Kitabı oxu: «Дом с голубыми ставнями»

Дом с голубыми ставнями

Глава 1. Наследство с характером

Ирина Николаевна всегда говорила, что жизнь нужно менять раз в десять лет. Или хотя бы раз в двадцать, если очень занята. Ей исполнилось сорок один, и она решила, что опоздала уже на целый год.

Поэтому в пятницу утром такси, которое она вызвала в городе, высадило её посреди деревни Берёзки, на дороге, где асфальт закончился ещё на въезде, а берёз не наблюдалось вовсе.

— А где берёзы? — спросила Ирина у таксиста.

— Спилили в девяносто восьмом, — ответил он, выгружая её чемоданы с видом человека, который хочет уехать отсюда как можно быстрее. — Из принципа. Деревня осталась, название осталось. С логикой тут вообще не очень. Вам точно сюда?

— Точно, — сказала Ирина и протянула ему деньги. Сверху она добавила пирожок из дорожной сумки, потому что считала, что любое расставание должно быть тёплым.

Таксист посмотрел на пирожок, потом на дом за её спиной и сказал странную фразу:

— Вы там, это... Если ночью что услышите, не пугайтесь. Он у вас с характером.

И уехал, оставив после себя облако пыли и смутное чувство тревоги.

Дом достался Ирине Николаевне от двоюродной тётки Анны, которую она видела всего дважды в жизни: на свадьбе и на похоронах чьего-то дедушки. Тётка была женщиной загадочной. Она тридцать лет прожила одна, не пускала никого дальше калитки и умерла, оставив нотариусу короткое письмо: «Дом Ирине. Больше никому. Оранжерею не открывать без нужды».

Ирина Николаевна оценила последнюю фразу как типичное старушечье чудачество. Она вообще была оптимисткой, и это нередко приводило её в странные места.

Дом оказался двухэтажным, бревенчатым, с резными наличниками, крылечком на три ступеньки и крышей, которая слегка перекосилась на один бок, как берет у кокетливой француженки. Ставни у него были голубые, цвета неба в хороший день, и немного облупившиеся по краям. Ирина Николаевна сразу его полюбила.

— Ну здравствуй, красавец, — сказала она и толкнула дверь.

Дверь открылась сама, причём так легко, будто её ждали.

Внутри пахло сушёными яблоками, печной золой и чем-то неуловимым, вроде старых книг. На кухне стоял стол с клёенкой в клетку, на столе лежали очки в роговой оправе, а рядом стояла чашка. Чашка была ещё тёплой.

Ирина остановилась.

Она была женщиной рассудительной. Пятнадцать лет проработала бухгалтером в строительной фирме и умела находить несоответствия в любых цифрах, а значит, и в любых обстоятельствах. Она потрогала чашку снова. Тёплая. Тётка Анна умерла четыре месяца назад.

— Так, — сказала Ирина вслух. — Либо тут кто-то живёт, либо у меня началось что-то интересное.

Она не испугалась, и это удивило её саму. Вместо страха она почувствовала давно забытое покалывание в кончиках пальцев, как в тот день, когда нашла в годовом отчёте лишние триста тысяч и вывела на чистую воду главного инженера.

Она поставила чемоданы, повесила плащ на гвоздь и методично обошла дом. Первый этаж: кухня, комната с печкой, чулан с банками. В чулане банки стояли ровными рядами, подписанные ровным почерком: «Малина, 2019», «Огурцы, 2021», «Не трогать». Последняя банка была пустой.

— Любопытно, — сказала Ирина и достала из сумки блокнот. Блокнот у неё был всегда. Бухгалтер без блокнота как врач без стетоскопа.

Она записала: «1. Чашка тёплая. 2. Банка «Не трогать» пустая. 3. Таксист что-то знает».

Потом подумала и дописала: «4. Дверь открылась сама».

На втором этаже была одна спальня с узкой кроватью и большое окно, выходящее на задний двор. Там, за покосившимся забором, стояла оранжерея: старая, длинная, со стёклами, затянутыми мхом и зеленоватой дымкой. Дверь её была заперта на замок. Замок был новый, блестящий и явно куда моложе самой оранжереи.

А рядом, у грядок, кто-то колол дрова. Колол размашисто, красиво, с каким-то даже артистизмом. Ирина невольно задержалась у окна.

