Kitabı oxu: «Китай и китайцы. Жизнь, нравы, обычаи»
© Ермаков С.Э., предисловие, 2025
© ООО «Издательство «Вече», оформление, 2025
Китай глазами авантюриста
Эрнст Гессе-Вартег, родившийся в столице Австрии Вене предположительно 21 февраля 1851 (? 1854) г., прожил необычную, яркую на первый взгляд, но путаную в смысле достоверности событий жизнь. Настолько необычную и даже странную, что среди современных исследователей ее нередко встречаются весьма противоречивые утверждения касательно подробностей биографии этого известного в свое время путешественника и автора множества книг.
Наверное, правильнее всего будет называть его авантюристом – в том старом значении этого слова, которое появилось от французского «aventure», но своими корнями восходит к латинскому «adventura» – приключения. Иначе говоря, он был искателем приключений, на современный лад – приключенцем. Он действительно объездил почти весь земной шар. Первое путешествие – по Юго-Восточной Европе, Турции и Сирии – Гессе-Вартег совершил в возрасте 21 года. Дальнейший перечень мест, куда он добирался на протяжении жизни, сделает честь и многим современным любителям странствий: 1876 г. – США (вернее, на тогдашний манер, САСШ), 1880 г. – Тунис, 1881 г. – Египет. В 1883 г. он предпринимает новую поездку за океан: посещает Канаду, Мексику и несколько раз заглядывает в Штаты. Далее следуют Венесуэла, Марокко, Испания… В 1894 г. Гессе-Вартег отправляется в первое кругосветное путешествие через Юго-Восточную Азию – едет через Индию, Сингапур, Гонконг и Китай, Корею, Японию. О повторном визите в Китай в 1898 г. автор подробно рассказывает в книге, которую вы и держите в руках. После Китая он еще побывал в тихоокеанских колониях Германии, вновь в Индии и на Цейлоне, а также несколько раз добрался до Бразилии. В конце XIX в. Гессе-Вартег становится еще и консулом Венесуэлы в Швейцарии.
Известно о существовании у него внебрачной дочери (Эльвира Вайс, известная немецкая киноактриса и писательница, избравшая псевдоним Вера Хартег) и о женитьбе в 1881 г. на известной американской оперной певице Минни Хаук, блиставшей в 1866–1891 гг. на сценах ведущих оперных театров США и Западной Европы, в том числе в Париже, Амстердаме, Лондоне, Москве и Санкт-Петербурге, Берлине, Вене, Будапеште, Брюсселе… С 1889 г. они жили на вилле в Трибшене возле Люцерна вплоть до самой смерти, почти по соседству с домом Рихарда Вагнера.
О своих путешествиях Гессе-Вартег написал около 30 книг.
Можно было бы подумать, что в нем говорит эдакий аристократизм родового немецкого барона, но вот нет: большинство тех, кто пишет о нем сегодня, указывают, что баронского титула и, соответственно, права на приставку «фон» Гессе-Вартег не имел и вообще его родословная остается загадкой даже для современных исследователей. Уж не поэтому ли он особо не распространялся о событиях своей жизни? Утверждают, что эта самая часть фамилии «фон» даже едва не исчезла из русского издания книги. Зарубежные справочники называют его также тайным советником.
Тем не менее наблюдения во время путешествий весьма интересны, а книги насыщены множеством любопытных деталей. Они пользовались большой популярностью во второй половине XIX в. и оказали влияние на многих популярных авторов литературы художественной, в том числе на таких знаменитых и сегодня писателей, как Карл Май и Марк Твен, который, как утверждают литературоведы, переписал почти дословно не одну страницу из творений писателя-авантюриста (а применительно к некоторым странам, например, Сиаму, как теперь доказано, и фантазера). Живой, непосредственный язык Гессе-Вартега можно почувствовать и в русском переводе двух его книг – о Китае и о Японии.
