Kitabı oxu: «Подвиг разведчиков. Беседы с легендами»

Name: Подвиг разведчиков. Беседы с легендами
Author: Ева Меркачёва
ISBN: 978-5-4484-5193-5

Ева Меркачёва

Şrift:

Библиотека разведки и контрразведки

Вступительное слово

За очень ёмким определением «сотрудники внешней разведки» скрыты судьбы выдающихся людей, настоящих героев.

Автору этой книги повезло встретиться со многими разведчиками. И не просто встретиться, а расположить их к себе, убедить этих сильных духом людей рассказать читателю ради чего стоит рисковать не только своим благополучием, но и собственной жизнью.

Разговорить разведчика, для которого одно неосторожно сказанное слово всегда могло стоить жизни, под силу не каждому. Разведчики не любят публичности и не привыкли к ней, очень остро чувствуют фальшь.

Десятки бесед Евы Меркачевой с ветеранами разведки, среди которых наши легенды, говорят сами за себя. Каждая такая беседа – о работе в разведке и о жизни разведчика. Судьбы конкретных людей переплетаются с судьбой Родины.

Легенды уходят. Нет многих из тех, о ком пишет Ева. Но в ее книге они – живые. Благодаря запечатленным моментам можно понять, какими на самом деле они были, ради чего работали. В этой книге разведчики не придуманные, не мифологизированные, а настоящие.

Директор Службы внешней разведки Российской Федерации

Сергей Нарышкин

От автора

Мир разведки – мир секретов, которые охраняются на самом высшем уровне. И ведь он существовал с момента появления цивилизации. Некоторые историки в полушутку – в полусерьез делают отсылки к библейскому Моисею, который выбрал по одному представителю из всех 12 колен и послал их в разведку: «…пойдите в эту южную страну, и взойдите на гору, и осмотрите землю, какова она, и народ живущий на ней, силен ли он или слаб, малочислен ли он или многочислен? И какова земля, на которой он живет, хороша ли она или худа? И каковы города, в которых он живет, в шатрах ли он живет или в укреплениях? И какова земля, тучна ли она или тоща? Есть ли на ней дерева или нет? …».

Разведка романтизирована (и не зря), таинственна (в чем нет сомнений). А сами разведчики – люди, которых во все времена принято было считать «белой костью». Это не случайно, ведь разведчик должен обладать качествами, которые для кого-то кажутся недостижимой высотой: знать в совершенстве несколько языков, быть предельно собранным, уметь быстро запоминать любые детали и анализировать. Надо ли говорить про всестороннюю образованность, интеллигентность, воспитанность? А еще у разведчика должно быть природное обаяние. Но самое главное – он должен верить, что служит чему-то бо́льшему. И это не интересы какой-то группы людей, а интересы страны или даже мира.

Мне посчастливилось встретить таких разведчиков. Благодаря им сохранился баланс, и человечество выжило в самые трудные для него периоды. Некоторые из них дали свои последние интервью мне. Среди них были люди, которые могли стать выдающимися учеными, художниками, педагогами, дипломатами, предпринимателями и т. д. Но они выбрали Иное, не отказываясь при этом от своего дара (он помогал им жить «под прикрытием»). Посвященные и сердцем отважные, они никогда об этом выборе не жалели.

Дорогой читатель! Перед тобой книга с настоящими «шпионскими» страстями, написанная простым доступным языком. Многие сюжеты невозможно было бы и выдумать (жизнь, как известно, богаче любой фантазии). Некоторые герои кажутся нереальными (кто-то, прочитав о геройствах конкретного разведчика, вскрикнет: «Разве человеку доступно такое?»). Каждый факт, который тут привожу, опирается на документальное подтверждение, но в разведке всегда были и будут секреты, раскрыть которые нельзя даже спустя столетия. Постаралась создать для вас возможность «погружения», публикуя подлинные фотографии.

Выражаю благодарность СВР России за все, что было сделано в последние годы по рассекречиванию имен и документов, за помощь в подготовке этой книги.

Глава 1
Живые беседы с легендами

Алексей Ботян: спасший Краков и перехитривший смерть

Наша первая встреча с Алексеем Ботяном была накануне его 95‑летия. Он на все соглашается не раздумывая. Где встретимся? А где скажете. Во сколько? А когда захотите. Чай или кофе? А что нальете. Коллеги из Службы внешней разведки говорили, что он всегда был таким – не будет спорить по поводу всяких пустяков (нам бы поучиться у него этому!). Но если дело доходит до его политических взглядов, до его оценки исторических событий – тут более принципиального человека вы не найдете.

Я смотрю на него – простой, открытый, улыбчивый. Свой в доску. Великое искусство разведчика – уметь одновременно быть самим собой и в то же время кем-то большим, о чем никто не догадывается.

Замечаю шахматную доску на столе.

– Может, партию? – спрашиваю неожиданно даже для себя.

– А давайте сыграем! – и тут же Алексей Николаевич бросается расставлять фигуры.

Автор играет в шахматы с легендарным Алексеем Ботяном

Даже не верится, что буду играть с самим Алексеем Ботяном. С разведчиком-диверсантом, спасшим Краков. С разведчиком-нелегалом, прожившим на чужбине несколько жизней под разными именами и под прикрытием разных легенд. С прототипом майора Вихря (главного героя романа Юлиана Семенова и одноименного телефильма).

Ботян играет с поразительной скоростью. Словно у него не мозг, а компьютер. И не любит, когда партнер долго думает. Потому что сам слишком темпераментный, а медлительность ума считает чем-то вроде порока или, на худой конец, болезни. Такой его подход можно было бы понять, если бы он сам был молодым человеком. А тут… 95 лет! Только вдумайтесь! Ровесник Февральской революции 1917 года, между прочим…

– Алексей Николаевич, часто играете в шахматы?

– Стараюсь. Это как зарядка для ума. Чтобы голова всегда оставалась светлая.

– А как Вы вообще тренируете память, внимательность?

– Специально никак. Но я читаю прессу, слушаю радио, чтобы знать все новости и быть в курсе политической обстановки. Это моя обязанность как разведчика.

– Даже будучи на пенсии?

– Бывших разведчиков не бывает. Я всегда должен знать, что происходит вокруг.

– Вы сами, оглядываясь назад, какую свою миссию считаете самой главной?

– Все задания, что мне пришлось выполнять, были важными. Но спасение Кракова, пожалуй, я бы поставил на первое место. Хотя, может быть, это от того, что о нем разрешено говорить, а о других пока нет. (Улыбается.)

– Вы никогда не рассказывали, как Вам удалось убедить немца, охраняющего замок, пустить Вас туда.

– Еще когда я был в разведшколе, нас в условиях войны спешно учили трем главным вещам – взрывать, преодолевать препятствия и договариваться. Так что я смог убедить бывшего царского офицера помочь мне проникнуть в замок и установить там таймер.

– Вы можете убедить кого угодно в чем угодно?

– Нет. Только в правом деле.

– Такое ощущение, что Вы с пеленок мечтали стать разведчиком…

– В детстве я хотел стать летчиком. Точно не разведчиком. Я и понятия не имел, что они вообще есть.

– И ни разу не пожалели, что летчиком так и не стали?

– Нет. У меня была очень интересная жизнь, и я ни на какую другую ее бы не променял. Хотя всякое было. Меня ведь не только награждали…

– Про последнее в энциклопедиях не написано…

– Был период, когда я остался безработным. Это было связано с реформой спецслужб. Наверное, вы слышали такие фамилии, как Судоплатов (в годы войны начальник 4‑го, диверсионного, управления НКВД, а после смерти Сталина – зам. начальника разведуправления МВД. – Авт.) и Эйтингон (командовал оперативной группой НКВД, в состав которой входил Абель и которая занималась захватом и перевербовкой диверсантов, в 1945‑м был назначен зам. начальника отдела «С» НКВД, которому было поручено добывание разведданных по созданию ядерного оружия. – Авт.). В 53‑м они были обвинены в заговоре, исключены из партии, незаконно репрессированы. Их подчиненных отзывали из заграницы и, так сказать, проверяли на благонадежность. Большинство без объяснения причин уволили из органов. Я оказался в их числе. Обычное по нынешним временам дело. (Смеется.)

– Долго искали работу?

– Меня сразу же взяли в ресторан «Прага» старшим администратором. Я ведь в совершенстве к тому времени знал чешский. В мои обязанности входила организация банкетов, торжественных вечеринок. В те годы в «Праге» обмывали звания, должности, награды. Ученые, члены правительства, деятели культуры отмечали здесь свои юбилеи. Я им помогал сделать торжество идеальным. Полтора года занимался этим.