Мужчина был высокий, плечистый, лет сорока шести, с седыми висками и в клетчатой рубашке с закатанными рукавами. Он ставил полено, замахивался, и оно разлеталось ровно пополам, будто и не сопротивлялось. Закончив, он вытер лоб, поднял голову и посмотрел прямо на окно.

Ирина Николаевна отпрянула так резко, что задела локтем подоконник, и с него упал горшок с геранью. Горшок разбился, земля рассыпалась по полу.

— Окна не открывать без нужды, — пробормотала она. — Ну вот, не открывала, а всё равно напортила.

Когда она, подметя землю, выглянула снова, мужчина стоял уже у калитки её участка. В одной руке он держал ведро, а в другой, как ни странно, буханку хлеба, завёрнутую в полотенце.

— Здравствуйте! — крикнул он басом, от которого вздрогнули воробьи на крыше. — Я Михаил, ваш сосед! Вы, значит, Анны наследница? Вот, с приездом!

Ирина Николаевна спустилась и вышла на крыльцо, поправляя причёску. Она вдруг подумала, что надо было накраситься. Потом подумала, что это глупо. Потом всё равно потрогала волосы ещё раз.

Вблизи он оказался ещё крупнее, чем из окна: забор рядом с ним выглядел игрушечным. Волосы тёмные, только виски седые, а вот глаза совсем не вязались с басом: тёплые, медовые, как у человека, который заранее ни на кого не сердится.

— Ирина Николаевна, — представилась она. — Спасибо большое, это очень мило.

Он протянул хлеб, и их пальцы на секунду соприкоснулись. У него были тёплые и шершавые руки. Ирина почувствовала, что краснеет, и немедленно рассердилась на себя: ей сорок один, а не пятнадцать.

— А я вас ждал, — сказал Михаил, и в его глазах мелькнуло что-то такое, чего она не смогла расшифровать. — Анна говорила, что вы приедете. Ещё в прошлом году говорила.

— В прошлом году? — Ирина нахмурилась. — Но она же мне ни разу не писала.

— А она и не писала, — просто ответил он. — Она вообще мало кому писала. Она всё знала заранее.

Он помолчал, глядя на дом, и добавил уже тише:

— Вы только это... Скажите честно. Вы чашку на кухне видели?

Ирина медленно повернула голову.

— Видела.

— Тёплая была?

— Тёплая.

Михаил вздохнул и поскрёб затылок.

— Ну вот. Опять, — сказал он. — Заходить можно? Я вам всё расскажу. Только чайник поставьте. Там, я чую, длинная история.

Ирина посмотрела на него, на дом с голубыми ставнями, на свой блокнот, зажатый в руке, и вдруг рассмеялась. Так легко и громко, как не смеялась уже лет десять.

— Заходите, Михаил, — сказала она. — У меня тут как раз появилась пятая строчка в списке.

И дом за её спиной тихонько скрипнул, будто тоже улыбнулся.

Глава 2. Деревня, которая всё знает

Чай Михаил пил по-деревенски: из блюдца, шумно и с таким удовольствием, что Ирина поймала себя на желании тоже попробовать. Она, конечно, не попробовала. Пятнадцать лет в бухгалтерии воспитывают в человеке сдержанность.

— Значит, так, — сказал Михаил, поставив блюдце. — Чашка эта у Анны появлялась каждый день. Утром придёшь, а она стоит. Тёплая. И никого.

— Кто-то заходил?

— Я первым делом так и подумал. Двадцать лет в следственном комитете отработал, привык подозревать всех. Следил, замки менял, даже в подпол залезал. Никого. А чашка стоит.

— Двадцать лет в следственном комитете, — медленно повторила Ирина Николаевна и записала в блокноте: «6. Сосед — бывший следователь». Подумала и добавила: «Руки тёплые» — и тут же густо зачеркнула.

В этот момент на подоконник бесшумно запрыгнул кот. Огромный, серо-полосатый, с густой пушистой шерстью и роскошным хвостом. Кот посмотрел на Ирину Николаевну янтарными глазами, спрыгнул с подоконника и без всякого разрешения устроился у неё на коленях.

— Это Борис, — сказал Михаил. — Мой. Большой, пушистый и совершенно беспринципный: любит всех, кто хоть раз почесал ему за ухом. Ходит за мной всюду, где пахнет едой или тайнами.