Гессе-Вартег подробно останавливается на традициях, обычаях, привычках и повседневном быте этих стран. И все было бы совсем замечательно, когда бы не постоянно проскальзывающая – пусть и не очень явно – идея несомненного превосходства европейцев и европейской цивилизации. Почти буквально следуя Киплингу, он рассуждает, что следует сделать, чтобы достойно нести «бремя белого человека» и должным образом поднять тех же китайцев до своего уровня. Нет, он, конечно, воздает должное древности китайской цивилизации и умениям китайских мастеров, но так или иначе делает это несколько свысока.
В любом случае книга «Китай и китайцы» признается важным источником информации о том, как жила великая страна в непростую для нее пору. На нее продолжают ссылаться и современные китаеведы. Гессе-Вартег оказался в Поднебесной империи тогда, когда восстание тайпинов было уже разгромлено, «опиумные войны» закончились, а восстание боксеров (ихэтуаней) только начиналось и еще не стало массовым движением. В книге упоминается о некоторых связанных с этим событиях.
Сам факт совершения поездки по землям Китая в то непростое время заслуживает, конечно, уважения. При всем снисходительно-высокомерном отношении к коренному населению и фактическом отсутствии желания всерьез разбираться в причинах, по которым страна оказалась в том положении, в каком застал ее Гессе-Вартег, он сам пишет о том, что «лишь немногие из европейских путешественников, посещающих Китай, забираются дальше Шанхая, в Пекин, а из немногих, посещающих Пекин, едва ли десятая часть предпринимает поездку до Великой стены… Не всякому захочется трястись целую неделю на жесткой спине лошака по каменистой пустынной местности, по голым скалам, ночевать в жалких, грязных китайских харчевнях и вернуться в Пекин сожженным солнцем, измученным, да хорошо еще, если целым и невредимым – и все это для того, чтобы поглядеть на стену».
Э. Гессе-Вартег в молодости
Э. Гессе-Вартег
Атмосферу тогдашнего Китая, порой оставляющую сюрреалистическое впечатление, как ни удивительно, неплохо передают известные, скорее всего, большинству читателей китайские или гонконгские фильмы, в которых полуфантастические истории о боевых искусствах и чудесах даосской магии разворачиваются на том самом фоне, который столь ярко и рельефно описывает Гессе-Вартег. По крайней мере, во время подготовки книги, при рассматривании фотографий и многочисленных иллюстраций, подобное ощущение возникало не раз. Вполне возможно, это чисто внешнее впечатление современного читателя, ведь в фильмах перед нами предстают по большей части вымышленные истории, а в книге автор рассказывает о том, что наблюдал при путешествии по реальной стране, но избавиться от такого ощущения непросто.
И все же нельзя не признать, что австрийский путешественник был прав, предрекая, что со временем, когда Китай станет большой проблемой для Европы и Америки, когда перейдет к интенсивному экономическому развитию: «Нельзя слишком умалять политическую силу и устойчивость Китайского царства». Да, это случилось не так, как он, надо полагать, представлял себе, но история сослагательного наклонения не знает.
На дальнейших страницах перед вами разворачивается яркая, пестрая, а часто драматичная картина жизни великой древней страны на переходном этапе ее тысячелетнего существования. С 1861 г. в Китае у власти находилась маньчжурская династия Цин, под властью которой находилось 400 млн человек. Триста лет система управления в стране не претерпевала никаких изменений, но нужда в реформах становилась все сильнее. Китай превращался в отсталую страну, фактически разделенную на зоны влияния между Великобританией, Францией, Германией и Россией. К такому положению привела политика династии Цинь в XIX в., известном как «век унижений». Прошедшая через «революцию Мэйдзи» Япония также уверенно превращалась в хищника и все время норовила поставить Китай под контроль. Это привело к упоминаемой в книге войне Японии и Китая 1895 г., которую Китай проиграл. Попытки начать модернизацию по западному образцу, отказаться от ряда традиций, которые буквально связывали страну по рукам и ногам, всячески тормозились.