Алексей Ботян

– Не роптали на судьбу? Вы ведь к тому времени уже получили множество наград, и тут – оп! – и ресторан…

– Во-первых, разведчик умеет работать кем угодно и где угодно. Во-вторых, мне действительно нравилось. Мой тогдашний начальник (не по разведке, а по «Праге») говорил, что я очень сильно подтянул дисциплину среди официантов. Я их по утрам строил. Как в армии. Проверял – у кого манжеты с пятнами, у кого брюки не глажены. В качестве наказания отправлял в подвалы «Праги» работать грузчиками. В итоге у меня была идеальная бригада официантов, и они потом благодарили за хорошую подготовку.

– Клиенты знали, что Вы разведчик?

– Нет, конечно. Они только знали, что если Ботян взялся за их банкет, то блюда будут не пересолены, гостям точно не забудут подать горячее и не перепутают вилки-ножи.

– Когда Вас позвали обратно в разведку, сразу согласились?

– Конечно. Какие могут быть обиды?! Время такое было, вот и все. Хотя должен признать, что администратором в «Праге» я получал больше, чем в заграничных командировках.

– Алексей Николаевич, сколько жен у Вас было по легенде и по правде?

– Только одна. Очень красивая женщина, чешка. Она умерла… (в 2013 году. – Авт.). И я очень тоскую по ней.

– А как Вы с ней познакомились?

– Я тогда в Чехии был нелегалом. Это было уже после войны. Попал туда, не зная чешского языка и выдавая себя за чеха.

– То есть уже будучи многократно награжденным, совершившим все то, за что Вам дали звание почетного гражданина города Илжи (в годы войны Ботяном проведена дерзкая операция по захвату города Илжи, в ходе которой из тюрьмы были освобождены арестованные польские патриоты. – Авт.), Вы начали все с нуля в чужой стране?

– Выходит, что так. Я был майором разведки. Знал к тому моменту польский (я ведь родился в Белоруссии и учился в польской школе). И представлялся чехом Дворжаком, которого судьба забросила в Польшу. Говорил, что был военнопленным. Такая легенда. В то время все это ни у кого не вызывало подозрений. Таких судеб в послевоенной Европе было немало. Поступил в техникум, стал учиться на инженера.

– Как язык учили?

– По ночам. Помню, как писал сочинение про творчество чешских писателей и поэтов, не зная толком языка. Это сейчас я могу кого угодно из них наизусть процитировать. (Начинает читать стихи на чешском.)

– Какие Вы с самого начала задачи выполняли?

– Сначала задача была одна – вжиться. Я устроился на работу. В то время меня даже не финансировали, и жил тем, что зарабатывал. И вот, будучи уже инженером, я познакомился с Геленой. Мы быстро поженились. Она пекла отличные пироги.

Свадебное фото А.Н. Ботяна

– В СССР Вас вызывали часто? Как жена реагировала на отлучки?

– Вызывали редко, потому что каждый раз нужно было придумывать легенду: зачем я еду. Я говорил, что у меня в Советском Союзе остались родственники-чехи. Однажды меня вызвали из Центра по случаю моего награждения в Москве. Я сказал Гелене, что должен ехать к заболевшим родным. Задержался в Москве, она забеспокоилась, стала меня разыскивать. И представляете, написала письмо в советское посольство. Просила – помогите найти мужа! Руководители разведуправления тут же дали мне указание вернуться.

– Как она узнала, что Вы советский разведчик?

– Я уехал в СССР без предупреждения. Однажды к ней пришли, спросили – поедешь за мужем? Она сказала – поеду. Ей сказали – собирайтесь.

– И даже не спросила куда?

– Нет. Она только спросила, какие вещи можно взять. А потом ее посадили в машину и привезли с дочерью к советской границе. Ей говорит пограничник: «За вами приехал Ботян». Она в ответ: «Я такого не знаю». А тут дочка меня увидела, закричала: «Папочка, папочка». Тот пограничник сразу все понял.

– То есть она даже Вашей настоящей фамилии не знала?

– Нет. Потом пришлось ей объяснить. Не все, конечно. Она догадливая была, так что многое сама поняла.

– Когда узнала, что Вы разведчик, скандалила?

– Ну зачем же? Отреагировала очень спокойно. А куда ей деваться было? (Смеется.) Но на самом деле думаю, что любой женщине важно прежде всего быть с любимым мужчиной и не так важно, кто он по профессии.

– Но ведь Вы фактически лишили ее возможности выбора.

– Да, но она никогда не обижалась. В Москве она работала зубным врачом, у нас была квартира, растили дочь. Мы, кстати, изменили документы – дочь Ирэна стала Ирой, Гелена – Галей. И мы переписали, что Ира родилась в Москве.

– Но потом ведь были еще командировки?

– Да. И я выезжал вместе с семьей. Жена уже понимала, что я выполняю важную миссию. У нее тоже была легенда, но разведчицей она не стала.

– Пришлось снова учить новый язык и все начинать с нуля?

– Такова уж наша работа. Даже трудился механиком на рудниках… Много кем был, но об этом пока говорить нельзя. Хорошо зарабатывал, между прочим, и даже был период, когда я отказался от денежного довольствия, положенного мне как разведчику.

– А дочка когда узнала, кто Вы на самом деле?

– Трудно сказать. Все произошло само собой. Ей сейчас уже 61 год. В прошлом году мы с ней ездили в Чехию. Там наш домик стоит еще. Я ей говорю: «Смотри, Ира, вот тут ты лазала, когда тебе было 4 года».

– Знаю, что у Вас есть еще одна любимая женщина – внучка.

– Да-да. Она любит расспрашивать меня о разведке. Но сама разведчицей стать не решилась. Вот, может быть, внук пойдет по моим стопам.

Десантная часть в Кубинке. Алексей Ботян здесь дорогой гость. Давно обещал приехать и вот, наконец, прибыл, несмотря на сильный мороз. Просит, чтоб ему разрешили посоревноваться в стрельбе с молодыми офицерами. Берет в руки незнакомый пистолет. Выбивает… 29 из 30! Офицеры в счете проигрывают. Алексей Николаевич, глядя на их пальбу, тихо говорит: «Если б я так стрелял, до такого возраста не дожил».

– У Вас, выходит, идеальное зрение?

– Хорошее. Главное, что рука держит пистолет. Не дрогнула. Видели, как обстрелял их?

– В людей часто приходилось стрелять?

– Так то ж война была. Если ты не убьешь, так он тебя убьет. Это закон. Однажды я спас командира партизанского отряда. Первый успел выстрелить в стрелка, который в него целился. После войны применять оружие не приходилось. Не было ни таких заданий, ни такой необходимости.

– И спортом Вы занимаетесь?

– Каждую неделю играю в волейбол. По вторникам хожу. Эх, сегодня ведь как раз вторник. Вот день пропал. А хотите со мной на волейбол? Там одна молодежь. Я когда среди молодых – такой же, как и они. Не отставать стараюсь. Они меня, наверное, любят. Во всяком случае, берегут – когда устаю, подходят, говорят, мол, отдохните. А я в ответ – еще партию.

– Не удивлюсь, если кроме волейбола есть еще какие-то увлечения спортивные…

– Все лето на велосипеде катаюсь. Дома у меня велотренажер. Я убежден, что, когда человек движется, он живет. Когда-то я ловил зайцев голыми руками. Трех поймал. Очень подвижный был. Сейчас уже не то. Сейчас больше люблю смотреть спортивные передачи – бокс, футбол. Хотя все равно на месте усидеть мне бывает очень сложно.

– Представляю, как Вам было трудно, когда Ваш портрет писал художник Шилов.

– Да, с моим темпераментом позировать сложно. Было несколько сеансов. Я вытерпел. Мне было лестно, что я третий разведчик (после Вартаняна и Блейка), портрет которого рисует Шилов. И мне понравилось, как он меня изобразил.

– У Вас в роду все жили долго?

– Деды мои жили по 80 лет. Я на кладбище ходил, видел надписи на могилах с датами. Так что я, выходит, рекордсмен в своем роду. Я и сам не надеялся, что доживу до стольких лет.

– А в чем тогда секрет долгожительства?

– Да Бог его знает. Живу обыкновенно, как все. Питаюсь так же. Люблю что-нибудь хорошенькое. Но я никогда не переедаю. Еще я никогда не курил. И ноги никогда не болели. Сейчас, конечно, немножко не так быстро бегаю, как в прежние годы. Возраст все-таки дает о себе знать.

– А рюмочку коньяка пропустить любите?