— А сейчас чем пахнет? — спросила Ирина.

— Борщом, — честно ответил Михаил. — Но борщ пока в пути.

Ирина записала в блокноте: «7. Кот Борис. Пушистый. Возможный свидетель». Борис замурлыкал так громко, что показаний было не разобрать.

— А после смерти Анны чашка перестала появляться, — продолжал Михаил. — Четыре месяца ни разу. А сегодня снова. Ровно в день вашего приезда.

— Совпадение, — сказала Ирина, хотя сама в совпадения не верила. В бухгалтерии их называли «пока не нашли».

— Может быть, — согласился Михаил и посмотрел в окно слишком внимательно, как смотрят, когда не хотят встречаться глазами. Ирина Николаевна это заметила. Заметила и промолчала. Выводы лучше делать после проверки, а проверка у неё была ещё впереди.

В этот момент в калитку постучали.

Стучали энергично, ногой. На пороге стояла женщина лет шестидесяти, круглая, румяная, в цветастом платке, с эмалированной кастрюлей в руках.

— Я Зинаида Павловна, почтальон, — объявила она, ставя кастрюлю на стол. — Вот, борщ. С приездом! Тут сметана, тут чеснок.

Ирина открыла рот, чтобы спросить, откуда Зинаида Павловна знает про чай, но не успела.

— Вы не пугайтесь, у нас тут все всё знают, — продолжала та. — Вас в четверг ещё обсуждали. Машин у вас две, чемоданов пять, а в дорожной сумке пирожки с капустой. Таксист же наш, Колька, всё рассказал. Он у нас лучше радио.

— Пирожок был один, — машинально поправила Ирина Николаевна. — И с яблоком.

— Вот видите, — удовлетворённо сказала Зинаида Павловна, — он уже сам путается. Это всё Колька. А у меня вам письмо.

Она достала из почтовой сумки конверт. Плотный, кремовый, с сургучной печатью. Печать была настоящая, и Ирина невольно приподняла брови: она не видела сургуча со времён, когда подписывала вексельные договоры у нотариуса Фёдорова.

— От нотариуса, из района, — пояснила Зинаида Павловна. — Велено вручить лично в руки и стоять, пока не вскроете. Так что вы вскрывайте, не стесняйтесь, я постою. А чтобы не скучно было, вот вам заодно новости.

И она выдала новости. За пять минут Ирина узнала, что у председателя сельсовета, Геннадия Ильича, опять разболелась спина, но не на работе, а как раз тогда, когда надо идти на огород. Что в магазине появилась сгущёнка, но брать её надо сегодня, завтра не будет. Что дочка продавщицы выходит замуж за агронома, и это, по мнению Зинаиды Павловны, правильно. И наконец, что к дому тётки Анны за последний год несколько раз подходили люди из города, интересовались, не продаётся ли участок, и даже предлагали деньги.

— Какие люди? — насторожилась Ирина Николаевна.

— Так я ж не знаю, — развела руками Зинаида Павловна. — Приезжали на чёрной машине. Худой такой, в очках, всё ходил вокруг оранжереи и записывал что-то. Анна его на порог не пустила. Сказала: «Не продаётся и не будет». А ещё добавила...

Она замолчала, оглянулась на Михаила и вдруг очень заинтересовалась борщом.

— Что добавила? — спросила Ирина.

— Да ничего, — сказала Зинаида Павловна преувеличенно беззаботно. — Вы письмо-то читайте.

Ирина медленно сломала печать. Внутри лежал один лист, исписанный ровным, чуть угловатым почерком. Тем же самым, что и на банках в чулане.

«Дорогая Ирина!

Если ты читаешь это письмо, значит, ты всё-таки приехала. Я в тебе не сомневалась. Ты всегда была из тех, кто доводит дело до конца.

Дом твой. Оранжерея тоже, но ключ от неё придётся найти самой. Я оставила тебе подсказку, а за подсказкой подсказка, а за ними кое-что, ради чего стоило жить в этом доме тридцать лет.

Первая строчка такая:

Ответ растёт там, где зимой тепло.

Не доверяй тому, кто слишком хочет помочь. И тому, кто слишком не хочет, тоже не доверяй.