Карта Китайской империи
Великие державы жаждали любой ценой закрепиться в Китае, урвать свой кусок колониального пирога и заполучить доступ к дешевым ресурсам и рабочей силе, а также новый огромный рынок. Правители Поднебесной стремились сохранить свою древнюю культуру, а европейцев считали варварами, которыми можно манипулировать. Взаимные высокомерные отношения, конечно, не способствовало решению проблем, но все же Китай со своими устаревшими технологиями, огромной бюрократической системой уже находился, по сути, в полной экономической зависимости. Об этом вы не прочитаете у Гессе-Вартега, равно как и подробностей о непростой политической обстановке, о противостоянии сторонников и противников реформ внутри Китая, которое привело к тому, что в сентябре 1898 г. стремившийся к реформам император Гуансюй был отстранен от власти в результате переворота и помещен фактически под домашний арест. Взяты под стражу и основные сторонники преобразований. К власти вернулась вдовствующая императрица Цыси, которая и правила страной до окончательного свержения монархии. Но до этого события и начала коренных изменений в стране должно было пройти еще немало лет.
Раздел Китая европейскими державами и Японией, 1890‐е гг. Карикатура А. Мейера
С.Э. Ермаков
От издателя 1900 г
Последние осложнения в Китае пробудили в обществе особый интерес к Поднебесной империи и вызвали целую литературу, посвященную «Китаю и китайцам». Выбирая для перевода на русский язык одно из многих появившихся на иностранных языках сочинений о Китае, а именно первую часть труда Гессе-Вартега: «China und Japan» (2-е изд. 1900 г.), мы руководствовались следующими соображениями.
Если труд г. Вартега и не может представить чего-нибудь существенно нового для знатоков Китая, то все-таки освещает китайский вопрос с некоторых совершенно новых точек зрения и, кроме того, представляет богатейший, разнообразный материал фактов и наблюдений, дающий обыкновенному читателю возможность нарисовать себе общую, в высшей степени живую, яркую и правдивую картину Срединного царства, с его культурой, государственною и общественною жизнью, нравами и обычаями народа. В этом отношении труд г. Вартега, выдержавший в Германии в короткое время два издания, бесспорно, наиболее выдающийся из новейших сочинений о Китае.
Автор этого труда – бывалый путешественник, опытный и тонкий наблюдатель. Тонкость и ясность наблюдения, усвоенные им в многолетних странствованиях по белу свету, – характерное преимущество его сочинений: в них заключается лишь то, что представляет особый интерес для европейца. Как сам автор смотрит на свою задачу и на характер своей книги, видно из нижеследующих строк, взятых нами из его предисловия к своему труду.
«Правильно судить о культуре чужих стран и частей света может лишь тот, кто, изучая ее, отрешится от всякой субъективности. Не сделавшие этого обыкновенно впадают в односторонность, начинают мерять чужую культуру на свой аршин, к которому привыкли с детства, и считать все, что не подходит под эту отечественную их мерку, малозначащим, запутанным, нелепым. Благодаря тому, что культура восточноазиатских народов, столь сильно отклоняющаяся от нашей, находила у нас весьма редко вдумчивых и самостоятельных описателей, само понятие “китайщина”, “по-китайски” сделалось у нас общеупотребительным словом для обозначения всего смешного, нелепого. Поэтому, когда за последнее время появились самостоятельные описания, дающие правильное понятие о культуре и характере восточноазиатских народов, в результате получилось всеобщее удивление, чуть ли не испуг».
Во взглядах, приводимых в книге, часто сквозит, что вполне естественно, немецкая точка зрения автора, с которой русский читатель может не согласиться. Но это обстоятельство, однако, ничуть не лишает книгу ее ценных достоинств и захватывающего интереса.
Обложка русского издания 1900 г.
В русском переводе изложение г. Вартега подверглось некоторым сокращениям; например, выпущена глава о немецких владениях в Китае, рассчитанная на специальный интерес немецких читателей; две же главы – «Европейские колонии в Китае» и «Китайский чай и его метрополии» – дополнены сведениями, представляющими интерес для русского читателя.
