой: «Если у кого-то из них есть оружие, значит, это плохой парень. Просто убери его, даже если он представляет минимальную угрозу. Просто делай то, что ты должен делать». Я испытывал такие же чувства, как и они, но я не хотел быть похожим на вооруженного бандита. Когда твоя психика расшатывается и начинает давать сбои, ты рискуешь оказаться на территории военных преступлений. Я не осуждаю никого из своих коллег. Я прекрасно понимаю, каково это, когда убивают твоего друга. Я нисколько не преувеличиваю, заявляя, что временами чувствовал себя настоящим зверем, охваченным жаждой крови. Вернуть себе самоконтроль являлось одной из самых сложных задач в моей военной карьере.

Я прекрасно понимаю, каково это, когда убивают твоего друга. Я нисколько не преувеличиваю, заявляя, что временами чувствовал себя настоящим зверем, охваченным жаждой крови.

Ненависть – это та энергия, которая может сожрать тебя изнутри. Если ты слишком близко к сердцу принимаешь необходимость отомстить своим врагам, это может овладеть тобой до такой степени, что ты станешь, с одной стороны, предельно осторожным, а с другой – чрезмерно агрессивным, и никто не захочет тогда находиться рядом. Я знаю одного человека, который превратился в такую неадекватную личность. Я познакомился с ним, снимая вторую серию телепрограммы «САС: Дерзай и победишь» на заброшенной военной базе в эквадорских джунглях. Его звали Джефф, и он был монтажником спутникового оборудования и бывшим наркоманом, которого депортировали из Австралии после какого-то неприятного инцидента и который в свое время отсидел шесть месяцев в тюрьме.

Как только я впервые увидел его, мне сразу же стало понятно, что это за человек. Все участники телешоу ранним утром построились в шеренгу на импровизированном плацу, окруженном армейскими строениями с рифлеными крышами. До начала испытания я решил выступить перед ними с устрашающей речью, которая должна была стать проверкой на прочность.

– Та обстановка, в которой вы оказались, крайне жестока, – заявил я. – Все кругом настроено к вам враждебно. Обстановка вызывает клаустрофобию. Она способна сожрать вас с потрохами. Она легко сломает волю большинства из вас. Если кто-то попытается сопротивляться ей, она его просто перемелет, поверьте мне. Если мне придется нянчиться с кем-нибудь из вас, я предпочту, на х**, просто избавиться от такого участника. Нам нужны те, кто способен сам о себе позаботиться. В течение следующих девяти дней вы все находитесь в моем полном распоряжении. Примите это к сведению, джентльмены.

Произнося речь, я внимательно следил за тем, что «говорили» тела участников, – и совершенно четко понял: у Джеффа проявились проблемы, которые свидетельствовали о сложностях в общении с окружающими. То, как он себя вел, дало мне понять, что есть серьезные проблемы с самооценкой и с подчинением начальству. Он был невысоким, широкоплечим парнем. Когда я начинал задавать вопросы собравшимся для прохождения тестов, другие парни внятно отвечали: «Да, инструктор!» Но когда я адресовал эти вопросы конкретно Джеффу, то слышал в ответ лишь: «Угу. Угу». Я понял, что передо мной классический проблемный ребенок, одержимый гипотетическими врагами, о которых он постоянно думает. Образы этих врагов контролировали каждую его мысль, каждый шаг. Не он использовал их для своей энергетической подпитки, а они использовали его, изматывая и опустошая.

Я решил вплотную заняться Джеффом, чтобы, задев его за живое, расшевелить этого парня. В нашем распоряжении была так называемая «зеркальная комната», переоборудованный транспортный контейнер, где мы проводили свои беседы с пристрастием. Участники испытаний вызывались туда без предупреждения. На голову им надевали капюшон, дополняли его защитными очками и вели испытуемых через множество дорожек с поворотами, чтобы полностью дезориентировать их. Затем участники оказывались за столом со мной и еще одним представителем нашего штаба со стороны руководства.

В первый же вечер я велел доставить Джеффа в «зеркальную комнату» для встречи с нами. Вместе со мной был бывший оперативник САС Марк Биллингем, или просто Билли, весьма талантливый парень.