– Лучше самогона. Настоящего белорусского! Но пьяный никогда не был.

– Вообще ни разу?

– Ни разу. И это на самом деле важно. Потому что никто не может сказать – вот ты вчера пьяный мне наобещал и забыл.

– Что, по-Вашему, самое главное в человеке?

– Честность. И еще если взялся за какое-то дело, сделай. Доведи до конца. И никогда не нужно никому завидовать и зла держать. Я всегда знал – надо самому всего добиваться, не надеяться, что кто-то на блюдечке все поднесет.

– Вы столько правителей пережили, разведка на Ваших глазах менялась… Как думаете, настанет время, когда эта служба вообще не будет нужна?

– Некоторые говорят: «Раньше в разведке все было по-другому». Да все одинаково во все времена, уверяю вас. И разведка будет нужна всегда. А значит, нужны будут люди моей профессии.

Кстати, наша партия в шахматы сыграна. Ничья. Но это был серьезный бой и сильный соперник.

… И вот новая встреча с Алексеем Ботяном. Он только что отпраздновал… 101 год.

Как и чем живет сейчас? Что думает про нынешнюю разведку и политическую ситуацию?

Надо отдать должное, Алексей Николаевич ничуть не изменился. Может, даже и помолодел. Время не властно над нашим героем. Ботян все так же бодр, весел, излучает доброту. И с каждым годом только усовершенствует свой природный дар обаяния и убеждения. Секрет долгожительства объясняет тем, что никогда не унывал, не курил, а если выпивал, то только белорусский самогон (по чуть-чуть).

А ведь дорога его не была безоблачной. В 1953 году многие руководители разведки были обвинены в заговоре и репрессированы, самого Ботяна отозвали из заграничной командировки и уволили. Он не сдался – устроился работать администратором в ресторан «Прага». «Золотая Звезда» Героя России нашла его лишь в 2007 году, спустя много лет, за подвиг, совершенный еще в Великую Отечественную войну.

– Сложные были годы, – вздыхает Ботян. – До сих пор остается загадкой, как тогда удалось остаться в живых. И мины взрывались под ногами, и пуля разрезала кожу на виске, и предатели не миновали.

Алексей Николаевич в шутку объясняет свою солдатскую удачу взрывным характером и молниеносной реакцией. К слову, на момент встречи она у него была феноменальная, впрочем, как и память. Хорошо играет в шахматы и очень любит эту игру.

Непринужденный характер беседы, обстоятельный интерес к мельчайшим деталям, к подробностям затрагиваемых тем, пытливый и восприимчивый ум моего собеседника невольно обезоруживает, заставляет собраться.

– Алексей Николаевич, Вы ведь старше разведки, в которой прослужили не один десяток лет, на целых три года.

– Да, в органы безопасности я пришел в 1941 году. В то время разведкой руководил молодой Павел Фитин. Не зря в Москве ему недавно разведка установила памятник. По окончании разведшколы НКВД я был зачислен в 4‑е управление, которое организовал и возглавил мой учитель Павел Анатольевич Судоплатов. Вместе с моими товарищами-коллегами участвовали в боевых операциях на территории Украины, Белоруссии, Польши, Чехословакии. Я своими глазами видел ужасы бандеровщины. Это были годы тягчайших испытаний. Несмотря на то, что за несколько лет до начала войны многие сотрудники разведки подверглись необоснованным репрессиям, во время Великой Отечественной разведка смогла возродиться, вышла на боевые рубежи. Удалось раскрыть планы гитлеровской Германии в войне, выяснить намерения США и Англии по послевоенному переустройству мира, добыть секреты ядерного оружия.

– Скучаете ли Вы по службе в разведке?

– Нет, не скучаю. Но часто и с теплотой вспоминаю те времена. Мне вообще некогда скучать. Я путешествую по разным уголкам нашей страны, бываю в Беларуси. В этом году (в 2018 году. – Авт.) побывал в Карелии, Сочи.

– И что Вам там понравилось?

– Абсолютно все! Отлично отдохнул! Всегда в таких путешествиях поражаюсь красоте и масштабам наших просторов, великодушию людей, их благожелательности и стремлению к справедливости.

Майор Вихрь ушел на рассвете 13 февраля 2020 года, ему было 103 года.

Геворк Вартанян: «Страшнее предательства ничего нет»

Его стаж в разведке (где год порой идет за два, а то и за три) больше, чем вся его жизнь – 120 лет! А его судьба – подтверждение тому, что путь каждого разведчика уникален и неповторим.

– Геворк Андреевич, а давайте начнем с… женщин. Считается, что разведка – сугубо мужское занятие и представительниц слабой половины в ней единицы.

– Это неправильное суждение. Женщин в разведке много, и они играют особую роль. Им порой бывает легче установить контакт с интересующим нас человеком. Часто в таких случаях моя жена Гоар действовала первой – знакомилась с супругой нужного лица, и это ни у кого не вызывало подозрений. Потихоньку завязывалась дружба между семьями. И получалось, что я с этим человеком на нейтральной почве познакомился, и он уже никуда не мог заявить: мол, я к нему подбирался. Вообще всегда лучше работать в паре. Если ты с супругой (как я всю жизнь), к тебе больше доверия. Одному же труднее проникать в нужный круг. Да и вообще ситуаций всяких много было, а мы друг друга поддерживали, могли все вместе обсудить. К тому же всегда важно, что на чужбине с тобой родная душа.

Г.А. Вартанян во время беседы с автором книги

– Бывает, что муж разведчик, а жена понятия не имеет, чем он занимается?

– Нет, в нелегальной разведке такого не бывает. Потому что разведчику приходится часто разъезжать по разным странам, менять место жительства, фамилию. Как это все объяснишь жене, если она не знает, что ты разведчик?

– Когда Вы вербовали свою будущую супругу, она сопротивлялась?

– У нее не было никаких шансов. (Смеется.) Я умею находить правильный подход к человеку.

– А какой ключик Вы к ней нашли?

– Во-первых, ее брат был уже завербован мной и входил в мою группу. Во-вторых, я знал ее с 13 лет. Мы дружили, вместе гуляли. Между прочим, она была единственной девочкой в нашей компании. А потом Гоар подросла, и я в какой-то момент понял, что она готова к работе в разведке. К тому времени ей было 16 лет.

– Вы сначала влюбились, а потом завербовали или наоборот?

– Когда вербовал, я еще не был влюблен. А потом все произошло как-то само собой. В какой-то момент мы оба потеряли голову. С тех пор не расстаемся.

– Знаю, что Вы четыре раза женились на Гоар. Наверное, это было нелегко – всякий раз играть роль молодоженов?

– Очень легко и ужасно приятно. А вообще это ведь было необходимо по работе. Каждый раз в разных странах для подтверждения легенды мы регистрировали брак будто впервые. Я испытывал все ту же бурю эмоций. И потом я часто говорил ей: спасибо, что снова и снова произносишь у алтаря «да».

Одна из свадеб разведчика Геворка Вартаняна (но каждый раз невестой была Гоар)

– А она за все это время ни разу не пожалела, что стала женой разведчика?

– Никогда ни она, ни я не пожалели, что связали свою жизнь с разведкой. Если бы не судьба, Гоар, наверное, стала бы преподавателем (ее тянуло к этой профессии). Ну а я даже не представляю, кем мог бы быть.

– По долгу Вашей работы какие профессии Вам приходилось осваивать?

– Главным образом одну – коммерсанта. Это легче, потому что можешь свободно передвигаться, становишься вхож в разные круги. Я сперва маленькой коммерцией занимался, потом оптовое дело появилось. А супруга была домохозяйкой.

– Часто меняли имена?

– Мы трижды меняли все свои данные, включая гражданство. И всегда боялись столкнуться с теми, кто знал нас под другими именами. Это же грозило провалом. Но таких встреч не всегда удавалось избежать. В моей жизни было несколько опасных моментов. Однажды мы с супругой оказались на благотворительном вечере. Мы не любили ходить на такие массовые мероприятия, но тут не смогли отказать. А пригласил нас не кто-нибудь, а полковник-цэрэушник, с которым мы дружили. Я говорю Гоар: «Зайди в зал, посмотри, кто там». Вот так всегда – женщин всегда первыми на минное поле посылаем. (Смеется.) Она вернулась и говорит, что узнала там даму, с которой мы были знакомы года два, когда жили в одной из стран Дальнего Востока. Не виделись мы больше 20 лет, но она наверняка бы нас узнала, бросилась бы с криком «Георгий», а я в то время был Томом. А тут еще полковник все время рядом крутится… Он бы сразу все понял. Что делать? Тут жена все взяла на себя. Схватилась за бок и застонала: боль жуткая, пойду посижу в машине. Цэрэушник: «У нас комната отдыха есть, сейчас доктора приведут». Но Гоар в ответ: «Нет, вы лучше откройте машину, я немного там побуду, боль пройдет, и я вернусь». А на том приеме был еще американский епископ.

