Kitabı oxu: «Крест и компас. Кровавые хроники мировой колонизации Атлантики»

Не мне судить, необходимы ли кофе и сахар для счастья Европы, но я доподлинно знаю, что эти два растения принесли горе двум частям света. Америку обезлюдили, дабы расчистить землю для их произрастания; Африку обезлюдили, дабы заполучить людей для их возделывания.

Бернарден де Сен-Пьер

Eric Schnakenbourg

LE MONDE ATLANTIQUE

Un espace en mouvement XVe-XVIIIe siecle

© Armand Colin, 2021, Malakoff

Armand Colin is a trademark of Dunod Éditeur 11 rue Paul Bert 92240 MALAKOFF

© Смирнова Д. Д., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

КоЛибри^®

Введение

В 1641 году Голландская Вест-Индская компания (WIC) овладела португальскими анклавами в Анголе и на территории Конго. Нидерландцы уже с начала столетия наведывались в этот регион с целью приобретения невольников, которых впоследствии переправляли в американские колонии. На следующий год разразилась война между королем Конго Гарсией II и доном Даниэлем, наместником Соньо – прибрежной провинции королевства. Нидерландцы, стремившиеся к поддержанию добрых сношений с обеими враждующими сторонами, представлялись естественными посредниками в назревавшем конфликте. И Конго, и Соньо направили свои посольства к Иоганну Морицу Нассау-Зигенскому, пребывавшему в Ресифи в качестве губернатора Новой Голландии – территории на северо-востоке Бразилии, оккупированной нидерландцами с 1630 года. Чтобы подкрепить свою просьбу, Гарсия II преподнес Нассау двести рабов и серебряное блюдо. Это изделие было создано в Верхнем Перу (современная Боливия) из серебра, добытого на рудниках Потоси. Контрабандным путем блюдо было переправлено в Бразилию, чтобы португальцы могли даровать его королю Конго. Поскольку встреча в Ресифи не увенчалась заключением соглашения, Нассау позволил одному из посланников Соньо отбыть в Амстердам, чтобы представить дело своего повелителя непосредственно директорам WIC. Таким образом, дон Мигель де Кастро отплыл в Соединенные провинции, куда и прибыл в июне 1643 года. Посланник пробыл там два месяца, прежде чем вернуться в Африку на судне компании. За время своего пребывания он позировал живописцу Ясперу Бексу, создавшему его портрет, на котором дипломат запечатлен в европейском облачении и элегантной бобровой шляпе, украшенной длинным оранжевым пером.

Этот краткий эпизод, хотя и не повлекший за собой значимых исторических последствий, тем не менее приоткрывает завесу над реальностью и многообразием перемещений, характеризовавших Атлантический мир XVII столетия. Здесь мы наблюдаем прежде всего индивидов, совершающих путешествия меж тремя континентами. Весьма вероятно, что дон Мигель де Кастро переправился из Конго в Бразилию на невольничьем корабле – факт, задокументированный для других африканских посланников, пересекавших Атлантику в XVII и XVIII веках. Далее мы видим, как политические силы по обе стороны океана устанавливали и поддерживали дипломатические отношения, формализованные через обмен посольствами и дарами. Эти престижные артефакты служат наглядной иллюстрацией циркуляции серебра из Верхнего Перу, мехов из Северной Америки и различных изделий европейского мануфактурного производства, как, например, украшенная шпага, которую дон Мигель де Кастро носил на левом боку.

Не менее значимо и то, что эта история обнажает культурные трансферы, явленные через христианские имена посланника и его слуг – Диего Бембы и Педро Сунды, также изображенных в европейской одежде. У первого в руках небольшая деревянная шкатулка, подобная тем, что хранились в кабинетах редкостей той эпохи, а второй держит слоновий бивень. При более внимательном рассмотрении, если обратить взор на тех людей, чьи следы так или иначе сохранились в этом микрособытии, мы найдем индейцев Анд, трудившихся на серебряных рудниках Верхнего Перу, местных ремесленников, которые обратили необработанный металл в предмет роскоши, и контрабандистов, доставивших его в Бразилию. Прослеживая же происхождение бобровой шляпы, мы обнаружим индейцев, охотившихся на животных, торговцев, скупавших шкуры и переправлявших их в Европу, где искусные шляпники создавали эти изысканные головные уборы.

Для полноты картины нужно упомянуть африканцев, трудившихся на бразильских плантациях, депортация которых составляла экономическую основу нидерландского присутствия в Конго, а также португальских миссионеров, распространявших христианство на побережье Центральной Африки. Именно переплетение судеб и деятельность этих безымянных акторов, обитавших на разных континентах за тысячи километров друг от друга, находят свое отражение в посольстве дона Мигеля де Кастро. В этом отношении оно представляет собой ярчайший пример тех связей, что формировались вокруг Атлантики и позволяют рассматривать его как особый мир, исследованию которого и посвящена настоящая работа.

Атлантический мир надлежит понимать прежде всего в его географическом измерении, объединяющем три континента – Европу, Африку и Америку, хотя в американской традиции принято различать Северную и Южную Америку, а следовательно, полагать, что океан омывает четыре материка. Лишь постепенно, на протяжении XV столетия, отважные мореплаватели продвигались в своих странствиях – сначала на юг вдоль африканских берегов, затем на запад в надежде достичь Азии. Но одного лишь достижения далеких земель было недостаточно – требовалось постичь сложную систему ветров и течений. Познание заморских регионов и овладение навигационными условиями позволили европейцам преобразить безбрежность Атлантики, прежде бывшей лишь границей зримого мира, в морскую акваторию, где стали возможны регулярные перемещения. Преграда трансформировалась в фундамент для обменов формирующегося мира, открывавшегося человечеству.

Именно человеческое измерение Атлантического мира мы стремимся поместить в фокус нашего исследования, рассматривая, каким образом существование, деятельность и мировосприятие коренных американцев, африканцев, европейцев и креолов формировали атлантические процессы и одновременно сами испытывали их преобразующее влияние. Эти взаимодействия превратили океан в пространство, пронизанное многообразными потоками, которые с течением времени становились все более разнообразными и интенсивными. Атлантика стала открытым миром взаимодействий – как мирных, так и насильственных; миром перемещений людей и иных живых организмов (животных, растений, микробов), а также обмена товарами, идеями, капиталами, знаниями, практиками и представлениями. Это беспрецедентное схождение породило явления колоссального масштаба: добровольные и принудительные миграции миллионов людей, колониализм, а также бурное экономическое и торговое развитие.

Надлежит, однако, неустанно помнить, что эти процессы разворачивались на протяжении нескольких столетий и не утверждались повсеместно единообразно или в рамках единой хронологии. Не все американские территории колонизировались одновременно или одинаковым образом; работорговля затрагивала прибрежные регионы Африки с разной интенсивностью и в различные периоды; наконец, атлантическая торговля не являлась исключительным приоритетом для всех негоциантов европейских портов. Преодоление изоляции, а затем интеграция Атлантического мира протекали извилистым путем, отмеченным чередованием периодов стагнации, трений, замедлений и форсированного развития. Европейцы выступили зачинателями и основной движущей силой крупных трансформаций, пережитых Атлантическим миром между XV и концом XVIII века, главным образом благодаря развитию производительных экспортных экономик в Америке. Эта история, безусловно, является историей европейцев, но в не меньшей степени она принадлежит африканцам, коих было значительно больше и которые подверглись насильственному переселению в Америку, а также коренным жителям Америки, миллионы которых погибли (жизнь же выживших изменилась столь радикально, что, без всякого сомнения, они также ощущали себя жителями нового мира).

Исследование Атлантического мира, в отличие от многих иных исторических областей, на первый взгляд, обладает четкой точкой отсчета, которую можно даже точно датировать: 12 октября 1492 года, когда Христофор Колумб ступил на американскую землю. Но при ближайшем рассмотрении очевидное становится не столь однозначным. С одной стороны, за исключением нескольких таино¹ и горстки измученных мореплавателей, в этой дате на тот момент не было ничего реально значимого. С другой стороны, эта дата, охотно принятая американской историографией, вносит определенное искажение, смещая акцент в пользу евро-американского видения Атлантики. Когда Колумб прибыл на Багамы, Бартоломеу Диаш уже почти четыре года как обогнул мыс Доброй Надежды и открыл морской путь вокруг Африки. Португальцы к тому времени основали поселения на африканском побережье, создали плантации сахарного тростника, использующие рабский труд, и положили начало межэтническим контактам, приведшим к процессам метисации и креолизации. Таким образом, постижение процесса формирования Атлантического мира неминуемо начинается с осознания демонтажа барьеров в его восточной части, который начался с продвижения португальцев вдоль африканских берегов с 1420-х годов. Определение конечной хронологической рамки исследования сопряжено со значительными трудностями, поскольку обмены и перемещения не претерпевали значительных трансформаций одновременно. Необходимо сделать выбор, без сомнения, произвольный, который может быть оспорен. Мы определим ее приблизительно 1790 годом, кануном эпохи атлантических революций, первым проявлением которых стала Война за независимость Америки. В 1791 году восстание рабов Сан-Доминго, бывшего тогда самой продуктивной колониальной территорией Америки, потрясло здание, уже давшее трещины. Два года спустя война между Францией и коалицией европейских держав открыла период существенных нарушений в сфере торговли и трансокеанского мореплавания. Выбранный хронологический отрезок позволяет рассмотреть два важных периода в истории Атлантического мира. Первый из них охватывает, условно говоря, период преодоления изоляции и начала взаимосвязанности различных прибрежных регионов океана, что продолжалось до середины XVII века. Затем последовало время интенсификации атлантических перемещений, углубления интеграционных процессов и расширения спектра обменов.

Фундаментальный посыл нашего исследования заключается в том, что эволюционные процессы, протекавшие в обществах Европы, Африки и Америки, не могут быть в полной мере осмыслены без учета трансокеанических перемещений и связей. Воздействие этих процессов варьировалось в зависимости от эпохи и конкретного региона, и их надлежит рассматривать в неразрывной связи как с внутренними факторами – будь то локального или национального порядка, – так и с внешними, охватывающими континентальные и глобальные измерения. Если одни пространства, подобные портовым городам или сахарным островам Антильского архипелага, оказались целиком интегрированы в атлантическую динамику, то и более углубленные в материк регионы, равно как и страны, лишенные колониальных владений, также испытывали ее воздействие. Даже на удалении сотен километров от побережья, в глубине континента, атлантические обмены могли выступать мощным стимулом для индейца с запада Великих озер, промышлявшего охотой на бобра, или же оборачиваться проклятием для африканца, захваченного в плен во внутренних областях континента, либо для индейца из Анд, ставшего жертвой эпидемии оспы. Но еще далее простиралось это влияние: на индийского ткача, чьи хлопчатобумажные изделия использовались в торговле с Африкой, или на китайского ювелира, обрабатывавшего американское серебро. К этому перечню можно добавить и рядового потребителя антильского сахара, где бы он ни находился. Таким образом, становится очевидным, что Атлантический мир посредством множества переплетающихся связей постепенно распространял свое влияние далеко за пределы собственных берегов, затрагивая судьбы бесчисленного количества людей, осознавали они это или нет. Весьма вероятно, что бостонский купец, нантский портовый рабочий, раб с Ямайки, индеец с серебряных рудников Мексики или даже дон Мигель де Кастро были бы крайне изумлены, узнав, что принадлежат к одному и тому же миру. Однако Атлантический мир, будучи неоспоримой реальностью, являл собой также конструкт изменчивый и подверженный трансформациям, и его влияние, в зависимости от конкретных обстоятельств, могло быть преобладающим, второстепенным, эпизодическим или же вовсе маргинальным.

Научный вызов, сопряженный с написанием этой истории, заключается в необходимости одновременного удержания в фокусе внимания как разнообразия, так и глобальной согласованности, как фрагментации, так и интеграции, как автономии, так и взаимозависимости. Именно в этой диалектической игре противоречий надлежит сохранять равновесие, дабы не преувеличивать ни уникальность отдельных явлений, ни их общие черты. Атлантика как особый исторический объект представляет собой конструкцию относительно недавнего происхождения. Сама идея атлантической цивилизации возникла лишь в XX столетии и получила свое развитие в контексте холодной войны, позиционируясь как альтернатива советскому миру. Хотя обширное многообразие исторических трудов не позволяет сформулировать каноническое определение, для тех исследователей, кто относит себя к данному направлению, атлантическая история – это прежде всего особая исследовательская перспектива, выходящая за рамки конкретного выбора мест, тематик или изучаемых групп населения. Ее фундаментальная идея зиждется на убеждении в сочлененности, переплетении или даже взаимозависимости изучаемых феноменов и пространств. Речь идет о том, чтобы рассматривать их в широком, трансверсальном ключе, преодолевая колониальные и имперские рамки, но тем не менее не пренебрегая ими.

Начиная с 1990-х годов атлантическая история переживает заметный подъем. Зародившись в Соединенных Штатах Америки, где она отвечала на насущный общественный запрос, она получила широкое распространение далеко за пределами академического исторического сообщества, что побудило крупные англосаксонские издательства публиковать различные версии истории Атлантического мира, как правило, представляющие собой коллективные труды высокого научного уровня. Это направление также распространилось и в Европе, отчасти благодаря, а иногда и в конкуренции с тенденцией к глобальной и взаимосвязанной истории мирового масштаба. Во Франции колониальная история и история трансатлантических отношений являлись плодотворным полем исследований начиная с 1950-х годов, что блестяще демонстрирует творческое наследие Пьера Шоню. Тем не менее представляется, что на начальном этапе наблюдалось определенное отставание и, возможно, даже некоторое сопротивление принятию обновленных принципов атлантической истории, в то время как она активно развивалась в Великобритании и Нидерландах.

Однако в последние годы ситуация претерпела изменения. Французские историки создали работы, посвященные различным пространствам, и затронули множество тематик, охватывающих программное поле данной специализации. С другой стороны, обобщающие труды остаются сравнительно редкими, что, вероятно, обусловлено значительным местом, которое занимают фундаментальные исследования по колониальной истории. Не возвращаясь к ставшей классической книге Жака Годшо «История Атлантики» (1947), следует упомянуть общее исследование «История Атлантики: от Античности до наших дней», написанное Полем Бютелем в 1997 году, которое имеет явную ориентацию на экономическую историю. В 2001 году Марсель Дориньи руководил подготовкой специального выпуска журнала Dix-huitième siècle («Восемнадцатый век») под названием «Атлантика». Этот том, объединивший около 20 статей, продемонстрировал богатство данного исторического поля. Восемнадцатое столетие также стало предметом двух менее масштабных работ: книги Паскаля Бриоиста (2007) и краткого исследования Анн-Мари Аттингуа-Форнер (2013).

Именно в этом контексте и появляется настоящая работа, избирающая хронологический масштаб, промежуточный между описанием истории от ее истоков до современности и исследованием отдельного столетия. Цель настоящего труда – предложить читателю своего рода вводную работу, позволяющую постичь природу, многообразие и размах тех потрясений, которые затронули Атлантический мир с XV до конца XVIII века. Первым этапом стало исследование побережий и создание первых поселений, что потребовало обретения новых мореходных навыков и способности воспринимать океан и его берега в их целостности. Лишь после этого началась колонизация, представлявшая собой значительно более сложную реальность, нежели простое осуществление управления на расстоянии многих тысяч километров. Открытие Атлантического пространства превратило его в новое поле открытого соперничества между европейскими державами, в котором коренные жители обладали реальным весом и влиянием. Но Атлантический мир был прежде всего человеческим опытом для миллионов мужчин и женщин, которые пересекали его: одни – влекомые надеждой на лучшую долю, другие – не понимая, почему их погрузили на корабли. Америка стала землей смешения народов и одновременно обособления индивидов. Этот человеческий опыт разворачивался в производственных рамках, значимость которых породила множество вопросов у историков. Эксплуатация существующих ресурсов и развитие новых сельскохозяйственных культур питали трансатлантические потоки, важность которых была как экономической, так и политической. Вероятно, именно через торговлю последствия существования Атлантического мира ощущались наиболее остро, поскольку это был также мир потребителей, которые по желанию или по необходимости приобретали продукты из далеких стран. Наконец, обмен людьми и товарами неизбежно сопровождался изменениями в ментальных установках и практиках, особенно в Америке, ставшей континентом, наиболее глубоко преобразованным столетиями обменов с Европой и Африкой.

Не претендуя на исчерпывающий характер изложения, описание этих крупных трансверсальных явлений и их вариаций стало руководящим принципом нашего подхода. Стремление объединить в едином рефлексивном поле глобальное и локальное должно позволить выявить константы, изменения, разрывы преемственности и асимметрии, а также отразить сложную вложенность исторических реальностей, которые могут проявляться в масштабе океана, империй, наций, регионов или более ограниченных территорий. Таковы необходимые вариации для постижения сути атлантического опыта, состоявшего из приспособлений и адаптаций в рамках подвижного мира с переплетающимися идентичностями.

1
Формирование атлантической территории

Хотя 1492 год, бесспорно, стал переломным в истории Атлантики, не следует преуменьшать значение тех событий, что происходили в регионе еще до рождения Христофора Колумба в 1451 году. К тому времени португальские экспедиции вдоль африканского побережья уже открыли новые горизонты и позволили установить контакты с местным населением. Прибытие европейцев в Америку положило начало принципиально новой трансокеанской динамике: стали появляться постоянные поселения, начались первые миграционные процессы, а интеллектуальные круги пытались понять и описать открывшийся им мир. Все это и привело к формированию того, что мы называем Атлантическим пространством.

У истоков Атлантического мира

Португалия в африканской Атлантике

14 августа 1415 года португальские войска одержали победу в битве при Сеуте, расположенной на африканском берегу Гибралтарского пролива. Этот триумф, открывший португальцам путь на юг, принято считать отправной точкой эпохи Великих географических открытий. Однако португальское продвижение вдоль марокканского побережья на самом деле было подготовлено чередой генуэзских и каталонских экспедиций XIV века, достигших Азорских островов, Канарских островов и Мадейры. Из всех этих земель только Канарские острова стали объектом колонизации – попытки были предприняты в 1402 году французскими дворянами, присягнувшими на верность королю Кастилии. Этот первый, довольно хаотичный опыт характеризовался жестокой эксплуатацией коренного населения – гуанчей, которых принуждали к выращиванию сахарного тростника. В итоге гуанчи практически исчезли, не выдержав жестокого обращения.

После взятия Сеуты португальцы продолжили плавание на юг вдоль африканского побережья. Около 1420 года они достигли Мадейры, а затем, примерно в 1427 году, – Азорских островов, начав заселение этих безлюдных территорий. Постепенно португальские мореходы продвигались все дальше, в места, не отмеченные ни на одном портулане². Они приближались к «жаркому поясу», где, согласно легендам, морская вода буквально кипела от невыносимой жары. Важной вехой стало преодоление мыса Бохадор на сахарском побережье, известного также как «Мыс страха». В 1434 году Жилу Эанешу удалось войти в «Море тьмы»³, а в следующем году пересечь тропик Рака. Это стало триумфом человеческого духа над страхом, а также свидетельством высокого мастерства мореходов, которые, в совершенстве овладев искусством использования ветров и течений, смогли благополучно вернуться домой. Папский престол всячески поощрял португальские завоевания, предоставляя участникам походов против мавров, чье присутствие в тех неизведанных краях было хорошо известно, как отпущение грехов, так и полные индульгенции. В 1443 году португальцы основали свою первую факторию на острове Арген у берегов Мавритании. Выбор места был обусловлен наличием источников пресной воды, а также стремлением получить прямой доступ к африканскому золоту, которое уже тогда поступало в Португалию во все возрастающих количествах, что позволило королевству в 1457 году начать чеканку новой монеты – крузадо. Изменение направления торговых путей через Сахару преследовало несколько целей: устранить марокканское посредничество, приблизиться к источникам добычи золота и слоновой кости, а также обеспечить Иберийский полуостров, страдавший от нехватки рабочей силы, невольниками. В 1444 году Нуну Триштан достиг устья реки Сенегал, где впервые вступил в контакт с населением Черной Африки, которую в те времена обобщенно именовали Гвинеей. Именно там португальцы захватили первых африканских пленников, впоследствии проданных в рабство на территории Португалии. Следующей важной вехой стало открытие Сьерра-Леоне, где береговая линия делала поворот к востоку, что породило надежды на возможность обогнуть Африканский континент. Впрочем, мореплаватели вскоре поняли, что обнаружили лишь вход в Гвинейский залив, куда корабли добрались примерно к 1460 году.

В последующие годы темпы португальской экспансии существенно снизились, и это затишье продлилось почти десятилетие. Историки связывают такую паузу с двумя основными причинами: необходимостью тщательного изучения особенностей мореплавания вдоль берегов Гвинеи и потребностью в освоении уже открытых земель. На протяжении 1450-х годов происходило постепенное преобразование Мадейры и Азорских островов: из простых пунктов стоянки кораблей, направлявшихся к югу, они превратились в полноценные колонии с развитым сельским хозяйством. Сначала здесь выращивали пшеницу и виноград, затем – сахарный тростник, в особенности на Мадейре. Португальцы широко использовали рабский труд, чему способствовала массовая депортация жителей Африканского континента. Уже во второй половине XV века сахар с Мадейры распространился по всей Европе, вытеснив своего средиземноморского конкурента.

Производство сахара на Мадейре стало возможным благодаря совокупности нескольких факторов: политической воле португальцев, стремившихся освоить новые территории, генуэзским инвестициям, расширению торговых сетей в Европе и использованию подневольного труда. Параллельно продолжались поиски товаров, которые можно было бы экспортировать в Европу. Этим занимались такие незаурядные личности, как венецианец Альвизе Када-Мосто и генуэзец Антонио Узодимаре, которые сочетали в себе таланты мореплавателей и предпринимателей. Под португальским флагом они исследовали архипелаг Кабо-Верде и побережье Сенегамбии⁴, поднимаясь по рекам в середине 1450-х годов в поисках новых товаров, в первую очередь золота. В конце концов, относительное затишье 1460-х годов было связано со смертью принца Энрике, прозванного Мореплавателем. Будучи третьим сыном короля Жуана I, он обрел славу благодаря своему увлечению африканскими экспедициями. Им двигало не столько любопытство, сколько стратегический замысел: обойти мусульман с тыла, распространить христианскую веру и приумножить богатства во славу свою и своего рода. Энрике, который получил права донатария⁵ на Мадейру, сыграл определяющую роль в португальской экспансии вдоль африканского побережья. Он не только организовывал экспедиции и назначал доверенных лиц на ключевые должности, но также выдавал разрешения на мореплавание и обеспечивал финансирование путешествий. Особенно значимым оказалось его умение привлекать частные инвестиции, преимущественно итальянские, которые в итоге покрыли две трети всех экспедиционных расходов. Данная практика продолжилась и в последующие годы, что подтверждается историческим фактом: в 1469 году король Афонсу V предоставил купцу Фернану Гомишу исключительное право на ведение торговли вдоль африканского побережья сроком на пять лет. В качестве ответных обязательств Гомиш должен был не только выплачивать установленную пошлину, но и ежегодно проводить исследования береговой линии, продвигаясь на сто лиг (приблизительно 600 км) вглубь неизведанных территорий. Можно предположить, что именно эти условия послужили стимулом для возобновления активных географических изысканий. Однако не менее важным фактором стал и значительный технический прогресс: к 60-м годам XV столетия португальские мореплаватели существенно усовершенствовали конструкцию каравелл и досконально изучили систему ветров и морских течений в Гвинейском заливе, что создало благоприятные предпосылки для дальнейших великих открытий.