Что же касается второй части труда г. Вартега «Япония», то ее мы надеемся выпустить впоследствии отдельной книгой.
С.-Петербург,
декабрь 1900 г.
Гонконг
Первое впечатление, произведенное на нас прославленным английским торговым портом Восточной Азии, когда мы входили в его гавань после нескольких дней морского плаванья от берегов Индо-Китая, отнюдь не было благоприятным. Утро выдалось пасмурное, холодное; море волновалось; густая пелена тумана окутывала вершины высоких гор (от двух до четырех тысяч футов), которые обступили бухту Гонконга. Нам поэтому не видно было ничего, кроме расположенных амфитеатром по крутым склонам, массивных, многоэтажных каменных зданий, да огромной, бичуемой ветром водной поверхности, на которой качались бесчисленные океанские пароходы, китайские джонки и сампаны1. Мы отдали якорь приблизительно в полукилометре от берега, и тотчас же наш пароход окружило множество маленьких китайских лодок с полуголыми лодочниками, которые с криком и гамом предлагали нам свои услуги. Не будь их, право, можно было бы вообразить себя в Портсмуте или Плимуте, такой чисто английский отпечаток лежал на Гонконге в это туманное утро. Пока мы нерешительно поглядывали то на взволнованное море, то на маленькие лодочки, и дивились чувствительному недостатку пристаней в такой огромной мировой гавани, к счастью для нас, немногочисленных пассажиров, к пароходу нашему подплыл маленький паровой баркас и в четверть часа переправил нас на берег.
Там, в пределах Педдар-стрит, Гонконг показался нам еще более английским городом, нежели с палубы парохода. Перед нами была прямая улица, застроенная по обеим сторонам высокими домами английских торговых фирм; налево, на углу, огромный английский отель, в котором мы располагали поместиться; направо английская почтовая контора; посредине, на перекрестке второй улицы, разумеется, носящей название Куин-стрит (улица Королевы), неуклюжая английская колокольня. Вывески над складами и конторами – все английские: «English Pharmacy», «English Book-Store», «Public House», «Drinking Bar», «Gin», «Brandy», «England forever!».
Брр! Какое разочарование! Мы уже широко насладились живописной чужеземной красотой малайской культуры на Зондских островах, Малакке, в Сиаме, Камбодже и заранее предвкушали удовольствие полюбоваться китайской, мечтали о китайских пагодах, буддийских кумирнях и, вместо того, очутились в английской провинции, перенесшей нас назад в трезвый, грязный, будничный мир. Кухня в отеле оказалась плохая английская, по огромным коридорам бегали крысы, большая часть комнат пустовала. Немногим лучше впечатление ожидало нас и при первом нашем посещении торговых фирм, куда мы явились с рекомендательными письмами, английскими и немецкими. В противоположность сердечному радушию, встреченному нами в Сингапуре, Коломбо, Бангкоке, Батавии и т. д., в Гонконге нас ожидал со стороны господ немецких купцов довольно холодный прием. О приглашениях, готовности ввести в клуб и тому подобном не было и речи. Но письма надо же было отдать! Затем мы были вполне свободны располагать собой, обозревать, как и сколько душе угодно, все, что могло найтись в Гонконге интересного.
Дворец губернатора в Гонконге
Пришлось, однако, убедиться, что в Гонконге все интересно. Гонконг – входные ворота, ведущие в обширное китайское царство, написанное на английском языке предисловие к запечатанной семью печатями книге, именуемой Китаем, и лучшее введение в эту книгу. Вместе с тем Гонконг – одно из величайших созданий английской предприимчивости, создавшей здесь на голом гранитном островке в какие-нибудь пять десятков лет один из важнейших торговых портов мира. Здесь еще живы китайские рыбаки, на памяти которых пристал к этому одинокому, Богом забытому острову первый английский корабль. Это событие совершилось в 1845 г. С тех пор остров превратился в сущий рай. По северному берегу его раскинулся, в длину шести километров приблизительно, большой город, насчитывающий 300 000 жителей, а огромная гавань его, пространством в 20 кв. километров, ежегодно дает приют тысячам двадцати кораблей, общая вместимость которых достигает девяти миллионов тонн. Ежедневно в гавань приходит до полусотни кораблей, ежедневно не меньше и уходит, направляясь во все страны Старого и Нового света, и торговый оборот этой самой маленькой из английских колоний достигает тысячи миллионов марок в год.