– В тебе ощущается какая-то напряженность. Похоже, тебя не отпускает тревога, – сказал я Джеффу. – Я пока не могу до конца понять, в чем заключается ее причина. Ты кажешься достаточно непредсказуемым, плохо управляемым человеком. Как только я увидел тебя, я понял, что от тебя можно ожидать всего, чего угодно. Словно у тебя в голове есть переключатель, готовый щелкнуть в любой момент. И как только это происходит, ты перестаешь контролировать себя.

Билли принялся копаться в его прошлом и смог вскоре выяснить, что Джефф был наркоторговцем.

– И тебя не мучила е**ая совесть? – поинтересовался он у него.

– Нет, нисколько! – с вызовом ответил ему Джефф. – Мне было насрать на всех!

Теперь мы кое-что прояснили для себя. Сейчас перед нами сидел настоящий Джефф, без всякого камуфляжа. Билли усилил давление на нашего клиента:

– А ты, на х**, когда-нибудь прикидывал своими тупыми мозгами, сколько жизней ты испоганил?

Джефф резко вздохнул, опустил голову и медленно провел рукой по макушке. Приближался момент истины. Он был близок к тому, чтобы сломаться.

– Э-э, да, нет, – пробормотал он.

– У тебя ведь есть дочь, – вновь подключился я. – Сколько ей лет?

– Четырнадцать.

– Она употребляет наркотики? – задал вопрос Билли. Он целился прямо в яремную вену. Было видно, что Джефф изо всех сил старался держать себя в руках.

– Я задал тебе вопрос: она употребляет наркотики? – повторил Билли.

– Я услышал твой дурацкий е**ый вопрос! И я не вижу смысла на него отвечать!

Этот парень, казалось, сейчас взорвется, словно граната с выдернутой чекой. Ситуация требовала жесткого контроля. Проанализировав его прошлое и имея впечатление о его внушительной, брутальной внешности, я понял, что, если он начнет буйствовать, нам мало не покажется. Поэтому я поднялся со своего места и, приблизившись, словно навис над ним, давая тем самым понять: лучше не начинать скандала, иначе он может закончиться плохо.

– Расслабься! – велел я ему. – Успокойся! Как ты думаешь, почему мы бьем на твои эмоции? Если бы ты, попав во враждебную обстановку, отреагировал так же, как сделал только что, знаешь, что бы случилось с тобой? Ты бы получил пулю в затылок.

Ему было невдомек, что его поведение и отношение к окружающим не представляло для меня никакой проблемы. Для меня не имел никакого значения тот факт, что он являлся проблемным ребенком. Более того, я даже не имел ничего против такого положения дел. Я вполне могу работать над такими проблемами и даже получать огромное удовольствие, устраняя их. Для меня было важно лишь то, чтобы он был в состоянии помочь самому себе, чтобы он мог обеспечить самоконтроль, а я не был уверен, что он способен на такое.

Дело в том, что спецназ ищет людей, которые привыкли балансировать на острие бритвы. Многие из нас были похожи (а зачастую и остаются похожи) на Джеффа. Немало бойцов из САС или Отряда спецназначения ВМС оказались бы в тюрьме, сделав в какой-то момент лишь шаг в сторону, отклонившись от жестких правил и перестав контролировать себя. Многие из нас постоянно балансировали на грани самоуничтожения. Для нас действовал принцип: либо мы в состоянии контролировать это стремление к самоуничтожению, либо, поддавшись панике, остро реагируем на окружающее и срываемся (а для нас это означало, в первую очередь, бездумно нажать на спусковой крючок). И нередко наш палец застывал буквально в миллиметре от железа. Я могу со всей ответственностью подтвердить правоту этого утверждения. Я сам прошел через это. Знающие люди согласятся со мной. Именно по этой причине нас высоко ценят, именно поэтому мы добиваемся поразительных результатов. Именно поэтому мы прошли жесткий отбор в войска специального назначения. Но нас зачисляют в ряды спецназа, скрестив пальцы, надеясь на удачу и молясь, чтобы мы не сорвались.