Знаменательным событием этого нового этапа стало историческое достижение: впервые в истории европейское судно пересекло экватор, а произошло это 21 декабря 1471 года. Экспедиция под командованием Жоау де Сантареня и Педру Эшкобара достигла острова Сан-Томе, а затем Принсипи, названного так в честь принца Жуана, наследника португальской короны. В течение следующих двух лет было исследовано все побережье Гвинейского залива. Регион казался многообещающим: друг за другом перед взором португальцев возникали Перечный Берег, Берег Слоновой Кости и Золотой Берег, где первые же сделки позволили приобрести драгоценный желтый металл. Вспыхнувший военный конфликт между Португалией и Кастилией (1475–1479) временно остановил дальнейшее продвижение португальцев вдоль африканского побережья, заставив их обратить все силы на охрану существующих факторий. В 1482 году началось строительство крепости Эльмина на месте фактории, основанной в 1471 году, причем все необходимые материалы доставлялись из Португалии. К 1486 году фактория, получившая статус города, превратилась в процветающий торговый центр. Совместно с Аргеном и целой сетью португальских фортов вдоль гвинейского побережья она существенно изменила традиционные маршруты транссахарской торговли, направив их через свои пристани. Однако португальцы не собирались останавливаться на достигнутом. Начиная с середины 1470-х годов они стремились проложить путь в Азию, огибая Африканский континент, чья протяженность к югу тогда еще не была известна. Исследования возобновились при Жуане II (1481–1495), который полностью финансировал экспедиции Диогу Кана 1482–1483 и 1485–1486 годов. Мореплаватель достиг королевства Конго⁶, поднялся вверх по течению реки Конго почти на 150 км, затем прошел вдоль побережья Анголы, после чего был вынужден повернуть назад, не достигнув Южного тропика. Кан вернулся в уверенности, что берег уходит на юго-восток, что позволило ему сделать вывод о достижении окрестностей южной оконечности Африки. Хотя привезенные им товары представляли немалую ценность, в Лиссабоне это вызвало некоторое разочарование – пришлось ждать экспедиции 1487 года, в ходе которой Бартоломеу Диашу наконец удалось обогнуть мыс Доброй Надежды. И пусть в начале 1488 года Диаш остановился на подступах к Индийскому океану, главная цель была достигнута: был открыт прямой морской путь в Азию. Завершить многолетние устремления Португалии выпало Васко да Гаме, который 20 мая 1498 года достиг города Каликут на западном побережье Индии.

Всего за 80 с лишним лет Португалия, небольшая страна с населением чуть более миллиона человек, сумела добиться невероятных успехов, исследовав Атлантическое побережье Африки. Столь грандиозное предприятие стало возможным не только благодаря отваге и бесстрашию мореплавателей, но и деятельному участию португальской короны, в первую очередь инфанта Энрике и короля Жуана II.

Португальские государи руководствовались глубокими религиозными убеждениями и рассматривали свои действия за рубежом как часть борьбы с исламом. Об этом свидетельствуют идея Крестового похода в Марокко и поиски мифического царства пресвитера Иоанна, союз с которым, как считалось, позволит нанести удар в тыл мусульманам. Все это указывает на мессианский характер португальских предприятий в африканской Атлантике. Кроме того, хотя португальские короли действительно финансировали экспедиции, они, прежде всего, умело стимулировали инициативы своих подданных-купцов и могли опереться на капитал и опыт иностранных негоциантов. Венецианцы и генуэзцы, служившие под португальскими знаменами, видели в освоении Атлантики способ компенсировать потери, понесенные ими в Средиземноморье в результате османской экспансии. Оказывается, любопытство было далеко не единственной и не главной движущей силой. Португальцы в большей степени руководствовались желанием добыть слоновую кость, золото и – в более отдаленной перспективе – восточные пряности. Но еще до того, как им удалось получить все это, сахар с Мадейры и золото из Гвинейского залива стали важнейшими приобретениями, полученными в результате исследования африканского побережья.

Португальские исследования африканского побережья в XV веке

^* Падраны – каменные столбы с гербом Португалии, которые португальские мореплаватели устанавливали на открытых ими землях в знак владения

1492: момент Христофора Колумба

Христофор Колумб, выходец из семьи генуэзских ткачей, появился на свет в 1451 году. В 1477 году, накопив значительный опыт мореплавания, он обосновался в Португалии – государстве, сосредоточившем свои усилия на поиске морского пути в Азию вокруг Африканского континента. В Лиссабоне, часто вращавшийся в среде генуэзских купцов, Колумб женился на Филиппе Мониш Перестрелу, дочери губернатора острова Порту-Санту, входящего в архипелаг Мадейра. В последующие годы Колумб совершил множество плаваний от берегов Ирландии до Гвинейского залива, совершенствуя навигационное мастерство и углубляя картографические познания.

В XV веке сферическая модель Земли получила широкое признание в научных кругах, что теоретически допускало возможность достижения восточных берегов Азии западным маршрутом. Однако оставался дискуссионным вопрос о протяженности Атлантического океана между западной оконечностью Европы и восточными пределами Азии. Эта неопределенность, усугубляемая недостаточным знанием системы океанических течений и розы ветров, порождала скептицизм относительно осуществимости трансатлантического перехода. Тем не менее к началу 1480-х годов Колумб, опираясь на собранные им свидетельства и расчеты, уверовал в свою идею. Существенное влияние на его взгляды оказала гипотеза флорентийского ученого Паоло даль Поццо Тосканелли, который, основываясь на работах Марко Поло, значительно преувеличил восточную протяженность Азии. Согласно вычислениям Колумба, ширина Атлантического океана составляла лишь три четверти от реальной, что помещало Китай в районе современной Флориды, а Японию – в районе Кубы. Кроме того, Колумб допустил и другие ошибки. Хотя он и разделил земной шар на 360°, оценка длины его окружности на уровне экватора оказалась заниженной. Он пришел к выводу, что окружность Земли составляет около 30 000 км, тогда как в действительности она равна примерно 40 000 км. Последовательные заблуждения Колумба позволили придать достоверность идее такого полного перехода.

В 1484 году Колумб удостоился аудиенции у португальского монарха Жуана II, где представил свой амбициозный проект. Португальские эксперты сочли предложение генуэзца нереалистичным, расчеты касательно предполагаемого расстояния существенно заниженными, а само предприятие – чрезвычайно рискованным (любое плавание без остановок им казалось обреченным на провал). Неблагоприятным фактором для Колумба стало и возвращение Диогу Кана из экспедиции в Конго. Последний был убежден, что достиг практически южной оконечности Африканского континента. Колумб предпринял повторную попытку получить поддержку в Лиссабоне в 1488 году, когда Бартоломеу Диаш уже отправился в плавание. Обращения к французскому и английскому дворам также не увенчались успехом, поскольку эти державы еще не проявляли существенного интереса к атлантическим исследованиям. Как метко отметил историк Пьер Шоню: «В Португалии Колумб опоздал на 50 лет, а в Англии и Франции – на полвека поторопился». Нельзя не отметить упорство генуэзца, которое было основано на двух принципах: обширные научные познания, наблюдения и математические расчеты и глубокая вера в свое предназначение. Будучи провидцем, он не мог ошибаться, даже если современники были с ним не согласны. Это также относилось к испанским экспертам, которым он изложил свои идеи в 1486 году и снова в 1491 году. Однако в приподнятой атмосфере начала 1492 года, когда произошло падение Гранады, последнего мусульманского королевства в Испании, и изгнание евреев из Кастилии и Арагона, Изабелла решила удовлетворить просьбу Колумба, а просил он немало. Капитуляции Санта-Фе, подписанные 17 апреля 1492 года, давали ему право на дворянство, титулы адмирала, вице-короля и генерал-губернатора новых земель, а также право на 10 % всех богатств, которые будут там обретены. Однако не стоит забывать, что привилегии имели бы реальную ценность только при успешном исходе экспедиции и обнаружении территорий, не находящихся под властью других государств, как было с империей Великого Хана. Масштабы и богатства Америки тогда были неизвестны. Благодаря поддержке испанской короны и генуэзских торговых кругов Колумбу удалось собрать средства для аренды корабля «Санта-Мария» и финансирования многомесячного запаса продовольствия и воды, а также найма небольшой команды. Отплытие было запланировано из андалузского порта Палос, где к экспедиции присоединилась семья Пинсон, арендовавшая две каравеллы: «Нинью» под командованием Висенте и «Пинту» под командованием Мартина.

3 августа 1492 года три корабля отправились к Канарским островам, которых достигли спустя шесть дней. Историческое плавание началось 6 сентября: курс был строго на запад. В состав экспедиции входили 87 человек, в основном испанцы, среди которых были королевские чиновники, корабельные мастера, врачи и переводчик, владевший ивритом, арабским и халдейским языками. В ночь с 11 на 12 октября 1492 года, после 36 дней плавания, вахтенный матрос Родриго де Триана увидел землю. Экспедиция достигла Багамских островов, а точнее острова Гуанахани, который испанцы окрестили Сан-Сальвадором. В ходе дальнейшего исследования региона Колумб открыл и назвал ряд островов в честь христианских святынь и членов испанской королевской семьи: вслед за Сан-Сальвадором появились Санта-Мария-де-ла-Консепсьон, затем Фернандина, Изабелла и Хуана. Особое внимание привлекла Куба (Хуана), которую мореплаватель первоначально принял за легендарную Сипангу (Японию), хотя отсутствие описанных Марко Поло населенных пунктов вызывало у него недоумение. Продвижение вглубь острова позволило впервые вступить в контакт с туземцами и убедиться в том, что они не живут под единым правлением. Колумб осознал, что прибыл не в Японию, но по-прежнему был убежден, что находится недалеко от нее, тем более что индейцы рассказывали ему о Сибао – области, где добывали золото, и он принял ее за Сипангу. Колумб продолжил экспедицию, направившись к большому острову, который назвал Эспаньола (Гаити), куда и прибыл 5 декабря. Но 20 дней спустя «Санта-Мария» села на мель. Корабль был разобран, из уцелевших обломков построили форт на возвышенности. Колумбу пришлось оставить часть экипажа – 39 человек, которым дали оружие, боеприпасы и еду, что позволило бы им продержаться год до его возвращения. Это решение напоминает о создании первых португальских факторий, основанных на африканском побережье, которые должны были служить местом для сбора информации и опорой для будущих экспедиций. 16 января 1493 года «Нинья» и «Пинта» покинули Эспаньолу, чтобы вернуться в Испанию. В течение нескольких недель своего первого пребывания в Америке мореплаватель блуждал в мире изменчивом и неуловимом. Неоднократно ему казалось, что он близок к Японии или даже к Китаю, но после сбора информации и проверки данных мираж рассеивался, давая надежду на следующий этап плавания и в конечном счете на следующую экспедицию.

В своем письме об открытии новых земель, написанном по возвращении, Колумб представил восторженное описание новых территорий. Мореплаватель был впечатлен роскошной флорой региона: деревьями, цветами и плодами, а также богатством ароматов. Коренное население – индейцев таино – он описывал как миролюбивых и великодушных людей, проявляющих признаки незаурядного интеллекта, хотя и отличающихся определенной робостью и пугливостью. Однако такое идиллическое описание следует рассматривать в контексте прагматических целей первооткрывателя. Еще не завершив первую экспедицию, Колумб уже планировал следующее путешествие, которое требовало серьезного обоснования, поскольку ни Китай, ни Япония достигнуты не были, а количество добытого золота оказалось незначительным. В связи с этим мореплаватель акцентировал внимание на иных преимуществах открытых территорий: обширные пастбища и плодородные земли, древесина для строительства, пряные растения, удобные естественные гавани и благоприятный климат. Также подчеркивалась податливость местного населения, которое можно было бы легко обратить в христианство и сделать рабами. Подобная характеристика недвусмысленно указывала на колонизационный потенциал новых земель, хотя его практическая реализация была делом будущего.

1 марта 1493 года «Пинта» под командованием Мартина Алонсо Пинсона, отделившаяся от «Ниньи» во время обратного плавания, достигла Байоны в Галисии. Три дня спустя Колумб прибыл в Лиссабон, а 15 марта состоялось его триумфальное возвращение в Палос. Оттуда, окруженный растущей славой, он отправился в Барселону, чтобы встретиться с Изабеллой Кастильской и Фердинандом Арагонским и представить им семерых индейцев, а также попугаев и различные экзотические дары. Новость быстро разнеслась по Европе. Западная часть Атлантического океана открылась для европейцев.

Начало конкисты⁷ на Антильских островах

Уверенность Колумба в достижимости Азиатского континента западным путем объясняет, почему уже во время своего первого путешествия он планировал вернуться с более организованной и многочисленной экспедицией. Он преследовал две цели: во-первых, освоить открытые им земли, а во-вторых, создать форпост на Эспаньоле для дальнейшего продвижения к предполагаемым владениям Великого Хана. Колумб снова отправился к берегам Америки в конце сентября 1493 года. Он отплыл из Кадиса во главе внушительной экспедиции: флотилия включала 17 судов с экипажем более 1500 человек, в основном солдат и ремесленников. При этом среди них было всего около 50 земледельцев, 20 садовников, отмечался острый дефицит тягловых животных и полное отсутствие женщин. Избрав более южный маршрут, экспедиция достигла Малых Антильских островов, методично продвигаясь в северном направлении и объявляя испанский суверенитет над всеми островами, которые встречались на их пути, даже самыми маленькими. Вернувшись на Эспаньолу, он обнаружил, что все участники его первого путешествия, оставшиеся на острове, были мертвы.

В начале 1494 года был основан город Изабелла, названный в честь королевы Кастилии. Он приказал возвести там укрепления, церковь, а также засеять поля семенами и саженцами, привезенными из Испании. Разведывательные экспедиции вглубь острова принесли скромные результаты в виде небольшого количества золота и пряностей низкого качества, которые отправили в Испанию. Предвосхищая возможное разочарование метрополии, Колумб сопроводил отправленные в Испанию грузы оптимистичными письмами о перспективах колонии. Он уверял, что на этой «чудесной» земле будут расти пшеница, виноград и сахарный тростник. Особо подчеркивалась возможность порабощения местного населения. В феврале 1495 года четыре корабля покинули Изабеллу, на их борту находилось около пятисот пленных карибов, предназначенных для продажи в рабство в Испании. Колумб воспроизводил в Америке то, что практиковали испанцы на Канарских островах и португальцы на африканском побережье. Он дестабилизировал местные общины: их лишали вождей и части мужского населения, а оставшееся население подвергалось жестокой эксплуатации ради обеспечения экономической рентабельности колоний.

Подход Колумба во многом определялся необходимостью оправдать королевские инвестиции и обеспечить дальнейшее финансирование. Говоря о найденном золоте и сулящих прибыль возможностях, он питал надежды короны на процветающий обмен между метрополией и подвластными ему землями. Параллельно он продолжал исследовательские экспедиции вдоль южного побережья Кубы и Ямайки, осуществляемые при участии профессиональных картографов, включая Хуана де ла Косу. Мореход все еще свято верил в ту пору в близость владений легендарного Великого Хана.

В Изабелле тем временем дела шли все хуже и хуже. Бартоломео, брат адмирала, оказался не в силах обуздать алчность колонистов, которые совершали разбойничьи набеги вглубь острова в поисках золота. Начался безжалостный круговорот насилия над коренными жителями, и поворота вспять уже не было. Колумб, столкнувшись с растущим недовольством и необходимостью оправдать немалые траты на колонию, обложил индейцев непосильной данью золотом. Отныне отношения между испанцами, уступавшими в численности, но обладавшими мощным оружием, и индейцами таино превратились в череду кровавых расправ. Когда в марте 1496 года Колумб вернулся в Европу, стало ясно, что он явно больше преуспел в мореплавании, чем в управлении. Подтверждением тому стали его последующие американские странствия – третье и четвертое (с августа 1498 по октябрь 1500 и с июня 1502 по сентябрь 1504). Летом 1498 года, избрав более южный путь, он достиг берегов Тринидада. Оттуда путешественник исследовал дельту реки Ориноко, после чего, держа курс на запад вдоль венесуэльского побережья, устремился к Эспаньоле. В своем последнем плавании он забрался еще дальше, достигнув Гондураса, а затем, повернув к югу, прошел вдоль берегов до самой Панамы в тщетных поисках западного прохода. Там он повстречал туземцев, напоминавших ему описанных Марко Поло. Для Колумба Антильские острова были лишь преддверием к богатейшим и густонаселенным азиатским землям, но заветные Катай и Сипанго по-прежнему оставались недосягаемыми.

Тем временем Изабелла и Фердинанд решили взять бразды правления новыми землями в свои руки. Они установили порядок выдачи мореходных лицензий для доступа к американским владениям, тем самым получив контроль над исследовательскими экспедициями. Эти разрешения представляли собой своеобразные договоры: в обмен на почетные звания, финансовые выгоды и административные полномочия корона получала пятую часть всех привезенных богатств. Такое устройство знаменовало переход к строгому государственному надзору за экспедициями и, как следствие, за взаимодействиями с американскими территориями. Эта система вполне соответствовала духу экспансии: отправной точкой стала Эспаньола, именно с нее в начале XVI столетия испанцы начали осваивать соседние острова. После первой неудачи в 1505 году они, несмотря на яростное сопротивление местных жителей, в 1509 году прочно обосновались в Пуэрто-Рико. Вслед за этим в 1511 году наступила очередь Ямайки и Кубы. Однако этот первый очаг испанской конкисты в Новом Свете вскоре померк перед заманчивыми перспективами, которые сулил материк.

С юга на север: Америка на пути первооткрывателей

Исследование Южной Америки

В августе 1498 года, во время своего третьего путешествия, Христофор Колумб достиг материковой части Америки. Увидев устье реки Ориноко, он пришел в восторг. «Я убежден, что здесь находится земной рай», – отмечал он. Проложенный им южный путь в последующие годы привлек множество экспедиций, как правило, небольших – от одной до трех каравелл. В испанской историографии эти плавания рубежа XV и XVI веков получили названия viajes andaluces («андалузские путешествия»), поскольку отправлялись они из Андалусии, или viajes menores («малые путешествия»), так как не могли сравниться по размаху с экспедициями прославленного адмирала.

Среди тех, кто продолжил дело Колумба, особенно выделялись его бывшие соратники, в частности Алонсо де Охеда. Он исследовал побережье Венесуэлы в 1499 году, а двумя годами позже, во время своего второго путешествия, достиг Колумбии. Он основал первое европейское поселение на Южноамериканском континенте – Санта-Крус, правда, просуществовало оно недолго. Висенте Пинсон, гонимый штормовыми ветрами, первым из европейцев достиг устья Амазонки, лишь немного опередив своего двоюродного брата Диего де Лепе. Последний, как считается, достиг Бразилии в феврале того же года. Тогда же, в 1500 году, Родриго де Бастидас отправился в путешествие, которое привело его севернее, к берегам Колумбии, вдоль которых он прошел до Дарьенского залива, прежде чем подняться вдоль побережья Панамы.

Путешествия Колумба (1492–1504)

Хотя экономические результаты этих экспедиций были неутешительными, они завершили картографирование северного побережья Южной Америки и направили взоры исследователей к Центральной Америке. Именно в этом контексте следует рассматривать и последнюю экспедицию Христофора Колумба, прошедшего вдоль Центральноамериканского перешейка. Другие плавания в этом районе были предприняты в надежде найти проход на запад. Первым, кому это удалось, был Васко Нуньес де Бальбоа, который пересек Панамский перешеек и достиг берегов Тихого океана в 1513 году. Вообще, не всегда легко провести грань между открытием и исследованием. Действительно, сам факт того, что мореплаватель прошел мимо той или иной территории, еще не означал, что она может считаться изученной – она была, но при этом даже не во всех случаях, только нанесена на карту. Первые путешествия с действительно экономическими целями, например плавания Педро Алонсо Ниньо и Кристобаля Гуэрры (1499–1500), которые отправились в Венесуэлу для обмена жемчуга и бразильского дерева с туземцами, были совершены в тот же период.

Исследование Антильских островов, а затем и завоевание Испанской Америки опирались главным образом на частные инициативы. Капитаны, объединившись с банкирами, вооружали корабли и набирали команду. Экспедиции были прежде всего финансовыми операциями, которые должны были быть прибыльными как для инвесторов, остававшихся в Европе, так и для капитанов, рассчитывавших на богатство и славу. Не стоит забывать и о рядовых участниках, мечтавших о наживе, и о правителях Испании, которым требовались средства для участия в дорогостоящих Итальянских войнах. Несомненно, все это объясняет алчность испанцев, которые прежде всего хотели быстро разбогатеть благодаря золоту и вернуться домой (как это было во время второго путешествия Колумба), а не заниматься колонизацией с ее сомнительной прибыльностью. К тому же колонизацию было сравнительно трудно осуществить из-за резкого сокращения численности коренного населения. Неблагоприятная ситуация заставила самых смелых и амбициозных искать счастья в других местах. Так, Эрнан Кортес, обосновавшийся на Кубе с 1511 года, собирал информацию о Мексике, прежде чем отправиться туда в 1519 году. Лишь оказавшись на месте, он понял, что можно завоевать эту страну, воспользовавшись внутренними распрями. В 1522 году империя ацтеков была уничтожена, Теночтитлан переименован в Мехико, а Кортес стал генерал-капитаном Новой Испании, что позволило ему накопить огромное состояние.

Иначе обстояло дело в Бразилии, владение которой от имени Мануэла I Португальского официально провозгласил Педру Алвариш Кабрал 22 апреля 1500 года. Той весной мореплаватель, ведя свою флотилию в Индию, был отнесен пассатными ветрами к неведомым берегам. Эта счастливая случайность и привела к торжественному провозглашению новых владений португальской короны. Первоначально Кабрал нарек открытую землю «островом Истинного Креста», позже переименованную монархом в Землю Святого Креста. Две недели провела экспедиция у этих берегов, после чего продолжила свой путь в Индию. Однако один корабль все же вернулся в Лиссабон с вестью об открытии. На его борту находились: туземец, попугаи, обезьяны и драгоценное «красное дерево» пау-бразил, служившее источником красного красителя.

Следуя практике африканских экспедиций, Кабрал оставил на берегу нескольких деградадуш (преступников, приговоренных к изгнанию), рассчитывая, что они освоят местные языки и в будущем послужат посредниками. Дальнейшее исследование южноамериканского побережья осталось за португальцами: так, в первый день 1502 года Гонсалу Коэлью достиг устья реки, которую назвал Рио-де-Жанейро. Однако лишь спустя десятилетие мореплаватели достигли эстуария Ла-Платы в поисках прохода к южной оконечности материка. Окончательно же юго-западный путь был открыт зимой 1520 года экспедицией Фернана Магеллана – португальца по рождению, но плававшего под флагом испанского короля Карла V.

В отличие от испанцев, движимых золотой лихорадкой и религиозным рвением на Антильских островах, португальцы смотрели на новые земли более прагматично. Их главной целью оставалась торговля с Азией, а Бразилия виделась им прежде всего удобной стоянкой для ремонта судов и опорным пунктом для торговли древесиной. После возвращения экспедиции Коэлью в 1502 году король Мануэл I подписал соглашение с купцами Лиссабона. Торговцы получили исключительное право на торговлю с новыми землями, обязуясь взамен продолжать их исследование и делиться прибылью с королевской казной. Португальцы основывали фактории, где вели меновую торговлю с местным населением. Индейцы заготавливали древесину, которую затем корабли доставляли в Лиссабон, откуда она расходилась по всей Европе. Однако слабость португальского контроля над обширными территориями в Бразилии не могла остаться незамеченной другими державами. Уже с 1504 года здесь обосновались нормандцы, наладившие вывоз не только древесины, но и экзотических животных и пушнины. А в землях, лежащих севернее, французское влияние проявлялось еще заметнее.

Первые французские экспедиции в Канаду

В отличие от Антильских островов и Южной Америки, сведения о первых контактах европейцев с Северной Америкой после эпохи викингов скудны и туманны. Вероятно, что первое путешествие в этот регион совершил венецианец Джон Кабот (Джованни Кабото), поступивший на службу к английскому королю в 1496 году. Кабот проживал в Бристоле, который в то время был главным английским рыболовецким портом в Северной Атлантике. Вдохновленный примером Колумба, Кабот полагал, что сможет достичь берегов Азии, избрав северный путь через западные моря, что, по его расчетам, могло существенно сократить путешествие. Летом 1497 года он достиг острова Ньюфаундленд, где мореплаватель с изумлением отметил небывалое богатство здешних вод. Кабот был убежден, что находится недалеко от страны Великого Хана с ее ценными лесами, экзотической фауной и тончайшим шелком. Заручившись поддержкой монархии и бристольских купцов, он организовал вторую экспедицию в мае 1498 года. Но судьба распорядилась иначе: Кабот пропал без вести в море, как и четыре из пяти кораблей, сопровождавших его. Дело отца продолжил его сын Себастьян, который в 1508–1509 годах возглавил поход к северным широтам. Однако позже он оставил службу английской короне и перешел на службу к испанскому королю.

Хотя плавания Джона Кабота не оправдали надежд покровителей, они не были напрасными, поскольку проложили путь к Ньюфаундленду для бристольских рыбаков, а затем и для всех остальных европейских рыбаков. Начиная с 1500 года от портов Португалии до прибрежных городов Фландрии корабли устремлялись к Ньюфаундленду на ловлю трески. Этому способствовал растущий спрос на рыбу в Европе, где христианский календарь предписывал более 150 постных дней в году, а население неуклонно росло. Путь промысловиков обычно пролегал через французские гавани Нуармутье и Бруаж или португальский Сетубал, где суда загружались солью.

