Kitabı oxu: «Ротшильды против Путина. Удушающий прием»

Name: Ротшильды против Путина. Удушающий прием
Author: Эрик Форд
ISBN: 978-5-907332-03-4

Şrift:

Предисловие
Империя Путина

Империя Путина? Еще недавно она казалась реальной. В 2014 году, когда присоединение Крыма к России показало, насколько велики у Путина имперские амбиции, Марк Галеотти и Эндрю Боуэн писали в своей статье в Foreign Policy:

«Когда в 1999 году Владимир Путин впервые пришел к власти, он прибегал к идеологической риторике, но действовал рационально. Он прислушивался к разным людям – в том числе таким как либеральный экономист Алексей Кудрин и Владимир Сурков, которые были готовы говорить ему неудобную правду и ставить под сомнение шаблоны. Путин мог считать распад Советского Союза величайшей геополитической катастрофой ХХ века, но понимал, что не сможет его воссоздать. Возможно, лучшей метафорой для его курса было то, что он вернул советский гимн, но с новыми словами. К тому же Путин, который всегда носит свой крестильный крест и часто называет себя верующим, поддерживал некогда притеснявшуюся Русскую православную церковь.

Он был российским патриотом, но был готов сотрудничать с Западом, когда это было в его интересах. После 11 сентября он одним из первых выразил свои соболезнования США и поделился разведывательными данными об Аль-Каиде. Путин не стеснялся выступать против Запада, защищая российские интересы – в 2008 году он сделал невозможным вступление Грузии в НАТО, начав войну против крайне прозападного президента Михаила Саакашвили, – но всегда тщательно выверял свои шаги, стараясь минимизировать отрицательные последствия и максимизировать положительные. Он прекращал поставлять газ Украине, натравил хакеров на Эстонию и послал солдат в Грузию, однако всегда следил за тем, чтобы убытки от этих попыток утвердить региональную гегемонию были ограниченными, терпимыми и краткосрочными».

Однако, пишут Галеотти и Боуэн, в 2014 году Путин резко изменил курс своей политики, причем присоединение Крыма стало лишь поводом к этому, поскольку по всем рациональным критериям оно не имело смысла. Россия и без того обладала на полуострове огромным влиянием, но при этом – в отличие от Украины – не была обязана субсидировать Крым, а присутствие российского Черноморского флота в порту Севастополя было обеспечено до 2042 года.

Новой основой путинского курса стал возврат к имперским устремлениям во внешней политике и поиск «российской идентичности» с опорой на официозный патриотизм – во внутренней. Всё, что противоречит доктрине официозного патриотизма, объявляется космополитизмом и аморальностью, а главным источником заразы считается Запад.

Кому-то может показаться, что такой подход является попыткой реинкарнации сталинской империи послевоенного периода, но это не так.

Империализм, порожденный идеями Путина о российской идентичности, продолжают Галеотти и Боуэн, не совпадает полностью ни с царистским, ни с советским. Царизмом двигала логика экспансии – максимального расширения российских земель. При этом, хотя Российская империя была многонациональной, никто не сомневался, что этнические русские были в ней главным народом, а все прочие – за исключением таких немногочисленных групп, как, например, прибалтийские немецкие аристократы, на которых опирался царь Николай I, – были подданными второго сорта. Речь идет именно о Russkii, этнических русских, а не о Rossiiskii, русских по гражданству. Напротив, советский империализм воплощал собой – по крайней мере теоретически – политическую идеологию, которая не ограничивала себя одним народом или культурой, придерживалась интернационалистской риторики и была нацелена на проповедь.

Путин потратил немало усилий, чтобы создать новый российский государственный национализм, лишенный утробного антисемитизма Российской империи и не отражающий расизм и ксенофобию, которые широко распространены в российском обществе. По мнению Путина, «русский народ, безусловно, является, костяком, основой, цементом многонационального российского народа». Другими словами, хотя этнические русские не правят государством, они обеспечивают основы «русской цивилизации», на которых оно покоится.

Называя Россию «цивилизацией», Путин давал понять, что он возвращается к освященной веками вере в то, что в России есть нечто уникальное, связанное не только с ее этнической идентичностью, но и с ее историей, и с ее культурой. Эта вера возникла, когда страна стала главным оплотом восточного православия после падения Константинополя. Как выразился Путин в 2012 году в своем послании Федеральному собранию, «для возрождения национального сознания нам нужно связать воедино исторические эпохи и вернуться к пониманию той простой истины, что Россия началась не с 1917-го и даже не с 1991 года, что у нас единая, неразрывная тысячелетняя история, опираясь на которую, мы обретаем внутреннюю силу и смысл национального развития».

Путинская идея русскости совмещает суровый героизм советских защитников Сталинграда с восторженной казачьей преданностью царю, но не включает в себя ни гуманизм Андрея Сахарова, ни аскетический морализм Льва Толстого. Это – подтасованная версия русской истории и философии, которая подкрепляет представления Путина о национальной исключительности. Президент рекомендовал российским губернаторам читать работы трех видных мыслителей 19–20 веков: Николая Бердяева, Владимира Соловьева и Ивана Ильина. Эти три философа, которых Путин часто цитирует, также верили в то, что России принадлежит особое место в истории. Они романтизировали повиновение сильному правителю, способному обуздывать бояр и защищать народ от культурного разложения, и считали, что православная церковь должна защищать русскую душу и русские идеалы.

Таким образом, Путин напрямую апеллировал к классической российской дихотомии между автократией и анархией, а также к опыту, пережитому страной в 1990-х годах, когда не было надежной и сильной центральной власти, и России пришлось столкнуться с восстанием, бандитизмом и нищетой, а также утратить геополитическое значение. В 2013 году в очередном послании Федеральному собранию Путин провел параллель между авторитаризмом и общественным порядком, заявив: «Конечно, это консервативная позиция. Но, говоря словами Николая Бердяева, смысл консерватизма не в том, что он препятствует движению вперед и вверх, а в том, что он препятствует движению назад и вниз, к хаотической тьме, возврату к первобытному состоянию».

«Именно на этом основано новое мировоззрение Путина, – пишут Галеотти и Боуэн. – Бывший политический прагматик теперь верит в уникальность российской культуры, в нависшую над этой культурой угрозу и в то, что именно он должен ее спасти. Идея империи, основанной на цивилизации, играет для Путина ключевую роль».

С этим были связаны очевидные изменения во внутренней политике. В прошлом Путин был патриотом, православным верующим и социальным консерватором, но отделял личные взгляды от государственной политики и не пытался диктовать обществу свое мировоззрение. Более того, в 1999 году он говорил, что «там, где есть государственная идеология как нечто официально благословляемое и поддерживаемое государством, там, строго говоря, практически не остается места для интеллектуальной и духовной свободы, идейного плюрализма, свободы печати – а значит, и для политической свободы».

«Однако теперь он хочет запретить то, что раньше просто не одобрял. Новая консервативная политика с законами против "пропаганды гомосексуализма", жестоким преследованием участниц панк-группы Pussy Riot после их "кощунственного" выступления в церкви и усилением контроля над СМИ указывает на новую моральную платформу – националистическую и культурно-изоляционистскую. В последних его выступлениях он постоянно заводит речь о "разрушении традиционных ценностей", угрожающем российскому обществу моральной деградацией. В связи с этим на первый план выходит Русская православная церковь – как символ и бастион традиционных ценностей и всего, что они означают для нового империализма.

И даже если империя Путина существует только у него в голове, даже если ее границы туманны, а интеллектуальные основы сомнительны, остальному миру все равно придется иметь дело с этой конструкцией, пока Путин остается в Кремле», – заканчивали свою статью Галеотти и Боуэн.

* * *

С тех пор многое изменилось. Эйфория, связанная с присоединением Крыма, прошла; западные санкции существенно подорвали и без того находящуюся в не лучшем положении экономику России; социальная напряженность в стране усилилась, вместе с чем усилились репрессивные меры Кремля; монополия Путина на власть, отсутствие в России реальной оппозиции лишь усугубили внутренние противоречия.

Империя Путина начала трещать по всем швам; в отчаянной попытке спасти ее он пытается провести конституционную реформу, однако судьба, так долго помогавшая Путину, похоже, отвернулась от него. Эпидемия COVID-19, пришедшая в Россию и чрезвычайно обострившая все ее проблемы, совпала с обрушением цен на нефть, которая всегда была основным источником доходов путинской России.

Империя Путина рушится на наших глазах, ее окончательных крах – это лишь вопрос времени. Но только ли коронавирус и падение цен на нефть стали причиной ее краха?.. Об этом пойдет речь в данной книге.

Э. Форд

Введение
Россия как «отдельная цивилизация»

В одном из своих выступлений Владимир Путин назвал Россию «отдельной цивилизацией». В русском языке слово «отдельная» имеет двоякое значение: первое – особая, не похожая на других, второе – изолированная (например, «отдельная палата»).

К империи Путина подходят оба этих значения: для нее присущи черты, которые А. Тойнби называл характерными признаками «универсального» государства. Он писал («Война и цивилизация»): «Каковы причины этого феномена, столь странного на первый взгляд? Одна из явных причин заключена в силе личного обаяния, производимого основателями универсальных государств и их последователями. Причем, как правило, эти впечатления передаются последующим поколениям с сильными преувеличениями, превращаясь в легенду.