Твоя тётка Анна.

P. S. Борщ у Зинаиды Павловны отличный, но чеснока многовато. Скажи ей, не обидится».

Ирина Николаевна дочитала и подняла глаза. Зинаида Павловна и Михаил смотрели на неё с выражением людей, которые очень стараются ничего не выражать.

— Что там? — спросила Зинаида Павловна, и в голосе её прозвучало такое неподдельное любопытство, что Ирина Николаевна едва не рассмеялась.

— Рецепт борща, — сказала она.

— Какой ещё рецепт?

— Хвалит. Но говорит, что чеснока многовато.

Зинаида Павловна побагровела, потом хмыкнула, потом захохотала басом, и воробьи на крыше снова взлетели.

— Вот ведь Анна! — выговорила она, вытирая слёзы. — Даже с того света достаёт!

Пока она смеялась, Ирина Николаевна незаметно сложила письмо и убрала в карман. Потом достала блокнот и записала:

«7. Письмо. «Ответ растёт там, где зимой тепло». Не доверять тому, кто слишком хочет помочь. И тому, кто слишком не хочет».

Она подняла глаза и невольно посмотрела на Михаила. Он, как нарочно, в этот момент подливал себе чай, ужасно заинтересованный чайником. А Зинаида Павловна, отсмеявшись, по-хозяйски открыла шкаф и достала ещё две чашки.

— Ну, раз уж мы тут, — объявила она, — давайте знакомиться по-настоящему. Но сначала вот что вы мне скажите, Ирина Николаевна: вы в оранжерею-то уже заглянули?

Ирина вспомнила блестящий новый замок на старых дверях.

— Заглянула, — сказала она. — Правда, снаружи.

— Вот и не ходите одна, — вдруг серьёзно сказала Зинаида Павловна, и в кухне стало тихо. — Мало ли.

Ирина посмотрела сначала на неё, потом на Михаила. Тот кивнул, не поднимая глаз.

За окном, на заднем дворе, тихо звякнуло стекло. Один раз. Потом другой.

Все трое повернули головы.

Глава 3. Тёплое стекло

Первой на улицу выбежала Зинаида Павловна, и это было невероятно, учитывая её комплекцию и кастрюлю, которую она зачем-то прихватила с собой. Михаил бежал следом, но не бежал, а шёл большими шагами, как ходят люди, привыкшие приходить на место происшествия не первыми, а вовремя. Ирина Николаевна замыкала шествие с блокнотом наперевес.

На заднем дворе было тихо. Пахло прелой листвой, дымом из чьей-то печки и чем-то ещё, едва уловимым, вроде мяты.

— Вот, — сказал Михаил и присел у стены оранжереи.

В нижнем ряду стёкол зияла дыра. Не пробоина от камня, а аккуратная трещина, из которой выпал целый осколок размером с ладонь. Осколок лежал на траве.

— Снаружи его не выбить, — сказал Михаил, поднимая стекло двумя пальцами. — Смотрите: сколы направлены наружу. Значит, бились изнутри.

— Изнутри, — повторила Ирина Николаевна и записала в блокнот: «8. Стекло изнутри». Потом подумала и подчеркнула слово «изнутри» дважды.

— Кто-то был в оранжерее, — выдохнула Зинаида Павловна и перекрестилась кастрюлей. — Я говорила! Это Анна! Она там!

— Анна умерла, Зинаида Павловна, — мягко сказал Михаил.

— А чашка?

Михаил промолчал. Чашка в самом деле была аргументом.

Ирина Николаевна тем временем подошла к двери оранжереи и внимательно осмотрела замок. Это был обычный навесной замок, из тех, что продаются в хозяйственных магазинах по цене двух буханок хлеба. Блестящий, без единого пятнышка ржавчины. А вот петли, на которых он висел, были старые, чёрные, в многолетней паутине.

— Михаил, — позвала она. — Вы замки в доме меняли?

— Менял. Но не этот.

— А кто его повесил?

— Не знаю. Он тут с лета.

— С лета, — сказала Ирина. — Тётя Анна умерла в июне. Значит, повесили его либо до её смерти, либо сразу после. На нём, между прочим, до сих пор приклеена заводская бумажка.