В первые годы XVI века рыбацкая ловля вышла за пределы Ньюфаундленда и распространилась от устья реки Святого Лаврентия до северо-восточных пределов нынешних Соединенных Штатов. Однако это было не открытие или целенаправленное исследование новых земель, а стихийное освоение богатых промысловых угодий. В отличие от тропической Америки, здесь все происходило без лишнего шума и официальных заявлений. Рыбаки, первопроходцы этих суровых вод, занимались ловлей рыбы, попутно обустраивая временные стоянки для засолки и вяления. Иногда они могли обменивать меха у индейцев, но все же главной целью было привезти рыбу.

Первыми жителями Франции, отправившимися к Ньюфаундленду, были нормандцы, за которыми вскоре последовали бретонцы и баски. В целом французская монархия не слишком заботилась об атлантических исследованиях и плавании к Катаю⁸. Ее приоритеты были прежде всего континентальными и были обращены к Италии и Средиземноморью. Кроме того, развитие капитализма во Франции в то время было недостаточным для крупных исследовательских предприятий. Однако в королевстве были и исключения, например семья Анго – судовладельцы из Дьеппа, которые инвестировали в атлантические экспедиции в Гвинею и Бразилию, сохраняя при этом надежду открыть западный путь в Азию.

Пальма первенства среди французских мореходов в водах Ньюфаундленда принадлежала отважным нормандцам, за которыми вскоре последовали бретонцы и баски. Французская корона, однако, проявляла удивительное равнодушие к атлантическим исследованиям и поискам морского пути в легендарный Катай. Ее взор был прикован к континентальным владениям, к блистательной Италии и богатствам Средиземноморья. Недостаточное развитие капиталистических отношений во Франции также не способствовало организации масштабных экспедиций. Впрочем, находились и исключения: так, предприимчивое семейство Анго из Дьеппа щедро вкладывало средства в атлантические походы к берегам Гвинеи и Бразилии, не оставляя надежды отыскать западный путь к сокровищам Азии.

В порядке исключения Франциск I в 1523 году привлек Жана Анго и флорентийских купцов из Лиона, искавших пути поставок шелка, чтобы профинансировать экспедицию под руководством Джованни да Верраццано. Ему было поручено найти проход на Восток, к землям, предположительно изобилующим золотом, рубинами и другими богатствами. Для этого он должен был пройти где-то между югом Ньюфаундленда и Флоридой. Последняя была открыта в 1513 году Хуаном Понсе де Леоном, а ее принадлежность к континенту была установлена в ходе испанских экспедиций, исследовавших Мексиканский залив. Верраццано отправился из Дьеппа в июне 1523 года и сделал длительную остановку на Мадейре. Затем он пошел по пути Колумба, после чего повернул на север и достиг Америки на уровне Каролины в марте 1524 года. Сначала он направился на юг, но затем повернул обратно и продолжил путь на север вдоль побережья. Он оказался в обширном неизведанном районе и исследовал заливы и устья рек, в том числе Гудзон, будущее место Нью-Йорка, которое он назвал Новый Ангулем. Наконец, добравшись до Новой Шотландии, он взял курс на Францию. Во время своего путешествия Верраццано неоднократно считал, что видит проход к «восточному морю» (mare orientalis), однако его плавание стало, по сути, подтверждением целостности и непрерывности Американского континента. Тем не менее он оставался убежден в его узости, продолжая лелеять надежду на возможность пересечения этих неизведанных земель, чтобы достичь Китая. Это убеждение впоследствии послужило толчком для второй французской экспедиции, предпринятой Жаком Картье.

Жак Картье уже имел солидный опыт плавания в Атлантике (возможно, к Бразилии и, несомненно, к Ньюфаундленду), когда Франциск I поручил ему возглавить экспедицию на запад с целью открыть путь в Азию и к землям, где, «как говорят, находятся большие количества золота и других богатств». Отправившись из Сен-Мало 20 апреля 1534 года, два корабля экспедиции Картье пошли по маршруту ньюфаундлендских рыбаков. Они обогнули остров и исследовали устье реки Святого Лаврентия, но были вынуждены отказаться от дальнейшего продвижения из-за наступления зимы. Во время своего пребывания в этих краях Картье вел меновую торговлю с индейцами и привез во Францию двух сыновей вождя ирокезов Доннаконы. Они были представлены Франциску I и рассказали о королевстве Сагеней, где, по их словам, водились золото и драгоценные камни. Картье вернулся в Канаду на следующий год во главе более крупной экспедиции в сопровождении двух индейских проводников. На этот раз он прошел по реке Святого Лаврентия, открыл будущие Квебек и Монреаль.

Французы столкнулись с суровой канадской зимой 1535–1536 годов, которая оказалась гораздо более суровой, чем они предполагали. Пораженные цингой, они спаслись только благодаря отвару из листьев и коры кедра, который показали им индейцы. Весной исследования возобновились, но наткнулись на пороги реки Святого Лаврентия. Захватив с собой нескольких туземцев, в том числе вождя Доннакону, Картье вернулся во Францию. Хотя он не привез ни золота, ни драгоценных камней, мореплаватель был убежден, что нашел землю, благоприятную для развития колонии, и что он был близок если не к пути в Азию, то по крайней мере к королевству Сагеней. Индейцы, которых он привез с собой, были вновь представлены Франциску I, а затем послам Португалии и Испании. Они также несколько раз встречались с географом и исследователем Андре Теве.

Возобновление войны с Испанией, а также растущие сомнения в целесообразности экспедиций на запад задержали организацию третьего путешествия Картье. На этот раз речь шла о настоящем колониальном проекте. Он снова вышел в море в 1541 году с приказом добраться до земель, которые были «краем Азии со стороны Запада». Он возглавлял конвой из полутора тысяч человек различных профессий, который вез большое количество продовольствия, скота, домашних животных, сельскохозяйственного, гражданского и военного снаряжения. Он основал укрепленный лагерь Шарлебург, недалеко от современного Квебека, и продолжил исследование верховьев реки Святого Лаврентия. Новое испытание канадской зимой, растущая враждебность индейцев и убеждение в том, что он нашел алмазы, которые оказались всего лишь кварцем, заставили Картье вернуться во Францию. На обратном пути он встретил экспедицию Жана-Франсуа де ла Рок де Роберваля, который прибыл в Канаду с полномочиями лейтенант-женераля колонии, ответственного за строительство домов и церквей. Он был наделен судебной и законодательной властью и имел право распределять землю. Однако, лишившись людей Картье, проект основания колонии провалился, и Роберваль был вынужден вернуться во Францию.

На первый взгляд итоги трех экспедиций Жака Картье кажутся весьма скромными: ни золота, ни прохода в Китай, ни основания колонии – все это не побуждало французскую монархию к дальнейшим инвестициям. Однако эти экспедиции были не так уж и бесполезны, поскольку пребывание Картье в Канаде позволило собрать информацию о фауне, флоре, населении и климате страны, а также заложить основу для первых размышлений о колонизации. Наконец, Картье открыл европейцам путь по реке Святого Лаврентия, который позволял не пересечь, а проникнуть внутрь Американского континента, что объясняет, почему его последователи искали путь севернее.

В поисках Северо-Западного прохода

После путешествий Джона Кабота, предпринятых им в конце XV века с целью найти морской путь в Китай, были организованы и другие экспедиции, о которых до нас дошли скудные сведения. В середине XVI столетия вера в судоходность Северного Ледовитого океана питала мысли о существовании Северо-Западного прохода – кратчайшего пути из Европы в Азию. В труде, который по праву считается первым современным атласом, – Theatrum orbis terrarum Абрахама Ортелия, опубликованном в 1570 году, – этот проход к северу от Америки был обозначен совершенно отчетливо. Предполагалось, что, подобно Магелланову проливу, существует морской путь через арктические воды к северу от Канады, ведущий к заветным берегам западной Америки, откуда, держа курс на юг, можно было бы достичь земель Китая и Японии.

Америка в Theatrum orbis terrarum Абрахама Ортелия, 1570 год

Англичане проявили наибольшую предприимчивость. Укрепив свое присутствие в Северо-Западной Атлантике после экспедиций Кабота, они избрали своим форпостом Бристоль. Здесь в 1500 году содружество англо-португальских купцов учредило «Компанию искателей новых земель» (Adventurers into the New Found Lands). К тому времени англичане уже освоили воды Ньюфаундленда, что подтверждается первой картой Америки Хуана де ла Косы, составленной в 1500 году. На ней можно увидеть mar descubierta po ynglesie («море, открытое англичанами») и cavo de ynglaterra («мыс Англия»). В поисках пути в Азию англичане обратили взор и на северо-восток, где их ждал определенный успех: в 1553 году Ричард Ченслор, пройдя Белое море, достиг берегов России, хотя до заветного Китая оставался еще неблизкий путь.

Англия открыто заявила о своих морских амбициях во времена правления Елизаветы I (1558–1603), особенно на фоне растущего соперничества с Испанией. Благословение королевы получили как второе кругосветное плавание Фрэнсиса Дрейка (1577–1580), так и ряд экспедиций, нацеленных на поиск Северо-Западного прохода в Китай. Идея эта имела горячих приверженцев среди мореплавателей, таких как Хамфри Гилберт, опубликовавший в 1576 году трактат «Рассуждение об открытии нового прохода в Катайю» (A Discourse of a Discouerie for a New Passage to Cataia). Его труды отличала редкостная достоверность, основанная на личном знакомстве с Америкой и основании поселения в Сент-Джонсе (Ньюфаундленд). Другой страстный поборник этой идеи – Джон Ди – в 1577 году изложил концепцию Британской империи (Brytish Impire) как протестантской, торговой и океанической державы, став признанным знатоком северных плаваний и ревностным защитником идеи Северо-Западного прохода как единственно верного пути к берегам Азии. Английские историки отмечают, что, помимо практического опыта, на организацию экспедиций, направлявшихся к северо-западу от Америки, оказал влияние и общий интеллектуальный контекст той эпохи.

Одним из первых, кто предпринял реальные попытки найти проход, стал Мартин Фробишер, совершивший три плавания на север в поисках пути на Восток – в 1576, 1577 и 1578 годах. Обладая богатейшим опытом мореплавания, полученным в водах Вест-Индии и Африки, Фробишер был движим непоколебимой верой в существование свободного ото льда пути через полярные широты в Азию. В его представлении маршрут пролегал западнее Гренландии, через воды близ полюса, где, согласно бытовавшим тогда воззрениям, морская гладь не знала ледяных оков. Руководствуясь этой идеей, он исследовал фьорды Баффиновой Земли в надежде найти там заветный проход, тем более что встреченные им инуиты показались ему азиатами.

Примечательно, что судьба Фробишера во многом перекликается с жизненным путем другого выдающегося исследователя – Жака Картье. Во-первых, оба были талантливейшими мореплавателями своего времени и проявляли исключительную решимость, которая порой граничила с упрямством. Именно она заставляла их верить в наличие золотоносных месторождений в исследуемых землях. Им удалось убедить своих правителей не только поддержать экспедиции, но и вдохновить их на амбициозные колонизационные проекты, которым не суждено было осуществиться. И хотя, как и в случае с Картье, Фробишер не оправдал возложенных на него надежд, ему все же удалось провести широкомасштабные исследования. Однако если французская корона после третьей экспедиции Картье охладела к северным авантюрам, то британский престол продолжал упорно стремиться к достижению заветной цели.

Следующую эстафету принял Джон Дейвис, преемник Фробишера, возглавивший три экспедиции в 1585–1587 годах. Он продвигался все дальше на север к западу от Гренландии, дважды преодолев Северный полярный круг. Позднее, обратив свой взор к южным широтам, Дейвис стал первым европейцем, достигшим Фолклендских островов у берегов Патагонии. Его богатейший опыт мореплавателя в сочетании с глубокими знаниями позволил ему написать фундаментальные труды по навигации, а также создать подробное описание мира, где он высказал обоснованные сомнения в существовании северного прохода в Азию, характеризуя такую возможность как «весьма невероятную».

Тем не менее Генри Хадсон несколько лет спустя решил бросить вызов судьбе и повторить этот путь. Под флагом Голландской Ост-Индской компании он в 1609 году тщательно обследовал побережье Северной Америки южнее Ньюфаундленда, достиг острова Манхэттен и поднялся вверх по реке, что ныне носит его имя. В следующем году он вернулся на службу к Англии и получил задание отправиться на поиски Северо-Западного прохода. В отличие от своих предшественников, стремившихся после Гренландии идти к полюсу, Хадсон уверенно держал курс на запад. Он достиг залива, который сегодня носит его имя, где и был заперт льдами зимой 1610 года. Весной, когда Хадсон хотел продолжить свой путь на запад, команда взбунтовалась, и капитан был высажен на берег и брошен на произвол судьбы вместе с несколькими своими верными сторонниками.

В этой величественной саге арктических исследований, безусловно, следует отметить плавания Уильяма Баффина, чьи экспедиции 1615–1616 годов вдоль западного побережья Гренландии принесли горькое осознание: околополярные воды непроходимы для судов. Датский мореплаватель Йенс Мунк, достигший западных берегов Гудзонова залива в 1619–1620 годах, только подтвердил это. Лишь три столетия спустя, в 1905 году, норвежскому исследователю Руалю Амундсену удалось воплотить эту заветную мечту, проложив путь через северные воды Канады к Тихому океану. Однако, несмотря на столь позднее открытие, исследования, предпринятые на рубеже XVI и XVII веков, заложили основу для английского владычества в этих краях, увенчавшегося созданием могущественной Компании Гудзонова залива в 1670 году.

Начало европейского присутствия в Америке

Присвоение земель

Притязания европейцев на земли Нового Света опирались на юридические процедуры, призванные узаконить их господство над заморскими территориями. Краеугольным камнем этой системы выступал папский престол. Еще в середине XV столетия серия папских булл даровала португальской короне право властвовать над землями «неверных» и «язычников». После возвращения Колумба испанские венценосцы, по словам историографа Франсиско Лопеса де Гомары, «по собственной воле и по его (папы) единственному почину» добились признания своего верховенства над всеми землями, открытыми на Западе. В 1493 году папа Александр VI буллой Inter Caetera провел черту в ста лигах к западу от островов Зеленого мыса, разделившую сферы влияния Испании и Португалии.

Так любая открытая земля автоматически становилась законным владением иберийских монархов. Когда в 1523 году французы замыслили экспедицию Верраццано, им пришлось искать в Риме подтверждение того, что булла 1493 года касалась лишь уже известных территорий. Святой престол, притязая на верховную власть и право признавать присвоение земель иберийских корон, категорически отрицал правомочность нехристиан владеть землями. Такая позиция Рима, поддерживаемая Испанией и Португалией, встречала решительное противодействие со стороны как протестантской Англии, так и Франции.

Европейские исследования Америки (XV–XVI века)

Присвоение новых земель сопровождалось особым церемониалом. Так, ступив на берег Сан-Сальвадора, Колумб, следуя монаршим указаниям, в присутствии капитанов и чиновников развернул королевские знамена с зеленым крестом. На них красовались увенчанные короной буквы F (Фердинанд) и Y (Изабелла). Этим торжественным актом остров объявлялся владением испанской короны. Примечательно, что подобный ритуал свидетельствовал о восприятии Колумбом этих земель как ничейных, явно не принадлежащих ни Китаю, ни Японии. В последующих плаваниях мореплаватель неизменно следовал этому протоколу, порой провозглашая острова испанскими даже без высадки на берег. Все открытия и завоевания, задокументированные нотариусом, совершались от имени веры и королей Испании, становившейся таким образом полновластной хозяйкой новых территорий.

Можно сказать, что европейские державы разработали целый ритуал присвоения новых земель. Португальцы, первопроходцы африканского побережья, первоначально довольствовались установкой крестов. Однако с 1483 года, когда Диогу Кан достиг устья Конго, они стали ставить каменные столбы-падраны. Эти монументы, увенчанные крестами и украшенные португальскими гербами, не только провозглашали власть лузитанских владык, но и служили ориентирами для мореплавателей. Французские первооткрыватели в Новом Свете следовали схожей традиции. Жак Картье в отчете о своем первом путешествии в 1534 году сообщает об установке большого креста с лилиями и надписью: «Да здравствует король Франции!». Когда местный вождь Доннакона проявил беспокойство, Картье назвал крест простым ориентиром. В 1536 году во время церемонии, на которую были приглашены индейцы, был установлен новый крест, на этот раз с латинской надписью: «Франциск I, король Франции, Божьей милостью». Самюэль де Шамплен продолжил эту традицию. Во время своего путешествия в 1613 году он установил крест с гербом Франции на острове Сент-Круа «на видном и открытом месте». Он предупредил местных жителей, что если они его свалят, то «их постигнет беда», а если сохранят – «не будут атакованы своими врагами».

Для индейцев эти символы европейского господства несли иной смысл – обещание защиты и покровительства. Церемонии установки крестов превращались в действа с участием местного населения, где они кричали «Да здравствует король!» и где совершался обмен дарами. Церемониал был также предназначен для того, чтобы заверить французов, поселившихся на местах, в том, что они отныне будут находиться под защитой своего короля. Чтобы акт присвоения был неоспоримым, он должен был быть официально составлен нотариусом, скреплен подписями свидетелей и, главное, сохранен для будущих поколений. Однако стоит отметить, что акты присвоения территорий не предполагали четко установленных границ. Лишь на втором этапе колонизации, начиная с конца XVII века, они стали определяться.

Англичане, в свою очередь, устанавливали не кресты, а знамена, как это сделал Хамфри Гилберт в 1583 году на Ньюфаундленде, одновременно взяв ветку дерева и горсть земли. Они обосновывали законность своего суверенитета над территорией не столько ее открытием, сколько возделыванием почвы и строительством зданий, хотя и использовали факт открытия как аргумент, особенно в районе Гудзонова залива. Именно поэтому в 1560-х годах англичане отвергли притязания португальцев на исключительное право пользования побережьем Гвинеи, утверждая, что Португалия могла претендовать лишь на те земли, над которыми осуществляла реальный контроль, а не на весь регион лишь по праву открытия. Утилитарный аргумент об освоении территории, подтвержденный преобразованием ландшафта, позволил им обосноваться на землях, которые, очевидно, не обрабатывались, а значит, не принадлежали коренным американцам. К такому же предлогу прибегали и испанцы в отношении народов, считавшихся «дикими», как, например, чичимеки на севере Мексики. Их кочевой образ жизни не соответствовал представлениям европейцев о постоянной эксплуатации земель. С другой стороны, в отношении более развитых цивилизаций, таких как ацтеки, приходилось искать что-то другое. Помимо права завоевания, с середины 1510-х годов испанцы стали прибегать к особой процедуре – requerimiento. Перед нотариусом зачитывался текст, провозглашавший власть испанской короны над новыми землями по папскому благословению. Местным жителям предлагался выбор: принять христианство и согласиться или лишиться свободы и имущества. Такой подход отражал не только территориальные амбиции, но и стремление обеспечить колонии рабочей силой.

С самого начала колонизации Нового Света испанские правоведы, среди которых были Франсиско де Витория и Франсиско Суарес, задавались вопросами по поводу правомерности покорения индейских народов и отчуждения их земель.

Витория в своей работе De Indies (1532) утверждал: папа не мог распоряжаться землями, над которыми не имел ни светской, ни духовной власти. Он отстаивал неотъемлемые права коренных народов на их территории, допуская их утрату лишь в случае справедливого завоевания. Основанием для этого могли стать серьезные нарушения естественного права (тирания, человеческие жертвоприношения, каннибализм) или отказ от торговли. Вальядолидская хунта 1550–1551 годов стала ареной жарких дебатов между учеными, богословами и юристами о правомерности конкисты и справедливой войны. Одним из наиболее острых был вопрос о статусе индейцев. Юрист Хуан Хинес де Сепульведа видел в них лишь варваров, подлежащих безусловному покорению посредством войны, по необходимости справедливой. Священник-доминиканец Бартоломе де лас Касас, напротив, признавал за ними способность к разумному существованию и настаивал на мирной христианизации как пути к просвещению, чтобы извлечь их из примитивного состояния. По существу, споры, вызванные присвоением американских земель, касались не столько законности завоевания, сколько его форм и прав конкистадоров.

В эпоху колониального освоения Америки отношения между пришлыми европейцами и коренными народами складывались многогранно, особенно в вопросах землевладения. Примечательно, что колониальные власти иногда признавали исконные права индейцев на земли, хотя и руководствовались при этом собственными интересами.

В обширных владениях испанской короны касики – местные вожди – сохраняли значительную автономию в управлении деревенскими общинами, включая право распоряжаться землями. В североамериканских колониях европейцы искусно использовали территории дружественных индейских племен как своеобразный щит, создавая «буферные зоны», защищавшие их поселения от набегов враждебных соседей. Особенно ярко эта стратегия проявилась в противостоянии между Новой Францией и Новой Англией, где индейские земли служили естественной преградой между соперничающими колониальными державами в первой половине XVIII века.

Заключение договоров также давало возможность добиться признания за коренным населением определенных территорий, как это произошло с островами Сент-Винсент и Доминика. Они были переданы карибам по франко-английскому договору, подписанному в Бас-Тере (Гваделупа) в 1660 году. Наконец, покупка земель, пусть и теоретически запрещенная в Испанской Америке, также служила неявным признанием частной собственности коренного населения. Наиболее известны случаи из Северной Америки: покупка Манхэттена голландцами в 1626 году или земель в будущей Пенсильвании Уильямом Пенном в 1682 году. Эти примеры иллюстрируют тенденцию, особенно заметную у англичан с конца XVII века, закреплять присвоение земель договорами с индейцами. Это позволяло придать легитимность созданию постоянных поселений, даже если акт передачи земли не имел большого смысла для коренных жителей.

Установление европейского присутствия в Южной Америке и на Антильских островах

С начала 1510-х годов, столкнувшись со скромными объемами добычи золота и стремительным сокращением численности коренного населения, испанские колонисты Эспаньолы начали искать новые возможности для обогащения. Их взор пал на Ямайку и Кубу, которая славилась слухами о несметных запасах золота. Однако и там испанцев ждало разочарование: поиски золота не оправдали ожиданий, а смертность среди индейцев оставалась ужасающей. В целом Антильские острова не принесли испанской короне желанного богатства, но стали важным этапом в формировании колониальной политики Испании.

Здесь, на просторах зарождавшейся Испанской Атлантики, вновь нашли применение методы, опробованные ранее в Африке: бартерный обмен с местным населением, агрессивная стратегия захвата земель в духе Реконкисты и беспощадная эксплуатация коренных народов, приводящая к их фактическому истреблению, как это произошло на Канарских островах. Первоначальный период неприкрытого грабежа и насилия сменился более изощренной формой господства – энкомьендой, которая использовалась ранее для контроля над мусульманским населением Испании. Узаконенная в 1503 году, энкомьенда наделяла испанского колониста-энкомендеро властью над группой индейцев, формально свободных подданных Кастильской короны. На деле же это обращалось в почти безграничное владычество над судьбами коренных жителей. Система энкомьенды просуществовала в XVI веке, несмотря на критику со стороны некоторых представителей церкви, в частности доминиканцев Антонио де Монтесиноса и Бартоломе де лас Касаса, которые уже в 1511 году выступали против жестокости и несправедливости этого порядка.