Находясь в Гонконге, не перестаешь удивляться и невероятным результатам деятельности осевшей здесь горсти англичан, и чуждому нам, европейцам, китайскому миру, который окружает эту горсть. С виду он как будто грозит затопить ее своими волнами, на самом же деле легко управляется и направляется этой горсточкой англичан.
Столь неприятно поражающий, характерный отпечаток английской провинции носит не весь Гонконг, а лишь наименее значительная, упомянутая уже часть города, около Педдар-стрит. Громоздкая, тяжелая архитектура зданий, воздвигнутых торговыми фирмами и представляющих такую противоположность легким, воздушным, обнесенным верандами «бунгало» Сингапура и Коломбо, имеет, однако, свои разумные причины. Гонконг лежит, к несчастью, в центре ужаснейшей области тифонов (водяных столбов, своего рода смерчей. – Ред.), и эти свирепые бури смели бы с лица земли более легкие постройки со всеми их верандами и крышами как игрушки. Город уже много раз испытывал подобные беды. В 1874 г. тифоном в какие-нибудь полчаса было уничтожено свыше тысячи домов; тысячи людей лишились при этом жизни. Так вот зачем здесь эти каменные своды вместо воздушных веранд, вот зачем тяжелые деревянные или железные ставни на окнах, запирающиеся наглухо, как только с физической обсерватории, находящейся на противолежащем полуострове Коулуне, раздастся грозный сигнал – три пушечных выстрела.
Из моего окна на пятом этаже гонконгского отеля, Гонконг показался мне в первое же утро по моем прибытии сюда куда более привлекательным и соответствующим своей славе. Ясное, теплое солнышко освещало обширную бухту, усеянную сотнями всевозможных судов, от небольших туфлеобразных лодок до колоссальнейших океанских пароходов. Оживленнее гавани я не видал за все свое двадцатипятилетнее странствование по всем материкам света. К северу, по ту сторону бухты, имеющей в ширину около двух морских миль, на китайском берегу Коулуна белел длинный ряд белых строений пакгаузов, казарм и проч., окруженных венком пышных садов, а из-за них вздымались голые, крутые, с ущельями и обрывами, высоты своеобразной красноватой окраски. У моих ног лежал город Гонконг, или, согласно его настоящему английскому наименованию, Виктория. Высокая крутая гора, в 600 метров высоты, у подножия которой он расположен, не дает ему простора раздвинуться в ширь. Поэтому вдоль морского берега, называемого здесь Прайей, тянутся лишь две-три длинные улицы, застроенные в два ряда многоэтажными домами из гранита; нижние этажи этих домов представляют массивные сводчатые галереи для пешеходов. От Прайи ведет в гору множество боковых улиц, теряющихся в зелени пышных садов с тропической растительностью. Здесь растут пальмы с красиво закрученными султанами, мощнолистные бананы, высокие араукарии, кактусы и агавы различных видов, и среди этой волшебной флоры возвышаются роскошные дворцы, виллы и церкви с высокими колокольнями. С самой вершины горы (пик Виктория) приветствует вас укрепленный на высокой мачте гордый британский флаг. В самом деле, мало гаваней на земле могут поспорить красотой и грандиозностью с Гонконгом, – разве Рио-де-Жанейро, Сан-Франциско да Неаполь. Расположением Гонконг несколько напоминает Геную, а самая