Мы предоставили Джеффу возможность поразмышлять этой ночью о нашем разговоре. На следующее утро он опоздал на построение. Участникам испытаний был отведен для завтрака четкий промежуток времени, с шести до половины седьмого, и они должны были завтракать все вместе. Пока они ели, я осмотрел их спальни и увидел, что кто-то бросил свою зубную щетку и зубную пасту на кровать, вместо того чтобы должным образом упаковать гигиенический набор. Я сразу же понял, что это, должно быть, Джефф. Такое поведение было настоящим подарком для меня, и я не преминул им воспользоваться.

Когда участники вернулись после завтрака, я ждал их у спального блока, преграждая им путь. Как только они собрались, я объявил:

– Я хочу, чтобы вы осмотрели все спальни, ничего не трогая, и определили, в какой из них нет порядка.

Они сразу же увидели брошенные на кровать щетку с пастой.

– Чьи они? – спросил я.

– Джеффа.

Для меня было ясно, что приступ ярости не отпускал Джеффа всю ночь, он бушевал, плохо контролируя свои действия.

– Ты только что облажался, не так ли? – поинтересовался я у него. – Ты считаешь себя особенным? Что дает тебе право так считать?

После этого я велел всем пройти на плац, где я разложил коврик из пенопласта, и попросил принять положение для отжимания. Джеффу я указал отдельно:

– Ложись! Расслабься! Остынь!

Однако в ответ он только огрызнулся:

– Да пошел ты! Ты решил меня окончательно взбесить, гребаный придурок!

С этими словами он сорвал нарукавную повязку, которая выдавалась всем участникам испытаний, и тем самым подписал себе приговор. Теперь ему можно было смело заказывать билет на самолет обратно в Великобританию.

Самое интересное заключалось в том, что я не собирался мучить его отжиманиями. Ему предстояло побыть в упоре лежа всего минут пять, и после этого, убедившись в готовности Джеффа к сотрудничеству, я занялся бы коррекцией его поведения, что пошло бы ему только на пользу. Я искренне хотел привести Джеффа в нормальное состояние, но теперь он сжег все мосты.

Напоследок, когда его осматривали перед вылетом домой в медицинском кабинете, я решил еще раз поговорить с ним. Я видел, что он все еще клокочет от ярости, и на всякий случай приготовился защищаться. Когда я присел на край медицинской кушетки, мои мышцы напряглись, я был начеку.

– У тебя большой потенциал, но ты похож на тикающую часовую бомбу, – сказал я ему. – Ты непредсказуем, и это делает тебя ненадежным. Что меня расстраивает, так это то, что ты умудрился испортить свою жизнь. Но ты можешь все исправить, для этого тебе достаточно щелкнуть нужным переключателем в своей голове. Ты ведь любишь свою дочь. Однако ей не будет от тебя никакой пользы, когда ты, на х**, окажешься в полной заднице.

– Я оказался слабаком, – признал он. – И ты знаешь это так же хорошо, как и я. Я рассчитывал на то, что смогу доверять себе, если пройду через испытания. Но этого не случилось.

И он разразился слезами. В то утро я выступал в качестве врага Джеффа. Это был мой подарок ему. Он должен был использовать меня, чтобы напитаться энергией. Однако вместо того, чтобы за счет острой неприязни ко мне почерпнуть для себя нужную порцию энергии, он позволил ненависти ко мне сожрать себя изнутри.

Как-то я попал в похожую ситуацию, когда понял, что можно, испытывая сильную боль, за счет конфликта с самим собой набраться новых сил. Этот опыт был крайне необходим для меня, поскольку я уяснил, что есть возможность научиться справляться с болью на поле боя, где ты зачастую оказываешься перед выбором: либо ты превозмогаешь себя и двигаешься со сломанной лодыжкой или с пулевым ранением ноги, либо погибаешь. Я осознал, что в таких случаях нужно превратить свое собственное тело в образ врага, сосредоточиться на том, что именно причиняет тебе болевые ощущения, чтобы ответить на это яростью. У тебя в голове должно пульсировать: «Ты, б**, думаешь, что тебе больно, так? Что ж, я, на х**, сейчас покажу тебе!»