Энкомьенда стала одним из ключевых инструментов испанской экспансии на континенте, которая развивалась в двух основных направлениях. Первое направление, начавшееся с экспедиции Эрнана Кортеса против империи ацтеков в 1519 году, открыло испанцам путь к землям современной Мексики, а затем Гватемалы и Гондураса, которые с 1525 года вошли в состав вице-королевства Новая Испания. Второе направление было связано с Панамским перешейком. Контроль над ним, установленный испанцами в 1520-х годах, позволил им начать продвижение вдоль побережья Колумбии и Венесуэлы, а затем, двигаясь вдоль Тихоокеанского побережья, вглубь Перу. Завоевание империи инков Франсиско Писарро, начавшееся в 1531 году, принесло испанской короне долгожданное золото и серебро. В то же время Колумбия и особенно Венесуэла не привлекали особого внимания испанских конкистадоров. Основание Маракайбо в 1529 году и позднее Каракаса в 1567 году было обусловлено скорее стратегическими соображениями, нежели богатством региона, если не считать жемчужных промыслов. Западное побережье Колумбии имело то преимущество, что находилось недалеко от важного центра на Панамском перешейке – города Номбре-де-Диос, основанного в 1510 году. Номбре-де-Диос стал первым постоянным испанским поселением на Американском континенте. К середине XVI века Номбре-де-Диос превратился в крупный порт, через который проходило более половины всего товарооборота между Испанской Америкой и Европой. Жизнь города подчинялась ритму прибытия серебряного флота⁹ из Индий, но в остальное время Номбре-де-Диос был тихим провинциальным городком. Чтобы защитить этот стратегически важный пункт, испанцы построили в 1533 году в Картахене-де-Индиас верфь, чтобы разместить флот галер. Картахена также служила стоянкой для кораблей, прибывающих из Испании. В конце XVI века Номбре-де-Диос был заменен Портобело, который мог похвастаться более удобной гаванью и более здоровым климатом. Богатства Мексики, в свою очередь, стекались в Веракрус, основанный в 1519 году на месте высадки Кортеса. Значение Веракруса возрастало по мере развития серебряных рудников Мексики в 1530-х годах.

К середине XVI столетия испанская корона прочно укоренилась в тропических землях Атлантического побережья. Поселения связывали метрополию с новыми землями, порождая торговый и людской обмен между берегами океана. Однако судьба оказалась менее благосклонной к испанским владениям на юге. В землях Ла-Платы пришлось оставить Буэнос-Айрес почти на четыре десятилетия – с 1541 по 1580 год. Этот регион, колонизированный непосредственно из метрополии, надолго остался на дальних рубежах испанских владений.

Бразильские земли, долгое время остававшиеся вне пристального внимания европейцев, привлекли взор португальской короны лишь в 1530-х годах. Свидетельством тому стало основание первого португальского поселения Сан-Висенти в 1532 году. В следующем году там была построена сахарная мельница. Несмотря на налаживание управления и развитие сахарного производства, португальское влияние к середине столетия ограничивалось несколькими прибрежными форпостами – Пернамбуку, Баия, Рио-де-Жанейро и Сан-Висенти. Неудивительно, что эти богатые земли манили и другие европейские державы, особенно Францию, чьи мореплаватели посещали бразильские берега с начала XVI века.

В 1555 году король Франции Генрих II согласился профинансировать экспедицию с целью основания французской колонии в Бразилии – Антарктической Франции. Около 600 французов высадились в бухте Гуанабара – месте будущего Рио-де-Жанейро, возвели форт Колиньи, названный в честь адмирала Гаспара де Колиньи, вдохновителя этого предприятия. Колония задумывалась как военно-морская база для контроля над торговлей в регионе. Хотя среди организаторов экспедиции были протестанты, включая ее предводителя Николя Дюрана де Вильганьона, создание кальвинистского убежища не было главной целью. Однако этому начинанию не суждено было продлиться долго: религиозные распри и мятежи против Вильганьона ослабили колонию, которая, расколовшись перед лицом угрозы со стороны Португалии, пала под натиском португальских войск в 1560 году. Спустя полвека, в 1612 году, французы предприняли новую попытку закрепиться в Бразилии, основав Экваториальную Францию. Пятьсот поселенцев, обосновавшихся вокруг форта Сен-Луи-де-Мараньян, столкнулись с трудностями: изоляцией, непрекращающимися португальскими набегами, тропическими болезнями и сложностями в налаживании отношений с коренным населением. К 1615 году французам пришлось оставить эти земли. Однако их стремление закрепиться в регионе не угасло: в 1676 году было основано постоянное поселение – Французская Гвиана.

Ситуация на Антильских островах сильно отличалась от континентальной Южной Америки. С 1530-х годов они стали притягательной целью для искателей приключений со всей Европы. В отличие от планомерной колонизации материка, освоение островов происходило стихийно, движимое частной инициативой предприимчивых людей. Эти первопроходцы вели меновую торговлю с местными племенами, занимались контрабандой и флибустьерством. Они формировали автономные сообщества, не зависящие от европейских метрополий. Именно эти авантюристы заложили фундамент первых неиспанских колоний на Антильских островах. Так, в 1623 году английский флибустьер Томас Уорнер обосновался на Сент-Кристофере¹⁰, впоследствии получив от короля Карла I титул лейтенанта и права на соседние острова (Невис, Монтсеррат). Двумя годами позже там же появился француз Пьер Белен д’Эснамбук. Во время своего пребывания во Франции в 1626 году д’Эснамбук заручился поддержкой кардинала Ришелье и принял участие в создании Компании Сент-Китс. Обе общины были вынуждены сосуществовать, объединяясь перед лицом испанской угрозы и противостояния с местными племенами, которые в итоге были истреблены.

Колонизация Барбадоса также была начата флибустьерами. В 1625 году англичанин Джон Пауэлл объявил остров владением короля Англии. По возвращении в Лондон он добился поддержки Карла I и столичных купцов, которые согласились финансировать колонизацию острова. Выращивание табака, хлопка и, прежде всего, производство сахара с 1640-х годов привели к стремительному росту населения Барбадоса. К середине XVII века на острове проживало около 40 000 человек, треть из которых были рабами, вывезенными из Африки. В 1655 году англичане захватили Ямайку, которой испанцы практически не уделяли внимания. Однако стратегически важное положение острова – между Кубой, Эспаньолой и континентальной частью Америки – делало Ямайку привлекательной для ведения контрабандной торговли.

Французское присутствие также расширялось. В 1635 году была учреждена Компания Американских островов, сменившая Компанию Сент-Китс. Французские колонисты высадились на Гваделупе (1635), Мартинике (1637) и острове Тортуга (1640), расположенном неподалеку, к северо-западу от Эспаньолы. Следует отметить, что западная часть Эспаньолы к тому времени была практически заброшена испанцами. К середине XVII века под контролем французов находилось более десятка островов Антильского архипелага, однако численность колонистов оставалась скромной – около 10 000 человек.

Жизнь французских и английских поселенцев на Антильских островах была полна трудностей: постоянная угроза со стороны испанцев, враждебность коренного населения, перебои с продовольствием и сложности со сбытом табака. Ситуацию осложняло то, что снабжение колоний во многом контролировали голландцы. До начала XVII века этот регион оставался на периферии внимания крупных держав, что способствовало развитию частной инициативы в условиях общей нестабильности. Однако с 1650-х годов постепенное подчинение коренного населения и развитие сахарного производства, основанного на труде африканских рабов, начали формировать классическую модель антильских плантационных колоний.

Европейская колонизация Северной Америки

Хотя европейцы начали исследовать берега Северной Америки еще в XVI веке, создание постоянных поселений оказалось весьма непростой задачей. Особого внимания заслуживает французская попытка закрепиться во Флориде. После неудачи с «Антарктической Францией» в Бразилии в 1560 году адмирал Гаспар де Колиньи обратил свой взор к более северным широтам. Несмотря на бушевавшие на родине религиозные распри, его целью было не столько создание убежища для гугенотов, сколько стратегическое противостояние Испании – ведь новая колония должна была расположиться у самых путей следования знаменитого серебряного флота для возвращения в Европу.

Начиная с 1562 года было организовано несколько экспедиций для закрепления на юго-востоке современных Соединенных Штатов. В 1564 году на флоридском побережье возник форт Каролина, где обосновались несколько сотен французских поселенцев с семьями. Однако уже в следующем году они были вырезаны испанцами, которые не могли допустить присутствия французов, к тому же протестантов, на землях, которые считали своими. Такая же участь постигла и английское поселение Роанок в Каролине: основанное в 1585 году, оно было временно оставлено, затем возрождено, но в разгар Англо-испанской войны оказалось отрезанным от метрополии. К 1590 году колония бесследно исчезла, оставив после себя одну из величайших загадок колониальной истории.

Новый этап освоения Северной Америки начался для Франции после 1598 года, когда Нантский эдикт положил конец религиозным войнам, а с Испанией был заключен мир. В те времена европейское присутствие на континенте ограничивалось в основном сезонной активностью рыболовов, китобоев и торговцев пушниной в заливе Святого Лаврентия. Регулярные посещения этих мест позволили французам наладить отношения с местными племенами (микмаками и монтанье) и даже возвести первые каменные здания приблизительно к 1600 году. Однако суровые зимы раз за разом губили попытки основать постоянные поселения.

Решающий момент наступил, когда интересы купцов, жаждавших монополии на пушную торговлю, совпали со стремлением короля Генриха IV не допустить английского господства в регионе. Колониальный проект в районе реки Святого Лаврентия возобновили. В 1608 году Пьер дю Гуа де Монс, получивший монополию на торговлю пушниной и титул генерал-лейтенанта Новой Франции, поручил Самюэлю де Шамплену основать там колонию. Шамплен, хорошо знавший регион, основал 3 июля 1608 года Квебек. Место было выбрано не случайно: здесь сходились торговые пути, природные укрепления обеспечивали надежную защиту, плодородные земли сулили богатые урожаи, а глубокая река позволяла морским судам подходить к самому берегу. Из трех десятков французов, составивших первое население фактории, суровую зиму пережили только восемь. Но все же поселение не исчезло. Шамплен, движимый мечтой отыскать путь в Китай, использовал Квебек как базу для исследования верховьев реки Святого Лаврентия. Понимая важность добрых отношений с коренными жителями, он в июле 1609 года заключил союз с алгонкинами и гуронами, поддержав их в битве с ирокезами у озера Шамплейн. Этот шаг позволил продолжить колонизацию вдоль реки, основать в 1611 году Монреаль и создать обширную сеть пушной торговли, простиравшуюся до Великих озер и к подступам Гудзонова залива.

В 1627 году благодаря влиянию кардинала Ришелье удалось привлечь крупных инвесторов для создания Компании ста акционеров, более известной как Компания Новой Франции. Компания получила 15-летнюю монополию на торговлю пушниной и сеньориальные права над колониальными землями, взяв на себя обязательство переселить туда 4000 французских католиков. Однако к 1645 году компания обанкротилась, а сменившую ее «Компанию жителей» постигла та же участь. По сути, пушной промысел возобладал над колонизацией: в первой половине XVII века Новая Франция экспортировала исключительно меха, получаемые от индейцев. Ежегодно лишь два-три корабля отправлялись с пушниной в метрополию. Такая торговля не требовала значительных людских ресурсов, чем и объясняется скромная численность французского населения в Канаде – к концу 1620-х годов там проживало всего около сотни французов. Тем не менее французское присутствие в долине реки Святого Лаврентия позволило продвинуться вглубь континента: сначала к Великим озерам, а затем на юг вдоль Миссисипи, которую в 1682 году исследовал Рене-Робер Кавелье де Ла Саль. Он же основал обширную колонию Луизиану, простиравшуюся от Великих озер до Мексиканского залива. К середине XVII века основными очагами французской колонизации в Северной Америке оставались лишь Квебек, Монреаль, Ньюфаундленд и Акадия, существенно уступавшие по численности населения английским поселениям.

Первая постоянная английская колония в Северной Америке возникла одновременно с французскими поселениями. В 1607 году Лондонская Вирджинская компания организовала экспедицию для поиска золотых и серебряных месторождений, а также пути в Азию. Спустя несколько недель поисков англичане, опасаясь испанцев, возвели укрепленный форт в верховьях реки Джеймс, выбрав место прежде всего из соображений безопасности. Так появился Джеймстаун – первое английское поселение, положившее начало колонии Вирджиния. Несмотря на неблагоприятный климат и тяжелейшие испытания, включая голодную зиму 1609–1610 годов, когда были отмечены даже случаи людоедства, колония постепенно развивалась. Земельная политика Вирджинской компании способствовала притоку поселенцев – преимущественно англичан, хотя среди них были и выходцы из других стран. Культивирование табака, завезенного с Антильских островов в 1612 году, обеспечило колонии важный экспортный товар. Так сформировалась модель плантационного хозяйства, впоследствии распространившаяся на прилегающие территории Чесапикского залива.

Вторым центром английской колонизации в Северной Америке стала Новая Англия. Ее появление было связано с противодействием жесткой политике насаждения англиканства, проводимой королем Яковом I. Непримиримость властей вынудила группу пуритан покинуть родину и отправиться в Америку. На борту «Мэйфлауэра», отплывшего 6 сентября 1620 года к северным берегам Вирджинии, находились 102 пассажира – преимущественно пуритане: ремесленники и мелкие землевладельцы с семьями. После двух месяцев плавания «Мэйфлауэр» достиг берегов Америки, но севернее, чем предполагалось. Попытки добраться до Вирджинии оказались тщетными из-за ухудшения погоды и истощения припасов. Пришлось остаться на месте. Прежде чем сойти на берег, 11 ноября 1620 года взрослые мужчины подписали документ, получивший название «Мэйфлауэрское соглашение», который заложил основы управления их общиной. Вскоре они высадились на Кейп-Коде¹¹ и основали Плимут. Первая зима унесла жизни половины колонистов, а уцелевшие выжили лишь благодаря помощи местных индейцев, которые сами страдали от эпидемии оспы. Колония Массачусетс стала центром дальнейшего расселения англичан на юг до границ Новых Нидерландов.

В начале XVII века голландские мореплаватели, движимые мечтой отыскать путь в Азию, обосновались в долине реки Гудзон. В 1614 году они воздвигли Форт Оранж, а спустя 12 лет, заключив сделку с коренными жителями, приобрели остров Манхэттен, где вскоре вырос Новый Амстердам.

Расширяя свои владения, в 1655 году голландцы присоединили колонию Новая Швеция, раздвинув границы своих территорий до берегов реки Делавэр. Основным занятием жителей Новых Нидерландов был пушной промысел, который с 1621 года находился под контролем Голландской Вест-Индской компании. Новый Амстердам отличался многонациональным населением, связывавшим его со всем Атлантическим миром. Однако в 1630-х годах усиление английского присутствия в районе Чесапикского залива и Новой Англии привело к острой конкуренции с голландцами за контроль над торговлей пушниной. Это региональное противостояние являлось отражением масштабного противоборства между Англией и Соединенными провинциями. В 1664 году, накануне Второй англо-голландской войны, английский флот без особого сопротивления овладел Новым Амстердамом. Город получил новое имя – Нью-Йорк, в честь герцога Йоркского, брата короля Карла II, ставшего владельцем этих земель. Так, к 1660-м годам Англия утвердила свое господство в Северной Атлантике, установив контроль над всем североамериканским побережьем.

Европейские поселения в Северной Америке до середины XVII века

Изобретение топонимики

Первая сохранившаяся до наших дней карта Америки была создана в 1500 году Хуаном де ла Косой, бывшим соратником Колумба. На ней отчетливо видны очертания материка и некоторых островов Антильского архипелага, включая Кубу и Эспаньолу. Размещенные на карте кастильские флаги и испанские названия явно демонстрировали притязания на суверенитет. В ответ португальцы в 1502 году создали планисферу Кантино, где португальские флаги отмечали присутствие страны в Бразилии и на побережье Африки, обозначая места установки падранов. Картография того времени, рожденная испано-португальским соперничеством в Атлантике, служила больше политическим целям, нежели географическим.

Осмысление Атлантического пространства представляло собой двойственный процесс: воссоздание и конструирование образа нового мира, неотъемлемой частью которого становилась топонимика. Известность Америго Веспуччи послужила причиной того, что эльзасский ученый Матиас Рингман назвал недавно открытый континент Америкой в своем труде Cosmographiae Introductio, опубликованном в 1507 году. Это название, появившееся также на карте Мартина Вальдземюллера, прилагавшейся к книге, не встретило возражений и постепенно вошло в обиход. Если во французском языке термин утвердился уже в XVI веке, то в Испании вплоть до XVIII века предпочитали говорить об «Индиях».

Колумб, не осознававший, что открыл новый континент, давал островам преимущественно христианские названия (Сан-Сальвадор, Гваделупа), имена членов королевской семьи (Фернандина, Изабелла, Хуана) или названия в честь Испании (Ла Эспаньола, ставшая Эспаньолой).

С XVI столетия в названиях колоний широко распространилось прилагательное «новый»: Новая Испания, Новая Франция, Новая Англия, Новые Нидерланды, Новая Швеция, Новая Кастилия, Новая Гранада, Новая Шотландия, Новый Брауншвейг, Новая Голландия, Новый Йорк, Новый Орлеан. Возникает вопрос: означала ли эта «новизна» простое копирование существующего, сохранение традиций или же подразумевала коренные преобразования и разрыв с прошлым? Чаще всего колонии стремились воссоздать общественное устройство метрополии, где колонисты пользовались бы теми же правами и несли те же обязанности, что и их соотечественники в Европе. Однако некоторые религиозные группы – пуритане Новой Англии и иезуиты Новой Франции – видели в американских колониях возможность создать более праведное общество, свободное от пороков Старого Света. К середине XVII века французская монархия также надеялась упростить и унифицировать управление колониями, освободившись от бремени многочисленных привилегий и исключений, характерных для метрополии.

«Давать имена местам и пространствам, рекам и озерам – значит уже в какой-то степени обладать ими», – писал Жиль Авар. Действительно, в территориальных спорах географические названия служили весомым аргументом. Например, в 1647 году губернатор Новых Нидерландов Петер Стейвесант использовал несколько карт с голландскими названиями, чтобы опровергнуть притязания англичан на подвластную ему территорию. Однако простого нанесения названия на карту было недостаточно для подтверждения владения. Ни береговая линия, обозначенная Висконте Фиджиоло в 1527 году как «Франческа», ни надпись «Новая Галлия» на карте Джироламо да Вераццано 1529 года не смогли закрепить существование Новой Франции. Это название появилось во втором отчете о путешествии Жака Картье (1535–1536), но получило широкое распространение лишь в начале XVII века – сначала в патентных грамотах 1605 года, а затем благодаря публикации «Истории Новой Франции» Марка Лескарбо в 1609 году.

Что касается англичан, то Джон Смит, помимо своей роли в основании Джеймстауна в 1607 году, внес значительный вклад в формирование представлений о ранней английской Америке. На его карте Вирджинии 1606 года был изображен индейский мир, экзотичность которого подчеркивалась изображениями местных жителей и использованием туземных топонимов. Однако десять лет спустя карта территории, прежде известной как Северная Вирджиния, а теперь ставшей Новой Англией, отражала иные намерения. В «Описании Новой Англии» уже не было и следа индейского присутствия. Названия городов были шотландскими и английскими: Лондон, Абердин, Эдинбург, Оксфорд, Кембридж… Карта теперь не просто отображала пространство, но провозглашала власть Якова I, короля Англии и Шотландии, над этими далекими землями. Переплетение названий двух королевств словно очерчивало контуры будущей Великобритании, как будто настоящее Нового Света могло предвосхитить будущее Старого Света.

Во второй половине XVII века на смену простому обозначению мест пришло время их присвоения. Стремление Жан-Батиста Кольбера укрепить королевскую власть в Новой Франции стимулировало развитие картографии. Жан-Батист Луи Франклен, королевский гидрограф и картограф Людовика XIV, внес в это дело решающий вклад. Его длительное пребывание в Канаде позволило собрать информацию и составить карту Северной Америки, опубликованную в 1688 году. На ней было отмечено более 350 топонимов, преимущественно индейского происхождения. Высокое качество этой работы подчеркивало масштабы французского присутствия, сосредоточенного в двух обширных регионах: к северу от Великих озер – «Канада, или Новая Франция» и к югу – «Луизиана». Впоследствии Франклен предложил Версалю составить региональные карты с французской транскрипцией названий и установить на местности пограничные знаки. В его понимании картография и строительство империи были неразрывно связаны.

В целом определение границ европейских колоний в обеих Америках было сложной задачей. С 1530-х годов португальский король Жуан III использовал широту для разграничения территорий различных капитанств¹² Бразилии. Она же служила ориентиром в королевских грамотах при основании английских колоний. Однако это не предотвратило возникновения споров, подобных конфликту между Мэрилендом и Пенсильванией, который потребовал вмешательства геодезистов Мейсона и Диксона, установивших в конце 1760-х годов границу между этими колониями. При этом западные территории оставались открытыми вплоть до королевской декларации Георга III 1763 года, запрещавшей колонистам селиться за Аллеганскими горами. В меньших масштабах установление границ могло быть весьма длительным процессом, как в случае с соседними владениями французов на острове Сан-Доминго и испанцев на Эспаньоле. Хотя оба народа сосуществовали с середины XVII века, окончательное соглашение о границе было достигнуто лишь в 1777 году и закреплено установкой 221 пограничного столба с надписями «Франция» с одной стороны и «Испания» с другой.

Морская топонимика играла важную роль в утверждении суверенных прав над морскими путями и рыболовными угодьями. В отличие от сухопутных территорий, где власть можно было обозначить поселениями или пограничными знаками, господство на море можно было установить лишь декларативным путем. Например, на картах отца и сына Сансонов, королевских картографов при дворе Людовика XIV, значилось «Канадское море, или море Новой Франции», омывающее обширное побережье от Вирджинии до Ньюфаундленда, в то время как «Мексиканское море, или море Новой Испании» относилось преимущественно к акватории Антильского архипелага. Подобные обозначения фактически исключали английское присутствие в этих водах (иначе говоря, англичан там не было). В свою очередь, английские карты XVII века часто содержали упоминание Mare Virginicum («Вирджинское море»). На карте Северной Америки, составленной английским картографом Германом Моллем в начале XVIII века, появилось обозначение Sea of the British Empire («море Британской империи»), простиравшееся от Каролины до устья реки Святого Лаврентия, – территория, прежде именовавшаяся Sea of the English Empire («море Английской империи»). В этой версии уже не было и намека на французское или испанское присутствие. К XVIII веку имперские морские названия в Северной Америке постепенно уступили место более нейтральным географическим обозначениям. Такой же процесс ранее произошел с картами Южной Америки и Африки, где использовались топонимы, образованные от названий прибрежных регионов (например, Гвинейский залив, Конголезский залив), без упоминания европейских держав.

Навигация по Атлантике: борьба с океаном

Протяженность Атлантического океана от арктических широт до ледяных берегов Антарктиды определяет многообразие опасностей для мореплавателей. На севере это паковый лед и зимние льды у американского побережья, из-за которых европейцам приходилось ограничивать период навигации с апреля по август и непременно возвращаться до декабря, рискуя попасть в зимние штормы. В тропиках главную угрозу представлял сезон циклонов, продолжавшийся с июля по ноябрь, поэтому следовало избегать отправления из Европы в конце июля, если курс пролегал непосредственно к Антильским островам.

Атлантический океан характеризуется системой ветров и течений, образующих круговорот по часовой стрелке в Северном полушарии и против часовой – в Южном. У берегов Марокко круглый год дует устойчивый северо-восточный пассат, достигающий тропической зоны. У Американского континента ветры и Гольфстрим направлены с юго-запада на северо-восток, хотя в средних широтах господствуют западные ветры. Понимание этой системы имело ключевое значение для освоения Атлантики, позволяя не только достигать западного берега, но и, что особенно важно, возвращаться обратно. Первопроходцам, отважившимся выйти в океан, было жизненно необходимо научиться находить попутные ветры и течения.

Природные условия определили три основных атлантических маршрута, которые использовались на протяжении всей эпохи парусного флота.

Первый маршрут был связан с пассатом, позволявшим португальцам быстро продвигаться вдоль побережья Марокко и Сахары. Однако на обратном пути в Лиссабон судам приходилось преодолевать встречные ветры и течения. Для решения этой проблемы моряки разработали особый маневр: брали курс на запад-северо-запад, огибая Канарские острова, чтобы описать большую дугу – португальцы называли ее «вольта» – и выйти к западным ветрам в районе Азорских островов, которые несли их к берегам Европы. Такая практика предполагала использование разных маршрутов туда и обратно, выбор не кратчайшего, а наиболее быстрого и безопасного пути и отказ от каботажного плавания в пользу океанского, что требовало определенного уровня знаний о морских просторах. По мере продвижения португальцев вглубь Гвинейского залива «вольта» становилась все более обширной.

Гениальность Колумба уже в первом плавании заключалась в применении принципов «вольты» в более широком масштабе и в неизведанном пространстве. Отправившись из Испании, он сначала взял курс на юго-запад к Канарским островам, а затем, достигнув тропика Рака, использовал пассат, гнавший корабли на запад. На обратном пути адмирал, пройдя мимо Багамских островов, достиг средних широт и направился прямо на восток к Азорским островам, используя попутное Северо-Атлантическое течение. В первых двух путешествиях он проложил морские пути, которые впоследствии практически не менялись. Так, корабли серебряного флота, следующие в Америку, использовали пассат, а на обратном пути из Гаваны поднимались по Флоридскому проливу, чтобы, будучи подхваченными западными ветрами, достичь Азорских островов. Маршрут Колумба позволял достичь Америки, минуя Антильский архипелаг, южные острова которого неслучайно получили название «наветренных» (Windward Islands).