Другая причина устойчивости веры в бессмертие универсальных государств – впечатляющая грандиозность самого учреждения. Эта грандиозность вырастает из смутного времени и символизирует оживление распадающегося общества, поэтому она и завоевывает сердца людей.

Третья причина – тоталитарность, всеобъемлющий характер универсального государства. В политическом плане универсальное государство – высшее выражение чувства единства, которое является психологическим продуктом процесса социального распада. Универсальное государство устанавливается основоположниками и воспринимается подданными как панацея от бед смутного времени».

Если говорить о России, ее история состоит из постоянно повторяющихся периодов «смутного времени», единственным спасением от которого казалось «универсальное» государство. Оно воспринималось как панацея от всех бед, во имя него русские готовы были терпеть любые лишения, идти на самопожертвование.

Государство очень быстро осознало это и начало использовать такие черты национального характера в своих интересах. Известное высказывание Сталина о том, что люди – всего лишь винтики в государственном механизме, точно отражало реалии русского мира. В то время как на Западе шла непрерывная и успешная борьба за благополучие каждого конкретного человека, в России высшей целью существования считалось укрепление государственной машины. В результате, как отмечают многие исследователи, государство своими политическими амбициями и военными потребностями деформирует естественное развитие экономики и общества. Известный историк Василий Ключевский писал, что на протяжении русской истории «внешнее территориальное расширение государства идет в обратно пропорциональном отношении к развитию внутренней свободы народа».

Одним из способов доказать необходимость тоталитарного государства и, соответственно, ограничения свободы народа было постоянное напоминание о внешних угрозах. Пожалуй, нигде в мире не говорили так много о враждебном окружении страны, как в России. Со времен Московского царства и до нашего времени здесь вновь и вновь реанимируется тезис о «чужих» и «хищниках», готовых растерзать страну и уничтожить ее. Каждое вражеское нашествие служит дополнительным подкреплением этого тезиса, каждое внутреннее потрясение объясняется влиянием враждебных России сил. Между тем беспристрастный анализ хода мировой истории показывает, что Россия вовсе не была исключением из общего правила. Как отмечал все тот же Тойнби, любое государство в своем развитии вынуждено было постоянно отвечать на вызовы и угрозы внешнего мира, а также решать неизбежные внутренние проблемы.

* * *

Обзор истории «универсального государства» в России как предтечи путинской империи полезно будет начать с выдержек из книги Ричарда Пайпса «Собственность и свобода». Он пишет: «До 1991 года у русских и у народов, которые они себе подчинили, гражданских прав было мало, а политических (если исключить десятилетие между 1906 и 1917 годом) – никаких. Во времена абсолютизма власть верховных правителей России была более абсолютной, чем у их западных собратьев; в эпоху демократии Россия держалась за абсолютизм дольше, чем любая европейская страна. А в течение семи десятилетий коммунистического правления она создала режим, лишавший ее народ свободы в такой степени, какой не знала вся предшествующая мировая история.

На протяжении двух с половиной веков (приблизительно с 1600 по 1861 год) русские в огромном своем большинстве вели жизнь крепостных, принадлежавших либо государству, либо помещикам; они были прикреплены к земле и не могли обращаться к закону для защиты от своих хозяев или от правительственных чиновников.

Почему произошло такое отклонение от общего образца Западной Европы, к которой Россия принадлежит как по расе и религии, так и по географическому положению?

Российская предрасположенность к авторитарной форме правления не может быть приписана каким-либо генетическим свойствам. Город-государство Новгород, который во времена своего расцвета в XIV–XV веках включал в себя бóльшую часть северной России, предоставлял своим гражданам такие же, а кое в чем и более существенные права, если сравнивать их с правами тогдашних жителей Западной Европы. Стало быть, причины российского авторитаризма следует искать в другом, и здесь прежде всего следует обратиться к природе первого русского государства, основанного в IX веке шведскими викингами. В отличие от норвежских и датских викингов, обрушившихся на Западную Европу, шведские завоеватели явились в Россию не как землевладельцы, а как купцы-авантюристы. У России не было плодородных земель, виноградников и оливковых рощ, которые привлекли скандинавов в Англию, Францию и Испанию, где они начинали разбойниками, а затем становились поселенцами. Экономически самым привлекательным, что она могла предложить, был транзитный путь в Византию и на Ближний Восток по сети рек, соединявших Балтику с Черным и Каспийским морями. Это был заманчивый коммерческий маршрут, потому что мусульманское завоевание Средиземноморья в седьмом и восьмом веках разорвало торговые связи Западной Европы с Ближним Востоком. Среди сохранившихся документов российской истории один из древнейших представляет собой составленный в 912 году н. э. договор викингов, тогда именовавшихся “русью”, с Константинополем. Клады византийских и арабских монет, найденные при раскопках в северо-западной России и в Скандинавии, свидетельствуют об оживленной торговле, которую викинги через Русь вели с восточным Средиземноморьем.

Скандинавские завоеватели в России не оседали и здешними землевладельцами не становились: в стране с малоплодородной почвой, коротким сезоном сельскохозяйственных работ и очень подвижной рабочей силой торговля сулила гораздо больше выгод, чем земледелие. Поэтому викинги занимались тем, что вдоль главных речных путей воздвигали крепости-города для складирования товаров, которые поступали к ним в виде дани с местных жителей, славян и финнов, и которые они под усиленной охраной каждую весну отправляли в Константинополь. Как и в других частях Европы, они брали себе местных жен и со временем растворились в здешнем населении: общепринято считать, что к середине XI века они ославянились.

На потребу своей военно-торговой деятельности русские викинги (варяги) придумали необычную систему правления, которая отличалась столь примечательной особенностью как перемещение князей, членов правящей династии, – по очереди в порядке старшинства – из одного укрепленного города в другой. Должность великого князя давала ее обладателю право “сидеть в Киеве”, то есть править в городе на Днепре, служившем последним перевалочным пунктом ежегодной экспедиции в Константинополь. Младшие члены клана властвовали над другими крепостями. Царство варягов быстро разрасталось по евразийской равнине, встречая слабое сопротивление со стороны разрозненных отсталых славянских и финских племен. Целью этой экспансии была, однако, не земля, а дань, которую брали в основном рабами, мехами и воском. Управление обширной территорией, находившейся под властью Киева, было очень ненавязчивым. В крепостях, населенных вооруженными ратниками и немногочисленными постоянными жителями в лице ремесленников, торговцев, служителей культа и рабов, складывалась зачаточная политическая жизнь с участием свободных людей в народных собраниях, называвшихся вече. Важно иметь в виду, что в России первые викинги, будучи правящей военно-торговой кастой, ни обработкой земли не занимались, ни в собственность себе ее не брали – в резком отличии от того, что имело место в Англии, где нормандские завоеватели присваивали себе право на все земли.

Одним из следствий было то, что основатели первого русского государства не выработали никакого четкого представления о разнице между их публичными и частными делами; они правили своим царством и распоряжались его богатствами, не замечая никаких различий между этими двумя видами деятельности».

* * *

Таким образом, русский путь развития уже изначально был своеобразным, что было предопределено как природно-климатическими, так и географическими факторами. Жизнь в России была тяжелее, чем на Западе, а сама страна находилась на пересечении торговых и военных путей между Западом и Востоком, причем натиск с Востока был куда сильнее и губительнее для России на протяжении первых веков ее истории.

Пайпс так говорит об этом: «Киевское государство, жестоко потрепанное набегами печенегов, было в 1237–1242 годах раздавлено монголами. Новые захватчики разрушали все города, оказывавшие им сопротивление, включая и Киев, где были погублены многие его жители. Они упорно продвигались в Европу и, возможно, покорили бы ее, – ибо за ними не числилось ни единого проигранного сражения, – но в 1241 году известие о смерти великого хана Угедея, преемника Чингисхана, заставило их повернуть вспять и возвратиться в Монголию.

Россия, достигшая было ненадежного объединения, теперь стала разваливаться. Южная и юго-западная части территории Киевского государства (сегодняшние западные Украина и Белоруссия) попали под власть сначала литовцев, потом поляков. На севере Новгород, который монголы покорить не сумели, но который вынужден был платить им дань (ясак), стал de facto суверенным городом-государством. Срединные районы, ядро будущего Российского государства, раскололись на множество династических княжеств. Монголы обратили их в провинцию своей империи, которой они управляли из Сарая на Волге, столицы Золотой Орды, одного из государств – наследников державы Чингисхана. Они оставили княжества нетронутыми, предоставив князьям-правителям делить свои владения между сыновьями. Каждый русский князь, получив свой удел, должен был отправиться в Сарай за ярлыком, подтверждавшим его права на эту землю как на вотчину.

Русского царства монголы физически не захватывали (как они захватили Китай, Корею и Иран), вероятно, ввиду его бедности и труднодоступности. Как и викингов, их в основном интересовала дань. В 1257–1259 годах, создавая базу для налогообложения, они составили кадастр земель в междуречье Волги – Оки и в Новгороде. Первоначально сбор дани они передали мусульманским откупщикам, которых поддерживали вооруженными отрядами, состоявшими в значительной мере из русских под командованием монгольских офицеров – баскаков. Но эти откупщики вызывали такое народное недовольство и так часто подвергались нападениям и самосуду, что после ряда городских восстаний в 1260-х и 1270-х годах, которые они жестоко подавили, монголы переложили ответственность за сбор дани на самих русских князей. В начале XIV столетия правитель города Владимира подрядился собирать ясак со всех княжеств, находившихся под властью Москвы, и благодаря этому стал великим князем. Так на великих князьях, сначала владимирском, а потом московском, и лежала эта обязанность до конца XV века, когда Золотая Орда распалась, и Россия дань платить перестала.