Речь идет о том, что не так давно меня пригласили в казармы Стоунхаус в Плимуте, в которых расквартирована 3-я бригада «коммандос», на мероприятие по сплочению коллектива. Я согласился принять участие в запланированных на утро тренировках по бразильскому джиу-джитсу¹⁷. Однако за неделю до этого я сломал большой палец на правой ноге. Я не собирался отказываться от своего обещания, но через двадцать минут от начала схватки на ковре я почувствовал, что повторно сломал тот же палец. Я испытывал мучительную боль и понимал, что мне предстоит находиться на ковре еще два часа. Поэтому я решил абстрагироваться от этой ситуации. Я превратил свой палец в образ своего врага и вступил с ним в жесткий конфликт: «Ты хочешь доставить мне мучения? Тебе охота поболеть? Ты еще не знаешь, что такое настоящая е**ая боль! Попробуй-ка вот это!» После каждого раунда я тайком бил этим пальцем о пол или подходил к стене и, когда никто не смотрел в мою сторону, пинал ее, приговаривая про себя: «У меня есть дело, которое нужно сделать, а ты, б**, считаешь, что можешь помешать мне, не так ли? Ладно, получи тогда за это!» Боль – это, по существу, агрессия против тебя, и, чтобы справиться с ней, ты должен также проявить в ответ агрессию.

Большинство людей никогда не испытывали себя на пределе своих возможностей, поэтому они не знают, каково это. У меня был такой опыт, и не один раз. Я даже знаю, каково это – испытывать себя за пределами человеческих возможностей, поэтому я хорошо знаю свое тело. Мне известны его возможности. Я знаю, что могу дойти до такого предела, когда мой разум и мое тело начнут требовать от меня: «Остановись немедленно! Прекрати, на х**, это!» И я вполне способен потребовать в ответ: «Это вы, б**, немедленно прекратите мешать мне, дряни вы такие!» Боль не определяет, что тебе следует делать. Боль лишь задает тебе вопрос. И от тебя требуется лишь сказать ей в ответ: «Нет!»

После всех мучений, через которые я прошел на подготовительных курсах, новая учебная программа трехнедельного «Парашютного курса для всех родов войск», организованного на базе роты «П» в гарнизоне Каттерик, показалась мне просто прогулкой по парку развлечений. Это было удивительно. Впереди были три недели марш-бросков, преодоления полосы препятствий и тренировок на высоте под названием trainasium, которые включали в себя, к примеру, такие вещи, как передвижение по верхушкам тридцатифутовых столбов¹⁸. Мне все это нравилось. Но я пока не был настоящим десантником. Поскольку я еще не прошел «курс прыжков», я относился к разряду тех, кого называли «пингвинами», которые, как известно, не умеют летать. Тем не менее предстоящий курс прыжков не являлся таким сложным испытанием, как подготовительные курсы. Здесь редко можно было потерпеть в чем-либо неудачу и провалиться. Я с нетерпением ждал, когда же наконец смогу приступить к обучению.

С учетом всех радужных перспектив я вернулся из Каттерика в гарнизон Олдершот с полной уверенностью в том, что по праву заслужил свой темно-бордовый берет. Я вел отчаянную борьбу за него, пройдя через серьезные испытания, поэтому моя убежденность в своих блестящих перспективах была просто непоколебимой. Однако теперь мне предстояло провести какое-то время вместе с теми, кто был свидетелем моей эпической битвы. Среди них был и Крэнстон, который ранее причислил меня к неудачникам. Я рассчитывал, что уж теперь-то, когда доказано, что он и его окружение ошибались, нам удастся выстроить новые отношения. Я не собирался держать на него зла.

В первый же день моего возвращения в Олдершот мы отправились на восьмимильную пробежку. Я привычно вырвался вперед и продолжил бег на этой позиции, как вдруг ко мне сзади резко приблизились двое: младший капрал и Крэнстон.

– Что ты делаешь впереди всех? – спросил меня младший капрал.

Все здесь было построено на протекционизме, предвзятом отношении, интересах кодлы. Наверх пробивался лишь тот, кто уже успел завязать кучу знакомств и у кого были правильные кореша. Они считались «настоящими пацанами».

Ничего не ответив, я попытался оторваться от них, увеличив дистанцию, но Крэнстон сделал рывок и сильно пнул меня сзади по ноге прямо по сгибу колена. Я повалился вбок и упал в канаву, ударившись о землю левой скулой.