Регулярное использование одних и тех же морских путей имело и свои недостатки, подвергая суда риску нападения корсаров или пиратов. Поэтому с 1526 года испанские корабли, возвращавшиеся в Европу, должны были иметь вооружение, а одиночное плавание было запрещено. С 1543 года была введена система ежегодных конвоев торговых судов в сопровождении военных кораблей. 20 лет спустя из Испании отправлялись уже два конвоя: один в Веракрус (Мексика) и на Антильские острова в апреле, другой – в Панаму в августе. Перезимовав в Америке, оба флота соединялись в Гаване и в марте или апреле отправлялись на родину. Система серебряного флота, помимо обеспечения безопасности судов, позволяла испанской короне лучше контролировать торговлю с Америкой.

Вторым важным маршрутом была «большая вольта» в Южной Атлантике, открытая португальцами. Во время каботажных плаваний вдоль побережья Африки португальские мореходы столкнулись с сильным течением, направленным с юга на север, у берегов Конго, что значительно замедлило продвижение Диогу Кана и Бартоломеу Диаша в 1480-х годах. Для решения задачи обхода мыса Доброй Надежды португальцам приходилось при пересечении экватора брать курс на юго-запад, удаляясь от Африки, чтобы попасть в струю южного пассата, который затем возвращал их на восток, огибая континент. Этим путем следовал Васко да Гама во время своего знаменитого путешествия 1498 года, открывшего морской путь в Индию, и Педру Алвариш Кабрал в 1500 году, когда достиг берегов Бразилии. Этот маршрут стал основным для плавания в Азию, что способствовало активному изучению Южной Атлантики.

Третьим крупным атлантическим маршрутом был северный путь, которым некогда ходили викинги, а позднее – европейские рыбаки, отправлявшиеся к берегам Ньюфаундленда. Он заключался в том, чтобы обогнуть с севера зону господства западных ветров и течений средних широт, а затем, миновав Гренландию, воспользоваться Лабрадорским течением, направленным на юг. Этот путь был опасен из-за льдов и густых туманов, затруднявших навигацию и сохранявшихся с осени до весны.

Ветры, течения и главные навигационные пути в Атлантическом океане

Существенное сокращение длительности морских путешествий произошло только к концу XVIII столетия. Первое плавание Колумба от испанских берегов до Багамских островов, не считая остановки на Канарах, заняло 38 дней, а обратный путь в Европу – 43 дня. В XVIII веке мореплаватели тратили 40–45 дней на дорогу из Франции до Малых Антильских островов и около двух месяцев до Сан-Доминго. Возвращение же в Европу требовало от 50 до 70 дней.

Путешествие из Испании до Антильских островов занимало 30–40 дней, и столько же времени требовалось, чтобы достичь глубин Мексиканского залива или добраться до Панамы. До Сьерра-Леоне корабли шли около двух месяцев, а до берегов Конго – вдвое дольше. Примечательно, что продолжительность этих плаваний не была прямо пропорциональна преодолеваемым расстояниям.

В Карибском море непредсказуемость движения судов объяснялась нерегулярностью ветров и течений. У берегов Конго господствовало мощное экваториальное течение, направленное с юга на север. Обратный путь в Европу от Гаваны до Азорских островов занимал 60–65 дней, а затем еще восемь – десять дней требовалось, чтобы добраться до Испании. В тропической зоне путь из Европы всегда был короче обратного. Для Северной Америки картина была противоположной из-за силы западных ветров: дорога из Лондона в Бостон против ветра и течений занимала восемь – девять недель, тогда как обратный путь – всего четыре – пять недель. Полное путешествие в Америку и обратно длилось от 10 до 15 месяцев, причем большую часть этого времени занимала не сама дорога, а сбор груза в американских портах.

Длительные морские путешествия серьезно влияли на здоровье экипажа. Моряки страдали от цинги и различных лихорадок, вызванных в первую очередь недостаточным питанием, особенно нехваткой витамина C, а также размножением бактерий в запасах питьевой воды.

Средства навигации

Возросшая частота плаваний европейцев по Атлантическому океану стала возможной благодаря накоплению достижений и инноваций в судостроении и искусстве навигации. Примером таких достижений стало внедрение кормового руля (gouvernail d’étambot), закрепленного по центральной оси корабля (то есть на ахтерштевне). Это новшество существенно облегчило управление судном и позволило легче держать заданный курс.

Пока было возможно каботажное плавание (плавание вдоль берегов), навигация была малорискованной. Однако, когда потребовалось выйти в открытое море, ситуация усложнилась и морякам пришлось перейти на астрономическую навигацию. В Северном полушарии навигаторы брали за ориентир Полярную звезду, высота которой над горизонтом позволяла оценить (или приблизительно определить) широту. В середине XV века разработка (или усовершенствование) квадранта позволила повысить точность измерений. Следовало навести прибор на Полярную звезду, чтобы с помощью отвеса (fil à plomb) получить угол, который, будучи перенесенным на градуированную шкалу, указывал широту. Но в Южном полушарии, поскольку Полярная звезда там не видна, пришлось искать другой метод. Использовали астролябии, чтобы узнать высоту Солнца в зените (в момент прохождения им меридиана, то есть в полдень) и определить его расстояние от экватора. Но поскольку положение Солнца меняется ежедневно, необходимо было иметь таблицы соответствия (tables de concordance).

В 1484 году португальский король Жуан II собрал математиков и астрономов, чтобы они определили эти соответствия между углом возвышения Солнца над горизонтом и местоположением по широте. Эти таблицы были опубликованы в «Наставлении по астролябии и квадранту» (Regimento do Astrolabio e do Quadrante), которое стало первым изданным в Европе руководством по навигации. Однако измерение угла с помощью отвеса на корабле, подверженном качке, было делом нелегким, так что моряки чаще всего вели навигацию по счислению. Они выводили свое местоположение, оценивая расстояние, пройденное от предыдущей известной точки. Широту также можно было приблизительно определить по продолжительности дня, измеряемой с помощью песочных часов. Существовали, в частности, благодаря «Образу мира» (Imago Mundi) Пьера д’Айи, написанному от руки в 1410 году и распространенному в печатном виде с 1483 года, таблицы, указывающие продолжительность дня в зависимости от широты и времени года.

Определить же долготу было очень трудно. Ее можно было оценить, вычислив разницу во времени для одного и того же астрономического явления (например, зенита Солнца) между местным временем в точке нахождения и временем, отмеченным в пункте отправления. Но без точного прибора для измерения времени это была практически невыполнимая задача. Поэтому британский парламент в 1714 году принял Акт о долготе (Longitude Act), который предлагал премию 20 000 фунтов стерлингов тому, кто изобретет надежный способ определения времени (в море). Во Франции Академия наук поощряла аналогичные исследования. Первые надежные морские хронометры были разработаны Джоном Харрисоном лишь в 1760-х годах, а их серийное производство началось примерно 20 годами позже. Однако из-за их высокой стоимости они не получили широкого распространения до середины XIX века. Вся совокупность этих условий объясняет как необходимость придерживаться известных морских путей, так и преимущество формирования конвоев, если их вели опытные штурманы.

Уже в начале XVI века Испания и Португалия создали учебные заведения, находившиеся в ведении главного штурмана (piloto mayor), для преподавания искусства навигации, а также для экзаменации и аттестации штурманов. Начиная с 1550 года появились специальные курсы по навигации и астрономии, касающиеся отдельных регионов. Профессионализация моряков наблюдалась и в других странах: так, во Франции эдикт 1584 года поставил получение должности капитана корабля в зависимость от сдачи экзамена, положения которого были окончательно определены ордонансом 1681 года.

Первые шаги европейской навигации в Атлантическом океане неразрывно связаны с каравеллой. Этот тип судна, который начали строить в начале XIII века, воплотил в себе лучшие достижения западного кораблестроения. В конструкции каравеллы удачно сочетались элементы северной и средиземноморской морской традиции: осевой руль и прямые паруса, обеспечивавшие мощность хода, а также треугольный (или латинский) парус, заимствованный из средиземноморской практики.

Легкость и маневренность каравеллы в сочетании с малой осадкой делали ее идеальным судном для прибрежного плавания и исследования речных устьев. При длине корпуса 15–20 метров и водоизмещении около 50 т каравелла могла нести экипаж из 30–40 человек, хотя известны случаи успешных плаваний и с меньшим числом моряков. Например, «Пинта» и «Нинья» из первой экспедиции Христофора Колумба управлялись экипажами всего в 26 и 22 человека соответственно. Двух- или трехмачтовые каравеллы также могли нести легкое артиллерийское вооружение.

Важным преимуществом каравелл было эффективное соотношение площади парусности и размеров судна, что обеспечивало большую автономность плавания. Низкий центр тяжести позволял этим судам успешно противостоять суровым морским условиям.

Наряду с каравеллами в дальних плаваниях использовались и более крупные суда – нефы, подобные «Санта-Марии» Колумба. Несмотря на меньшую скорость и худшую маневренность, нефы обладали вдвое большей грузоподъемностью, что делало их незаменимыми для транспортировки значительных объемов груза. Показательно, что в экспедиции Васко да Гамы 1498 года три из четырех кораблей были однотипными нефами, что существенно упрощало их техническое обслуживание благодаря взаимозаменяемости запасных частей.

По мере развития трансатлантической торговли на протяжении веков тоннаж торговых судов неуклонно увеличивался, поскольку рентабельность перевозок требовала доставки значительных партий грузов из Америки. На смену первым кораблям тоннажем 120–140 т пришли испанские галеоны 500–600 т. К XVIII столетию оптимальный тоннаж судов для прямых рейсов через Атлантику составлял 600–800 т. Невольничьи суда обычно имели меньший тоннаж, исключение составляли лишь корабли, направлявшиеся к берегам Мозамбика в конце XVIII века.

Судовладельцам приходилось искать оптимальный баланс между грузоподъемностью, затратами на строительство и расходами на содержание судов. Он определялся несколькими параметрами: объемом и сроком привлечения капитала, сложностями с заполнением трюмов, что могло уменьшить частоту рейсов, а также соотношением между численностью экипажа и тоннажем судна. Это сочетание факторов определяло стоимость фрахта, которая возрастала с увеличением размеров судов; так, суда, торговавшие с Азией, могли превышать 1000 т. Срок службы судов составлял около 15 лет, однако каждые три-четыре года их необходимо было тимберовать¹³ в зависимости от времени, проведенного в тропических водах.

Развитие судоходства способствовало подъему верфей и диверсификации источников сырья. Хотя Северная Европа оставалась главным регионом производства материалов для судостроения, к началу XVIII века североамериканские верфи начали поставлять суда в Великобританию, что вызывало недовольство владельцев верфей на Темзе. К 1730 году каждое шестое английское судно было построено в Америке, а к 1760 году – уже почти каждое третье.

Опыт, прогресс знаний, совершенствование инструментов и качество кораблей позволили сделать атлантическое судоходство более безопасным. Смертность на торговых судах значительно снизилась: если во второй половине XVI века она составляла немногим более 12 % для испанцев, то два столетия спустя для англичан этот показатель равнялся 6 %. Кораблекрушения, случавшиеся в 6–7 % случаев в XVI веке, чаще всего были вызваны человеческими ошибками. Их число резко сократилось, составив, например, 2 % для марсельских экспедиций на Антильские острова в конце XVIII века. Логично, что стоимость страхования рейса между Францией и Антильскими островами в мирное время снизилась с 4–5 % в начале XVIII века до 2–3 % в 1780-е годы.

Становление атлантической картографии

До XV столетия развитые цивилизации Африки и Америки располагали собственными системами картографии. Однако европейцы, как и в Азии, со временем навязали свое видение изображения мира. Начиная с XIII века расцвет морской торговли способствовал созданию карт с обозначением направлений ветров и расположения портов. Портоланы, основанные на практическом опыте мореплавателей, служили сборником навигационных указаний для моряков.

Развитие мореходства и совершенствование искусства навигации коренным образом изменили подход к атлантической картографии. В 1544 году главный штурман Испании Себастьян Кабот создал первое полное изображение Атлантического побережья Америки. По его стопам многие выдающиеся мореплаватели – достаточно вспомнить Колумба, Баффина и Шамплен, – также занимались картографией. Примечательно, что Шамплен не только опирался на собственные наблюдения, но и учитывал сведения, полученные от коренных жителей. Картографы, сопровождавшие морские экспедиции, проводили измерения и вычисляли координаты. На протяжении XVI века карты все чаще дополнялись обозначениями широты и долготы, тогда как указания направлений ветров постепенно исчезали. Это свидетельствовало о растущем значении точного определения местоположения – даже в ущерб сведениям, необходимым для навигации. Карта все более становилась самостоятельным инструментом отображения мира, независимым от географических или космографических описаний.

Рост числа морских экспедиций и расширение географических исследований постоянно приводили к устареванию существующих карт. Для решения этой проблемы португальцы в 1496 году создали централизованное картографическое учреждение Armazém da Guiné, которое позже стало Armazém da Guiné, Mina e Indias. Оно занималось подготовкой штурманов и обновлением эталонной карты, служившей образцом для всех остальных карт, выдаваемых капитанам. В 1503 году Испания последовала этому примеру, учредив в Севилье Casa de Contratación, которая, помимо обучения штурманов, вела работу над королевской эталонной картой (padrón real), обновлявшейся 11 раз на протяжении XVI века.

Важным способом актуализации географических знаний стала публикация специализированных книг. Показательным примером служит «Сумма Географии» (Suma de Geografía) Мартина Фернандеса де Энсисо (1519), содержавшая последние сведения об Америке с целью «облегчить плавание тем, кто отправляется [в Америку] по приказу Его Величества». Автор, имевший личный опыт путешествий в Новый Свет, подробно описывал береговые линии, важные пункты и расстояния между ними.

Португалия и Испания стремились не только обеспечить капитанов надежными навигационными документами, но и контролировать распространение географической информации. Необходимо было предотвратить распространение ложных сведений и утечку наиболее ценных данных. С 1527 года иностранным штурманам на испанской службе запрещалось иметь собственные морские карты. В 1550–1560-х годах штурманов обязали сдавать судовые журналы в Casa de Contratación по возвращении в Севилью. Публикации об Америке подлежали обязательному рассмотрению Советом по делам Индий. В Португалии с 1547 года действовал королевский чиновник, проверявший карты, находящиеся в обращении.

Однако полностью сохранить картографическую монополию оказалось невозможно. Штурманы продолжали создавать и продавать карты, а некоторые картографы и мореплаватели переходили от одного монарха к другому. Например, Америго Веспуччи, служивший Кастилии, а затем Португалии, прежде чем вернуться в Севилью в период с 1490 по 1512 год; или Диего Рибейро, португальский картограф, которому было поручено обновить padrón real в 1518–1532 годах.

Португальская и испанская картография доминировала в Европе, многие французские и голландские карты копировали иберийские источники. Испанская морская литература также высоко ценилась, о чем свидетельствует успех «Искусства навигации» (Arte de navegar), опубликованного Педро де Мединой в 1545 году. Изначально предназначенный для улучшения подготовки испанских штурманов, этот труд имел большой успех, особенно во Франции, где выдержал около 20 изданий. Как и в других областях, в книгопечатании возник мультиплицирующий эффект, что все более затрудняло контроль над распространением знаний об Атлантике.

По всей Европе государства являлись крупнейшими заказчиками морских карт. В первой половине XVIII века основные правительства стремились собрать документы, относящиеся к мореплаванию, как это было во Франции с Собранием карт и планов военно-морского флота (Dépôt des cartes et plans de la Marine), созданным в 1720 году. Местом издания печатных карт оно стало только в конце 1730-х годов под влиянием, в частности, Жака-Николя Беллина, который в 1738 году опубликовал карту Атлантического океана («Сокращенная карта Западного океана» – «Carte réduite de l’océan Occidental»). Она была распространена в нескольких сотнях экземпляров в портах Франции, а также среди офицеров королевского флота. Таким образом, они получили одно и то же изображение Атлантического океана, что облегчило сбор обратной связи для внесения возможных уточнений. Чтобы убедить пользователей в своей надежности, к карте прилагалась пояснительная записка, и она была представлена в Академию наук. Успех карты Беллина, в том числе за пределами Франции, сделал ее эталоном изображения Атлантики своего времени.

Упорядочение картографического изображения мира происходило также путем выделения Атлантического океана в качестве самостоятельного объекта. Первоначально термин «атлантический» обозначал часть моря, прилегающую к Атласским горам, которые в представлении древних являлись границей известного мира. В XV веке обширное водное пространство у берегов Европы обозначалось как Океанское море, о чем свидетельствует титул адмирала Океанского моря, дарованный Колумбу «Капитуляциями Санта-Фе». В XVI веке, например, на карте мира Вальдземюллера (1507) различались Западный океан к северу от экватора и Южный (Austral или Méridional) океан, иногда называемый Эфиопским (Éthiopien или Éthiopique) морем или океаном вплоть до начала XVIII века. Однако в то время термин «Атлантическое море/океан» начинал закрепляться главным образом в Голландии и Англии. Во Франции в статье «Атлантический» («Atlantique») из «Энциклопедии» (1751) уточняется, что это прилагательное «иногда» используется для обозначения океана, расположенного между Африкой и Америкой, «который чаще обозначается названием “Северное море”», в то время как «Северное море» в той же публикации обозначает воды, расположенные севернее экватора. Представление об Атлантике как о едином целом, простирающемся от Арктики до Антарктики, утверждалось с трудом, примером чего служит Джеймс Кук, который еще в 1770-х годах говорил о «Южно-Атлантическом океане» (South Atlantic ocean). И только в XIX веке Атлантический океан стал восприниматься как единое целое благодаря убедительной силе карт.

2
Колонии и империи

Эпоха Великих географических открытий сменилась периодом освоения и обустройства новых земель, когда европейские державы начали выстраивать сложную систему взаимоотношений со своими заморскими владениями. Присутствие европейцев в Новом Свете постепенно становилось все более основательным. Различные историографические школы, тщательно изучив этот процесс, пришли к пониманию его глубокой сложности.

Пересмотр традиционной модели «метрополия—колония», предполагавшей строго иерархические отношения между европейскими странами и их американскими владениями, привел к новому пониманию самих понятий «колония» и «империя». Теперь они не рассматриваются как простое отражение безусловного господства метрополий. Имперская идея скорее отражает непрерывные попытки европейских держав установить и поддерживать свою власть над далекими, малоизведанными землями – попытки, не всегда увенчивавшиеся успехом. В стремлении управлять заокеанскими территориями и извлекать из них выгоду правители Испании, Португалии, Франции и Англии сталкивались со схожими вызовами. Каждая держава вырабатывала собственные подходы к решению этих задач, опираясь на свои политические традиции и реальные возможности. Эти подходы не оставались неизменными – они эволюционировали со временем, приспосабливаясь к меняющимся обстоятельствам и требованиям эпохи.

Сложность колониальной реальности

Что такое колония?

Важно проводить четкое различие между европейскими поселениями – факториями, с одной стороны, и колониями – с другой. Фактории, расположенные преимущественно вдоль африканского побережья (от Сенегала до Анголы, в особенности на побережье Гвинейского залива), представляли собой торговые пункты, где велась, в частности, работорговля. Первые фактории были основаны португальцами в ходе исследования африканского побережья и существовали на основе уступки, сделанной африканскими государствами, извлекавшими выгоду из морской торговли.

Фактории могли также находиться в полной собственности европейских держав, как, например, остров Горе, принадлежавший Сенегальской компании с 1681 года. За исключением Испании, которая не практиковала работорговлю, крупные колониальные державы, но и также менее могущественные страны имели свои форты на африканском побережье. Европейские поселения могли располагаться в непосредственной близости друг от друга, как в Виде (территория современного Бенина), где в XVIII веке сосуществовали французы, голландцы, англичане и португальцы.

Форты чаще всего принадлежали крупным торговым компаниям, которые пользовались на их территории исключительными правами. Европейцев там было немного, от нескольких десятков до нескольких сотен человек, в то время как в самих поселениях и рядом с ними могли проживать тысячи африканцев. Африка не знала колонизации в прямом смысле этого слова вплоть до конца XVIII века, за некоторыми исключениями. Существовали португальские колонии на ограниченных территориях, таких как Мадейра, Канарские острова и Сан-Томе, а также более масштабное поселение в Анголе, основанное в 1575 году. На юге голландцы обосновались в Капской колонии в 1652 году, но настоящая колонизация началась там только после 1691 года.

В XVI и XVII веках термин «колония» во французском, английском и испанском языках обозначал территорию, на которой проживали выходцы из другого места, по образцу античных колоний. Начиная со второго путешествия Колумба в 1493 году испанцы положили старт процессу постоянного заселения Антильских островов, который затем распространился на континент. В других европейских странах, таких как Франция, это произошло позже: только после третьей экспедиции Жака Картье в 1541 году, с отправкой в Канаду крестьян, ремесленников и скота, оформился настоящий проект заселения Америки. В официальных французских документах термин «колония» впервые появляется только в 1628 году для обозначения обязательства Компании ста компаньонов поселить французов в Канаде. В то время слово «колония» служило для того, чтобы подчеркнуть миграционный аспект приобретения новых территорий. Испания с Реконкистой, Англия с Уэльсом и Ирландией, а также Франция на своих границах имели опыт присоединения новых земель. По сути, установление господства в американских регионах являлось устоявшейся практикой расширения территории королевств, приобретения новых подданных и управления на расстоянии.

Однако колониальность предполагает нечто большее, чем просто заселение отдаленных территорий. Она несет в себе идею неравных отношений с метрополией. Другими словами, задаваться вопросом о том, что такое колония, означает исследовать ее с точки зрения властных отношений, правовых режимов, способов управления, которые существовали в Испании, Англии, Португалии или Франции. Речь идет о том, чтобы поставить вопрос об их преемственности или уникальности по обе стороны океана. Были ли заморские территории такими же территориями, как и европейские, но отделенные от них только морем, или же они подчинялись особому режиму, позволяющему называть их колониями?

В 1950-х годах испанская историография подвергла критическому анализу термин «колония», подчеркнув, что юридическое равенство между испанцами Европы и Америки дискредитирует идею господства, подразумеваемую словом «колония». Более того, в XVI веке современники говорили не о колонизации, а о población («заселение») и использовали термины reinos («королевства»), dominios («владения») или provincias («провинции») для обозначения американских территорий, которые не были объектом какого-либо особого подчинения. Во Франции эти территории вошли в состав королевского домена и были подчинены Парижскому обычному праву. Они получили административные и судебные институты, существовавшие в королевстве, такие как суверенные советы, созданные в Квебеке, Гваделупе, Мартинике и Сан-Доминго. Людовик XIV стремился к тому, чтобы жители колоний испытывали «такое же спокойствие и такое же счастье, [как и те], которыми пользуются наши другие подданные». Кроме того, король создал аналогичные советы в недавно завоеванных провинциях, таких как Эльзас и Руссильон.

За океаном также встречаются губернаторы и интенданты, подобные тем, что действовали во Франции. Это было расширение обычных институциональных практик, которое закладывало основу для социально-политической преемственности по ту сторону океана. Так, в 1673 году Кольбер напоминал Фронтенаку, губернатору Канады, о необходимости «всегда руководствоваться в управлении этой страной теми же принципами, которые практикуются здесь». Можно говорить о существовании законодательных актов, относящихся к американским территориям, однако следует напомнить, что Франция того времени представляла собой конгломерат особых правовых систем. Несмотря на предпринятые Кольбером попытки унификации законодательства, сохранялось разнообразие в области налогообложения, частного права и институтов. Во многих отношениях можно сделать аналогичные замечания по поводу Англии, где использовались термины «провинция» или «плантация», а то и «доминион». Так, например, была названа Вирджиния, где с 1619 года колонисты имели свою ассамблею и совет, которые должны были помогать губернатору. Конечно, расстояние не позволяло им быть представленными в лондонском парламенте, но они тем не менее сохраняли свои основные свободы как «англичане за морем», включая право на представительство, независимо от места жительства.