Полковник бросился к нему: мол, иди помолись за женщину, может, поможет. Тот, бедный, десять минут изо всех сил молился – а Гоар только «хуже». Ну, мы извинились и уехали домой, ни у кого не вызвав подозрений. Другой случай произошел в Ереване в 1970 году. Идем мы с женой, а сзади кричит кто-то. Оборачиваемся – подбегают наши английские друзья, которых мы знали много лет назад, и я даже крестил их сына. Эти очень хорошие люди сами по себе были не опасны, но через них нас могли заподозрить вражеские агенты.

Наши друзья – в слезы: «Куда вы пропали?! Мы вас столько лет ищем, думали даже, что вы в авиакатастрофу попали, вы ведь не те люди, чтоб не написать». А как писать?.. Тут мы с Гоар начали придумывать, что она операцию перенесла, то да се. В этот день нам пришлось уже как иностранцам переселиться в другую гостиницу. В Ереване тогда мы с нашими друзьями неделю пообщались. Уезжали они со словами: «Надеемся, что больше вас не потеряем». Ну, конечно, «потерялись» опять. Куда деваться-то? Но в 2007 году в Москву приезжала внучка Черчилля, чтобы лично поблагодарить меня за то, что я спас от смерти ее деда. Все это в английских газетах на следующий день расписали, напечатали фотокарточки наши с подписями: «советские разведчики». А эти наши друзья жили в Лондоне. Они там открывают свежую газету – и нас, пропавших, видят. Тут же вышли на связь с пресс-бюро СВР, попросили помочь найти нас. Я сказал коллегам: пусть дадут наш телефон – теперь-то чего скрываться? Они сразу позвонили, а через неделю приехали в гости. С тех пор мы постоянно поддерживаем связь. Вот недавно в Ереване вместе отдыхали. Они без конца повторяют: «А ведь мы даже не догадывались, что вы разведчики!»

– От женщин и любви мы потихоньку перешли к дружбе. Разве у разведчиков бывают друзья? Ведь постоянные переезды и тайны – не самая подходящая почва для дружбы.

– Конечно, бывают. И профессия этому не помеха. В Союзе у нас были друзья, и мы их за все эти годы не потеряли. Как дружили 60 лет, так и продолжаем, будто и не пропадали на десятилетия. И за границей у нас всегда были друзья, где бы мы ни жили. Мы их искренне любили и плакали, когда расставались.

– Разведка за последние полвека претерпела сильные изменения. Появились новые методы работы, новые технические возможности. Но тем не менее многие считают, что современным разведчикам многому еще надо поучиться у вашего поколения…

– Так и есть. Потому что человеческий фактор играет первостепенную роль. Вся эта техника, безусловно, помогает. Но если положишься только на нее, обязательно где-то споткнешься. Техника ломается, а человека не сломаешь. Если только он не предатель. Моему поколению разведчиков не на что было опереться в техническом плане, потому люди более крепкие были, больше полагались только на себя, на свой внутренний стержень. Но и сейчас разведчиков, которых мы воспитываем, учим: вы – все, а техника – это пустяк. В разведке не получится по-другому. Это же не коммерция, где раз потерял, потом нагнал. Разведчик, как сапер, может ошибиться только один раз.

– Сегодня желающих стать разведчиками стало меньше?

– Наоборот, больше.

– Можете сказать, чем новое поколение отличается от вашего?

– Поколение разведчиков, безусловно, меняется. Одно время, в 90‑е годы, у нас были трудности. В стране был разброд, и молодежь тоже растерялась. Все пошли в коммерцию, вместо учебы начали киоски открывать, пивом торговать… А сейчас все поняли, что без учебы ничего не получится. И в разведку теперь приходят очень грамотные, толковые ребята. Мы довольны. А вообще характер в каждом человеке закладывает семья. Если она благополучная, то и детей воспитают в духе любви к Родине. Вот наша задача – найти таких людей, а не случайных.

– Хотите сказать, что если человек сирота или у него мать пьет, отец в тюрьме, то из него хорошего разведчика не получится?

– Честно говоря, нам пока такие просто не попадались, потому не могу сказать.

– Может, у молодежи теперь другие мотивы и в разведку они идут чаще из-за страсти к приключениям или ради карьеры?

Супруги Вартанян

– Карьеристов мы обычно раскусываем очень быстро, и мы их не берем. Они нам не нужны. Если даже сразу не раскусываем, то в ходе подготовки (а она у нас длится 5–6 лет) все становится понятно. А вообще мотивы сегодня действительно немного изменились. Раньше, когда кандидаты приходили в разведку, никогда не спрашивали: а сколько будем получать, а что с нами будет? Сейчас – спрашивают. Мы объясняем, что в социальном плане у него все будет нормально. Это правда. Сегодня у нас есть возможности сделать так, чтобы жизнь у разведчиков была достойная во всех отношениях. Но главный наш упор – не на этом, а на том, чтобы человек любил Родину. Мы с Гоар прожили 45 лет на чужбине и почувствовали, что она значит. Без Родины мы все никто и ничто. А когда Родина за спиной – ничего не боишься.

– Лично Вы можете, пообщавшись с человеком пару часов, понять, будет ли он потенциально хорошим разведчиком?

– Нет, сразу это не видно. Мы долго присматриваемся. Если в ходе учебы появляются какие-то сложности, прощаемся с кандидатом без всяких колебаний.

– Можете ли привести хоть один пример, когда благодаря разведчикам удалось пополнить бюджет страны?

– Примеров этому сотни. Вот, скажем, раньше в России бурили скважины с помощью отечественных буров, которые выходили из строя за 2–3 часа. А потом разведчики добыли технологию, благодаря которой можно менять через 2–3 суток. Вроде и ерунда, а прибыль огромная. И так во всех сферах без исключения. Одна информация, полученная разведкой, может принести государству столько денег, что десятикратно окупит все затраты на содержание службы.

– Кстати, лично Вы помогли Советскому Союзу «подзаработать»?

– Множество раз. Я добывал сведения экономического характера. Кстати, дело ведь не только в деньгах. Разведчики добывают такие политические и научные сведения, которые позволяют менять расстановку сил в мире. Разве можно деньгами измерить огромный поток военной и научной информации по атомной теме, переданной по каналам разведки нашим ученым-ядерщикам? Благодаря нашей службе Советский Союз создал ядерную бомбу в ответ на возникшие реальные угрозы после бомбардировок Хиросимы и Нагасаки.

Да что там говорить: даже в Ватикане, где всего 4,5 тысячи жителей, есть собственная разведка, причем одна из мощнейших в мире.

– Считается, что в жизни каждого разведчика бывают провалы. У Вас они были?

– Если бы были, я бы 45 лет не продержался и не вернулся чистым в Россию. У нас провалы могли бы быть только из-за предательства. Можно многое предусмотреть и просчитать, но только не это. Тут не поможет никакая конспирация и ничего не спасет, если предатель на тебя пальцем покажет. Это относится и к тем, что недавно погорели в США.

– А может, все-таки это их роковая ошибка?

– Сейчас говорят, что они плохо работали, раз их разоблачили. Но виной всему только предатель. Кстати, все предатели плохо заканчивают – редко кто из них доживает до седых волос. Такие негодяи часто попадают под колеса машин или умирают от пьянки. Совесть их, наверное, мучает: ведь как можно предать Родину, где ты родился, где вырос, где твои друзья? Кстати, сами американцы их не жалуют – смотрят на них снисходительно, сверху вниз. А вот тех российских разведчиков, которые, даже попав к ним в руки, не сдают своих, во всем мире уважают. Вот, к примеру, Абель. Враги им восхищались. Его адвокат Джеймс Донован писал в своем дневнике: «Если б у нас такие разведчики были…» Абель, даже сидя в тюрьме, пытался его завербовать!

Кстати, и сейчас коллектив российской внешней разведки состоит из уникальных, искренне преданных людей, а сама она является одной из самых эффективных. Это признают в мире спецслужб. Отсюда и постоянные попытки дискредитировать российскую разведку в ходе различного рода информационных кампаний.