В период монгольского владычества русские князья смотрели на подвластные им территории как на свою частную собственность, от которой они могли отрезать земли, передаваемые в дар духовенству и своим служилым людям. Между своим личным имуществом и государственной собственностью никаких различий князья не видели. Такой взгляд на вещи подкреплялся и порядками, принятыми у монголов, которые всю свою огромную империю считали собственностью правящего императора и других потомков Чингисхана.

Для всего последующего развития России огромное значение имело то, что, говоря словами одного историка далекого прошлого, «государь был обладателем всей России, и частная собственность вытекла из государственной», – иначе сказать, в России частное брало свое начало в публичном. Частная собственность в этой стране не была ни основой становления государства (как в классические времена в Афинах или в Риме), ни тем институтом, который развивался наряду с государством (как в большей части Западной Европы); она проистекала из государства.

Взятие на себя русскими князьями ответственности за поддержание порядка и сбор дани от имени монголов имело различные последствия для политического будущего страны, причем все они были неблагоприятны для самоуправления. Во-первых, эти крайне непопулярные действия внесли отчуждение между князьями и их народом, создали ставшую постоянным фактом русской истории пропасть между правителями и управляемыми. Во-вторых, это поощрило князей на использование автократических методов. До монгольского завоевания русские княжества управлялись князьями в совете с вече, аналогом англосаксонского фолькмота. Немецкие купцы, посещавшие Новгород в средние века, поражались сходству вече с учреждением, которое они знали у себя в Германии под названием ghemeine ding или «общее дело», причем «дело» (ding) понималось в старинном значении «собрание». В домонгольское время вече были во всех русских городах, притом самые сильные среди них часто изгоняли князей, проигравших битву или как-либо иначе им не угодивших. Поэтому не без оснований можно предполагать, что при естественном ходе событий русские города, подобно западным, стали бы центрами самоуправления и гарантами гражданских прав для своих жителей.

Монголы предотвратили такое развитие. У них не было никакой нужды в вече, которое было опорой сопротивления их требованиям. Русские князья, обязанные собирать дань для монголов, также не имели причин благосклонно относиться к собраниям, которые мешали им выполнять свой долг перед монгольскими властителями. В результате во второй половине XIII века эти собрания остались без употребления. Исключение составил север, особенно Псков и Новгород, в других же местах вече исчезли, оставив князей единственными носителями власти. Там, где князья сталкивались с неповиновением своих подданных, они обращались за помощью к хозяевам-монголам. Князь Александр Невский, которого Сарай назначил великим князем во Владимир (1252–1263), и который позднее был канонизирован русской церковью, отличился жестоким подавлением народного сопротивления монгольским поборам. То же можно сказать и о московском князе Иване I Калите.

Таким образом, в условиях татаро-монгольского владычества шел естественный отбор, приводивший к тому, что наибольшая власть доставалась самым деспотичным князьям, теснее всего сотрудничавшим с завоевателями.

Монгольский способ управления Россией через князей-прислужников привел к устранению демократических институтов и заложил основы будущего самодержавия. Проблема монгольского влияния на русскую историю – выпячиваемая одними и загоняемая далеко в тень другими – может быть решена на основе признания, что монгольскую политическую систему русские не перенимали, потому что созданные завоеваниями и поддерживаемые военной силой институты империи кочевников для занятого сельским хозяйством населения не годились. Но русские, безусловно, усвоили политические приемы и понятия монголов, ибо в роли монгольских порученцев они привыкли обращаться со своим народом как с побежденным, как с людьми, лишенными каких бы то ни было прав.

Этот образ мышления и поведения пережил монгольское иго».

* * *

Обзор истории российского государства продолжает А. Тойнби («Постижение истории»): «Опыт универсальных государств свидетельствует, что эти учреждения одержимы почти демоническим желанием жить, и если мы попробуем посмотреть на них не глазами сторонних наблюдателей, а как бы изнутри, глазами их собственных граждан, то обнаружим, что и сами граждане искренне желают, чтобы установленный миропорядок был вечным (это желание характерно для граждан универсальных государств, которые устанавливались местными строителями империи, в отличие от универсальных государств, созданных завоевателями). Кроме того, они верят, что бессмертие институтов государства гарантировано.

В качестве примера приведем универсальное государство в России со времени правления Ивана III до Петра Великого. Когда прозрачная тень возрожденной Римской империи – призрак призрака эллинского универсального государства – была наконец ликвидирована оттоманским завоеванием Константинополя в 1453 г., русская боковая ветвь православия в это время прилагала усилия, чтобы создать свое собственное универсальное государство. Установление русского универсального государства приходится на период с 1471 по 1479 г., когда Московский великий князь Иван III (1462–1505) присоединил к Московскому княжеству Новгородскую республику.

Быстрая смена событий в основной области православия и его русской боковой ветви, драматический контраст между падением Константинополя и триумфом Москвы произвели глубокое впечатление на воображение русских. Н. Зернов пишет: «Расширение нации, рост империи – это обычный внешний признак внутреннего убеждения народа, что ему дана особая миссия, которую он должен выполнить. Неожиданное превращение маленького Московского княжества в самое большое государство в мире невольно привело его народ к мысли, что он наделен миссией спасти восточное христианство». Следует сказать, что и другие православные князья до Ивана III жаждали получить знаки отличия Восточной Римской империи. Они не раз обращали свои жадные взоры в сторону Константинополя, но их постоянно постигали неудачи в их нетерпеливых и дерзких попытках».

Исторически сложилось так, что московиты получили некоторое преимущество. В 1472 г. великий князь Иван III женился на Софье Палеолог, племяннице последнего константинопольского императора Константина, и принял герб – двуглавого восточно-римского орла. В 1480 г. он сверг власть татарского хана и стал единолично править объединенными русскими землями. Его последователь Иван IV Грозный (1533–1584) короновал себя в 1547 г. и стал первым русским царем. В 1551 г. Собор русской православной церкви утвердил преимущества русской версии православия над другими. Во время правления царя Федора (1584–1589) митрополит Московский получил в 1589 г. титул Патриарха Всея Руси.

Так серия последовательных политических акций обеспечила русским более благоприятную ситуацию, чем та, в которой оказались их болгарские и сербские предшественники, конец которых был ничтожен. Русские не были узурпаторами, бросающими вызов живым владельцам титула. Они остались единственными наследниками. Таким образом, они не были отягощены внутренним чувством греха. Чувство того, что греки предали свое православие и за это были наказаны Богом, сильно отразилось на далекой русской церкви, где антилатинские настроения были очень сильны. Русским казалось, что если греки были отвергнуты Богом за Флорентийскую унию, мыслившуюся как замена православию, то сами они получили политическую независимость за преданность церкви. Русский народ оказался последним оплотом православной веры. Таким образом, он унаследовал права и обязанности Римской империи».

* * *

Использование русскими авторитета Восточной Римской империи для доказательства веры в бессмертие своего универсального государства – прежде всего в политических целях – требовало значительных усилий, чтобы уберечь Третий Рим от судьбы, которая постигла Первый Рим и Второй. Прежде всего предстояло освободить от западного политического и церковного влияния русские православно-христианские земли, попавшие под власть Польши и Литвы в XIV в. Политическая миссия Третьего Рима никогда не сводилась к тому, чтобы спасать или реформировать Второй Рим. Она виделась в том, чтобы заменить его, тогда как миссия христианской церкви заключалась в том, чтобы заменить церковь Ветхого завета. Следствием идеи «Москва – Третий Рим» стало устойчивое убеждение русских в осознании ими своей судьбы, что Россия призвана быть последним оплотом, цитаделью православия.

В результате раскола, который начался в русской церкви из-за изменения обрядовой практики Московским патриархом Никоном, четыре греческих патриарха, хотя они принадлежали оттоманскому миру, на некоторое время стали судьями русского церковного достоинства. На Московском Соборе в 1666–1667 гг. присутствовали патриархи Антиохийский и Александрийский. Противники реформ Никона были отлучены от церкви. Кроме того, русских заставили подписать отказ от претензии, выдвинутой Собором 1551 г., которая сводилась к тому, что московское православие стоит выше всех остальных православных церквей. Никон был смещен и лишен сана.

В следующем поколении Петр Великий использовал свой могучий гений, чтобы коренным образом преобразовать Московию, превратив ее из русского православно-христианского универсального государства, верящего в свою исключительную миссию, в динамическое локальное государство, составной элемент европейской системы. Петр перенес столицу из православной Москвы в новый город, основанный на западном морском форпосте России и названный именем своего создателя. Новая столица оказалась и культурно, и физически на новой почве. Вестернизирующаяся Россия формировала правительство западного толка, лишенное каких бы то ни было следов старой православной традиции.