До середины XVII века американские поселения европейских держав напоминали скорее отдаленные провинции, чем территории, подчиненные метрополии. Колонии входили в состав образований, называемых империями, которые тем не менее следует отличать от империй XIX и XX веков. Первые атлантические империи не были структурами, в рамках которых централизованная власть, опирающаяся на значительный принудительный аппарат, служила бы плавильным котлом для формирования глобального национального самосознания, преодолевающего расстояния. Колонии скорее вписывались в рамки составных монархий.

Атлантические составные монархии

Для обозначения монархий, имевших владения по обе стороны Атлантического океана, корректнее использовать термин «составные монархии». Это более точно отражает географическую специфику таких государственных образований, простиравшихся через Атлантический океан и объединявших европейские и американские территории под властью одного монарха. Таким образом, составные монархии – сложные политические образования, состоящие из различных королевств и территорий, объединенных под властью одного суверена. Яркими примерами служат Карл V, который был одновременно Карлом I Испанским и Карлом IV Неаполитанским, или Яков VI Шотландский, также известный как Яков I Английский. В каждом из своих владений король олицетворял правосудие и верховную власть, которую он тем не менее осуществлял с учетом местных особенностей.

Испанская империя представляла собой скорее конгломерат разрозненных и географически удаленных друг от друга территорий, объединенных фигурой общего правителя. Жители Кубы, Мексики или Чили не считали себя частью единого и интегрированного образования, выходящего за пределы их жизненного опыта. Заморские владения воспринимались лишь как отдельные элементы обширного конгломерата, который позднее историки для удобства стали именовать Испанской империей. Как отмечал историк Энтони Пагден, «никогда не существовало ни по названию, ни по сути Испанской империи». Современники предпочитали использовать термины «Испанская монархия» или «Католическая монархия», при этом понятие «империя» указывало скорее на масштабы королевской власти, нежели на четко очерченную территориальную единицу.

Американские земли вошли в состав Кастильской короны в конце XV века. Процесс освоения и административного оформления привел к тому, что эти территории стали достаточно развитыми, чтобы получить статус королевств и сеньорий (Reinos y señorios). Это отразилось в титуле Карла V, короля Испании и Индий. Опубликованный в 1681 году труд Хуана де Солорсано-и-Перейры «Свод законов королевств Индий» (Recopilación de leyes de los reinos de las Indias) включал в себя 6385 законов, изданных испанскими монархами для управления своими американскими владениями и Филиппинами. Четыре тома этого монументального труда свидетельствовали о наличии особой законодательной и судебной системы, характерной для «Индий» и отличавшейся от правовых норм, действовавших на других территориях испанской монархии. Сам Солорсано-и-Перейра сформулировал это следующим образом: «Король, который владеет всеми, был королем только для каждого из них». Однако существовали и общие для всех земель Кастильской короны юридические нормы, позволявшие судить и подвергать наказанию преступника на территории, отличной от той, где было совершено преступление.

К концу XVII столетия креольские элиты Мексики и Перу, стремясь обосновать свою самобытность, выдвинули концепцию преемственности власти испанской короны от древних империй ацтеков и инков, чьими наследниками они себя считали. Это давало им правовые основания оспаривать представление о простом присоединении их территорий к Кастилии. Обращение к индейским корням и прежнему политическому устройству позволяло им претендовать на независимое существование и обосновывать свои права на осуществление местного управления и определенную автономию. Такая позиция вызывала противоречия с вице-королями, прибывавшими с Пиренейского полуострова. Последние, особенно в период 1620–1650-х годов, проводили политику объединения различных частей испанской монархии под руководством графа-герцога Оливареса, фаворита короля Филиппа IV. Оливарес даже планировал предоставить представителям американских вице-королевств места в кортесах Кастилии для обеспечения их поддержки своей налоговой политики, однако этот план не был реализован. При этом Сальвадор и Сан-Луис-ду-Мараньян направили своих представителей в кортесы Португалии в 1653 году. Пример иберийских монархий показывает, что взаимоотношения между метрополией и колониями строились не на принципах простого подчинения, а на поиске взаимоприемлемого решения и сотрудничестве. Именно такая связь, несмотря на многообразие местного опыта, составляла основу колониальной системы. Как писал историк Джон Эллиот: «Составные монархии основывались на своего рода соглашении между короной и правящими элитами различных провинций, что придавало даже самому деспотичному союзу определенную стабильность и устойчивость».

Преданность короне являлась основным объединяющим фактором для людей, рассредоточенных на обширных территориях. Достичь такой лояльности было значительно проще, чем создать единое политическое сообщество на основе общности языка, культуры или религии. Положение подданного испанского короля со всеми сопутствующими правами и обязанностями распространялось как на колонистов европейского происхождения, так и на коренное население, что, с точки зрения испанцев, делало порабощение последних незаконным.

Несмотря на то что модель составной монархии менее применима к Франции, существовало явное стремление к ассимиляции и «офранцуживанию» коренного населения Канады. Принятие католичества приравнивало их к остальным подданным короля. Интеграция происходила в русле патерналистской политики и призывов к «мягкому» обращению с коренными жителями, что неоднократно подчеркивал в указаниях своим чиновникам Людовик XIV. При этом некоторые индейские племена района Великих озер (именуемого Верхними землями, Pays d’en-Haut) пользовались лишь «защитой» короля. Подобные взаимоотношения, характерные и для Британской Северной Америки, косвенно очерчивали границы империи и пределы королевской власти через призму подданства.

Начиная с 1570 года на испанских территориях действовала система «двух республик»: República de españoles и República de indios. Эти республики представляли собой отдельные социально-политические образования со своей организацией, в том числе правовой, что соответствовало идее разделения двух основных групп населения, хотя на практике смешение было неизбежным. Такая система позволяла индейцам сохранять некоторые свои обычаи и институты самоуправления во главе с касиками. Последние возглавляли индейские общины и обладали особыми правами, не вписываясь, строго говоря, в колониальную административную вертикаль. Касики могли заключать соглашения с испанцами и выступали посредниками в отношениях с колониальной администрацией. Их возможности, более или менее широкие в зависимости от региона, позволяли им отстаивать права своих общин, демонстрируя тем самым прагматичный и договорной характер испанской колонизации, ее способность адаптироваться к уже существующим структурам.

В начале 2010-х годов концепция составной монархии была дополнена теорией полицентричной монархии. Этот подход акцентирует внимание на взаимодействии между различными частями монархии, помимо двусторонних отношений центра и периферии. Такая модель позволяет выйти за рамки изучения только взаимоотношений между монархом и элитами или противостояния централизаторских тенденций и защитников местных привилегий, исследуя иные формы связей и взаимодействий. К ним относятся финансовые потоки из итальянских владений Испании и имперских территорий Германии в Америку, профессиональные и родственные связи администраторов в пределах Испанской монархии, а также соперничество между ее различными частями. Сочетание этих подходов позволяет выявить общие тенденции развития и лучше понять сложную природу испанской монархии по обе стороны Атлантического океана.

Английская модель колонизации отличалась от других европейских подходов. Ее основной целью было не столько завоевание территорий и эксплуатация природных ресурсов, сколько создание торговых постов и поселений. Это определило более уважительное отношение англичан к суверенитету коренных народов по сравнению с другими европейскими державами. Они стремились видеть в индейцах прежде всего надежных союзников, а не подданных короны. О серьезности политических намерений колонистов свидетельствует Мэйфлауэрское соглашение, подписанное 41 пассажиром корабля накануне высадки в Америке в ноябре 1620 года. Документ провозглашал создание «гражданского политического организма» с правом самостоятельного законотворчества ради общего блага колонии. Когда в 1624 году Вирджиния перешла под прямое управление короны, владения Карла I представляли собой сложное объединение разнородных территорий: королевств (Англия, Ирландия, Шотландия), княжества (Уэльс) и колонии Вирджиния, не вписывавшейся в традиционную иерархию.

Лондонское правительство не уделяло пристального внимания методам колонизации. Под влиянием республиканских идей американские поселенцы стали воспринимать себя членами конфедерации на землях, не являющихся частью Англии, сохраняя при этом верность короне после реставрации Стюартов в 1660 году. Их стремление к автономии усилилось к концу XVII века под влиянием идей Джона Локка, а затем – с восшествием на престол Георга I в 1714 году. Личная уния Великобритании с Ганновером дала новый виток взаимоотношений метрополии и английских колонистов. Недоверие к британской политике уравновешивалось осознанием принадлежности к единому атлантическому сообществу, объединенному экономическими интересами, религиозными ценностями и приверженностью свободе. Колониальные ассамблеи служили представительными органами, через которые осуществлялся диалог с правительством в Лондоне. Американский историк Джек Грин метко охарактеризовал Британскую империю как «империю переговоров» (negotiated empire). Колонии, основанные по королевским хартиям, признавали монарха своим защитником. При этом, за исключением торгового регулирования, лондонский парламент имел ограниченное влияние на колониальные дела, особенно в налоговой сфере. Тем не менее колониальные ассамблеи обычно принимали английское законодательство in corpore, наряду с собственными законами.

Зарождение имперских отношений

Во второй половине XVII века значимость американских владений для европейских держав существенно возросла. Этому способствовало развитие плантационного хозяйства, расширение морской торговли и распространение идей меркантилизма. В то же время обострение политического и экономического соперничества между ведущими европейскими державами постепенно меняло характер их взаимоотношений с заокеанскими территориями. Стремление к более жесткому контролю привело к изменению статуса этих земель: из удаленных провинций они превратились в колонии, призванные служить прежде всего интересам метрополий.

Первые меры по установлению реального контроля над заморскими территориями королевские администрации предприняли в сфере торговли. В Португалии еще в XV веке была учреждена Каза-да-Гине-э-Мина (Casa da Guiné e Mina) – специальный орган, отвечавший за торговлю с Африкой и позднее с Бразилией. Основанное в Лагуше в 1445 году и перенесенное в Лиссабон в 1463 году, это учреждение позволяло централизованно контролировать поступление рабов и африканских товаров в столицу, а также осуществлять надзор за экспортом. Подобный орган появился и в Испании – Casa de Contratación, учрежденный в Севилье в 1503 году. Он осуществлял строгий контроль над торговлей с испанскими владениями в Америке, регулируя потоки товаров и серебра.

Англия избрала иной путь. В 1651 году был издан Навигационный акт, дополненный в 1660 и 1663 годах. Этот документ закреплял монопольное право метрополии на торговлю колониальными товарами. Таким образом, американская торговля была поставлена в зависимость от интересов лондонских купцов. Позднее, в период с 1684 по 1727 год, схожие меры были приняты во Франции, где был установлен режим «колониальной исключительности».

Несмотря на различие механизмов, цель была общей – установить контроль над американской торговлей путем ее централизации и сохранения исключительного права на получение прибыли только за подданными короля. Речь шла не только о гарантии снабжения портов метрополии, но и об обеспечении реэкспорта колониальных товаров. Как писал в 1758 году Жорж-Мари Бютель-Дюмон по поводу первого английского Навигационного акта, «как министерство, так и парламент, считая, что вся Британская империя представляет собой единое древо с различными ветвями, сочли своим долгом вернуть к стволу соки, которые слишком обильно стекались к некоторым ветвям».

Это наблюдение, применимое и к другим державам, отражает процесс постепенного экономического подчинения колоний через монополизацию их торговли метрополиями. Экономическая специфика американских колоний, особенно развитие плантационного хозяйства, привела к легализации там рабства с середины XVII века. При этом в метрополиях – Франции и Англии – рабство оставалось под запретом, хотя на Пиренейском полуострове еще сохранялись его отдельные формы в XVI веке. Сочетание торговой зависимости и особенностей развития американских колоний породило представление о неравноправности отношений между различными частями единой империи.

Особенно явно имперский характер отношений проявился к середине XVIII века. В 1765 году герцог де Шуазель, государственный секретарь по морским делам, назвал колонии «всего лишь торговыми факториями». Развивая эту мысль, Жан Дюбук, главный комиссар колониального бюро, подчеркивал, что колонии были созданы «исключительно для пользы метрополии», на ее средства и под ее защитой. Следовательно, они должны были служить прежде всего для «обеспечения потребления и сбыта продукции метрополии». По мнению Дюбука, предоставление колониям торговой свободы привело бы к разорению метрополии «из-за процветания ее же подданных», словно благополучие одних непременно исключало благосостояние других.

В этих условиях требовалось установить более жесткую систему подчинения и укрепить имперскую власть в полном смысле этого слова. Это казалось особенно важным в контексте обострения международного соперничества, вызванного тем, что Дэвид Юм называл «торговой ревностью», поскольку колонии рассматривались как ключевой элемент государственного могущества. Именно в этом свете следует понимать удовлетворение депутата Чарльза Фокса, когда он в 1771 году заявил в Палате общин: «Посмотрите на величие нашей метрополии, масштабы нашей империи, размах нашей торговли и богатство нашего народа».

Меркантилистское учение рассматривало колониальную торговлю как важнейший инструмент сохранения и приумножения богатства метрополии. Подобные идеи получили особое распространение в Испании середины XVIII века, когда стало очевидным, что доходность испанских колоний существенно уступает французским и британским владениям. Осознание этого факта подтолкнуло испанскую корону к пересмотру своих отношений с американскими территориями для повышения их экономической эффективности.

Одним из первых сторонников реформ стал Хосе дель Кампильо-и-Коссио, автор труда «Новая система экономического управления Америкой» (Nuevo sistema de gobierno económico para la America, 1743). Он настаивал на необходимости политической и экономической реорганизации управления Испанской Америкой по французской модели кольбертизма. За ним последовали многие другие авторы, обладавшие опытом управления колониями, в частности в Совете Индий. Они выступали за проведение экономических реформ, направленных на установление более жестких отношений между метрополией и колониями, фактически утверждавших имперский характер связей между Испанией и ее владениями в Америке.

Его идеи нашли поддержку среди опытных колониальных администраторов, особенно в Совете по делам Индий, выступавших за усиление экономического контроля метрополии над колониями и укрепление имперского характера взаимоотношений. Показательно, что сам термин «империя» вошел в испанский политический лексикон лишь к концу XVIII века.

В отличие от Испании, в Англии этот термин использовался с начала XVIII века и получил довольно широкое распространение начиная с 1730-х годов. Об этом свидетельствует, например, название карты Америки, составленной Генри Попплом в 1733 году: «Карта Британской империи в Америке с французскими и испанскими поселениями» (A map of the British empire in America with the French and Spanish settlements). С середины века Лондон пытался установить имперское упраление над американскими владениями, используя метафору семейных отношений между Англией-матерью и колониями-детьми для обоснования новых налогов и усиления подчинения. Так, премьер-министр Джордж Гренвилл заявил в 1765 году, что «все колонии подчиняются власти (dominion) метрополии», а канцлер казначейства Чарльз Таунсенд двумя годами позже счел необходимым добиться «подчинения» колоний.

Использование этой лексики свидетельствовало о быстром изменении представлений о том, чем должна быть Британская империя. Прежняя модель, основанная на относительном равноправии подданных единого суверена и торговом процветании, уступала место централизованной военно-административной и фискальной системе с центром принятия решений в лондонском парламенте и правительстве. Эти перемены вызывали определенный скептицизм. К примеру, Эдмунд Берк в 1777 году задавался вопросом, как можно осуществлять сильную власть в «обширной, разобщенной и бесконечно разнообразной империи», сохраняя при этом «свободу и безопасность провинций», если только, добавлял он, они еще остаются провинциями. С этого момента они могли стать только колониями, жестко интегрированными в империю.

XVIII век ознаменовался нарастающей асимметрией в отношениях между колониями и метрополиями. Несмотря на определенную гибкость королевских чиновников в управлении разнородными территориями, идея безусловного подчинения американских владений метрополиям укреплялась. Семилетняя война (1756–1763) стала поворотным моментом в этом процессе. Американское происхождение франко-британского противостояния придало ему изначально атлантическое измерение, прежде чем оно стало по-настоящему глобальным. С этого момента можно было наблюдать, как великие державы развивают имперское мышление, в котором все территории, подчиняющиеся одному и тому же суверену, должны были сотрудничать против общего противника.

За пределами империй: малые колониальные державы

Наряду с крупными державами – Испанией, Португалией, Англией и Францией, для которых имперская политика и обширные колониальные владения были ключевым фактором развития, существовали и менее крупные европейские государства, также стремившиеся закрепиться в Атлантическом регионе. Их присутствие, будь то постоянные колонии или временные торговые фактории в Африке и Америке, часто упускается из виду в обобщающих исторических исследованиях. Однако деятельность голландских, шведских и датских предприятий, несмотря на свои ограничения, убедительно демонстрирует масштаб трансатлантических связей, соединявших три континента.

Нидерланды рано проявили интерес к Атлантике, чему способствовало их вхождение в состав испанской монархии в первой половине XVI века. В этот период голландцы уже присутствовали на португальских островах у берегов Африки, в Бразилии и на Антильских островах. С 1570-х годов конфликт с Испанией, в который после Иберийской унии 1580 года оказалась вовлечена и Португалия, усилил их стремление к атлантической экспансии. Более низкие транспортные издержки и развитая промышленность, позволявшая обеспечивать колонии товарами, давали Соединенным провинциям существенное преимущество. Они ежегодно отправляли сотни судов, которые вели активную контрабандную торговлю с иберийскими владениями в Южной Америке, Карибском бассейне и Африке, а также поддерживали связи с французскими и английскими колониями. К началу XVII века голландцы обосновались в устьях рек Гвианы и даже пытались закрепиться в дельте Амазонки.

Активное участие жителей Зеландии в этих предприятиях объясняет происхождение названия Новая Зеландия (речь идет о регионе Гвианы, названном Новой Зеландией). Торговля, контрабанда и нападения на иберийские поселения составляли основу голландской деятельности в Тропической Америке и определяли выбор Антильских островов для освоения. В центре региона опорными пунктами нелегальной торговли служили разделенный с Францией остров Святого Мартина и остров Синт-Эстатиус, а южнее, у побережья Венесуэлы, – Бонэйр, Аруба и Кюрасао, занятые в начале 1630-х годов.

Помимо этих небольших анклавов, голландцы стремились основать полноценные колонии в Суринаме, Бразилии и Северной Америке. Важным шагом стало создание в 1621 году Голландской Вест-Индской компании (WIC), объединившей разрозненные торговые предприятия. Компания также рассматривалась как инструмент борьбы с Испанией и Португалией в Атлантике. Голландцы считали Бразилию уязвимым местом противника и полагали, что захват ее северо-восточной части позволит установить контроль над всей колонией. После неудачи 1624 года они захватили Ресифи в 1630 году, превратив его в столицу Новой Голландии.

Проникновение голландцев в этот регион Бразилии, переживавший расцвет сахарного производства, побудило их к активному участию в африканской работорговле. Они направили свои силы против португальских факторий на Золотом Берегу, захватив в 1637 году Эльмину, и овладели другими центрами португальской работорговли в Конго и Анголе. В целом голландцы контролировали около 20 фортов на африканском побережье. Хотя их присутствие в Бразилии продлилось менее четверти века, завершившись возвращением колонии португальцами в 1654 году, голландская работорговля продолжалась до XVIII века.

В Северной Америке деятельность WIC была менее успешной. Хотя голландские мореплаватели начали исследовать побережье реки Гудзон с 1609 года, по-настоящему они обосновались в регионе лишь в 1625 году с основанием Нового Амстердама, ставшего центром Новых Нидерландов. Основу экономики колонии составляла торговля пушниной. Благодаря развитому мореплаванию метрополии и многонациональному составу населения Новый Амстердам установил прочные торговые связи как с другими американскими поселениями, так и с крупнейшими портами Европы. К моменту перехода города под власть англичан в 1664 году его население представляло собой пеструю смесь народов и конфессий: 40 % составляли голландцы, 19 % – немцы, 15 % – англичане; среди жителей были как католики и протестанты, так и иудеи.

Скандинавские страны также внесли свой вклад в европейскую колонизацию Атлантического региона, хотя их роль часто остается в тени. Швеция осуществляла заморские предприятия при поддержке иностранного капитала – как валлонского (примером служит Луи де Геер, учредивший в 1649 году Шведскую Африканскую компанию), так и преимущественно голландского. Показательно, что основателем Новой Швеции стал бывший губернатор Новых Нидерландов Петер Минуит. В 1637 году он заложил шведскую колонию в долине реки Делавэр, центром которой стал форт Кристина. Постепенно Новая Швеция расширила свои владения на территории современных штатов Делавэр и южной части Пенсильвании. Экономическая жизнь колонии строилась на торговле мехами и табаком, которую контролировали голландцы, в итоге захватившие эти земли в 1655 году.

Шведское присутствие в Африке оказалось еще более кратковременным. На Золотом Берегу шведы основали четыре торговых форта, главным из которых был Карлсборг, построенный в 1650 году. Однако уже через десятилетие эти укрепления подверглись нападениям со стороны датчан и голландцев. К новым попыткам освоения Атлантического региона, в частности тропических территорий, Швеция вернулась только в XVIII веке – например, в 1731 году была предпринята попытка колонизации устья реки Ориноко. В 1784 году Франция уступила Швеции небольшой остров Сен-Бартелеми, который во время революционных потрясений и Наполеоновских войн превратился в важный центр контрабандной торговли.

Колониальная деятельность Дании носила более последовательный характер. После двух десятилетий торговых экспедиций к африканским берегам датчане в 1649 году основали свой первый форт Фредериксборг на территории современной Ганы, а к началу 1660-х годов завладели еще несколькими укреплениями. Основой их деятельности была работорговля, но эти форты также послужили базой для развития плантационного хозяйства на африканском побережье в конце XVIII века. В Америке датское присутствие началось относительно поздно: первая колония была основана в 1672 году на острове Сент-Томас в архипелаге Виргинских островов, а в 1718 году датчане расширили свои владения, заняв соседний остров Сент-Джон. Эти территории, испытывавшие недостаток пресной воды, находились под управлением Датской Вест-Индской компании и со временем превратились в центры контрабандной торговли.

Сложности в освоении островов вынудили компанию передать концессию на Сент-Томас в аренду Бранденбургско-Африканской компании в 1685 году. Немецкое торговое поселение стало дополнением к двум торговым фортам, основанным на Золотом Берегу, первый из которых, Гросс-Фридрихсбург, был построен в 1679 году. Хотя представители Бранденбурга не занимались развитием колониальных территорий, они активно участвовали в работорговле в последние два десятилетия XVII века. В 1733 году Дания приобрела остров Сент-Круа, также входящий в архипелаг Виргинских островов. Переход колоний под непосредственное управление короны в 1754 году способствовал развитию сахарного производства и налаживанию его экспорта в Копенгаген.

Несмотря на то что масштаб заморских предприятий Соединенных провинций превосходил деятельность скандинавских стран, в их колониальной политике наблюдались схожие черты. Например, общее число голландских поселенцев в Новых Нидерландах и Голландской Бразилии не превышало 10 000 человек, в Новой Швеции обосновались лишь несколько сотен шведов и финнов, а к 1688 году датчане составляли только 10 % плантаторов на острове Сент-Томас, что было в четыре раза меньше доли голландцев. Голландцы действительно играли значительную роль в иностранных колониях и стояли у истоков колониальных предприятий североевропейских держав, выступая главными кредиторами и управляющими атлантических торговых компаний Швеции, Дании и Бранденбурга. Однако даже WIC потерпела банкротство в 1674 году. Голландские инвесторы стремились прежде всего к получению торговой прибыли, но расходы на содержание поселений в Северной Америке и Бразилии существенно снижали их доходы.

Для второстепенных держав колонизация, основанная на массовом переселении и военных захватах, оказалась неэффективной стратегией. Даже морское могущество голландцев не позволило им создать полноценную колониальную империю. Им пришлось разработать альтернативную модель – открытую, многонациональную и ориентированную на торговлю, – чтобы найти свое место среди крупных атлантических держав.

Управление колониями

Компании и владельцы-собственники

Захват американских территорий, хотя и осуществлялся формально от имени европейских монархов, в начальный период освоения редко находился в фокусе их непосредственного внимания. Первопроходцами в развитии заморских поселений выступили компании, учрежденные на основании королевских хартий, а также частные собственники. Эти компании создавались по образцу Голландской Ост-Индской компании (VOC), основанной в 1602 году.

Такой механизм позволял государствам, испытывавшим недостаток ресурсов, развитой инфраструктуры или просто не имевшим достаточной мотивации для самостоятельного ведения колониальной политики, делегировать ее частной инициативе. Акционеры компаний собирали необходимые средства и определяли стратегию действий в рамках, установленных хартией, которая, предоставляя им привилегии и монополии, одновременно налагала определенные обязательства. Несмотря на отсутствие единой модели, все компании обладали общими чертами: разделением капитала на акции, что ограничивало риски отдельных инвесторов; усиливающейся на протяжении XVII века централизацией управления; растущими потребностями в капитале.