А что касается задержанных недавно в США – они проявили стойкость и мужество. Американские спецслужбы пытались подобраться к ним. Даже к их детям подходы делали. Но никто не согласился работать на американскую разведку. Вот как наши разведчики воспитали своих детей!

– А всегда удается освободить разведчика?

– Его обязательно освободят. Это незыблемое правило. Для этого используют любые средства, методы и способы – от выкупа, обмена до организации побега. Честь и хвала руководству нашей страны, что мы в последний раз обменяли разведчиков очень быстро.

– Рисковать часто приходилось?

– Разведчик каждый день рискует жизнью. Мне повезло: на моем пути предателей не было. Но готов я был ко всему. У нас у всех были отступные легенды. Даже есть и такая – в случае чего сказать: да, я российский разведчик…

– Геворк Андреевич, а давайте развеем мифы о разведке, которые создают кинофильмы. Итак, миф первый – разведчику часто приходится менять внешность.

– Это только в кино так делают. Я ни разу за всю жизнь даже не красил волосы и не сбривал или клеил усы и бороду.

– Миф второй. Разведчик стреляет как снайпер и способен нокаутировать противника в два счета.

– Ерунда. Я всегда говорю: как только человек берет в руки оружие – он перестает быть разведчиком и становится киллером. Там, где начинается стрельба, кончается разведка.

– Значит, Вы стрелять не умеете?

– Ну почему же?! Я хорошо стреляю, а Гоар еще лучше меня. Раньше нам было интересно тренироваться, но сейчас уже в тир не ходим. Я и боксом в молодые годы занимался.

– То есть сдачи всегда могли дать?

– Я и сейчас могу. (Смеется.) Но я не драчун. Я дипломат и вместо кулаков применяю мозги. Я умею дошедшего до точки кипения человека быстро и незаметно для него охладить правильно подобранными словами. Что касается спорта, мы с Гоар увлекались большим теннисом, плаванием и вообще всем тем, чем занимались люди, которые нам были нужны по долгу службы. Чтобы познакомиться с ними, записывались в разные клубы.

– Миф третий. Разведчик знает десяток иностранных языков.

– Это похоже на правду. Я знаю 8, но некоторые мои коллеги – по 16.

– А какие именно?

– Не могу перечислить, потому что еще не рассекречены многие эпизоды моей работы. А языки разведчику всегда надо знать. С собой же за рубеж переводчицу не возьмешь! Кстати, когда знаешь пару языков, остальные даются уже легко. Мы когда уезжали из Москвы в командировку второй раз – знали только английский и фарси. А потом быстро освоили остальные. Когда попадаешь в другую языковую среду, хочешь не хочешь – начинаешь понимать язык. Главное здесь – не стесняйся, болтай на их языке вовсю.

– Бывало, чтобы Вы обмолвились на русском?

– Помню, с Гоар мы были в ФРГ. Она пошла в парикмахерскую. Я прогуливался неподалеку, вернулся, она все еще сидит «в каске» и сушит волосы. Заметила меня и громко кричит по-русски: «Жора, Жора, я сейчас заканчиваю, ты не уходи!» Меня как ветром сдуло! Хорошо еще, что там у всех «каски» гудели, и никто ничего не понял.

– А дома с супругой по-русски говорили?

– Что Вы! В квартире же может быть прослушка. Однажды я вместо Гоар принял шифротелеграмму из Центра. Она была короткая, а это всегда настораживает. Обычно это означает какую-то опасность. Расшифровываю, а там написано, что мне присвоено звание Героя Советского Союза, а Гоар награждена орденом Боевого Красного Знамени. Я не поверил сначала. В мирное время – и такая высокая награда. Я побледнел. Гоар увидела и показывает мне знаками: мол, читай быстрее. А как я на всю квартиру вслух прочитаю, что стал Героем Советского Союза?.. Показал ей послание. Вышли на улицу, поздравили друг друга, а потом – в ресторан, отметить.

– В ресторан? А как же миф четвертый: разведчику выпивать нельзя?

– Вот уж совсем неправда. Разведчику можно выпить, просто надо всегда меру знать. А если ты не будешь пить, то тебя могут заподозрить. Начальник разведки всегда нам в шутку говорил: «Если кто-то из вас не пьет, меня это сразу настораживает. Такому разведчику я не доверяю». А бывало, что нужно было сделать вид, будто пьешь, чтобы твой собеседник изрядно захмелел и разговорился.

– Миф пятый: разведчик может дать себе установку поспать 20 минут и проснуться бодрым. Это я из фильма про Штирлица.

– Ну, это просто, и тут все дело в настрое. Я всегда без будильника встаю. Мне приходилось не спать по двое суток. И ничего.

– Миф шестой: люди Вашей профессии скучают на чужбине по национальной кухне. В анекдотах Штирлиц тайно печет картошку и ест селедочку с черным хлебом.

– Да в любой стране найти можно и водку, и селедку. Ешь сколько хочешь, и никто тебя за это ни в чем не заподозрит.

– Миф седьмой: разведчики тоскуют по русским песням и читают русские газеты.

– Песни петь нельзя, это точно. Мы старались и не слушать их, хотя у нас была сильная тяга. Нельзя, потому что потом будут проскакивать русские слова. А вообще по родной речи действительно сильно тоскуешь. Иногда бывает, идешь по улице, смотришь – наша пара. Я к ним поближе, а они спорят, ругаются страшно по-русски. А мне это словно музыка, так приятно послушать их, думаю, пусть еще ругаются, только бы не замолчали. Тоска по Родине очень давит, но начинаешь себя успокаивать, что ты тут нужен, что все это ты делаешь для своей страны.

Армянские и русские слова мы старались выбросить из своего словаря каждый раз, когда возвращались из отпуска на работу. Для этого даже ехали на недельку в нейтральную страну. Радио старались не слушать, русские телеканалы не смотреть. Русские газеты мы никогда не читали, они разведчику в данный момент не нужны.

– Миф восьмой: у каждого разведчика есть в арсенале ручки с видеокамерами, прочие шпионские штучки…

– У меня ничего этого никогда не было. И современные разведчики таким не пользуются. Это ведь компромат. Мне приходилось какие-то документы фотографировать, но делал я это обычным фотоаппаратом. Вот даже взять радиопередатчик. Его делали из простого радиоприемника – не подкопаешься.

– А как еще с Центром общались?

– Была тайниковая связь. Тайники подбирались, туда вкладывал сообщение, а через час человек из Центра забирал. Еще использовали почтовые адреса в разных нейтральных странах.

– На газетных статьях буквы иголкой накалывали?

– Этот метод использовался давным-давно. Мой отец в Иране раза три попадал в тюрьму по подозрению в связях с советской разведкой. И мама носила ему газеты. Он всегда возвращал ей старые, и я сам видел, как мать поднимала их на свет и читала. Тогда-то я и начал понимать, что он разведчик. Еще видел, как он на папиросной бумаге пишет донесение и скатывает его в шарик, чтобы в случае чего проглотить. После этого у нас с отцом состоялся разговор, и я заявил, что хочу стать разведчиком, как он. Отец поддержал меня и сказал: давай добивайся.

Геворк Андреевич Вартанян ушел из жизни 10 января 2012 года в возрасте 87 лет.

Георгий Санников: последние тайны ОУН

Передо мной – уникальный человек. Он лично участвовал в ликвидации остатков банд оуновского подполья в послевоенные годы на Западной Украине. Сутки напролет беседовал с арестованными руководителями, пытаясь не просто перевербовать, но и понять. Ему до сих пор пишут письма со словами: «Вы единственный, кто увидел в нас людей…» Он не боится проводить параллели между тем, что было тогда, и тем, что происходит сейчас.

О любви и ненависти лидеров оуновского (Организации украинских националистов) подполья, тайных методах и спецоперациях по борьбе с ними – сотрудник отдела оперативных радиоигр КГБ Украины Георгий Санников.

– Георгий Захарович, сегодня некоторые пишут, что никакого кровавого прошлого у Западной Украины нет и что бандеровцы в действительности не были жестоки. Это правда?

– Зверства были страшными. Но этому феномену было и свое объяснение – ненависть нагнеталась из поколения в поколение столетиями.

– Подождите про объяснения. Вы видели зверства своими глазами?

– Конечно. И видел станок для пыток, который изобрел известный в подполье эсбист Смок (он же Мыкола Козак, Вивчар). Человек подвешивался таким образом, что выкручивались все суставы. Боль дичайшая. Один из последних руководителей украинской повстанческой армии Васыль Кук (он же Лемиш) мне в тюрьме сказал так: «Если бы я попал в этот станок, то бы признался не только в том, что я агент НКВД, но что я эфиопский негус».