– Ты только что вернулся из роты «П» и считаешь себя настоящим ох**ым героем! – крикнул мне Крэнстон через плечо, обгоняя меня. – Но на самом деле ты просто гребаная «салага»! Так что стухни, несчастная «салажня»!

Я поднялся на ноги и провел остаток пробежки в центре группы. Я просто кипел от злости. Получается так: будь позади всех – и тебя выделят, будь впереди всех – тебя тоже выделят. Я-то пошел в армию, чтобы отличиться, чтобы выделиться из всех. Чтобы превзойти остальных и стать первым. Я представлял себе, что буду окружен единомышленниками, чтобы найти у окружающих полное понимание. Но, оказывается, единственное место, где ты действительно можешь добиться успеха, – это вот здесь, посередине.

Что ж, мне оставалось только принять это. Впредь я буду пристраиваться где-то в середине, я больше не буду рваться вперед. Какой смысл делать это и мучить себя, когда меня туда просто не пустят? Для всех остальных принципиальное значение имело лишь то, что я был для них «салагой». Это было основополагающим принципом, альфой и омегой. Существовала железная иерархия, которая не имела ничего общего ни с твоим профессиональным мастерством, ни с твоими способностями, ни с твоей компетенцией. Все здесь было построено на протекционизме, предвзятом отношении, интересах кодлы. Наверх пробивался лишь тот, кто уже успел завязать кучу знакомств и у кого были правильные кореша. Они считались «настоящими пацанами». Они шли в паб, напивались там в хлам и безобразно дрались, и все вопросы решались именно в таком формате. У них все было схвачено.

1.Фраза «Дерзай и победишь» является девизом Специальной авиадесантной службы (САС) сухопутных войск Великобритании и располагается на гербе этого подразделения спецназа Британских вооруженных сил. (Здесь и далее примечания переводчика, если не оговорено особо.)

2.Здесь и далее при упоминании талибов следует иметь в виду, что «Талибан» – группировка, запрещенная в РФ. (Прим. ред.)

3.Лагерь «Пирбрайт» является базой Британской армии, на территории которой располагается учебный центр сухопутных войск «Пирбрайт» и ряд других армейских структур. Он известен тем, что в апреле 2021 года, после смерти принца Филиппа Маунтбеттена, герцога Эдинбургского, был использован для подготовки подразделений, представлявших все виды и рода Вооруженных сил Великобритании, к его похоронам.

4.Примерно 203 см и 173 см соответственно.

5.Эдвард Майкл «Беар» Гриллс – путешественник, телеведущий и писатель, бывший солдат британского спецназа САС. Известен благодаря приключенческой телепередаче «Выжить любой ценой», которая производится в Великобритании и транслируется по всему миру.

6.Около 27 кг.

7.Около 0,5 метра.

8.На базе указанной роты (полное название – рота «Пегас») организован предварительный отбор новобранцев для парашютно-десантных подразделений Британских вооруженных сил.

9.Военнослужащие Корпуса королевских инженеров, в отличие от представителей парашютно-десантных подразделений, носят не темно-бордовый, а голубой берет.

10.Название «Дом Британской армии» возникло в связи с тем, что до создания гарнизона Олдершот у Британской армии не было ни одного постоянного тренировочного лагеря для крупномасштабной подготовки войск. В 1854 году Министерство обороны Великобритании приобрело в этих целях большой участок земли недалеко от деревни Олдершот.

11.«Кларидж» и «Трэвелодж» входят в число роскошных, престижных отелей Великобритании.

12.Около 18 кг.

13.Около 4,5 кг.

14.Штатский (презр.).

15.Около 25 см.

16.Тренировочный полигон Королевской морской пехоты «Вудбери-Коммон» входит в состав Учебного центра «коммандос» Королевской морской пехоты в районе населенного пункта Лимпстоун, графство Девон.

17.Основой этого боевого искусства является борьба в партере (на земле), а также болевые и удушающие приемы.

18.То есть на высоте около девяти метров. Цель подобных тренировок – проверить, сможет ли кандидат справиться с боязнью высоты и пригоден ли он для прыжков с парашютом.

Pulsuz fraqment bitdi.