Некоторые компании, например Голландская Вест-Индская компания (WIC), отвечали за обширные территории Атлантического пространства, тогда как большинство концентрировало свою деятельность в более ограниченных регионах. Примерами могут служить французские компании острова Сент-Китс и Новой Франции, английские компании Гудзонова залива и острова Провиденс. Испанцы редко прибегали к услугам компаний, учрежденных на основании хартий. Основным исключением стала немецкая компания Вельзеров, которой в 1527 году была поручена колонизация Венесуэлы, однако этот опыт оказался непродолжительным. Он возобновился лишь в 1728 году с созданием Гипускоанской компании в Сан-Себастьяне, получившей монополию на торговлю с Венесуэлой.

Лондонская Вирджинская компания сыграла важную роль в создании первой успешной колонии англичан в Северной Америке. Хартия, дарованная ей королем Яковом I в 1606 году, содержала немного обязательных условий, но гарантировала колонистам равные права с прочими подданными английской короны. Компания получила полномочия приобретать земли, осваивать их и распространять христианство. В обмен она должна была отчислять короне пятую часть добытых богатств, что теоретически освобождало казну от финансовых и логистических затрат на колонизацию. Несмотря на то что выращивание табака в Вирджинии началось уже в 1610 году, содержание колонии требовало от компании значительных расходов на регулярные поставки продовольствия и организацию переселения новых жителей. С 1618 года компания начала предоставлять колонистам крупные земельные наделы на выгодных условиях, позволяя приобретать дополнительные участки в зависимости от количества привлеченных переселенцев. Таким образом, ответственность за набор, транспортировку и размещение новых колонистов легла на самих поселенцев. В итоге сложности с поддержанием порядка, контролем миграции и, главное, накопленные долги привели компанию к банкротству в 1624 году. Вирджиния стала первой королевской колонией Англии в Америке.

Севернее колонизация Новой Англии началась на основании той же хартии 1606 года, предоставленной Плимутской компании, входившей в состав Вирджинской компании. После банкротства последней плимутская ветвь была вынуждена уступить свои права Компании Массачусетского залива, получившей собственную хартию в 1629 году. Земля, которая составляла основной капитал компании, предлагалась по низким ценам для привлечения колонистов. Движущей силой заселения Массачусетса стали пуритане. Помимо перспективы стать землевладельцами, они привлекали новых жителей, подчеркивая плодородие земли, здоровый климат и возможность создать благочестивую и упорядоченную колонию. Однако во второй половине XVII века английские короли перестали выдавать хартии компаниям, предпочитая передавать колониальные права частным лицам или группам частных лиц.

Во Франции создание первых компаний, ответственных за колонизацию, было инициировано кардиналом Ришелье в его должности гроссмейстера, начальника и сюринтенданта морского и торгового флота Франции. Вдохновленный голландской моделью, он разработал уставы Компании острова Сент-Китс в 1626 году и Компании ста компаньонов (известной также как Компания Новой Франции) в 1627 году. Последней были переданы обширные североамериканские территории «навечно <…> во владение с правом отправления правосудия и сеньориальными правами». Компания могла распределять земли между колонистами и присваивать «титулы, почести, права и полномочия». Только создание дворянских феодов требовало королевского утверждения. Помимо этого, компания обладала военной юрисдикцией, торговой монополией и налоговыми льготами на поставки из Франции. Важнейшими обязательствами были переселение 1500 французских католиков (мужчин и женщин) в течение десяти лет и христианизация коренного населения. Компания предоставляла земли сеньорам, которые, в свою очередь, распределяли их арендаторам в обмен на сеньориальные повинности. К середине XVIII века в Канаде насчитывалось от 200 до 300 сеньорий. Как и в случае с английскими компаниями, совокупность прав и обязанностей французских компаний свидетельствует о том, что они являлись не просто коммерческими предприятиями, но и полноценными проводниками колонизации. Порой им приходилось начинать освоение территорий с нуля, как, например, Компании Американских островов, основанной в 1635 году и получившей разрешение обосноваться на Антильских островах, не принадлежащих ни одному христианскому государю, что и произошло с Гваделупой и Мартиникой. На протяжении XVII века некоторые обязательства были уточнены, что подтверждается королевскими грамотами, учредившими Компанию Сан-Доминго в 1698 году. Эта компания должна была поставлять рабов и обращать в христианство, а также обладала дипломатической самостоятельностью для заключения договоров, объявления войны или заключения мира с коренными жителями.

Развитие работорговли привело к пересмотру сферы деятельности компаний и распространению их монополии с Антильских островов на Африку, как в случае с Вест-Индской компанией, учрежденной в 1664 году, и последовавшей за ней в 1673 году Сенегальской компанией. Система пережила свой последний расцвет с передачей Луизианы в 1712 году одноименной компании под руководством финансиста Антуана Кроза. В обмен на широкую торговую монополию он обязался обеспечивать отправку двух кораблей в год в колонию для перевозки 20 молодых людей и продовольствия.

На местах у компаний были служащие, которые распределяли землю, собирали налоги, осуществляли правосудие, занимались административной работой и контролировали торговлю. Они использовали налоговые стимулы для поощрения заселения определенных территорий. Так, Компания Американских островов взимала меньшие налоги на Гваделупе и Мартинике, чем на острове Сент-Китс. Компании нуждались в королевской поддержке, гарантирующей их монополии и предоставляющей новые привилегии, как, например, Вирджинской компании, которая получила новые хартии в 1609 и 1612 годах.

Во Франции, Англии и Соединенных провинциях стремление акционеров к прибыли должно было стимулировать процесс колонизации, от которого в конечном счете выигрывали и государства. Однако не все компании обладали одинаковой свободой действий. В отличие от Вирджинской компании или WIC, Компания Новой Франции не могла издавать собственные законы, вести самостоятельную дипломатическую политику, а назначаемые ею должностные лица должны были получать королевскую грамоту. Фактически существовали две модели: с одной стороны, король Англии и Генеральные штаты Соединенных провинций выступали лишь в роли сюзеренов своих компаний; с другой стороны, король Франции сохранял суверенный контроль над деятельностью французских компаний. Наконец, деятельность компаний вплеталась в канву европейского соперничества по всему миру, будь то в Америке с завоеванием Бразилии WIC в 1630 году или в Африке с изгнанием голландцев из Горе и Аргена Сенегальской компанией в 1678 году.

Монархи могли также делегировать колонизационную деятельность частным лицам, наделяя их статусом владельцев-собственников. Руководители испанских экспедиций носили титул аделантадо¹⁴, что давало им весьма широкие полномочия на территориях, которые они за свой счет присоединяли к Кастильской короне. В 1530-е годы король Португалии разделил Бразилию на концессии, которые он распределил между капитанами-донатариями, избавляясь таким образом от расходов, связанных с развитием обширной колониальной территории. Французы использовали ту же систему. Еще в 1603 году Генрих IV предоставил Пьеру Дюгуа право осваивать земли в Новой Франции при условии обеспечения их колонизации, расходы на которую должны были покрываться монополией на торговлю мехами. Владельцы-собственники были представлены на местах лейтенантами, самым известным из которых был Самюэль де Шамплен. На Антильских островах трудности, с которыми столкнулась Компания Американских островов с конца 1640-х годов, привели к тому, что она продала свои острова. Губернаторы стали покупателями: Уэль приобрел Гваделупу в 1649 году, дю Парке – Мартинику в следующем году, а остров Сент-Китс был продан Мальтийскому ордену в 1651 году.

Пожалуй, наиболее ярко фигура колониального владельца-собственника проявилась в английской Америке. Первые владельцы появились на Антильских островах уже в 1620-х годах, в то время, когда английские короли, испытывая финансовые затруднения и не имея четкого представления о ценности этих далеких территорий, предпочитали передоверить заботу о них своим приближенным. Некоторые из них действовали весьма энергично, как, например, Фрэнсис Уиллоби, который отправился на Барбадос в 1650 и 1664 годах, чтобы возглавить военные экспедиции и стимулировать развитие сахарного производства на острове.

Наиболее устойчивые английские колонии, основанные по принципу частного владения, располагались в Северной Америке: в Мэриленде, Каролине и Пенсильвании. Хартии на эти земли выдавались в качестве награды за службу короне или для погашения королевских долгов. Владельцы получали право осуществлять собственные проекты на своих территориях. Так, в Мэриленде лорд Джордж Калверт, 1-й барон Балтимор, с 1632 года стремился создать убежище для своих единоверцев-католиков. Аналогичным образом Уильям Пенн начиная с 1681 года развивал Пенсильванию. Он дважды посетил ее, в 1682 и 1699 годах, чтобы поддержать свой проект толерантного общества, который он называл «священным экспериментом» (Holy Experiment). В противоположность этому основание Каролины в 1663 году консорциумом из восьми собственников носило скорее экономический и коммерческий характер.

Независимо от того, находилась ли собственность в руках одного лица, группы лиц или компании, она в конечном счете подчинялась королю. Широкие прерогативы лордов-собственников следует рассматривать в контексте эпохи, когда делегирование королевской власти являлось общепринятой практикой. Власть испанских аделантадо, португальских капитанов и английских собственников уходила корнями в Реконкисту, в колонизацию островов африканской Атлантики, а также пограничные области Шотландии и Ирландии. Речь шла скорее о проекции и адаптации существующей модели, нежели о новаторстве. Лорды-собственники были вынуждены идти на значительные инвестиции, которые не приносили им дивидендов и зачастую истощали семейные состояния. Тем не менее современные исследования подчеркивают достижения компаний, такие как основание постоянных поселений, большинство из которых начиная со второй половины XVII века стали развиваться под прямым управлением короны.

Иберийская администрация

Ключевой фигурой в становлении испанской колониальной администрации стал Хуан Родригес де Фонсека (1451–1524). Он занимался американскими делами со времен второго путешествия Колумба в 1493 году и, в частности, отправил адмирала в Испанию в кандалах в 1499 году. По инициативе Родригеса де Фонсека в 1503 году была создана Торговая палата (Casa de Contratación). Первоначально размещенная в Севилье, а с 1717 года – в Кадисе, она регулировала торговлю и судоходство с Америкой путем регистрации импорта и экспорта. Ее служащие взимали «королевскую пятину» (quinto real) – 20-процентный налог, главным образом с золота и серебра, а также с других товаров, поступавших из Америки. Палата также выступала в качестве судебной инстанции, разрешая торговые споры. Casa de Contratación контролировала и эмиграцию, выдавая лицензии на пересечение океана. В 1508 году ее функции расширились, включив морские и географические вопросы.

Другим важнейшим органом управления американскими владениями стал Королевский и Верховный совет по делам Индий (Real y Supremo Consejo de Indias), учрежденный в 1524 году. Создание структуры, специализирующейся на американских делах, стало необходимостью в связи с их спецификой и ростом числа вопросов, требовавших решения. Как и другие королевские советы, Совет по делам Индий, изучив дела и проведя обсуждения, предоставлял королю рекомендации по американским вопросам. Он контролировал администрацию, подбирал кандидатов на должности, следил за соблюдением законов и выносил окончательные решения по гражданским и уголовным делам. Кроме того, Совет осуществлял надзор за церковными делами. Для рассмотрения отдельных вопросов, таких как военные действия, налогообложение или положение индейцев, Совет мог формировать специальные комитеты. Так, Совет по делам Индий сыграл ведущую роль в принятии «Новых законов» 1542 года, провозглашавших свободу коренного населения и призванных защитить его от злоупотреблений конкистадоров. Чтобы получить более полное представление, составить подробный реестр и оценить американские территории, Совет рассылал анкеты королевским агентам в Америке. Эта информация легла в основу труда «География и всеобщее описание Индий» (1574) хрониста и космографа Хуана Лопеса де Веласко.

В начале XVIII века Совет по делам Индий насчитывал около 50 членов, а к моменту его упразднения в 1808 году – 90. В его состав входили преимущественно юристы (судьи, прокуроры, адвокаты), а также бухгалтеры, хронисты, писцы, космографы, которым помогали секретари и делопроизводители. Ни один из членов Совета по делам Индий не был уроженцем американских территорий. Более того, лишь немногие из них имели опыт пребывания за Атлантикой до своего назначения. Они исполняли свои обязанности, видя себя ревностными служителями королевской власти, инструментом в руках государя. Если добавить, что в течение XVIII века штат государственного секретариата по делам Индий увеличился с 12 до 44 человек, можно оценить, насколько огромные испанские владения были слабо администрированы. С 1714 года, после создания государственного секретариата по делам Индий, который постепенно сосредоточил в своих руках все больше власти, влияние Совета стало ослабевать.

Португальская колониальная администрация была развита еще меньше испанской. В 1455 году король Альфонсо V учредил Casa da Guiné, которая в 1482 году была преобразована в Casa da Guiné e Mina. Эта организация осуществляла контроль над торговлей с португальскими факториями в Африке, выполняла административные и фискальные функции, а также следила за соблюдением законов. Поскольку речь шла не о колонизации, главной задачей Палаты было обеспечение оптимальных условий для торговых отношений с Лиссабоном. Бразилия, долгое время остававшаяся на периферии, не подпадала под монополию португальской торговли. Иностранцы могли посещать ее, получив соответствующую лицензию. Эта система была приостановлена в период Иберийской унии (1580–1640).

В этот период управление заморскими территориями испытало сильное влияние испанской модели. В 1604 году был создан Совет по делам Индий (Conselho da India), переименованный в 1642 году в Заморский совет (Conselho Ultramarino). Этот орган, обладавший административными и финансовыми полномочиями, ведал всеми заморскими делами в Азии, Африке и Бразилии, включая морские и военные вопросы. Такая реорганизация, совпавшая с развитием сахарного производства в Бразилии и голландской оккупацией части ее территории, сопровождалась учреждением в 1649 году частной монополистической компании. Хотя и с отставанием от других колониальных держав, Португалия продемонстрировала стремление к более эффективному регулированию отношений со своими атлантическими владениями.

Этот подход отличался от португальской практики XV века на атлантических островах, где монархи выдавали хартии бенефициарам, получавшим таким образом доверенные полномочия по местному управлению. Изначально эту модель переняли и испанцы – Капитуляции Санта-Фе предоставляли Колумбу и его потомкам широкие полномочия в управлении открытыми землями. Однако вскоре корона взяла управление в свои руки: в 1502 году Николас де Овандо был назначен губернатором Эспаньолы и прибыл туда в сопровождении королевских чиновников.

Иберийская Америка около 1650 года

Конкистадоры континента, подобно Кортесу в Мексике, рассчитывали получить широкие полномочия в завоеванных ими землях. Однако стремление испанских монархов не допустить формирования заморской феодальной знати привело к созданию королевской администрации в виде аудиенсий¹⁵. Первая аудиенсия была учреждена в Санто-Доминго (1511), за ней последовали еще девять, включая аудиенсию Мехико в 1527 году, последней стала аудиенсия Консепсьона (Чили) в 1565 году. В XVII и XVIII веках были образованы еще четыре аудиенсии. Аудиенсии осуществляли судебную власть, выступая последней инстанцией по малозначительным делам. Как органы управления они отвечали за исполнение королевских указов и назначения на низшие административные должности. На местном уровне испанцы опирались на индейских вождей – касиков – для сбора налогов и организации повинностей. Хотя аудиенсии можно рассматривать как представителей Совета по делам Индий, они не всегда следовали его указаниям и могли выступать связующим звеном между своей территорией и Мадридом. Вероятно, именно поэтому в XVII веке они утратили контроль над финансовым управлением в пользу королевских казначейств, напрямую подчинявшихся Совету по делам Индий. С 1535 года испанская администрация в Америке была организована в два крупных вице-королевства: Новая Испания, включавшая четыре аудиенсии (Санто-Доминго, Мехико, Гватемала, Гвадалахара), и Перу, включавшее шесть (Панама, Каракас, Богота, Кито, Лима, Чаркас, Консепсьон). Вице-короли, назначавшиеся обычно на пять-шесть лет, обладали широкими политическими и военными полномочиями. Они председательствовали в аудиенсиях своих городов – Мехико и Лимы – и должны были согласовывать свои действия с их членами. Если вице-короли прибывали с Пиренейского полуострова с твердым намерением проводить королевскую политику, то аудиторы (около 340 в середине XVII века) принадлежали к креольской элите и осознавали собственные интересы своей территории. Напряженность могла возникать и в отношениях с архиепископами, обладавшими властью и влиянием в вице-королевствах.

Эта система сдержек и противовесов должна была предотвратить как концентрацию власти, так и стремление к независимости. Однако на практике годичное ожидание ответа на запросы, бюрократия и неэффективность управления в сочетании с огромными расстояниями способствовали развитию определенной автономии Испанской Америки.

Управление Испанской Америкой

Португальцы придерживались иной административной логики. Еще в XV веке португальские короли передавали «управление и юрисдикцию» своих африканских островов капитанам-донатариям, чья модель восходила к феодальному укладу. Эти фактические сеньоры обладали весьма широкими полномочиями в сфере правосудия, распределения земель, налогообложения и торговых монополий. Они были учреждены в Бразилии в начале 1530-х годов, когда Жуан III разделил территорию на 15 горизонтальных полос, пожалованных капитанам-донатариям, которые в большинстве случаев оставались проживать в Португалии. Помимо обычного управления, они должны были продолжать исследование своей территории, организовывать ее оборону и предпринимать евангелизацию коренного населения. Лишь две капитании, Пернамбуку и Сан-Висенти, получили настоящее развитие благодаря культивированию сахарного тростника. В целом, однако, система капитанов-донатариев оказалась неэффективной. Поэтому в 1549 году Жуан III назначил в Бразилии генерал-губернатора, получившего в XVII веке титул вице-короля, который был его представителем. Первым был Томе де Соуза, основавший город Салвадор-да-Баия, ставший резиденцией первого бразильского епископства в 1551 году. В частности, он опирался на иезуитов для расширения своих знаний и влияния во внутренних районах страны. Генерал-губернатор возглавлял гражданскую и военную администрацию и отвечал за отношения с индейцами. Но в огромной Бразилии местная автономия оставалась сильной. Период унии Португалии и Испании принес значительные административные изменения. В Анголе после смерти капитана-донатария в 1589 году Лиссабон назначил губернаторов, ответственных за колонизацию региона с помощью системы принуждения коренного населения, вдохновленной испанской энкомьендой. Бразилия, в свою очередь, в 1621 году была разделена на два региона: Estado do Maranhão на севере и Estado do Brasil на юге. Но в целом Португальская Америка по-прежнему характеризовалась сильной раздробленностью и стремлением к централизации в Лиссабоне. Это объясняет, почему первый архиепископ Бразилии был назначен только в 1676 году и почему там не было основано ни одного университета. Города играли очень важную роль в управлении Иберийской Америкой. Они служили не только передаточным звеном королевской власти, но и местом встречи интересов метрополии и американского мира.

В XVIII веке испанская администрация в Америке столкнулась с рядом реформ. Третье вице-королевство Новая Гранада было окончательно учреждено в 1739 году, а четвертое – Рио-де-ла-Плата – в 1776 году. Тяжелое поражение в Семилетней войне побудило короля Карла III усилить контроль над своими американскими владениями. Он опирался на Хосе де Гальвеса (1720–1787), прибывшего в Новую Испанию в качестве генерального инспектора Совета по делам Индий. Он взял за образец французскую модель для создания интендантств. Первым было интендантство Кубы в 1764 году, а к 1780-м годам их насчитывалось около 40. Интенданты были выходцами с Пиренейского полуострова, наделенными военными, экономическими, судебными и финансовыми полномочиями и ответственными перед королем. Ключевые должности в аудиенсиях также были доверены выходцам с полуострова, которые считались более покорными. Став министром по делам Индий в 1776 году, Гальвес провел экономические реформы, направленные на увеличение вклада колоний в испанскую казну, что вызвало сильное недовольство креольской элиты. Он также руководил созданием в Севилье Генерального архива Индий, что было вызвано необходимостью собрать в одном месте документы, относящиеся к колониям.

Французская администрация

Согласно хартии 1627 года, Компания Новой Франции получила обширные территории, простиравшиеся «от Флориды до Северного полярного круга», от Ньюфаундленда до Великих озер «и далее». Новая Франция представляла собой скорее перспективу экспансии, нежели четко очерченную территорию. В 1660-х годах по инициативе Кольбера Людовик XIV предпринял шаги по установлению прямого королевского управления американскими владениями. В 1663 году Новая Франция стала королевской колонией с центром администрации в Квебеке, где был учрежден Суверенный совет. Аналогичные советы были созданы в Акадии (1670) и Луизиане (1712). Эти советы выполняли функции, схожие с функциями парламентов Франции: выступали в качестве апелляционной инстанции по гражданским и уголовным делам, регистрировали королевские эдикты, придавая им законную силу, а также издавали постановления, регулирующие местную жизнь. Подобные советы, именуемые суверенными с 1645 года и высшими с 1664 года, существовали на Антильских островах – Мартинике и Гваделупе, а также в Гвиане (1701) и Сен-Луи (Сенегал, 1734).

Квебек был резиденцией генерал-губернатора Новой Франции. Однако обширность территории привела к созданию отдельных губернаторств в Труа-Ривьере, Монреале, на Ньюфаундленде, в Акадии и Луизиане. Последние два, как и остальные, теоретически подчинялись генерал-губернатору в Квебеке, но на практике губернаторы Акадии и Луизианы поддерживали прямую связь с государственным секретарем по морским делам, от которого и получали распоряжения.

Королевская администрация воплощалась в системе двоевластия губернатора и интенданта, которых в архивных документах именуют «главами» или «администраторами» колонии. Должность губернатора существовала с первых дней колонизации. Губернатор, будучи представителем короля, отвечал за военные операции, безопасность населения и поддержание общественного порядка. С 1665 года гражданская администрация была вверена интенданту полиции, юстиции и финансов по образцу французской административной системы. Первым интендантом Новой Франции стал Жан Талон (занимал должность с 1665 по 1668 год, а затем с 1670 по 1672 год), который приложил немало усилий для развития экономики Канады.

Таким образом, благополучие колонии зависело от согласованных действий двух администраторов. Суверенный совет Квебека возглавлял губернатор, которому ассистировали интендант, епископ и от пяти до 12 советников, выбранных из числа местной знати. Должности в Суверенном совете не были продажными, поэтому каждый стремился продвинуть туда своих ставленников. Некоторые полномочия, в частности надзор за внешней торговлей, находились в совместном ведении губернатора и интенданта. Нередко между ними возникали разногласия, порой перерастающие в открытый конфликт. В случае возникновения спорных ситуаций последнее слово оставалось за губернатором до получения указаний короля, что занимало не менее шести месяцев. Однако, поскольку интендант распоряжался финансами, он мог при необходимости препятствовать инициативам своего оппонента.

Однако двоевластие во главе колоний имело и свои преимущества, как отмечал доминиканский юрист Эмильен Пети в 1770-х годах: «Если отдаленность территорий вынуждает государя наделять администраторов колоний более широкими полномочиями, чем те, что обычно предоставляются администраторам провинций во Франции, то та же причина обязывает разделять эти полномочия, чтобы не отдавать население на произвол одного человека». Иными словами, такая система обеспечивала баланс сил, пусть даже ценой риска административного паралича.

Антильские острова имели административную организацию, сходную с той, что была в Новой Франции. Резиденция генерал-губернатора Французских островов Америки, первоначально находившаяся на острове Сент-Китс, в 1671 году была перенесена на Мартинику, в то время как другие колонии, такие как Сан-Доминго и Гваделупа, имели собственных губернаторов. В 1679 году Кольбер назначил первого интенданта американских островов – Жан-Батиста Патуле, бывшего секретаря интенданта Квебека. Министр воспроизвел административную модель, сходную с той, что существовала в Новой Франции.

На рубеже XVII и XVIII веков экономическое развитие Сан-Доминго привело к административной реорганизации. Она началась с создания двух высших советов на юге и севере колонии в 1685 и 1702 годах и назначения интенданта в 1718 году. Помимо королевских чиновников, остальные члены советов избирались из числа «наиболее знатных жителей», то есть крупных землевладельцев, стремившихся использовать свое влияние в администрации. В 1714 году государственный секретарь по морским делам Жером де Поншартрен решил создать два генерал-губернаторства: Сан-Доминго для Подветренных островов и Мартиники для Наветренных островов. В 1763 году от последнего отделилась Гваделупа, образовав собственное генерал-губернаторство, окончательно утвержденное в 1775 году. Административная автономия Сан-Доминго впоследствии способствовала бурному развитию сахарной промышленности колонии.