Практически все лидеры оуновского движения были жестоки, просто кто-то в большей степени, кто-то в меньшей. Были выдуманы десятки изощренных способов убийств. Выкалывали глаза, женщинам отрезали груди, звезды на теле вырезали, бутылки вгоняли в анальное отверстие. Колодцы забивались трупами. Возглавлявший УПА (Украинскую повстанческую армию. – Авт.) Роман Шухевич говорил: «Наша политика должна быть страшной. Пусть погибнет половина населения, зато оставшаяся будет чистая, как стакан воды». И все эти зверства они творили со своим же народом.

– Но какой должна быть идеология, чтобы заставить одного украинца так изощренно убивать другого?

– Украинцы много веков были под польским гнетом. В Станиславской области сегрегация украинского населения была чудовищной. Скамеечки для поляков, скамеечки для украинцев. Отдельно вагончики для работающих на шахтах украинцев, отдельно – для поляков. Поляки относились к украинцам как к холопам, рабам. Как такое забыть?

И ненависть в итоге передавалась на генном уровне, вылившись в волынскую резню (в 1943 году боевиками УПА во время изгнания из Волыни местных поляков было убито около 100 тысяч человек, включая женщин, стариков и детей. – Авт.). Чего стоят одни только «веночки» – когда трупы детей привязывали к дереву по кругу! Сейчас спорят, кто первым придумал – украинцы или поляки. Бытует версия о появлении такого «веночка» еще в 30‑е годы прошлого века, «сотворенного» сумасшедшей цыганкой из своих детей. Это очередная попытка отвести от себя страшные преступления.

– В какой момент ненависть к русским стала такой же, как к полякам?

Георгий Санников 1952 год

– Когда та часть Западной Украины, что была под поляками, вошла в состав Российской империи. Тогда в Галичине (три области – Львовская, Тернопольская и Ивано-Франковская, в тот период – Станиславская) возникло общество под названием «Просвита», которое выступало за сохранение украинской культуры, традиций и языка. Но «Просвита» запрещалась царской Россией. В свое время еще российский министр Валюев говаривал: «Какой там еще украинский язык?! Нет такого и не будет!»

Организация украинских националистов – ОУН – была создана в 1929 году полковником Коновальцем и несколькими военнослужащими. Во время Первой мировой войны они вступили в австро-венгерскую армию, воевавшую против России.

– Советскую власть ненавидели так же, как царскую?

– Все, что было связано с ней, даже косвенно, подлежало уничтожению оуновцами. И достаточно было, чтобы какой-то украинец выразил симпатию Советам, чтобы на следующее утро вся его семья была уничтожена.

За вступление в колхоз голосовали только вечером при выключенном свете, чтобы не было видно, кто первым поднял руку. Потому что таких «активных» ночью вешала Служба безопасности ОУН – СБ. В каждом селе были ее информаторы, которые тут же сообщали все подполью. А когда националисты приходили карать, то делали это по-бандитски, тихо, да и берегли патроны: людей они в основном душили. Для этого у оуновцев всегда были закрутки – веревочки такие… Оуновцы их нежно называли «мутузочки»…

– А евреи? Сегодня кое-кто в Украине уверяет, что в бандеровском подполье были евреи.

– Это все сказки. Евреев ненавидели так же, как русских и поляков. Объясняли это тем, что те держали лавки и трактиры, спаивали людей. Мне известно печальное исключение. Один еврей, бывший лавочник из Львова, некто Хайм Сыгал, прикинулся «щирым» украинцем, взял себе фамилию Сыгаленко, стал сотником в УПА. Какое-то время и в немецкой полиции послужил. Именно он прославился зверскими расправами над своими соплеменниками. Изощренно казнил лично не одну сотню несчастных. После войны сумел вновь превратиться в еврея и долгие годы укрывался в Западном Берлине как жертва нацизма, почитаемый всей еврейской общиной…

Схема бункера-схрона (предоставлена Г.З. Санниковым)

Для того чтобы создать в 1943 году дивизию «СС Галичина», Розенберг и Гиммлер доказывали фюреру, что жители Галичины – это скорее не украинцы, а австрийцы. Вербовка в дивизию шла через церковь и Украинский центральный комитет в Кракове. Малограмотным сельским хлопцам говорили: «Дивизия «СС Галичина» – это не эсэсовцы, а сичовые стрельцы!» От добровольцев отбоя не было. Из 80 тысяч отобрали 14 тысяч лучших. Остальных взяли на службу в полицейские отряды.

– Вы упомянули про Кука. Как удалось его задержать?

– Схватили Кука с помощью завербованного нами его связного и особо доверенного боевика Карпо. Тот привел Кука в бункер, контролируемый нами. Это случилось в 1954 году.

– Кстати, много бункеров было в те годы?

– Вся Украина в них. Их были даже не сотни, а тысячи! Бункер, схрон – по-разному их называли. Это разных размеров убежище под землей, сверху люк или другие выходы-лазы. Бункероваться националисты стали с 1944 года. Старались сами строить бункеры, а если привлекали евреев или тех, кому не доверяли, то потом уничтожали прямо на месте. В то время бандеровцы в селах всех собак перестреляли, чтобы не лаяли и не выдавали их появления.

– Сначала Вы, выходит, завербовали боевика Карпо. И как же Вам это удалось?

– О, этот же вопрос мне Кук задавал потом много раз. Восклицал: «Это же невозможно!» А мы сделали. Опишу вам Карпо. Огромного роста, с такими глазами, что ужас наводили. Зубов у него не было – их съела цинга. Карпо был страшным человеком. В крови по локоть – не один десяток людей собственноручно повесил. Кук доверял ему целиком и полностью.

Мы подослали к Карпо нашего бойца, и тот вел его через всю Западную Украину. У нашего человека был приказ: если почувствует, что Карпо его заподозрил, не задумываясь ликвидировать. Это было исключение из правил – мы всегда щадили бандеровцев (потом объясню почему), но Карпо был слишком опасен, хотя и очень нужен. И вот в нужном месте мы схватили Карпо и начали его «обработку». Мы знали о Карпо все. И что дальше села, потом леса нигде не был, города не видал. И что мечта у него с детства – мороженое попробовать и в кино хоть разок сходить. И вот, когда его наш человек привел в нужное место и он был захвачен, мы показали ему Украину. Когда он увидел Киев, то пришел в неистовое состояние. Он и не догадывался, какие города есть, какая мощь! А потом мы привезли его в Крым. Все показали ему – заводы, стадионы, театры… И он сломался. «Перековали» Карпо.

– И он отдал Вам Кука?

– Перешедший на нашу сторону Карпо привел Кука и его жену в «наш» бункер. Те от переходов так устали, что сразу заснули. Он их связал и нажал кнопку тревоги. На контрольном пункте загорелась сигнальная лампа, давая нам знать точное местонахождение. Кук проснулся. И тогда между ними состоялся примерно такой диалог (оба мне потом рассказывали):

«Друже Карпо, за гроши продался? Сейчас «твои» прибегут. Здесь баночка с золотом и деньги. (У Кука при себе было 400 граммов золота, принадлежащего ОУН.) Тебе пригодятся. Ты же знаешь, я тебя не сдам». – «Не возьму». – «Почему?» – «Я не за гроши. Я за идею».

– А самого Кука как удалось завербовать? На что он «купился»?

– Есть категория людей, которые не вербуются. Они могут оказывать какую-то совпадающую с их интересами помощь, но не более. Кук так и не перешел на нашу сторону. Некоторые считают его агентом КГБ, а на самом деле не было этого. А с воззванием к своим подпольщикам он выступил, потому что понимал: нет смысла бороться дальше, нужно сохранять кадры для будущей Украины. Это был умный, матерый враг. Блестящий конспиратор, поэтому дольше всех главарей продержался.

О том, что Кук захвачен, знали только ЦК Украины и высшее руководство Москвы. Для вида еще долгое время продолжался розыск. Его с женой поместили во внутреннюю тюрьму киевского КГБ, в специальную камеру.

– Что в ней было необычного?

– Она имела жилой вид – похожа была на обычную комнату, с кроватью и прочей мебелью. Содержание его там было настолько секретным, что знавшие о нем сотрудники соответствующего отдела были специально строго предупреждены. Раз в неделю приходил помощник прокурора республики в порядке прокурорского надзора. На это время камере придавался нежилой вид, а Кука с женой выводили в город под предлогом прогулки.

Камера у Кука значилась под номером 300. Номер был условным, такого количества камер в тюрьме не было. И вот из-за номера он проходил у нас под кличкой Трехсотый.