гавань с гордо возвышающимся над ней пиком Виктории, напротив, Гибралтар; Коулун является Альхесирасом Гонконга. И действительно, Гонконг не Гибралтар ли Китая? Как и Джебель-аль-Тарик2, пик Виктория, господствующий со своим предгорьем и маленькими предлежащими островками над водным путем к югу в Китайское царство, снабжен начиненной пушками крепостью. Кроме того, к услугам Гонконга собственный флот и сухопутный отряд из нескольких тысяч английских солдат, для которых выстроены три большие казармы. О том, какое значение придает Англия этому крайнему посту своей мировой империи на востоке, свидетельствует тот факт, что она истратила на укрепление Гонконга двадцать миллионов марок, да продолжает расходовать на военные надобности этой колонии, вмещающей всего несколько тысяч европейцев, по три миллиона марок ежегодно. Под защитой Гонконгских пушек и штыков пышно расцвела не только английская, но и вообще европейская – главным же образом, немецкая – торговля, и мы за это должны быть благодарны Англии. Не будь Гонконга, никогда бы немецкой торговле, приближающейся здесь по размерам своих оборотов к английской, не достигнуть такого развития. Английский флаг защищает и немецкого купца. Англичане таскали из китайского огня каштаны не только для себя, но и для других наций. Больше того, им обязаны благодарностью даже сами китайцы: около 300 000 сынов Срединного царства нашли здесь, на крохотном клочке английской территории, убежище, безопасность, защиту законов, средства к жизни и даже богатство. Большая часть их сделалась верноподданными королевы Виктории, и день рождения этой государыни празднуется в Гонконге китайцами столь же торжественно, как и англичанами.
Гонконгский отель и клуб в Гонконге
Китайцы составляют главнейшую по численности и интереснейшую часть населения этой английской колонии, в которой имеются многочисленные представители всех европейских наций, а также американцы, малайцы, японцы, арабы и проч. Представители азиатских народностей в Гонконге сохранили свои живописные национальные одеяния, так что, прогуливаясь по главной улице, имеешь перед глазами как бы живую этнографическую карту колонии. Только Педдар-стрит носит специфический английский отпечаток. Стоит же направиться из гонконгского отеля по проходу, ведущему на Куин-стрит, как тотчас очутишься среди самой разноплеменной толпы, какую только можно себе представить. Тут и парсы3 в своих своеобразных камилавках, и малайцы в похожих на узкие юбки сарангах, и арабы в белых бурнусах, и японцы в халатах, и индусы в огромных тюрбанах. Часть гонконгской полиции набрана из долговязых индусов, да европейские колонисты содержат для личной своей безопасности полк сикхов, которые хоть и облеклись в европейский мундир, но сохранили высокие ярко-красные конусообразные шапки. К этому надо еще прибавить английских солдат и шотландских гохлэндеров с голыми коленями, выглядывающими из-под клетчатых юбок, и матросов с военных кораблей разных наций. Слышатся самые разнообразные языки и наречия, наблюдаются самые разнообразные способы приветствий, но внешняя рамка – улицы, дома, городские учреждения – в высшей степени английская, что лишь усиливает странность общего впечатления.