С XVI века колониальные дела находились в ведении морского ведомства. В 1669 году они перешли под исключительное управление государственного секретариата по морским делам, созданного Кольбером. Его глава осуществлял на заморских территориях власть, которая в других случаях относилась к компетенции остальных министров (военного, финансового, юстиции), и назначал людей на административные должности. Он регулярно отправлял администраторам «королевские меморандумы», содержащие инструкции. Королевские эдикты и другие документы не имели силы в колониях без его подписи. И все же штат государственного секретариата по морским делам был невелик: в период руководства Кольбера (1669–1683) число служащих увеличилось с четырех до десяти. Они должны были читать все депеши, докладывая министру о наиболее важных пунктах, а затем составлять ответы. Служащие были универсалами, поскольку дела, относящиеся к флоту Понтанта¹⁶, касались как Ла-Манша, так и Атлантики и Америки. Эта ситуация показывает, что «колониальная» категория еще не была четко определена и не существовало глубокого понимания различий между территориями, расположенными по обе стороны Атлантики.

Французская колониальная администрация

Положение дел изменилось в конце XVII века, когда в государственном секретариате по морским делам постепенно произошла специализация между собственно колониальными и другими делами. В 1710 году было создано Колониальное бюро, ведавшее всеми королевскими колониями, но не теми, которые были переданы компаниям (Луизиана до 1731 года, Сенегал и побережье Гвинеи до 1763 года). Это бюро возглавлял старший служащий–доверенное лицо министра. Он вел административную переписку, изучал дела, представлял документы и разрабатывал проекты нормативных актов. Их подготовкой занимались служащие, число которых увеличилось с пяти в 1715 году до 20 в 1789 году, что позволило внедрить географическую специализацию.

Рост численности персонала и объема переписки происходил главным образом после Семилетней войны, которая выявила уязвимость французских владений в Америке. Бюро также могло направлять инспекторов в колонии для проверки исполнения министерских инструкций. Для выполнения своих задач старший служащий и его помощники использовали депеши и другие меморандумы колониальных администраторов, а также архивы, создание которых свидетельствует о появлении специфических колониальных знаний и формировании институциональной памяти заморской политики. Роль старшего служащего была тем более важна, что в подавляющем большинстве случаев государственные секретари по морским делам, как правило, не проявляли особого интереса к колониям. Поэтому первый клерк мог играть решающую роль, тем более что он, в отличие от часто сменявшихся министров, долго оставался на своем посту. Так, между 1738 и 1764 годами сменилось всего два старших служащих (Арно Ла Порт и Жан Аккарон), но целых семь государственных секретарей по морским делам. Компетентность служащих позволяла им играть важную политическую роль, как, например, Жану Дюбюку, бывшему депутату от Мартиники в Торговом бюро, который был инициатором принятия варианта реформы торговой системы с колониями, принятой Францией в 1767 году, несколько смягчившей жесткие ограничения предыдущей монопольной системы. Во второй половине XVIII века государственный секретарь по морским делам мог также получать заключения депутатов Торгового бюро, как от колоний, так и от крупных портов королевства.

Английская администрация в американских колониях

С точки зрения административного устройства английские колонии в Америке управлялись тремя различными способами. Первый тип представляли собой корпоративные колонии, основанные на хартии – юридическом документе, дарованном королем компании. Второй тип – собственнические колонии, возникшие на основе земельных пожалований (концессий), как правило, выданных одному лицу или группе лиц. Наконец, существовали королевские колонии, находившиеся под прямым управлением короны. За исключением Ямайки, отвоеванной у Испании в 1655 году и немедленно перешедшей под управление Содружества Кромвеля, все остальные американские колонии изначально были либо корпоративными, либо собственническими.

К концу 1660-х годов насчитывалось всего четыре королевских колонии: Вирджиния, Барбадос, Ямайка и Подветренные острова, охватывавшие северную часть Малых Антильских островов. Однако начиная с конца XVII века английские монархи стремились усилить контроль над своими американскими владениями, и к началу Войны за независимость США восемь из тринадцати североамериканских колоний перешли под прямое управление короны.

Важно отметить, что независимо от формы управления – прямого или косвенного, – ни одна из колоний не была учреждена по решению парламента, где, к слову, колонисты не имели представительства. По этой причине американские территории нельзя считать полностью равноправными с такими европейскими владениями Британии, как Уэльс или Шотландия.

Статус британских колоний Северной Америки

Во всех английских колониях в Америке существовали губернатор, совет и ассамблея. Губернатор назначался либо королем, либо собственником колонии и лишь в редких случаях избирался ассамблеей (Коннектикут, Род-Айленд). Губернаторы, являясь представителями королевской власти, выполняли схожие функции независимо от статуса колонии. Они играли ключевую роль, особенно на ранних этапах колонизации. Так, Чарльз Уилер, губернатор Подветренных островов, получил в 1671 году инструкции, предписывавшие ему, среди прочего, учредить суды общей юрисдикции и адмиралтейские суды, сформировать совет из местных жителей и созвать ассамблею, решения которой он имел право ветировать и которую мог распустить. В его обязанности также входили организация обороны колонии и сбор таможенных пошлин.

Губернатор был главным связующим звеном с администрацией в Лондоне и обладал властью над другими королевскими чиновниками в своей колонии. Ему помогал совет, как правило, состоявший из 12 человек – королевских чиновников и представителей местной элиты. Совет выполнял законодательные, административные и судебные функции, специфика которых могла различаться в разных колониях. Как и все англичане, колонисты имели право на представительство, поскольку, согласно заключению Тайного совета короля от 1722 года, независимо от того, были ли колонии основаны, завоеваны или получены в результате уступки, подданные, поселяющиеся там, «переносят свои права вместе с собой». Колониальная ассамблея обладала законодательной властью, которая, однако, ограничивалась прерогативами губернатора. Первая выборная представительная ассамблея была созвана в церкви Джеймстауна, Вирджиния, 30 июля 1619 года, спустя 12 лет после основания колонии в 1607 году. Переход под прямое управление короны в 1624 году не повлиял на работу ассамблеи. В Массачусетсе ассамблея начала свою деятельность уже в 1630 году в соответствии с хартией, выданной Компании Массачусетского залива годом ранее. Хартия, предоставленная Джорджу Калверту, 1-му барону Балтимор, в 1632 году, признавала за ним право собственности на колонию Мэриленд и право издавать законы, которые должны были быть одобрены «советом, согласием и одобрением свободных людей провинции, их делегатов или депутатов». В 1638 году его сын, Сесил Калверт, созвал первую колониальную ассамблею Мэриленда.

Формирование административных структур зависело от интенсивности колонизации и численности населения. На Барбадосе, где колонизация началась в 1627 году, ассамблея была учреждена в 1639 году. На Багамах колония была основана в 1670 году, но колониальная ассамблея была созвана лишь в 1729 году. В Джорджии, основанной в 1732 году, ассамблея начала функционировать только в 1755 году. Члены колониальных ассамблей избирались колонистами, имущество которых превышало определенный порог. В некоторых колониях существовали отдельные требования для избирателей и более строгие – для кандидатов.

В то время как в Англии доля избирателей в Палату общин составляла около 20 % мужского населения, в американских колониях она обычно колебалась в пределах 45–55 %, а иногда даже превышала 70 %. Католики и иудеи, как правило, были лишены избирательных прав, равно как и в Массачусетсе те, кто не являлся членом конгрегационалистской церкви¹⁷. Как отмечал бостонский врач Уильям Дуглас в начале 1750-х годов, управление колониями строилось на балансе между монархической (губернатор), аристократической (совет) и демократической (ассамблея) властью. Можно добавить, что существовало также равновесие между исполнительной (губернатор) и законодательной (ассамблея) властью, по образцу английской политической модели. Однако само по себе наличие этих органов не гарантировало их гармоничного взаимодействия, поскольку не была установлена регулярность созыва ассамблеи. Например, Томас Модифорд, губернатор Ямайки с 1664 по 1671 год, созывал ассамблею всего один раз, предпочитая собирать совет три-четыре раза в год. Фактически он правил единолично.

В Англии первый административный орган, занимавшийся колониальными делами, был создан в 1624 году в форме комитета при Тайном совете короля. Однако с началом Английской гражданской войны (1642–1651) вопросы экономического контроля отошли на второй план перед необходимостью обеспечения политической лояльности колоний. В 1670-х годах ухудшение отношений с Францией привело к пересмотру статуса колоний и способствовало их переходу под прямое управление короны. В 1675 году Карл II создал комитет лордов торговли и колоний (Lords of Trade and Plantations), выполнявших консультативные функции по всем вопросам, касающимся торговли и колоний. Главной задачей в этой сфере стало усиление контроля короны над губернаторами и колониями для увеличения налоговых поступлений. Это привело к созданию в 1686 году доминиона Новая Англия, объединившего несколько колоний (Массачусетс, Коннектикут, Нью-Гэмпшир, Род-Айленд, Нью-Йорк и Нью-Джерси). Доминион управлялся губернатором, назначенным королем, при содействии совета. Однако этот эксперимент был прекращен после Славной революции (1688–1689).

Тем не менее Вильгельм III продолжил политику укрепления королевской власти в колониях. В 1696 году из состава Тайного совета был выделен комитет, специально занимавшийся вопросами торговли, – Совет торговли и колоний (Board of Trade and Plantations). Он состоял из 16 членов: восьми постоянных лордов-комиссаров по торговле и колониям и восьми представителей Тайного совета. До 1768 года и создания Колониального ведомства (Colonial Office) он находился в ведении государственного секретаря Южного департамента. Благодаря своей органической связи с Тайным советом комитет подчинялся непосредственно королю, а не парламенту. Он был прежде всего консультативным органом, рекомендации которого практически всегда выполнялись. Члены комитета также проверяли соответствие законов, принятых колониальными ассамблеями, английскому праву и, в случае необходимости, аннулировали их. Это произошло лишь с 5 % из 8500 законодательных актов, поступивших из американских колоний в период с 1696 по 1776 год, что свидетельствует о существовании общей политической культуры по обе стороны Атлантики.

Управление английскими колониями

Комитет распространял законы, принятые парламентом, и принимал петиции от колониальных ассамблей. Он предлагал кандидатуры на должности губернаторов и других колониальных чиновников, выдавал им инструкции и оставался их главным корреспондентом. Наконец, наряду с губернаторами, вице-адмиралтейские суды, созданные на американских территориях начиная с 1696 года, отвечали за соблюдение торговых правил, рассматривали дела о захваченных судах в военное время и выносили приговоры пиратам и контрабандистам.

Трудности контроля метрополий над колониальным пространством

Проекция политической власти европейских государств на американские колонии сталкивалась со множеством сложностей, масштаб которых существенно подрывает представление о полном и безоговорочном господстве метрополий над колониальными территориями.

Безопасность на морях

Помимо опасностей, неизбежно сопровождавших атлантическое мореплавание, европейским государствам приходилось справляться с серьезными трудностями в обеспечении безопасности своих судов в открытом океане. Фигура пирата по понятным причинам прочно ассоциируется с американскими водами. Черный флаг с черепом и скрещенными саблями или бедренными костями, известный как «Веселый Роджер», внушал страх тем, кто его видел, символизируя угрозу лишиться груза, а порой и самого судна. Формы морского разбоя были разнообразны, как и названия тех, кто занимался этим промыслом: пираты, флибустьеры, корсары, грабители… Эти «морские волки» преследовали одну и ту же цель – захват чужого имущества, применяя одни и те же методы – угрозу и грубую силу.

Испанцы стали первыми жертвами грабежей: их корабли, возвращавшиеся из Америки, подвергались многочисленным нападениям в XVI веке со стороны английских, голландских или французских протестантов, особенно выходцев из Ла-Рошели и Нормандии, которые, как правило, имели каперские свидетельства или письма репрессалий, выданные королем и разрешающие им атаковать испанские суда. Однако проблема затрагивала не только безопасность морской торговли, но и сам факт присутствия протестантов в Америке – явление, которое испанские монархи стремились полностью искоренить. Испанцы не только обвиняли своих оппонентов в ереси, но и называли их «врагами, общими для всех» (hostis communis omnium). В XVI веке и в течение большей части следующего столетия европейские державы не распространяли обязательства, принятые ими в Европе, на воды Америки. Эти регионы считались своего рода пространством, находящимся вне юрисдикции международного права. Поэтому нападения на испанские суда далеко не всегда воспринимались как преступные действия – по крайней мере, в глазах той стороны, которая извлекала из них выгоду. Так, например, Фрэнсис Дрейк, чьи нападения нанесли Испании огромные убытки в конце 1570-х годов, был ненавистен испанцам как пират, но для Англии он стал национальным героем. В 1581 году королева Елизавета возвела его в рыцарское достоинство, тем самым публично подтвердив ценность его действий для английской короны.

Многие из тех, кто занимался флибустьерством, принадлежали к деклассированным слоям общества: это были обедневшие жители Антильских островов, дезертировавшие моряки, наемники и беглые преступники – одним словом, «недисциплинированные» люди, как выразился летописец Жан-Батист дю Тертр. Они объединялись в группировки, которые базировались в определенных регионах. Наиболее известными пристанищами флибустьеров были Порт-Ройял на Ямайке и остров Тортуга, расположенный к северо-западу от Санто-Доминго. Именно здесь морские разбойники всех национальностей получали каперские свидетельства. Теоретически наличие такого документа отличало флибустьера или корсара от пирата. Однако в реальности разница между ними была весьма условной. Основным их занятием оставался захват испанских кораблей, что являлось самым быстрым, но крайне рискованным способом обогащения.

На просторах Атлантического океана нападения чаще всего совершались на суда, отбившиеся от своих конвоев. Однако наибольшему риску были подвержены одиночные корабли, курсировавшие между американскими портами, а также между Канарскими островами, Мадейрой и Испанией. Таким образом, пиратство в эпоху расцвета флибустьерства выполняло дуалистическую функцию: с одной стороны, это была форма насильственного перераспределения богатства, а с другой – способ для отдельных держав вести непрерывную партизанскую войну против своих соперников. Флибустьеры привлекались даже к крупномасштабным военным операциям. Среди наиболее выдающихся эпизодов их участия в военных кампаниях можно выделить захват Испанской Панамы в 1670 году под предводительством английского капитана Генри Моргана, командовавшего более чем 2000 человек, и нападение на Картахену в 1697 году, организованное губернатором Санто-Доминго Жаном-Батистом дю Кассом, который мобилизовал порядка 600 флибустьеров. Покровительство, активное или пассивное, которым пользовались флибустьеры, свидетельствует о том, что на рубеже XVII и XVIII веков пиратство позволяло принимать участие в партизанской борьбе. Как и в случае с колонизацией, государства делегировали отдельным лицам, мотивированным жаждой наживы, задачу выполнения одной из своих наиболее значимых функций.

Однако влияние морских грабежей выходило далеко за рамки военных акций. Если не рассматривать пиратство исключительно как грабительскую деятельность, становится очевидным, что в определенном смысле оно служило механизмом перераспределения богатств, который позволял колониальным обществам приобретать товары по цене ниже рыночной. По этой причине пиратство нередко воспринималось в колониях даже не как угроза, а как благоприятное явление. Так, например, в Новой Англии, особенно в колонии Род-Айленд, добытая пиратами продукция использовалась для финансирования торговли с Англией. На Антильских островах захваченные грузы перепродавались в местах, где их происхождение особо никого не интересовало, будь то Ямайка, Сент-Томас или остров Тортуга. Более того, золото и серебро, реквизированное в испанских рудниках, использовалось для подпитки местных экономик и накопления капитала, необходимого для создания первых плантаций, что имело место, в частности, на Ямайке и в Санто-Доминго. Однако с началом 1680-х годов ситуация начала меняться. Колониальные державы стали делать ставку на стабильность как на ключевую предпосылку успешного ведения торговли и накопления капитала. Подписание Утрехтского мира в 1713 году, предполагавшего предоставление англичанам права на торговлю с Испанской Америкой, сделало необходимым установление контроля над морскими путями и усиление мер безопасности.

Некоторые воспользовались мерами амнистии, чтобы обосноваться на французских и английских островах и стать колонистами, подобно Вудсу Роджерсу, который занял пост губернатора Багамских островов после карьеры корсара. Другие, более многочисленные, продолжили свою морскую разбойничью деятельность в период, называемый Золотым веком пиратства, с 1713 до 1720-х годов. Отличительной его чертой стало то, что пираты этой эпохи больше не могли рассчитывать на покровительство государств и поэтому действовали вне закона. Такие пираты объявлялись врагами всего человечества (hostis humani generis). Юрист Эмер де Ватель в 1758 году писал, что пираты представляют угрозу «всякой общественной безопасности», поскольку их действия подрывают основы международной торговли и спокойного сосуществования. В условиях появления единой колониальной системы торговли и утверждения принципа всеобщего морского права преступления пиратов начали жестко преследоваться. Все это послужило основой для универсальной юрисдикции в Атлантике, разрешающей любому государству казнить захваченных пиратов. Английские власти первыми приняли самые суровые меры. Так, с начала XVIII века пиратов нередко судили и казнили прямо на борту кораблей Королевского флота. Сообщники и скупщики награбленного также могли быть привлечены к ответственности. В колониях тем временем учреждались адмиралтейские суды, которые занимались разбирательствами дел о пиратстве поблизости от мест, где разворачивались основные события. По оценкам историков, между 1716 и 1726 годами в английских и американских портах было повешено от 400 до 500 пиратов.

Тем не менее пиратство сохранялось, как свидетельствует доклад британского Адмиралтейства от 1730 года: «Моря Америки и Антильских островов кишат пиратскими судами и кораблями, которые совершают частые нападения». Даже могущественный Королевский флот не мог искоренить «морских волков». Ирония заключалась в том, что в некоторых случаях те же испанские власти, подвергавшиеся атаке пиратов, попустительствовали им, если это было выгодно для ослабления позиций Англии.

Колониальное сопротивление и мятежи в Америке до середины XVIII столетия

История владычества метрополий над своими колониями отмечена чередой актов сопротивления и мятежей. Их частота и масштабы наглядно свидетельствуют: подданные короны, обосновавшиеся на американских землях, отнюдь не пассивно сносили предписания и решения, исходившие с другого берега Атлантики. Тем не менее историку следует остерегаться телеологического искушения, которое представило бы малейшее волнение как основополагающий момент и предвестие подлинных освободительных движений, приведших к независимости Соединенных Штатов, Гаити и латиноамериканских республик. Ставкой в этих выступлениях было не столько освобождение от европейского господства, сколько определение форм и методов осуществления этой власти.

В XV столетии иберийским монархам приходилось предоставлять организаторам дальних экспедиций весьма значительные привилегии, чтобы побудить тех рисковать жизнью и состоянием. В испанских владениях вице-короли проводили политику, определенную в Мадриде, и тем самым могли идти вразрез с интересами конкистадоров, полагавших, что имеют неоспоримые права на завоеванные земли и их коренное население. Сопротивление могло принимать различные формы: от оказания давления на местные власти до вооруженного мятежа, как это случилось при попытке введения «Новых законов». Подписанные Карлом I (V Габсбургом) в 1542 году, они стали плодом 20-летних неустанных усилий доминиканца лас Касаса, направленных на упразднение принудительного труда коренных американцев в рамках системы энкомьенды. Однако для энкомендеро (владельца энкомьенды) она была источником богатства и престижа, вознаграждением за участие в конкисте. Таким образом, упразднение энкомьенды воспринималось как нарушение негласного договора между монархом и конкистадорами, приложившими столько усилий для завоевания и освоения Америки.

В Перу Гонсало Писарро, брат покорителя империи инков, в 1545 году поднял восстание против вице-короля. Он сплотил вокруг себя тех, кто рассматривал отмену энкомьенды как лишение их законной собственности. Писарро захватил вице-короля и приказал его казнить, затем открыто бросил вызов власти Карла I, отменив кастильские налоги и начав чеканить собственную монету. В конечном счете он был разбит королевскими войсками и казнен в 1548 году. Однако короне пришлось пойти на уступки и смягчить положения «Новых законов». Ситуация долгое время оставалась напряженной, что объясняет, почему слухи о заговорах воспринимались столь серьезно. Так, в 1566 году распространился слух, приписывавший Мартину Кортесу, сыну завоевателя Мексики, намерение свергнуть там королевскую власть. Помимо вопроса об энкомьенде, на кону стояло, кто будет обладать реальной властью: конкистадоры, ссылаясь на свои заслуги в завоевании земель, или монарх из Мадрида?

Напряженность между властью метрополии и влиянием местных элит красной нитью проходит через всю колониальную историю Америки. Начиная со второй половины XVI века корона стремилась укрепить свою власть над американскими подданными и привести их к повиновению. Однако энкомендеро расценивали это как посягательство на свои права, демонстрирующее, что местные интересы не только игнорируются, но и попираются несправедливыми мерами, что в их глазах оправдывало вооруженные выступления. Так, в 1624 году вице-король Мексики вступил в открытый конфликт с архиепископом Мехико из-за проведения фискальной политики, предписанной Мадридом. Представитель Филиппа IV Испанского, едва избежавший линчевания толпой, был вынужден искать защиты у своего оппонента.

В английских колониях период Гражданской войны (1642–1651) способствовал укреплению местного самоуправления, особенно на территориях, признавших принца Уэльского своим сувереном после казни Карла I в 1649 году (Барбадос, Вирджиния, Мэриленд). В последующие десятилетия вооруженные протесты против мер, принимаемых губернаторами, свидетельствовали о шаткости их власти перед лицом требований колонистов. Так, в 1676 году губернатор Вирджинии Уильям Беркли навлек на себя гнев колонистов, проводя политику умиротворения по отношению к коренным американцам в соответствии с указаниями из Лондона. Однако поселенцы на границе (фронтире), напротив, были полны решимости сокрушить своих соседей, на чьи земли они претендовали. Под предводительством Натаниэля Бэкона они проигнорировали приказы Беркли и атаковали индейские племена. Восстание, объединившее колонистов, законтрактованных слуг (indentured servants), свободных африканцев и рабов, также несло в себе социальные требования. Бэкон составил «Декларацию народа», в которой упрекал губернатора в несправедливых налогах, фаворитизме, монополизации торговли мехами и оставлении фермеров беззащитными перед лицом нападений индейцев. В разгар восстания, 19 сентября 1676 года, мятежники сожгли столицу Вирджинии Джеймстаун. Смерть Бэкона позволила восстановить порядок, однако это было достигнуто ценой жестоких репрессий.

Протест против чрезмерного налогообложения был одним из повторяющихся мотивов колониальных восстаний. Он же лежал в основе восстания под предводительством Джона Калпепера в Каролине в 1677–1679 годах. Колония, основанная в 1663 году, первоначально была освобождена от действия Навигационных актов, которые, однако, вступили в силу с 1670 года. Это изменение спровоцировало восстание, приведшее к тюремному заключению губернатора и формированию новой администрации, избранной колонистами и возглавленной Джоном Калпепером. Уверенный в своей правоте, он отправился в Лондон в 1679 году, где предстал перед судом по обвинению в государственной измене и в итоге был амнистирован.

Напряженность в отношениях с колониальной администрацией часто была сосредоточена вокруг торгового законодательства и налогообложения. Чтобы понять это, не следует забывать, что колонисты зачастую жили в тяжелых условиях, поэтому перебои в снабжении или новые торговые ограничения могли спровоцировать мятеж. Так случилось после установления монополии на торговлю с американскими островами, предоставленной Вест-Индской компании в 1664 году. Колонисты восстали уже в следующем году на Мартинике и в 1670 году в Сан-Доминго. В обоих случаях власти пошли на компромисс, ослабив монополию компании, на которую возлагали вину за все беды. Свобода торговли была частым требованием мятежников, желавших продавать и покупать по наиболее выгодной цене, невзирая на национальность контрагента. Однако именно борьба с контрабандной торговлей с иностранцами входила в число главных обязанностей колониальных администраторов. На Мартинике в 1717 году интендант и губернатор проявили такое рвение в борьбе с запрещенной торговлей, что вызвали враждебность колонистов. Их силой погрузили на корабль и отправили в метрополию во время восстания, известного как «Гаулэ» (Gaoulé). В 1723 году элиты Сан-Доминго подстрекали население к мятежу, требуя налоговых льгот и свободы торговли, монополизированной Королевской компанией Сан-Доминго.