Она подцепила ногтем край белой наклейки на дужке и прочла вслух:

— «Дата производства: май 2026». Куплен самое раннее в мае. Для хозяйственного магазина в вашем районе, Зинаида Павловна, это значит что?

— Что магазин привёз их в июне, — не задумываясь, ответила та. — До этого были только на склад, по накладной. Мне Валька, продавщица, жаловалась.

— То есть замок поставили уже после того, как их начали продавать, то есть не раньше июня, — медленно проговорила Ирина Николаевна. — А в июне Анна уже...

Она не договорила. Михаил смотрел на неё внимательно и, как показалось Ирине Николаевне, с уважением.

— Интересный вы человек, Ирина Николаевна, — сказал он.

— Бухгалтер, — ответила она, и в этом слове прозвучало больше, чем в иной автобиографии.

Она вернулась к дырке в стекле и присела, не обращая внимания на колени, которые тут же отозвались хрустом. Земля под стеной была мягкой после недавнего дождя, и на ней отпечатались следы. Не сапог, не ботинок, а чего-то лёгкого, вроде кед. Размер тридцать седьмой, не больше. Следы вели не к калитке, а в обратную сторону, к огородам, и обрывались у забора, где кто-то явно перелез.

— Женская нога, — заметил Михаил.

— Или подростковая, — сказала Ирина.

— Или у кого-то маленькая ножка, — вставила Зинаида Павловна и тут же прищурилась. — Постойте. Тридцать седьмой. Как раз у нашей Любки, внучки Геннадия Ильича. Она у него на каникулах, девчонка шустрая, везде лазит.

Ирина открыла новую страницу в блокноте и написала: «Люба, 37 р., внучка председателя». Потом рядом поставила вопросительный знак. Потом ещё один, поменьше. Бухгалтер, если не доказал, не обвиняет.

Она заглянула в дыру. Внутри было темно и пахло землёй, влажной и тёплой, вовсе не октябрьской. Ирина Николаевна, привыкшая замечать мелочи, вдруг застыла. Затем медленно приложила ладонь к стеклу рядом с дырой.

Стекло было тёплым.

— Михаил, — позвала она, и голос у неё дрогнул, хотя она сама не заметила этого. — Скажите, у Анны в оранжерее было отопление?

— Какое отопление, — удивился он. — Оранжерея холодная. Анна выращивала там рассаду, раньше. Лет десять как забросила. Там уже ничего не растёт.

— А почему тогда стекло тёплое?

Он подошёл, приложил ладонь к стеклу рядом с её рукой. Их руки оказались совсем рядом, почти касаясь, и оба сделали вид, что ничего не заметили.

— Тёплое, — сказал он наконец тихо, и в голосе его прозвучало удивление человека, который двадцать лет разбирал чужие тайны и вдруг наткнулся на ту, что лежала у него под носом. — Это в октябре. Когда на улице плюс шесть.

Зинаида Павловна, забыв про кастрюлю, подошла и тоже потрогала стекло. Потом отдёрнула руку, как от горячего чайника.

— Ой, мамочки, — сказала она шёпотом. — «Ответ растёт там, где зимой тепло».

Наступила тишина. Только где-то вдалеке промычала корова, и кто-то за забором шумно высморкался.

Ирина посмотрела на дыру в стекле, на новый замок, на старые петли, потом на Михаила. Потом достала блокнот и вывела на чистой странице, крупно, аккуратным бухгалтерским почерком:

«9. Оранжерея тёплая. Без отопления. С июня».

И подчеркнула три раза.

— Ну что, Михаил Андреевич, — сказала она. — Вы бывший следователь. Вы же знаете, что делать, когда в деле появляется тёплая оранжерея и ничья обувь тридцать седьмого размера?

— Знаю, — ответил он. — Нужно ставить чайник и составлять план.

— Вот и составим, — сказала Ирина. — Только давайте без «Андреевич». Просто Михаил. Мы, кажется, теперь напарники.

У него дрогнули уголки губ.

— Напарники, — повторил он, и слово это прозвучало так, будто он пробовал его на вкус.

И только Зинаида Павловна, глядя на них, тихонько вздохнула и перекрестилась ещё раз, на всякий случай, теперь уже без кастрюли.