Петр попытался вестернизировать и церковь, отдав ключевые посты русской православной иерархии, ранее традиционно предназначавшиеся великороссам, священникам из левобережной Украины, отвоеванной у Польши – Литвы в 1667 г. Находясь под влиянием римского католичества, украинские православные клирики, вне зависимости от того, положительно или отрицательно относились они к романизации, должны были изучать римскую теологию, в результате чего они некоторым образом были ориентированы на западное мировоззрение. Наконец, после того как престол патриарха оставался незанятым в течение двадцати лет, в 1721 г. Петр I упразднил патриархат и учредил вместо него Священный Синод.

Серия ударов, казалось, была сокрушительной, однако идеал, заключенный в понятии «Москва – Третий Рим», не уходил из жизни в ее традиционно религиозном выражении и постепенно нашел себе новое выражение в терминах идеологии вестернизирующегося мира. В век западного романтизма русская вера в уникальную судьбу России и ее вселенскую миссию проявилась в славянофильском движении.

* * *

Особое внимание Тойнби уделяет попыткам Петра Великого и его последователей «вестернизировать» российское государство. Тойнби пишет: «Призывно играла сладкозвучная музыка Запада, под которую учились танцевать русские. Политика Петра Великого и его последователей представляла собой импровизированный ответ на западное давление, которое принимало болезненную форму военных ударов. Уже первые столкновения продемонстрировали относительную слабость России и насущную необходимость освоения ею западной техники. Однако время показало, сколь поверхностной была эта политика вестернизации.

Серия военных столкновений началась в XVI–XVII вв., когда Московия, пытаясь расширить и объединить свои западные территории, вступила в конфликт со Швецией и польско-литовским воинством. Хотя русское государство и добилось в ходе этих войн некоторых территориальных приобретений, реальное соотношение сил было не в пользу России. Явное технологическое превосходство западных армий не позволяло России уверенно чувствовать себя на своих обширных территориях. Неудовлетворительное состояние русской военной техники явилось тем вызовом, ответом на который стала петровская революция. Петр поставил перед собой нелегкую задачу приблизить гражданское и военное устройство России к западному уровню и стандарту тех времен. Успех этой политики увенчался разгромом шведской армии на Украине в 1709 г., а позже, век спустя, изгнанием из России армий Наполеона.

После разгрома Наполеона Россия оказалась на вершине успеха и власти. Однако это была лишь иллюзия, ибо череда войн 1792–1815 гг. завершала период, который можно назвать доиндустриальным. В Крымской войне (1853–1856) Россия еще могла противостоять своим западным противникам более или менее на равных, да и то лишь в силу консерватизма французских и британских военных стратегов. Однако Гражданская война в Америке и агрессивные войны Пруссии (1861–1871) уже велись на новой индустриальной основе, с применением новейшей техники. И очень скоро обнаружилась неспособность России к перевооружению на уровне западных технологий, что вылилось в унизительное поражение 1905 г. в войне с вестернизированной Японией.

Полное крушение постигло Россию, когда она столкнулась с военной машиной Германии в Первой мировой войне.

Все это подтверждало недостаточность петровских реформ для успешного противостояния быстро индустриализирующемуся миру. Ответом явилась русская коммунистическая революция. Неудачная революция 1905 г. была реакцией на поражение империи Петра в русско-японской войне. Катастрофа 1914–1918 гг., сделавшая очевидной и общепризнанной промышленную и социальную отсталость России, способствовала приходу к власти большевиков, определив в некоторой степени и их программу.

Таким образом, позитивные результаты вестернизации в России оказались весьма ничтожными, и, хотя политика эта проводилась более двух веков, она привела Россию Петра Великого к полному краху. Одно из объяснений подобного развития событий видится нам в том, что процесс вестернизации не затронул всех сторон жизни России и был жестко ограничен определенными рамками. Собственно, Запад так и не оказал глубокого влияния на жизнь и культуру России. Отсталая страна осваивает материальные и интеллектуальные достижения развитых стран. Но это не означает, что она раболепно следует чужим путем, что она воспроизводит все стадии их прошлого…

Возможность перешагнуть через несколько ступеней, разумеется, ни в коей мере не абсолютна и в значительной степени определяется всем ходом экономического и культурного развития страны. Отсталая нация, кроме того, нередко вульгаризирует заимствованные извне достижения, приспосабливая их к своей более примитивной культуре. При этом сам процесс ассимиляции приобретает противоречивый характер. Таким образом, усвоение некоторых элементов западной науки и техники, не говоря уже о военных и промышленных заимствованиях, привело при Петре I к усилению крепостничества. Европейское оружие и европейские займы – продукты более высокой культуры – привели к усилению царизма, который становился тормозом развития страны.

Вестернизация некоторых сторон русской жизни на деле лишь помогала силам, сдерживающим прогресс. Мощные традиционные культурные пласты оказывали сопротивление процессам вестернизации. Петровские реформы были половинчатыми, ибо царский режим не мог допустить полной либерализации русской политической и социальной жизни, хотя принятие западной индустриальной техники могло потребовать этого в качестве цены за сохранение русской независимости и военного паритета с Западом».

* * *

«Когда конфронтация отсталой России с обществом, которому она столь неудачно пыталась подражать, достигла апогея, – продолжает Тойнби, – была выработана альтернативная политическая модель, причем также западного образца, подчинившая себе русское революционное движение. Марксизм появился как форма западной футуристической критики индустриальной западной жизни, тогда как романтическое направление мысли атаковало индустриализм с архаических позиций. Русская революция 1917 г. представляла собой сочетание как субъективных, так и объективных факторов. Восстание против царской автократии, как момент субъективный, соединилось с объективной необходимостью пролетарского движения против капитализма. Иными словами, радикальные формы политической оппозиции, выработанные на Западе, проникли в русскую жизнь столь глубоко, что борьба за политические свободы в России вполне может считаться движением западного происхождения.

Революция была аптизападной только в том смысле, что Запад в определенной мере отождествлялся с капитализмом. Однако в любом другом проявлении враждебность по отношению к Западу или какой-либо иной цивилизации отсутствовала. Марксистское учение не признает наличия границ между нациями или между обществами по вертикали, но проводит четкие горизонтальные линии, разделяя общество на классы, которые, в свою очередь, не знают межнациональных и культурных границ. Подобно историческим высшим религиям марксизм содержит в себе некоторое вселенское обетование.

Коммунистическая Россия была, пожалуй, первой незападной страной, признавшей возможность полного отделения сферы промышленного производства от западной культуры, заменяя ее эффективной социальной идеологией. Петровская Россия пыталась посеять семена западного индустриализма на неблагодатную почву русского православно-христианского общества, однако потерпела неудачу, ибо программы модернизации проводились половинчато. Марксизм пришел в Россию, обещая превратить ее в развитую промышленную державу, но не капиталистическую и не западную.

Накануне пролетарской революции Россия неожиданно оказалась охваченной возрожденным зилотизмом. Нетрудно заметить, что изоляционизм России после гражданской войны явился логическим продолжением событий. Однако интернациональная идеология марксизма с трудом сочетается с этим русским зилотским движением. Коммунизм для марксистов всех капиталистических обществ на определенной ступени их развития был «волной будущего», но сталинская Россия продемонстрировала уникальный исторический опыт диктатуры пролетариата. Будучи первопроходчиком, она попыталась приспособить марксистскую идеологию исключительно для себя. В секуляризованном варианте повторив метод староверов, русский коммунистический режим объявил себя единственной истинной марксистской ортодоксией, предполагая, что теория и практика марксизма могут быть выражены в понятиях только русского опыта.

Таким образом, приоритет в социальной революции вновь дал России возможность заявить о своей уникальной судьбе, возродив идею, которая уходит корнями в русскую культурную традицию. К славянофилам она перешла в свое время от русской православной церкви, хотя никогда ранее она не получала официальной секулярной санкции. Послереволюционная Россия представляла собой парадоксальную картину общества, которое получило иностранную иродианскую идеологию, чтобы использовать ее как движущую силу в проведении зилотской политики культурной самодостаточности».

* * *

Идеи Тойнби получили дальнейшую разработку в работах Сэмюэля Хантингтона («Столкновение цивилизаций»). Он пишет: «Большевистская революция ознаменовала начало третьей фазы взаимоотношений России с Западом, весьма отличной от того противоречивого периода, который продолжался в России в течение двухсот лет до этого. Во имя идеологии, созданной на Западе, была создана политико-экономическая система, которая на Западе не могла существовать. Славянофилы и западники вели споры о том, может ли Россия отличаться от Запада, не будучи при этом отсталой по сравнению с Западом. Коммунизм нашел идеальное решение проблемы: Россия отличалась от Запада и находилась в принципиальной оппозиции по отношении к нему, потому что она была более развитой, чем Запад. Она первой осуществила пролетарскую революцию, которая вскоре должна была распространиться на весь мир. Россия стала воплощением не отсталого азиатского прошлого, а прогрессивного советского будущего. На самом деле революция позволила России перепрыгнуть Запад, отличиться от остальных не потому, что «вы другие, а мы не станем как вы», как утверждали славянофилы, а потому, что «мы другие, и скоро вы станете как мы», как провозглашал коммунистический интернационал.

Но при том, что коммунизм позволил советским лидерам отгородиться от Запада, он также создал и тесную связь с Западом. Маркс и Энгельс были немцами; большинство основных сторонников их идей в конце девятнадцатого – начале двадцатого века также были выходцами из Западной Европы; к 1910 году множество профсоюзов, социал-демократических и лейбористских партий в западных странах были приверженцами советской идеологии и добивались все большего влияния в европейской политике.