– А что стало с женой Кука?

– Она была тоже бандеровка (родом из Днепропетровска), довольно активная. И Кук сидел вместе с ней.

– В одной камере?!

– Да. Кругом была «прослушка», а они друг с другом говорили, могли что-то важное сказать. С Куком я стал общаться волею случая. Пришел как-то в следственный корпус, куда Кука привели на допрос. И товарищ мой из отдела должен был отлучиться. Попросил с Куком побыть, но с ним в разговор не вступать. А мне так хотелось с ним поговорить. Когда мой товарищ вернулся, да еще в сопровождении группы высоких руководителей, мы с Куком стояли, почти вцепившись друг в друга, доказывая каждый свою правоту.

И потом как-то ему говорят, что вот, мол, будет за Вами закреплен оперативный работник, который будет Вам литературу приносить, с которым Вы можете беседовать на любые темы, но не по Вашему делу. И он попросил, чтобы это был именно я. Начальство это устроило. Мне было поручено оказывать на него нужное нам идеологическое воздействие.

– Вам это удалось?

– К сожалению, нет. У него была своя идеология – националистическая. Стало также ясно, что мы не привлечем его к сотрудничеству в качестве нашего агента. Но использовать его в нужных нам мероприятиях мы все-таки сумели, потому что это частично совпадало и с его убеждениями. Работать с ним было тяжело, но интересно. Все время надо было быть начеку. Это был в высшей степени опасный противник, обладавший обширными знаниями по таким животрепещущим вопросам, как национальный и земельный. В спорах-беседах использовал не только свои идеологические выкладки, но в нужном месте применял и наши – марксистско-ленинские. И делал это виртуозно.

– А он сам пытался Вас на свою сторону склонить?

– А как же! Говорил: вот вы, большевики, пришли к власти, потому что вас города поддержали, а село всегда было нашим, и оно бы никогда за вами не пошло. Для меня сложность состояла в том, что все разговоры наши с ним проходили под слуховым контролем. Но я иногда забывал об этом, увлекался, допускал какие-то ляпы (в том смысле, что соглашался с его позицией). Но как иначе – не «подпевая» ему в чем-то, я бы не смог его расположить к себе.

– Как Вы ему «подпевали»?

– Я ему Ленина цитировал. Того Ленина, который говорил, что нельзя обижать украинцев, которые угнетались царским правительством. Который говорил, что захочет Украина уйти – пусть уходит.

– Кук говорил, что в принципе ненавидит русских, что желает им смерти?

– Нет, никогда. И я уверен, что Кук бы не взял тот лозунг, что сейчас используется на Украине благодаря американским политтехнологиям: «жидов и москалей – на ножи и на гиляки». Он был куда умнее сегодняшних киевских правителей.

– А сам Кук боялся смерти?

– Он боялся бесследно исчезнуть. Был уверен, что его расстреляют. На этом настаивал и Хрущев. Но Киеву удалось убедить этого не делать. Иначе бы создали очередного национального героя. А так отсидел свои шесть лет, мы устроили его на работу в архив МВД, чтобы всегда был под контролем. А как же по-другому?

А когда новые украинские власти предложили ему звание Героя Украины, он отказался. Хотя похороны его в Киеве в 2007 году были национальными. Венки от правительства Украины, от Министерства безопасности, от МВД… Я, кстати, успел с ним попрощаться: позвонил ему за пару дней до смерти. И знаете, я думаю, что он бы не поддержал то, что сейчас происходит. Он был за полностью независимую Украину, а не ту, которой бы управлял будь то Запад, будь то Восток. Как-то он сказал в период «оранжевого триумфа»: «Не за эту Украину мы сражались».

– Среди руководителей оуновского движения было много пар или только Кук с супругой?

– Было несколько примечательных пар. И вообще многое строилось на любви. Был такой Охримович, один из руководителей ОУН, агент ЦРУ, парашютист, заброшенный американским самолетом в 1951 году вместе с группой радистов. Он провел год с Куком в подполье, пока мы его не поймали. Они обменялись автоматами. У Охримовича был американский. Кстати, американцы забрасывали оружие на Западную Украину, но мало. Американские и английские самолеты летали над территорией Украины до 1954 года, забрасывая агентуру. Заявляю это с полной ответственностью. Просто об этом факте не знают даже многие сотрудники наших спецслужб.

– Американцы поддерживали бандеровцев?

– Да. Нельзя говорить, что это было на уровне правительства. Но на уровне ЦРУ – однозначно. И не массово это было, не интенсивно. Так вот, Охримович летел не столько по заданию установить связь с подпольем, сколько к своей невесте. Он хотел ее вывести с Украины на Запад, думал, что каналы еще есть (а они уже почти все к тому моменту были нами перехвачены).

Когда Охримович узнал, что невеста успела застрелиться, он отказался от сотрудничества и тоже был расстрелян… Среди оуновцев были верные пары. Верные и друг другу, и идее. Помню, одни такие (муж и жена), когда мы ее задержали, попросили отпустить их и тут же и ликвидировать как бы при попытке к бегству. Героями хотели уйти из жизни. У них всех была своя романтика, свои отношения. Но мы не согласились.

Вообще люди такого типа мечтали о героической смерти. Был такой случай, когда один из руководителей оуновского подполья, потеряв в бою всю охрану, один вышел с двумя пистолетами в руках, ведя огонь по приближающимся солдатам. Каждый уважающий себя оуновец имел два оружия. Наган – безотказный, но очень тяжело нажать на спусковой крючок (вот Вы, например, не нажмете), и пистолет – легкий, автоматический, но который мог отказать. И обязательно каждый носил лимонку Ф-1. Был привязан кожаный шнурок от нее к воротнику. Когда руки отказывают – чтоб можно было зубами чеку выдернуть. 3,5 секунды – и все. Многие пытались подорваться при захвате, но мы не давали. А потом они сами рады были. Потому что менялось сознание.

К счастью, наш будущий пленник никого не зацепил. Руководитель операции дал команду пулеметчику бить по ногам. Ноги ему перебили, потом вылечили. Вербовал его один из наших руководителей, вел беседу на равных. Как украинец с украинцем, во имя будущего Украины. Столкнулись две идеологии. Наша взяла. Это была честная беседа, с документальными доказательствами, об использовании западными спецслужбами подполья в своих целях – разрушения славянского единства. В результате он стал одним из наших лучших помощников, а для подполья он навсегда остался героем.

– Психотропные препараты при вербовках применяли?

– У нас были препараты, чтобы усыпить на время и обездвижить. Не более. Ядов никогда не использовали. Мы щадили националистов. Почему? Потому что они люди. Мы перевоспитать их хотели. Так что все разговоры с их стороны о нашей жестокости – это неправда. Когда бой, то да, бой есть бой, убивали. Но ни одна собака не может сказать, что мы убивали просто так. Как это зачастую делали они. Конечно, были и у нас нарушения соцзаконности, но это не было массовым явлением и всегда каралось, вплоть до ареста.

– И все-таки про любовь…

– Да, я отвлекся. Самой красивой и яркой парой среди этих оуновцев были Орлан (Васыль Галаса) и Маричка (Мария Савчин). Любили они друг друга так же крепко, как свою идею. Маричка – очень энергичная, женственная, привлекательная. Я видел ее много раз, а она меня, к счастью, ни разу. Жесткая была. Она бы убила любого врага в том кровавом противостоянии. Это единственная женщина из подполья, награжденная золотой оуновской медалью. У них с Орланом было двое детей, рожденных в подполье. Первый остался у родственников, мы его держали как приманку. Второго она бросила новорожденным и ушла по крышам.

Маричка – Мария Савчин.

Внутренняя тюрьма КГБ

– Как это случилось?

– У нас была информация, что она в Кракове. Но где именно, мы не знали. И вот обнаружили ее случайно, во время облавы в Кармелитском монастыре. Она там с ребенком была. Задержала ее польская безпека, а она ее обманула. Под предлогом, что ребенок заплакал, попросилась выйти у охранника. Там окно было, она на крышу второго этажа забралась и оттуда сбежала к мужу – он еще в подполье тогда был. С тех пор ребенка она не видела и не знает, что с ним. Хотя искала все эти годы и до сих пор ищет.

– А что с ним?

– Он выжил. Никто не знает, где он. Мы отдали его на усыновление в польскую семью. То есть людям той нации, которую она ненавидела так же, как русских. Надеюсь, она уже давно поняла, что нацизм – это тупиковый путь.

Г.З. Санников и Васыль Галаса-Орлан.

Киев, осень 2001 года

– Почему она рассталась с Орланом?