Глава 4. Список подозреваемых

К вечеру Ирина поняла две вещи. Во-первых, нормальное расследование невозможно без нормального стола. Во-вторых, в деревне Берёзки нормальных столов не существует: все они либо заставлены банками, либо накрыты клеёнкой с тревожным количеством ромашек.

Поэтому она расчистила стол в комнате с печкой, застелила его чистыми листами и разложила блокнот, три карандаша и линейку. Линейку она возила с собой пятнадцать лет и ни разу не пожалела.

— Это что? — спросил Михаил, остановившись в дверях с охапкой дров.

— Баланс, — сказала Ирина, не поднимая головы.

— Чей?

— Деревни.

Он поставил дрова у печки, выпрямился и посмотрел на лист. Лист был расчерчен на две колонки. Слева стояло «Что известно», справа «Что нам обещали, но не показали». Левая колонка была скромной, правая уже занимала полстраницы.

— Видите ли, Михаил, — объяснила Ирина Николаевна, — любая организация работает по одному закону. Каждая цифра обязана с чем-то сходиться. Если не сходится, значит, где-то спрятана проводка. В нашем случае проводка — это люди. Нужно понять, кто кому что должен, кто что скрывает и у кого в этой истории интерес.

— Интерес, — повторил он. — У вас уже есть версия?

— У меня есть список, — сказала она и перевернула лист. — Версия приходит после.

В списке значилось пять фамилий. Против каждой стояли короткие пометки, и Михаил, склонившись над плечом, читал их, невольно принюхиваясь к запаху её духов, лёгкому, цветочному, с нотой яблока.

— Первое: Геннадий Ильич, председатель, — читал он вслух. — «Хочет купить участок? Спрашивал у Анны? Внучка Люба, 37 р.». Второе: «Худой в очках, чёрная машина. Приезжал, записывал, ходил вокруг оранжереи». Третье: Колька-таксист. «Знает больше, чем говорит. Предупредил про дом». Четвёртое: Зинаида Павловна...

— А она-то что? — возмутился Михаил.

— «Принесла борщ и письмо, — продолжала Ирина Николаевна невозмутимо. — Слишком хорошо осведомлена. В ходе разговора дважды сменила тему». Это не обвинение, Михаил. Это наблюдение.

— А пятый? — спросил он, хотя уже понял.

Ирина Николаевна всё-таки подняла голову.

— Пятый — вы.

Наступила пауза. В печке треснуло полено, и этот звук прозвучал как удар молотка в зале суда.

— Я, значит, — сказал Михаил.

— Вы, — подтвердила она. — Бывший следователь. Сосед. Имели доступ к дому. Знали про чашку. Знали, что я приеду. Не обижайтесь, но если бы я не включила вас в список, это было бы профессиональной халатностью.

Он вдруг расхохотался: громко, всем телом, так, что задрожали стёкла в окнах. Ирина смотрела на него, поджав губы, и внутри у неё что-то странно ёкнуло. Она давно не слышала, чтобы кто-то смеялся над её строгостью так, чтобы не хотелось обижаться.

— Хорошо, — сказал Михаил, отдышавшись. — Справедливо. Но тогда я тоже буду вас считать.

— Меня?

— Вы получили дом, о котором ничего не знали. Приехали в день, когда чашка снова появилась. Умеете вскрывать замки взглядом, читаете наклейки на дужках. Для меня вы очень подозрительная женщина, Ирина Николаевна.

— Я бухгалтер, — повторила она, но уже не так уверенно.

— Вот именно. Самая опасная профессия.

Она почувствовала, что щёки снова теплеют, и поспешно уткнулась в блокнот. «Не краснеть, — приказала она себе. — Мне сорок один. Я не краснею».

Потом они работали молча, и это молчание не тяготило обоих. Она писала, он дорезал щепки для растопки, время от времени поглядывая на неё поверх очков, которые достал из кармана, когда понадобилось что-то прочесть. Очки были в роговой оправе, ровно такой же, как те, что лежали утром на кухонном столе. Ирина заметила это. И решила пока не замечать.

— Значит, так, — сказала она наконец, когда за окном стало смеркаться. — План. Завтра с утра я обхожу деревню. Знакомлюсь, расспрашиваю, выясняю про человека в очках. Начну с бабушек на лавочках: они знают всё и никуда не торопятся.

— Мы, — поправил Михаил. — Мы обходим.

— Вы же сказали «просто помогаете».