После большевистской революции партии левого толка раскололись на коммунистические и социалистические; и те, и другие представляли порой весьма влиятельную силу в европейских странах. В большей части Запада превалировала марксистская перспектива: коммунизм и социализм рассматривались как веяние будущего и в той или иной форме радостно воспринималась политическими и интеллектуальными элитами. Споры между российскими западниками и славянофилами насчет будущего России, таким образом, сменились спорами в Европе между правыми и левыми о будущем Запада и о том, олицетворял ли собой это будущее Советский Союз или нет. После Второй мировой войны мощь Советского Союза усилилась из-за притягательности коммунизма для Запада и, что более важно, для незападных цивилизаций, которые теперь встали в оппозицию Западу. Те элиты незападных обществ, находящихся под господством Запада, которые жаждали поддаться на соблазны Запада, говорили о самоопределении и демократии; те же, кто хотел конфронтации с Западом, призывали к революции и национально-освободительной борьбе.

Приняв западную идеологию и использовав ее, чтобы бросить Западу вызов, русские в каком-то смысле получили более тесные и прочные связи с Западом, чем в любой иной период своей истории. Хотя идеологии либеральной демократии и коммунизма значительно различаются, обе партии в некотором роде говорили на одном языке. Крах коммунизма и Советского Союза завершил это политико-идеологическое взаимодействие между Западом и Россией. Запад верил в то, что результатом этого будет триумф либеральной демократии на всей территории бывшей советской империи. Однако это еще не было предопределено.

В 1995 году будущее либеральной демократии в России и других православных республиках оставалось неясным. Кроме того, когда русские перестали вести себя как марксисты и стали вести себя как русские, разрыв между ними и Западом увеличился. Конфликт между либеральной демократией и марксизмом-ленинизмом был конфликтом между идеологиями, которые, несмотря на все свои основные отличия, имели сходство: обе были современными, светскими и якобы ставили своей конечной целью достижение свободы, равенства и материального благополучия. Западный демократ мог вести интеллектуальные споры с советским марксистом. А вот сделать это с русским православным националистом для него будет невозможно.

В годы советской власти борьба между славянофилами и западниками временно прекратилась, поскольку и солженицины, и сахаровы бросили вызов коммунистическому синтезу. После развала этого синтеза споры об истинной идентичности России возобновились со всей прежней силой. Нужно ли России перенимать западные ценности, институты, практики и попытаться стать частью Запада? Или Россия воплощает отдельную православную и евразийскую цивилизацию, которая отличается от западной и имеет уникальную судьбу – стать связным звеном между Европой и Азией? Этот вопрос вызвал серьезный раскол среди интеллектуальной и политической элиты, а также широких кругов общественности. С одной стороны, были западники, «космополиты» и «атлантисты», с другой – последователи славянофилов, которых по-разному именовали: «националисты», «евразийцы» или «державники».

Принципиальные разногласия между этими группами касались международной политики и в меньшей степени – экономических реформ и структуры государства. Мнения разделились от одной крайности до другой. На одном краю спектра были те, кто провозгласил «новое мышление», поддержанное Горбачевым и воплощенное в его цели – войти в «европейский общий дом», а также многими из советников Ельцина, поддерживающими его в стремлении сделать Россию «нормальной страной» и быть принятой восьмым членом в «большую семерку» – клуб ведущих стран с развитой промышленностью и демократическими традициями. Более умеренные националисты, вроде Сергея Станкевича, утверждали, что Россия должна отказаться от «атлантического», курса и наивысший приоритет следует отдавать защите русских в других странах, усилить свои тюркские и мусульманские связи и провести «значительную переориентацию наших ресурсов, наших возможностей, наших связей в пользу Азии или восточного направления». Люди подобных убеждений критиковали Ельцина за то, что тот подчинил интересы России интересам Запада, снизил военную мощь России, не смог оказать помощь таким традиционно дружественным народам как сербы, а также проводил экономические и политические реформы оскорбительным для россиян путем. Ярким примером этой тенденции служит возрождение популярности идей Петра Савицкого, который в 1920-е годы утверждал, что Россия является уникальной евроазиатской цивилизацией.

Наиболее экстремальные националисты делились на русских националистов, таких как Солженицын (которые ратовали за то, чтобы Россия включала в себя всех русских, а также тесно связанных с ними православных славян – белорусов и украинцев), и на имперских националистов, таких как Владимир Жириновский (которые хотели воссоздать советскую империю и российскую военную мощь). Представители второй группы зачастую исповедовали антисемитские, а также антизападнические взгляды и хотели переориентировать российскую внешнюю политику на Восток и Юг, либо добившись господства на мусульманском Юге (за что ратовал Жириновский), либо вступив в альянс с мусульманскими странами и Китаем против Запада. Националисты также призывали оказывать более ощутимую поддержку сербам в их войне против мусульман. Разногласия между космополитами и националистами прослеживались в заявлениях МИДа и военного руководства. Также они нашли отражение в перемене ельцинской внешней и внутренней политики сначала в одну, затем в другую сторону.

Российская общественность была разделена так же, как и российская элита. В 1992 году из 2069 опрошенных в европейской части России 40 % респондентов заявили, что они «открыты для Запада», 36 % сочли себя «закрытыми для Запада», в то время как 24 % не определились с позицией. На парламентских выборах 1993 года реформистские партии набрали 34,2 % голосов, антиреформистские и националистические – 43,3 %, центристские – 13,7 %. Аналогичным образом разделилась российская общественность на президентских выборах 1996 года, когда примерно 43 % электората поддержало кандидата Запада, Ельцина и других кандидатов, стоящих за реформы, а 52 % проголосовало за националистических и коммунистических кандидатов. По отношению к центральному вопросу идентичности Россия в 1990 годах явно оставалась разорванной страной, и западно-славянофильский дуализм оставался неотъемлемой чертой национального характера».

* * *

В заключение нашего исторического обзора вновь предоставим слово Ричарду Пайпсу. «У меня такое ощущение, – говорит он, – что западные политики совершенно не пытаются понять менталитет российского народа и его руководителей. Однако у нас есть масса данных от опросов общественного мнения и заявлений российских политиков, из которых видно, чего они хотят и чего боятся.

Например, русские страстно хотят обладать статусом великой державы. Они ощущают, что имеют право на такой статус, поскольку Россия обладает самой большой в мире территорией, которая охватывает большую часть Евразии и простирается от Балтийского моря до Тихого океана. Второй составляющей российского статуса великой державы являются ее величайшие достижения, такие как победа над германской армией во Второй мировой войне и первый полет человека в космос.

Поразительная популярность такого чудовища как Сталин объясняется главным образом тем, что он превратил Россию в ту силу, которую все в мире уважали – потому что боялись. Стремление называться великой державой обретает навязчивые формы, особенно по той причине, что русские в глубине души подозревают: их претензии на такой статус сомнительны, и Россия на деле не является великой державой с экономической, политической и военной точек зрения. Эта навязчивая идея компенсирует тот комплекс неполноценности, от которого страдает большинство россиян, когда они сравнивают себя с настоящими великими державами, в первую очередь, с США…

Русские реально отличаются от нас. Мне даже трудно найти, в чем русские и американцы схожи. Конечно, все люди имеют определенные качества, но когда речь идет о цивилизации, о культуре, особенно же о политике, разница огромна. Разрешите мне указать на нее.

Во-первых, русские антиполитичны. Они не заботятся о правительстве так, как мы. (Кроме, разумеется, некоторых интеллектуалов.) Они считают, что ВСЕ правительства состоят из воров, которые используют свои позиции для того, чтобы сделать себе деньги. Это, конечно, иногда правда, но не всегда и не полная правда.

Политика очень мало значит для русских. Они мало обращают внимания на то, что происходит в Кремле. Их не раздражают те проблемы, которые бесят нас. Например, выборы там сменились назначениями, но это не имеет значения ни для кого, кроме очень маленькой группы. По моим подсчетам, люди прозападного типа составляют от 10 до максимум 15 % от всего народа. Это в основном хорошо образованные люди в крупных городах.

Это отсутствие политического интереса необходимо учитывать, поскольку оно позволяет правительству оперировать самому по себе.

Во-вторых, русские антисоциальны. Они не чувствуют себя частью русского общества, но лишь частью родных и близких друзей. Они даже не считают себя полностью русскими.

Когда до революции спрашивали русского крестьянина кто он, тот отвечал: «Я русский» или «Я православный». Сегодня, как мне кажется, люди определяют себя больше по городу, где родились: «Я москвич», «Я петербуржец» и т. д. Это совершенно отличается от того, что мы имеем здесь. Все американцы, даже те, кто не ходит на выборы, определяют себя американцами и членами американского общества. Разумеется, американцев заботит их правительство. Если по какой-то причине наше правительство перестало бы существовать сегодня, например, в результате землетрясения, очень быстро появилось бы движение за его восстановление. Мне кажется, в Москве этого не случилось бы.

В-третьих, наверное, так же важен тот факт, что они не знают, к кому они принадлежат: к Европе или Азии.

Когда их спрашивают, европейцы ли они, то только небольшая часть отвечает положительно – что-то около 14 %. 4% говорит, что они никогда не ощущают себя европейцами. Разумеется, не чувствуют они себя и китайцами, монголами и др. Так кто же они?..