Даже китайцы живут в многоэтажных домах. Стоит пройти по Куин-стрит всего несколько сотен шагов к востоку или к западу от большой колокольни, и вы уже среди китайского квартала. В английской части этой интересной международной улицы видишь китайцев лишь в качестве служащих при разных торговых домах, да иногда в качестве собственников какого-нибудь шикарного магазина, свидетельствующих своими шелковыми одеяниями, хорошей обувью и неизбежными очками на носу, что они принадлежат к зажиточным классам общества. Вообще же на улицах увидишь лишь кули, служащих белым в качестве носильщиков тяжестей, метельщиков улиц, дженерикшей (рикшей) и носильщиков паланкинов. Движение в экипажах по круто идущим в гору улицам Гонконга невозможно: невозможно оно и по немногим ровным улицам города вследствие невероятного скопления народа и сутолоки. Экипажи заменяются здесь японскими «рикшами», т. е. двухколесными ручными колясочками, для передвижения которых достаточно одного дюжего кули. На углах улиц такие колясочки стоят целыми рядами, и чуть только какой европеец выйдет за порог дома, его тотчас окружает толпа диких на вид, полуголых летом дженерикшей, предлагающих свои услуги за пять центов в полчаса. Если вздумаешь действительно довериться одному из таких людей-лошадей, сев в тележку и сказав только, куда надо ехать, то возница в тот же миг снимется с места в карьер, во весь дух помчит вас в гору, под гору и, наконец, остановится где попало, у любого дома, быть может, находящегося от места вашей цели в расстоянии целого часа. Посещающие Гонконг иностранцы не знают, что в большинстве случаев кули не понимают ни слова по-английски и привыкли, что седоки правят ими посредством палки или тросточки, чуть ли не таким же безмолвным способом, как лошадьми посредством вожжей. Можно также помочь горю, зайдя предварительно в какую-нибудь лавочку с просьбой сказать вашему кули по-китайски, куда вам надо ехать. Без этой предосторожности кули будет возить своего седока без толку целыми часами.
Гораздо лучше этих колясочек носилки, и гонконгские европейцы предпочитают последние. Каждое семейство, каждый торговый дом или отель держит собственную «конюшню», т. е. несколько кули и носилок, иногда отличающихся весьма дорогой отделкой. Кули эти носят особые ливреи; одни щеголяют в синих рубашках и панталонах с белыми кантами, другие в белых с красными кантами, третьи отличаются какими-нибудь значками – кружками, квадратами или монограммами, нашитыми на груди и на спине. Чем богаче и знатнее владельцы, тем большее число носильщиков-кули состоит в их конюшне. Обыкновенно же на каждые носилки полагается от двух до четырех кули. Уличные носилки, стоящие на углу к услугам любого седока, носятся двумя кули. Европейские обитатели Гонконга, вероятно, позаимствовали этот способ передвижение у китайцев. В Кантоне и других городах мандарины и зажиточные китайцы, особенно женщины, пользуются всегда своеобразными закрытыми носилками или паланкинами, покоящимися на бамбуковых шестах, от трех до четырех метров длиною. В Гонконге вместо закрытых паланкинов употребляется род открытых, плетеных из индийского тростника кресел с висячей подножкой. Садишься в такое кресло, кули поднимают шесты на плечи и бегут быстрой, легкой поступью, взимая по 20 центов в час. Люди здесь обходятся дешевле животных. Кули-носильщики весьма облегчают передвижение, так как в жаркие летние месяцы ходьба пешком и вообще всякое физическое усилие чрезвычайно тяжелы для европейцев и сопряжены с утомлением до седьмого пота. Соответственно здешней жаре, и все одеяние носится европейцами – и мужчинами, и дамами, с конца мая до середины сентября, исключительно белое; лишь зимою, которая временами дает себя знать чувствительными холодами, носятся одежды темных цветов. В 1892 г., например, пик Виктория, имеющий, как упомянуто, около 600 метров высоты, был до половины покрыт снегом и льдом. Зато летом широкое плато вершины представляет всегда прохладное, освежающее убежище. По склонам его расположился целый городок роскошных вилл и отелей, окруженных садами и служащих лучшим доказательством господствующего здесь благосостояния и легкости приобретения средств к жизни. Железная дорога с проволочной тягой, устроенная по образцу горных швейцарских, соединяет «деловой» город с этим прелестным предместьем, где проживают семьи коммерсантов, высшего чиновничества и офицерства. Я ежедневно катался по этой железной дороге, пролегающей по чудесному парку, отправляясь в гости по приглашениям одного английского негоцианта или генерала-коменданта, пока мы не перебрались окончательно в очаровательную виллу главы самой крупной торговой фирмы в Китае «Messrs, Butterfield & Squire». Оттуда, сверху, можно было наслаждаться широким, единственным в своем роде видом на землю и море вокруг. Картина лежащей глубоко внизу гавани, с тысячью ярко освещенных вечером судов и лодок, и улиц города, с длинными рядами разноцветных гигантских фонарей, никогда не изгладится из моей памяти. Какой другой большой город с 300 000 жителей обладает с одной стороны такой гаванью, а с другой – такою мощною горой?