— Я сказал, что просто помогаю, — подтвердил он. — Помогать можно и рядом. Идти, нести сумку, кивать с умным видом.

— Несите, — милостиво разрешила Ирина Николаевна. — Кивайте. Только без инициативы.

— Инициативы у меня давно нет, — сказал Михаил, и в голосе его впервые прозвучала не шутка. — Всё осталось на прошлой работе.

Он натянул куртку и взялся за ручку двери.

— Вечером зайду, замки проверю. Мало ли.

— Спасибо, — сказала Ирина. — Только у меня запасного ключа от входной двери нет, я искала. Придётся вам стучать.

— Не придётся, — ответил он и осёкся.

Он мог бы объяснить. Мог бы сказать, что у каждого соседа есть привычка прятать ключ под крыльцом, что это деревня, что так принято. Но он не сказал. Просто вышел, прикрыв за собой дверь, и в сенях хрустнули половицы.

Ирина Николаевна выждала минуту, подошла к окну и посмотрела, как он идёт через двор, высокий, чуть сутулый, с руками в карманах. У крыльца он на секунду остановился, нагнулся, и что-то сделал у нижней ступеньки. Оттуда донёсся короткий металлический звяк.

Она подождала, пока он скроется за калиткой. Потом взяла свечу, вышла на крыльцо и присела у третьей ступеньки. Под ней, в щели между досками, лежал маленький ключ, завёрнутый в тряпочку. Он был ещё тёплым от чужой ладони.

— Десятая строчка, — сказала Ирина вслух, и голос у неё был вовсе не такой спокойный, как ей хотелось. — «Ключ под крыльцом. Знал, где искать».

Она вернулась в дом и записала это ровным почерком, отчётливо, без единой кляксы. Потом обвела запись в рамку.

А потом, подумав, поставила рядом маленькую точку, которую в бухгалтерии называют «требует уточнения». Точку эту она ставила только тогда, когда проверяемый нравился ей больше, чем следовало бы.

Глава 5. Информбюро у колодца

Лавочка у колодца была главным информационным центром деревни Берёзки. Ирина поняла это сразу, ещё издали, по расположению. Лавочка стояла так, что с неё просматривались дорога, магазин, почта и три чужих огорода. Лучшего места для разведки нельзя было придумать, разве что поставить туда спутник.

На лавочке сидели три бабушки. Сидели ровно, плечом к плечу, в одинаковых платках разного цвета, как три птицы на проводе. Когда Ирина и Михаил показались из-за угла, разговор прервался на полуслове.

— Готовьтесь, — шепнул Михаил. — Сейчас будет допрос.

— Я бухгалтер, — шепнула в ответ Ирина Николаевна. — Меня налоговая допрашивала. Это детский сад.

Она улыбнулась самой обезоруживающей из своих улыбок, достала из сумки пакет с пирожками и сказала громко:

— Добрый день! С капустой и с яблоками. Кто какие любит?

Бабушки переглянулись. Это был взгляд, каким генералы обмениваются перед сражением.

— С капустой, — сказала та, что посередине, крупная, величавая, с лицом императрицы на покое. — Клавдия Петровна. А это Марфа Игнатьевна, а это баба Нюра, она глуховата, но слышит всё.

— Я всё слышу, — немедленно подтвердила баба Нюра, самая маленькая и самая зоркая, и взяла сразу два пирожка.

Ирина села рядом, и Михаил, поколебавшись, опустился на край, поставив сумку у ног, с видом человека, заранее приготовившегося кивать.

Слово за слово, пирожок за пирожком. Оказалось, что Клавдия Петровна тридцать лет проработала завучем в местной школе, а потому оценила Ирину Николаевну с первого взгляда и вынесла вердикт: «Аккуратная». Марфа Игнатьевна выращивала лучшие в районе огурцы и очень этим гордилась. А баба Нюра знала всех, кто когда-либо проходил мимо колодца с тысяча девятьсот шестьдесят пятого года.

— Вы про Анну спрашиваете? — Клавдия Петровна аккуратно разгладила платок. — Анна была женщина гордая. Самостоятельная. Её в деревне и любили, и побаивались. Мужа у неё не было, детей не было, а все что-то у неё брали: то рассаду, то совет, то настойку от давления.