Это результат, я думаю, многих веков церковного православного воспитания. Они уверовали, что уникальны постольку, поскольку Россия была много веков единственным ортодоксальным православным центром. Конечно все религии утверждают, что они единственно верные: католицизм, иудаизм и пр., но в русском случае была уникальная ситуация между государством и церковью. После того, как турки захватили Константинополь, Русское государство было единственно православным, и точка зрения, что русские уникальны, глубоко засела в их подсознании. Они единственная другая нация, кроме евреев, которые называют свою землю святой. Русь Святая. Как и Израиль, Палестина. Ни одна другая страна так не поступает. И у России ужасные трудности с определением, к кому она принадлежит.

Евразийство (сформулированное русскими эмигрантами в 20-е годы) так популярно сегодня потому, что утверждает, что русские принадлежат некой евразийской земле, над которой однажды властвовали монголы, а теперь они. И хотя многие народы, населяющие эту территорию, не славянского происхождения, евразийцы не отказываются от своего утверждения. Я считаю, что эта гипотеза не имеет под собой никакой базы, но это психологически приемлемо для русских…

Одно из вызывающих сожаление следствие одержимости статусом «великой державы» заключается в том, что это приводит к тому, что русские пренебрегают внутренними условиями в своей стране. Политическая ситуация может показаться иностранцам, воспитанным на западных ценностях, непостижимой. Демократические институты, хотя и не полностью подавленные, играют незначительную роль в ведении дел. Одна единственная партия – «Единая Россия» – практически монополизирует власть, при содействии со стороны коммунистов и нескольких более мелких сателлитов. Парламентские структуры принимают все законопроекты, представленные правительством. Телевидение – основной источник новостей для подавляющей части страны – монополизировано государством. Одинокая радиостанция и несколько газет с небольшим тиражом имеют возможность свободно выражать свое мнение, эта свобода дана им для того, чтобы заставить замолчать инакомыслящих интеллектуалов. И, тем не менее, население в целом, кажется, не видит и не обращает внимания на эту политическую договоренность – их молчаливое согласие противоречит западной убежденности в том, что все люди жаждут права выбирать и направлять деятельность своего правительства.

Решение этой головоломки заключается в том, что в ходе 1000-летней истории их государственности русские практически никогда не имели возможности избирать свое правительство или влиять на его действия. Как результат – они стали совершенно деполитизированы. Они не видят того, какое позитивное влияние правительство может оказывать на их жизнь: они считают, что сами должны о себе заботиться. Да, они охотно принимают социальные услуги, если их предложат, как это было при советской власти, однако они их совсем не ждут. Они вряд ли чувствуют себя гражданами большой страны, но ограничивают свое внимание ближайшими родственниками и друзьями, а также той местностью, где они живут. Из опросов общественного мнения становится ясным: они считают демократии во всем мире чистой фикцией, думают, что правительства всех стран находятся в ведении жуликов, которые используют свои должности ради личного обогащения. Все, чего они требуют от властей, – это поддержание порядка. На вопрос, что более важно для них – «порядок» или «свободы», – жители Воронежской области подавляющим большинством высказались за «порядок». Более того, они связывают политическую свободу, то есть демократию, с анархией и преступностью.

Это объясняет, почему население в целом, за исключением хорошо образованного городского меньшинства, не выражает тревогу по поводу репрессий в отношении их политических прав».

Часть 1
Путин. Дорога к империи

Владимир Путин, который вырос в простой советской семье, служил в КГБ, а затем вошел в состав «номенклатуры», как в России называют привилегированную верхушку бюрократии, так или иначе проникся идеями, свойственными имперскому мышлению, представлениям о мире офицера государственной безопасности и чиновника «ельцинского призыва».

Собственно, Путин всю свою карьеру сделал именно как кабинетный чиновник: сначала на незначительных должностях в системе КГБ, затем в административной системе Анатолия Собчака, мэра Петербурга, и Ельцина. Типичный представитель ельцинской номенклатуры, он перенял ее многие черты, а она, в свою очередь, унаследовала многие качества советской и царской бюрократии.

В свое время Ленин пытался создать вместо прежнего бюрократического аппарата, известного своей неэффективностью и коррупцией, новую административную систему, но потерпел фиаско. В конце жизни Ленин сам ужаснулся при виде своего детища и пытался превратить это чудовище во что-то более привлекательное, но безуспешно. Сталин, пришедший затем к власти, вовсе не собирался избавляться от бюрократического аппарата, напротив, он усилил его. Россия «обязана» именно Сталину формированием класса новых хозяев – партийных и советских бонз, той самой «номенклатуры». Формально они подчинялись партии и Советам, но на деле были абсолютно неподконтрольны народу и зависели только от воли «хозяина». В благодарность за верную службу они получали различные материальные блага, которые и не снились простым людям.

Уже при Сталине в этой среде растет коррупция, наблюдается моральная деградация; даже в ближайшем окружении «хозяина» далеко не все было благополучно: Василий, сын Сталина, устраивал пьяные загулы, в которых участвовали представители новой советской элиты, – не обходилось и без женщин. Берия, всесильный шеф советской госбезопасности, отличался развратными сексуальными похождениями, причем в его московский особняк привозили несовершеннолетних девушек-школьниц.

Дома и квартиры высших партийных и советских руководителей были битком набиты всяким добром; показателен протокол обыска у маршала Жукова, правой руки Сталина в годы войны. В подмосковном коттедже Жукова нашли целый склад всяких товаров: посуды, ковров, костюмов и платьев, ткани, сервизов и так далее, – и это в тяжелое послевоенное время, когда страна лежала в руинах, а народ голодал.

Сталинская номенклатура хотела жить хорошо, и никакие «показательные порки», время от времени проводившиеся Сталиным, не были способны изменить положение. В свое время в похожем положении оказался Петр I, который как ни пытался, не смог победить воровство и мошенничество в своем окружении, поскольку в этом виновата была сама система, при которой власть не контролировалась народом.

После Сталина произвол и коррупция номенклатуры выросли еще больше; неуклюжие попытки Хрущева обуздать ее не имели успеха, потому что не затрагивали систему, – да он и сам был плоть от плоти представитель этой системы. Однако партийная и советская элита забеспокоилась: против Хрущева был составлен заговор, и его сняли со всех постов.

При Брежневе, пришедшем на смену Хрущеву, номенклатура окончательно превратилась в неприкасаемую касту, ее злоупотребления достигли невиданных до тех пор в СССР масштабов. В различных аферах были замешаны и сами высшие руководители, и их родственники: так, Галина Брежнева, дочь генерального секретаря, была связана с контрабандой бриллиантов и икры, а ее очередной муж Юрий Чурбанов, получивший, несмотря на свой молодой возраст, звание генерала, покрывал крупные финансовые махинации в Министерстве внутренних дел.

В то же время устанавливаются тесные контакты номенклатуры с уголовной средой – разумеется, не с карманниками и мелкими жуликами, а с криминальными «авторитетами». Они разрабатывали различные коммерческие проекты, недопустимые по советским законам, – так называемые «цехи», которые производили и продавали товары из похищенных у государства средств и сырья. На этом наживались миллионы рублей, а партийные и советские боссы обеспечивали «крышу»; с ними в доле были высокие милицейские чины, сотрудники прокуратуры и прочие должностные лица. Подробную картину такой деятельности приводят Роджер Киран и Томас Кенни в книге «Теневая экономика в СССР».

В сущности, советский строй умер еще до горбачевской «перестройки» (Горбачев, между прочим, был выходцем из Краснодарского края, где теневая экономика и ее воротилы были особенно сильны). «Партократия» и криминальные «авторитеты» фактически уже поделили страну на зоны влияния, осталось лишь закрепить приватизацию юридически, что и было сделано при Ельцине. Показательно, что он сам был крупным представителем партийной верхушки: руководил большой и важной Свердловской (Екатеринбургской) областью на Урале, а потом – Москвой.

Таким образом, монстр тоталитарной (по определению Тойнби, «универсальной») власти, заботливо выпестованный Сталиным, уничтожил в конце концов страну. Не стоит забывать также, что именно Сталин отнял у народа волю и способность влиять на дела в государстве. В западном мире человек привык полагаться на себя, и действия власти он оценивает в основном с точки зрения собственных интересов; к тому же на Западе народ опытен в политике: в Европе представительные учреждения – городские парламенты – пользовались большим влиянием уже в XII веке, а в Соединенных Штатах представительные органы власти были всегда. Через них народ защищает свои интересы как в масштабе страны, так и в каждом отдельном случае.

Но русскому человеку, как уже отмечалось ранее, постоянно внушалась мысль о безусловном превосходстве «высших интересов» над личными. Сталин охотно воспринял эту традицию, придав ей национал-коммунистическую окраску; носителем же высшей идеи была власть, которую народу оставалось лишь поддерживать. Одновременно она постоянно подчеркивала свою заботу о народе, свой патернализм – недаром Сталина называли «отцом всех народов».

Страхом, пропагандой и определенными социальными подачками народ отучили мыслить и действовать самостоятельно в политике. Если после революции 1917 года в народе была огромная воля к реальной политической деятельности, то при Сталине эта воля была уничтожена. В результате народ стал пассивным зрителем политической драмы, которая разворачивалась у него на глазах, и одновременно ее жертвой.