Дачное предместье Гонконга на склоне пика Виктории
Интересно бывало также спуститься пешком по хорошо содержимой дороге к Гонконгу, мимо дворцов, выстроенных европейцами на китайские деньги, и роскошных садов, из которых наилучшими являются губернаторский и сад военного коменданта. Посреди этих садов возвышаются одинаковые по роскоши и изяществу дома-резиденции названных сановников. К ним примыкает раскинувшийся на уступе горы очаровательный ботанический сад, являющийся вместе с тем общественным парком, как бы предназначенным служить сборным пунктом для аристократии. Я, однако, встречал там во время своих прогулок лишь приезжих, явившихся взглянуть на этот, словно волшебством вызванный из голой гранитной почвы, роскошный сад. Вообще же любовно взлелеянный, заботливо выхоженный китайскими садовниками, прекрасный сад посещается лишь чахлыми, бледными детьми белых или метисов, которые играют здесь под присмотром нянек-китаянок или индусок камешками или мячиками. Самое большое, если сюда явится иногда отдохнуть в тени роскошных хвойных пород какая-нибудь китайская дама на своих изуродованных наподобие козлиных копыт, ножках. Европейская же аристократия колонии избегает ботанического сада и собирается в известные дни на площади для крикета, расположенной возле претенциозно выстроенной ратуши (City Hall), любоваться матчем, происходящим под звуки военного оркестра. О немцах говорят, что, будто бы стоит сойтись двум немцам хотя бы в Африке или Азии, они сейчас основывают кружок любителей хорового пения. То же самое можно сказать об англичанах, заменив хоровое пение игрой в крикет. На гонконгской крикетной площади, единственном ровном месте в городе, джентльмены торгового мира и офицеры предаются крикету с таким же увлечением, как будто бы находились на площадке St. John’s Wood или Hurlingham club. Дамы в элегантных туалетах сидят под навесами палаток и часами следят за игрой или же прохлаждаются в очаровательной беседке освежающими напитками и мороженым – картина, обычная в Лондоне, но здесь, в Китае, довольно-таки поражающая. Любимыми экскурсиями аристократического мира являются также прогулки по проложенным с невероятными расходами в гранитных породах и обсаженным хвойными деревьями дорогам, которые ведут к Happy Valley (Блаженная долина), где находятся кладбища и ипподром. Дамы отправляются туда по Кеннеди-роад или Боуен-роад после обеда в своих изящных носилках, покрытых в холодное время года коврами и меховыми одеялами, и проводят там, среди чудной растительности, целые часы за чтением или болтовней, тогда как их ливрейные носильщики-кули отдыхают где-нибудь вблизи на травке. Блаженной названа эта долина, самая широкая на всем острове, вероятно, в память крылатых слов, сказанных некогда Крезу Солоном: «Nemo artem mortem beatus» («Никто до смерти не может назваться счастливым»). В самом деле, гонконгские кладбища представляют красивейший уголок на всем острове, и даже красивейший, вообще виденный мной в Китае. Живая бамбуковая изгородь, со стволами более двадцати пяти метров высоты, окружает эти места успокоение мертвых. Каждому вероисповеданию отведено свое отдельное кладбище. Первое по порядку идет магометанское, за ним тщательно содержимое католическое с богатыми памятниками, затем протестантское, самое обширное из всех. В некотором расстоянии от них следуют кладбища: парсов, индусов и, наконец, евреев; китайское же кладбище тянется по противоположной стороне склона. За исключением последнего, все эти места успокоения представляют скорее тщательно выхоженные, тенистые парки, продолжение пальмовых насаждений лежащего перед ними ипподрома. На ипподроме, во время скачек (на китайских пони), царствует такое же оживление, какое бывает в наших главных европейских городах.