— А оранжерея? — осторожно спросила Ирина.

Бабушки снова переглянулись.

— Оранжерея, — сказала Марфа Игнатьевна, понизив голос, — это тайна.

— Это не тайна, а безобразие, — перебила баба Нюра. — В ней свет по ночам горит.

Ирина замерла.

— Какой свет?

— Зелёный такой. Слабый. Как от болотного огонька. Я с огорода видела. Сначала думала, это лунные блики. Потом смотрю: луны нет, а горит.

— Когда? — спросил Михаил, и в голосе его впервые прозвучало что-то профессиональное.

— С июля, — сказала баба Нюра. — Каждую неделю, по четвергам.

— Откуда такая точность? — поинтересовалась Ирина Николаевна.

— У меня по четвергам баня, — с достоинством ответила баба Нюра. — Я парюсь и в окно смотрю. Больше мне делать нечего.

Ирина достала блокнот. Блокнот у неё в руках производил на деревенских жителей странное действие: они мгновенно приосанивались и начинали говорить медленно, чётко, как при протоколе.

— И ещё, — вмешалась Марфа Игнатьевна, — кое-кто к оранжерее ходит. Геннадий наш Ильич. Председатель.

— Куда? — Ирина подняла глаза.

— Ночью. Один. С канистрой.

В наступившей тишине стало слышно, как далеко за забором кукарекнул петух, которому было всё равно.

— С канистрой, — повторила Ирина Николаевна. — Какой?

— Двадцатилитровой, — уверенно сказала Клавдия Петровна. — Я сама видела. Пошла за водой и увидела.

— А почему он ходит с канистрой к чужой оранжерее?

— А потому, — торжествующе сказала Марфа Игнатьевна, — что он там гонит.

— Что гонит?

— Самогон, милая. Что ж ещё гнать в оранжерее? Тепло, тихо, окон нет. Анна же умерла, никто не мешает. Вот и греется.

Ирина и Михаил молча посмотрели друг на друга. У Михаила дёрнулся уголок рта, и Ирина Николаевна поспешно отвела взгляд, чтобы не засмеяться.

Но в блокнот она записала: «Версия 1. Председатель гонит самогон в оранжерее. Объясняет: тепло, замок, ночные визиты, канистра, зелёный свет (?)». И нарисовала рядом маленький вопросительный знак с хвостиком. Знак с хвостиком в её личной классификации означал «красиво, но не сходится».

— А человек в очках? — спросила она.

— Какой человек? — переспросила баба Нюра, откусывая пирожок.

— Худой, на чёрной машине. Ходил вокруг оранжереи.

Бабушки снова обменялись взглядом, но теперь иным. Не заговорщицким, а настороженным.

— Ботаник, — наконец сказала Клавдия Петровна.

— Из академии, — добавила Марфа Игнатьевна.

— Приезжал три раза, — сказала баба Нюра. — Анну уговаривал что-то продать. А она его гнала. А потом он перестал приезжать. А теперь...

Она оборвала себя. Все трое одновременно посмотрели вдаль, на дорогу.

По дороге, поднимая пыль, ехал велосипед. На велосипеде, пригнувшись к рулю, мчалась девочка лет шестнадцати, в джинсах и белых кедах. Кеды были маленькие, не больше тридцать седьмого размера.

— Любка, — сказала Клавдия Петровна вслух то, о чём все подумали.

Девочка заметила их, резко затормозила, чуть не слетела с седла, на секунду встретилась взглядом с Ириной Николаевной, и в этом взгляде было всё: испуг, вызов и что-то очень похожее на просьбу. Потом она развернула велосипед и рванула назад так, что только ветер зашуршал в листве.

У колодца остался лежать маленький клочок бумаги, выпавший у неё из кармана. Михаил подошёл, поднял его двумя пальцами и расправил.

На клочке был нарисован карандашом небрежный рисунок: оранжерея, а рядом цифра «3» в кружке. А ниже, торопливой детской рукой, три слова:

«Не говори Михаилу Андреевичу».

Он медленно поднял глаза. Ирина смотрела на него поверх очков, которые зачем-то надела, как будто для лучшей видимости. Бабушки на лавочке замерли с пирожками на полпути ко рту.

— Любопытно, — сказала Ирина очень ровным голосом. — Очень любопытно.