Помимо всего, Сталин создал в СССР закрытое общество: надо полагать, что «железный занавес» между Россией и Западом вполне устраивал диктатора, потому что помогал отгородиться от демократии, опасной для тоталитарного режима. Но, как показывает история, закрытое общество подвержено гниению, в то время как открытое вбирает и творчески перерабатывает опыт других стран и народов. Согласно теории Тойнби, которую еще никому не удалось опровергнуть, цивилизация тем быстрее развивается, чем больше взаимодействует с другими цивилизациями: она постоянно должна находить ответы на их вызовы. Если же общество замкнется на самом себе, если сочтет только свой путь правильным, а чужое влияние враждебным, оно обречено на гибель.

* * *

Владимир Путин, как уже было сказано, является типичным представителем номенклатуры. Коммунист и защитник советского строя в годы существования СССР, Путин стал антикоммунистом и антисоветчиком после распада Советского Союза и очень богатым человеком в новой России.

О биографии Путина рассказывается во многих книгах, поэтому мы остановимся только на некоторых ее моментах. Дед по отцу, Спиридон Путин, работал поваром у высших советских руководителей: сначала в подмосковных Горках, где жил Ленин, а когда тот умер, Путина перевели в один из особняков Сталина. После его смерти Путин-дед служил поваром в специальном пансионате для московской партийной номенклатуры в поселке Ильинское.

Отец, Владимир Путин-старший, родился в 1911 году в Санкт-Петербурге. В советское время служил в армии и НКВД, участвовал в войне, затем работал в военизированной охране на одном из заводов, позже – мастером на этом же заводе, затем был выбран в местный партийный комитет.

Мать, Мария Путина, родилась в деревне, а перебравшись в Петербург (Ленинград) и выйдя замуж, работала санитаркой, дворником, приемщицей товара в булочной, сторожем, уборщицей.

В своих воспоминаниях («От первого лица») Владимир Путин-младший утверждает, что его родители жили очень скромно, занимая небольшую комнату в общей квартире. Отец был строгим и требовательным, к сыну относился сурово. Путину-младшему было непросто с ним: детство будущего российского президента трудно назвать безоблачным. Тяжелая жизнь без элементарных удобств, строгий отец, постоянные побои – все это не лучшим образом сказалось на мальчике. Еще Фрейд доказал, что физические наказания унижают ребенка, убеждают в собственном бессилии перед старшими, порождают трусость, озлобляют его. Ребенок теряет веру в себя и уважение к себе – отсюда стремление любой ценой возвыситься над окружающими, пренебрежение к чужой боли, применение грубой силы для утверждения своего господства.

Ущерб от физических наказаний может проявиться через много лет в виде серьезных недостатков характера, надломленности его: человек становится хитрым, злым и упрямым. Одной из его отличительных особенностей становится патологическая лживость; вначале он лжет, чтобы спастись от наказания, затем ложь становится привычкой. В случае с Путиным эти дефекты воспитания дополнились лживостью, характерной для чиновника позднесоветского и ельцинского времени, а став президентом, Путин превзошел во лжи всех правителей России за ее тысячелетнюю историю.

Сейчас в России власть лжет даже тогда, когда можно не лгать. Распространяемая сверху ложь пронизывает все российское общество. В России часто ругают суды, и это правильно: российская судебная практика – это издевательство над правосудием; судьи полностью зависят от власти, к тому же зачастую полуграмотны и невежественны. Боясь за свое место, он делают все, что от них требуют прокуроры, а последние, как правило, – молодые представители так называемого «путинского поколения». Они не имеют понятия о профессиональной чести, о служении закону, а моральные нормы для них – просто глупая выдумка, вызывающая раздражение. Мечта этих молодых людей – деньги, дающие красивую жизнь, и не важно, как они добыты. Получая приказы от своего начальства и добиваясь их выполнения в суде, эти «защитники закона», без чести и совести, могут быть уверенными в своем будущем, а остальное их не интересует. Судьи не лучше, в России их называют «тетками в мантиях», поскольку в основном это женщины, но стоит обратить внимание на следующее: даже грамотному и добросовестному судье, если таковые еще остались в России, сложно разобраться в сплетениях лжи, пронизывающих буквально каждое судебное дело.

Ложь стала настолько обыденным явлением в России, что люди воспринимают ее как нечто само собой разумеющееся. Как тут не вспомнить Максима Горького, который в одной из своих пьес утверждал: «Ложь – религия рабов и хозяев. Правда – бог свободного человека!».

* * *

Возвращаясь к особенностям характера Путина, вызванным жестоким унизительным воспитанием, можно сказать, что они способны привести, по Фрейду, к девиантному поведению, то есть поведению с серьезными психическими отклонениями. Девиантное поведение может вызвать одержимость идеей суицида. Последняя, не получая выхода в самоуничтожении, начинает проецироваться на окружающий мир: не решаясь уничтожить себя, человек с девиантным поведением подсознательно желает гибели как можно большему числу людей и делает все, чтобы разрушить окружающий мир.

Помимо неправильного воспитания и тяжелых условий детства, на формирование девиантного поведения влияет физический и психический облик – например, невзрачная внешность, отсутствие каких-либо талантов и умственной одаренности, именно поэтому ребенок с девиантным поведением стремится компенсировать эти недостатки любыми способами.

Путин в детстве был очень не уверен в себе, – не случайно он записался в секции самбо и дзюдо, после чего, по свидетельству очевидцев, наводил страх на всю округу. Вероятно, его упорное стремление поступить на службу во всесильные органы государственной безопасности объясняется теми же причинами: ему во что бы то ни стало надо было выделиться среди окружающих, почувствовать свое превосходство над ними, не обладая в то же время никакими качествами, достойными настоящего уважения.

Полагаем, небезынтересно будет послушать мнение авторитетного психолога на этот счет. Корреспондентка агентства RFI Елена Серветтаз осенью 2014 года взяла интервью у известного психотерапевта из Швейцарской федерации психологов (FSP) доктора Филиппа Жаффе. Вот что он, в частности, сказал:

«Владимир Путин никогда не был моим пациентом, я никогда не встречался с ним за время своей практики как психотерапевт и профессор психологии. Однако, несмотря на этот дисклеймер, есть такая сфера, которая как раз и занимается «психобиографией». Она изучает и анализирует известных людей, основываясь на их личной истории, на том, что нам об этих людях известно в плане социальном, профессиональном. Мы соотносим все это с главными аспектами функционирования человеческого организма, учитывая в том числе патологии и психологические заболевания.

Существует мнение, что психологический портрет Путина можно сравнить с портретами таких лидеров как Реджеп Тайип Эрдоган в Турции, Сильвио Берлускони в Италии, Уго Чавес в Венесуэле. Однако все эти люди друг от друга сильно отличаются. Что общего у этих общественных деятелей, так это то, что власть находится или находилась только у них в руках, огромная власть среди народа, внутри страны, внутри регионов. Я бы сказал, что каждый представляет собой вариацию чрезмерной личной самовлюбленности и необходимости все держать под контролем. Власть может развивать в людях форму мании величия.

Они живут в таком пузыре. Все остальные смотрят на них, прислуживают им, всегда повинуются им, то есть, как правило, они потом начинают верить в то, что они лучше других, что они особенные. Все эти факторы в значительной степени связывают людей, которые находятся у власти, особенно если их власть не контролируется, не балансируется другими структурами.

Путин, возможно, думает о себе, что он – человек особенный. Но если мы посмотрим на него и сравним с тем, как выглядят другие лидеры государств, то мы поймем, что ничего особенного в нем нет. По крайней мере, ничего особенного в его внешности нет точно. Наоборот, он выглядит крайне серым по сравнению с остальными.

Черты лица и выражения Путина довольно пресные. Создается впечатление, что он постоянно контролирует свои эмоции. В английском языке есть такое выражение: as cool as a cucumber (спокойный, как огурец), так вот как раз тот случай. На мой взгляд, он выглядит бездушным и нехаризматичным. Но об этом должны судить другие люди, каждый может делать свои выводы. Когда вы анализируете его действия, когда вы видите, как он управляет государством, когда видите, как он относится к другим людям, вы действительно можете почувствовать, что вся невероятная эмоциональная активность происходит в глубине, а не на поверхности. Вы понимаете, что это крайне умный человек, обладающий превосходными когнитивными навыками, способный принимать решения быстро, основываясь на различных данных. Таким образом, вероятно, его аналитическое мышление высокоразвито. Но на деле на поверхности видны какие-то невнятные и неописуемые вещи.

Иногда все же Путин «открывается» или делает вид. Вспомним момент, когда в очередной раз он стал президентом: когда он выступал на площади, по его лицу текли слезы. Однако до сих пор неясно, плакал ли Путин, сильный ветер был ли, или это была актерская заготовка.

Вообще-то люди, которым свойственны сильные нарциссические черты, в значительной степени не способны демонстрировать свою нежность. Они, как правило, контролируют все, что происходит. Но, опять же, все люди разные. Например, Путин пережил серьезную травму в детстве, и некоторые связанные с этим эмоции могут сейчас неожиданно проявляться. На другом уровне. Путин – тот человек, который крайне привязан к ощущению своего места в государстве. Конечно, я не русский человек, но мне кажется, что в русской культуре мужчины, вне зависимости от того, злоупотребляют они алкоголем или нет, могут выражать себя в достаточно экспрессивной манере, но довольно быстро все возвращается на круги своя.

Мне кажется, что Путин очень чувствителен к психологическим травмам, к унижениям, опять же, налицо признаки того, что это у него было в детстве. Все эти эмоциональные ощущения проходят через него, через его личную историю и через историю России. Любые нападки, любая критика по отношению к России воспринимается как что-то личное, и я думаю, что Владимир Путин чувствует, что он должен отреагировать силой, как мачо, чтобы защититься. Все это из детства, ему надо доказать, что с ним лучше не вступать в ссоры. Если бы дети толкнули его, он бы показал свою физическую силу в очень убедительной манере, чтобы никто никогда не мог доминировать над ним. Эти личные особенности Путина разрослись в его политической деятельности за все это время, именно поэтому он дошел почти до абсолютной власти в России…

На мой взгляд, он символизирует (почти на грани карикатурной картинки) альфа-самца. Он должен быть замечен в качестве доминирующего самца. Это всегда проявляется, я бы сказал, в почти заведомо беспроигрышных ситуациях – пересилить женщину, например. Хотя здесь бы не помешало проявить галантность все же. Но в целом президент Путин – пленник своего имиджа, который он же отчаянно пытается проецировать, это его лицо, с которым он чувствует себя комфортно…

Другой гипотезой может стать борьба Путина с чувством неполноценности. Он должен постоянно демонстрировать, что силен, и что нет никаких признаков ослабления обороны, так он чувствует себя комфортно. Потому что он чувствует себя в некотором смысле некомфортно, и это снова возвращает нас к его детству, в котором имели место обида и травмы…

Я считаю, что в научной литературе существует достаточно доказательств, даже в современной новейшей истории есть примеры, когда выяснялось, что у амбициозных людей, стремящихся получить политическую власть, было проблемное детство. Так они компенсировали все это в будущем, чтобы, наконец, почувствовать себя лучше, почувствовать свою значимость. Время от времени человечеству везло, потому что некоторые лидеры не только занимались компенсацией своего психологического ущерба, но и служили на благо своего народа.

Существуют также свидетельства того, что многие люди во власти имели и имеют переходные или даже хронические психические заболевания – маниакально депрессивные эпизоды, какие были у Теодора Рузвельта, или другие виды психопатологии. Это действительно интересно анализировать, особенно у мощных квазидиктаторов или диктаторов вроде (Муаммара) Каддафи или (Бенито) Муссолини: иногда их власть разрастается так, что они теряют чувство реальности. Потеря чувства реальности может привести к тому, что они становятся все более иррациональными и совершают все более странные поступки, становятся непредсказуемыми и крайне опасными. Существует даже синдром, который описывает как раз весь этот процесс – hubris syndrome – гипертрофированное самолюбие, связанное с тем, что в течение длительного времени у человека в руках была слишком большая власть.

Я не говорю, что у Путина синдром гибриса («синдром превышения дозволенного»). Хотя многие, несомненно, отметят, что Путин-политик является прекрасным примером этого синдрома…

С чисто западной точки зрения впечатляет, насколько долго русские готовы молча терпеть, тогда, как они вполне способны изменить систему, сделать так, чтобы она больше прислушивалась к их потребностям и улучшала их общественное положение и так далее. Я не специалист по русскому менталитету, но исходя из того, что я читал, и из моих собственных рассуждений, народ России на протяжении своей истории всегда подчинялся очень сильной и централизованной власти. Коммунистическая партия держала российский народ в ежовых рукавицах много лет, больше, чем может себе представить разумный человек, до нее то же самое можно сказать о царской власти.

Я не знаю, требуется ли больше образования и демократических институтов, но, несомненно, история повторяется, и, вероятно, можно ожидать худшего».

* * *

Впрочем, мы забежали далеко вперед, рассказывая о Владимире Путине. Вернемся к его службе в КГБ.

Служба в госбезопасности разочаровала Путина. Ему пришлось довольно долго ждать, пока его заявление о приеме в КГБ было удовлетворено (по некоторым сведениям, он предложил КГБ свои услуги еще в старших классах школы, но был принят на работу лишь после окончания института), а затем он так и не смог существенно продвинуться по служебной лестнице в этой могущественной организации. Первое время Путин боролся против советских диссидентов («инакомыслящих»), потом был отправлен на службу в Восточную Германию. Здесь он решительно ничем не отличился, зато его существование стало благополучным и обеспеченным: жалование, которое он получал в КГБ, было весьма неплохим, а уровень жизни в Восточной Германии был самым высоким среди всех коммунистических стран.

При этом служба в Германии дала Путину некоторый «задел» на будущее: он обзавелся друзьями, которые позже поддерживали его во всем и поныне составляют ближайший круг Путина. Это, например, Сергей Чемезов, очень влиятельный человек в России, который входит в Советы директоров крупнейших российских корпораций, в том числе «Роснефти» и «Ростеха». (Как и положено у номенклатуры, Чемезов пристроил на «теплые места» и своих родственников. В частности, его племянник Алексей Криворучко, несмотря на полное отсутствие военного опыта, занимает должность заместителя министра обороны Сергей Шойгу. Этот же Криворучко, едва достигнув тридцатилетнего возраста, уже занимал ряд высоких должностей в ОАО «АвтоВАЗ», был генеральным директора ООО «Аэроэкспресс», генеральным директором АО Концерн «Калашников». В настоящее время, по сведениям российских СМИ, Криворучко является членом Совета директоров Акционерного общества «Объединённая судостроительная корпорация», ПАО «Промсвязьбанк», АО «КТРВ». Впрочем, это норма в современной России: почти все высшие должности в государственных и коммерческих организациях заняты путинскими друзьями и их родственниками.)

…Когда коммунистическая система начала рушиться, Путин вернулся в свой родной Петербург, где был «прикреплен» по линии КГБ к Анатолию Собчаку, популярному тогда политику ельцинского призыва. Вскоре Собчак занял пост мэра Петербурга, а Путин стал его заместителем и возглавил Комитет по внешнеэкономическим связям.

Это было начало 1990-х годов, когда бывшая советская и партийная номенклатура стала делить собственность в России. Публицист Андрей Пионтковский так оценивает этот период в своей статье «Путинизм как высшая и заключительная стадия бандитского капитализма в России»:

«Характер социально-экономической реальности, сложившейся в России, все наблюдатели описывают приблизительно в одинаковых терминах – приятельский капитализм, семейный капитализм, олигархический капитализм, бандитский капитализм. Выбор того или иного эпитета является вопросом лингвистического вкуса. Сути это не меняет. Суть системы заключается в полном слиянии денег и власти на персональном уровне, когда слово «коррупция» становится уже неадекватным для описания происходящих явлений. Классическая коррупция требует наличия двух контрагентов – бизнесмена и правительственного чиновника, которому бизнесмен дает взятки. Но российским олигархам не надо было тратить время и деньги на государственных чиновников. Они сами стали либо высшими государственными деятелями, либо теневыми фигурами в президентском окружении, обладающими распорядительными государственными функциями. Так бесстыдное соитие власти и денег достигло своего логического завершения.

Система, окончательно сложившаяся после президентских выборов в 1996 году, оказалась, к ужасу даже некоторых ее собственных творцов, удивительно устойчивой ко всем попыткам деприватизации государства. Одним из ключевых ее создателей был Анатолий Чубайс. Напомню, что он говорил после своей отставки из правительства: «В 1996 году у меня был выбор между приходом коммунистов к власти и бандитским капитализмом. Я выбрал бандитский капитализм».

Чубайс, как и многие другие реформаторы, полагал, что не важно, как распределить собственность, а важно создать собственника, который, «устав» воровать, начнет эффективно развивать производство. Не начнет. В России произошла не столько приватизация собственности, сколько приватизация контроля над финансовыми потоками, и прежде всего потоками бюджетных средств. В такой системе эффективный собственник не может возникнуть в принципе.

Реформаторы, как Франкенштейн, создали монстра реформ, который, почувствовав вкус сказочного обогащения, уже, как наркоман, никогда не слезет с иглы даровых ресурсов и бюджетных денег».

Владимир Прибыловский в своей книге «Кооператив «Озеро» и другие проекты Владимира Путина» описывает деятельность Путина в Петербурге в эти годы. Согласно документам и показаниям свидетелей, которые приводит Прибыловский, Путин был организатором многих сомнительных проектов, принесших государству большие убытки, а Путину вместе с его покровителями и соратниками – большие прибыли. Проект «Продовольствие в обмен на сырье», приватизация гостиниц, контроль над казино, Балтийским пароходством и еще многое другое находилось в ведении Владимира Путина; почти по всем этим делам добросовестные работники прокуратуры и депутаты местных и общероссийских органов власти пытались проводить расследования, но все эти попытки закончились ничем. Ряд следователей лишились работы, в то же время в Петербурге произошло несколько громких убийств, заказчики которых так и не были найдены (в книге «Кооператив «Озеро» и другие проекты Владимира Путина» приводится много подобных фактов; примечательно, что вскоре после ее выхода сайт Прибыловского «Антикомпромат. ру», где размещались отрывки из нее и прочие похожие материалы, был объявлен властями «экстремистским» и закрыт, а сам Прибыловский в январе 2016 года скоропостижно скончался в Москве).

Pulsuz fraqment bitdi.