– После задержания мы продолжили с ними работу в тюрьме. Мы хотели завербовать их, а затем забросить на Запад. Казалось, нам удалось привлечь их на свою сторону. Но это только казалось. Он дал ей приказ делать вид, что она завербовалась. Он тщательно проинструктировал ее, как давать согласие на вывод за кордон и после переброски связаться там с американцами и все рассказать о положении в Западной Украине. Он был не только для нее любимым человеком, но и руководителем. Так что она согласилась. А мы не смогли проконтролировать их сговор, а она хорошо сыграла свою роль. Женщина!

В нашем деле всегда есть элемент риска, однако мы были уверены, что даже если все сорвется, она вернется к нему (он-то оставался у нас). А она не вернулась. Слишком поздно пришло понимание, что надо было не ее, а его выводить на Запад. Он безумно любил ее и детей, он бы точно вернулся. Наверное, она не была так привязана к семье. Вспомнили, как она из автобуса наблюдала за старшеньким (перед выводом на Запад через Польшу ей организовали негласное свидание с сыном), – слез у нее не было. А провожавший ее Орлан безутешно рыдал. Идея борьбы за Украину превалировала у Марички над всем остальным.

К счастью, у нас на Западе имелся надежный источник, и мы через короткое время узнали, что американцы поверили Маричке, решили провести контригру и рассчитывали на успех. Даже название ей дали пафосное – «Москва – Вашингтон».

– А зачем вы ее вообще на Запад отправили?

– Мы создали легендированное подполье во главе с Орланом, чтобы через контролируемую линию связи внедрять нашу агентуру в западные спецслужбы. Из всех оперативных радиоигр операция «Рейд» вследствие ухода Марички к американцам оказалась провальной. А «Москва – Вашингтон» получила свое развитие, но уже под нашим контролем. Вместе с Маричкой на Запад был направлен наш агент Тарас, которого американцы вскоре «втемную», как бы уже своего подготовленного курьера, перебросили в Западную Украину в специально оборудованном самолете. Но мы уже знали об этом и контролировали ситуацию. Неожиданно в нашу комбинацию вмешался сам Хрущев и приказал сбить самолет. Ему нужен был материал для выступления в ООН. С большим трудом Киеву удалось уговорить Москву не делать этого.

– А что с Орланом и Маричкой стало?

– Орлан талантлив был невероятно. И это с образованием-то в 4 класса! Как правило, руководители бандеровского подполья имели хорошее образование. После вывода Марички Орлан проживал под контролем в нашем оперативном особняке и вместе с оперработником учился в школе рабочей молодежи, где был единственным из 160 учеников, кто претендовал на золотую медаль. Умер в Киеве в 2002 году. А Маричка живет в США, у нее вторая семья, дети.

– И все-таки почему Америка поддерживала бандеровское движение?

– Американская и английская разведки активно использовали в своих целях зарубежные центры ОУН в Мюнхене. Там было много украинцев, очутившихся после Второй мировой войны на Западе. Именно среди этой украинской диаспоры западные спецслужбы находили нужных им людей для подготовки и заброски в Советский Союз. Лидеры оуновских центров доказывали своим «хозяевам», что в Западной Украине все еще активно действует вооруженное подполье, с помощью которого можно успешно получать интересующую США и Англию разведывательную информацию.

– Американцы всегда были уверены, что наши спецслужбы слишком вмешивались в судьбу Украины…

– А что было бы, если бы мы не разгромили бандеровское подполье? Сколько бы людей еще погибло? Националистическая идея – она ведь провальная. Не бывает наций чистых, особенно в сегодняшнее время. Но эта идея захватывающая. Она – как легковоспламеняющийся материал. И она при ловком регулировании щедро проплаченной массовой пропаганды легко приникает в сознание людей. Дело сделано. Остальное – за малым: свобода действий, все дозволено, убивай сколько хочешь. Тебе обещают прекрасную жизнь в будущем, не оговаривая, когда это будущее счастье наступит…

Что сегодня происходит? Даже если отбросить три четверти того, что показывают наши телеканалы, то оставшаяся четверть разве не о жесткости говорит? Биатлонистка работает снайпером, пилот бросает кассетные бомбы на мирное население… Это факты.

Я слишком много видел, чтобы сомневаться. К сожалению, мы не отслеживали ситуацию с национализмом на Украине последние годы. Мы проспали… В 1990 году во Львове был создан Украинский национальный союз – УНС. Тогда многие жители Украины называли членов этой организации украинскими нацистами. Мы промолчали.

Украинская национальная ассамблея – Украинская народная самооборона (УНА – УНСО) – открыто нацистская и русофобская. Боевики этой организации откровенно хвастаются своим участием в вооруженных конфликтах против российских войск. А помните, как ее участники несколько лет назад с зажженными факелами промаршировали по притихшему городу? Это очень напоминало нацистский Берлин 1933 года. И ведь факелы несли внуки и дети тех, кто был в подполье, кто погиб от рук советской власти, соответствующим образом воспитанные и ненавидящие все, что связано с Россией. Долгие годы они маскировались, стали коммунистами, комсомольцами… Еще Шухевичем была дана команда легализоваться, проникать в органы власти. И они проникли.

Вот тогда националистическое движение смогли остановить.

Георгий Захарович Санников ушел из жизни 11 декабря 2022 года в возрасте 93 лет.

Виталий Коротков: на войну по блату, в разведку по любви

Полвека назад в советской разведшколе случился курьез. Мудрый преподаватель рассказывал, как он работал в США с агентом. И бросил фразу: «Я дал ему наводку». Один из будущих разведчиков тогда спросил: «Почему на водку?! Почему не на чай?!» – чем вызвал сначала замешательство, а потом взрыв хохота. Это был Виталий Коротков. Кто бы мог подумать тогда, что наивный парнишка вскоре станет одним из лучших разведчиков? Что он будет получать ценнейшую информацию в разных европейских странах?

Именно Виталию Викторовичу сотрудник немецкой разведки и контрразведки, бывший оберштурмфюрер СС Хайнц Фельфе, передал более 15 тысяч секретных документов.

Уже будучи «в отставке», немец писал русскому другу письма вплоть до самой смерти. Вот они, эти листки, передо мной. Читаю их – и прямо мурашки… В них Фельфе делится самым сокровенным, советуется и просто рассказывает обо всем, что происходит с ним и с новой Германией…

А Короткову трудно не доверять. Невозможно не попасть под его обаяние даже сейчас. Он сидит сейчас передо мной, поет романсы на немецком, вспоминает войну и свою работу в Германии. И глаза сияют, как будто ему 17, а не 87.

– Виталий Викторович, Вы ушли на фронт в 15 лет. Неужели Ваши родители, а отец был генералом, не пытались Вас остановить?

– Мама сама написала отцу письмо, в котором просила помочь мне. Я к тому времени уже дважды убегал из дома на фронт, но меня ловили и возвращали. Отец помог, меня взяли. Он сам прошел не одну войну. Был даже в чапаевской дивизии. Так что благодаря отцу меня зачислили в танковое подразделение. Я сразу попал на Курскую битву, но на относительно спокойный участок. Мы занимались эвакуацией и ремонтом подбитых танков. Тогда на передовой я был всего несколько раз, так что особого геройства мне, еще мальчишке, проявить не удалось.

Ева Меркачева с Виталием Коротковым и Георгием Санниковым в Пресс-бюро СВР

– А что поразило Вас на войне?

– Меня потрясали смерти не в бою, а из-за болезни или по случайности. Однажды на моих глазах погиб мой самый близкий друг. Он прыгнул в окоп, неловко держа автомат. И оружие выстрелило прямо ему в голову. Друг умер мгновенно. А я стоял, будто парализованный от ужаса и горя…

Вы меня лучше спросите о чем-то хорошем.

– Конечно… Как Вы праздновали День Победы? Уж этот день точно для Вас был полным радостных мгновений.

– 9 мая 1945 года я был в Хабаровске. Наш выпуск из танкового училища направили на 2‑й Дальневосточный фронт. Полдня мы провели на улицах. Гуляли, целовались, обнимались. А потом в гостинице офицерской – неловко вспоминать, но что было, то было, – напились. Что пили? Водку, конечно.

– Ваше имя есть на Рейхстаге. Вы дошли до Берлина?

– Тут целая история была. До Берлина я не дошел, но так хотелось увидеть Рейхстаг! И тут мне дали направление на службу в Австрию, в Центральную группу войск. Дорога пролегала через Берлин.

1 января 1946 года с трудом нашел дорогу к Рейхстагу, потому что даже наименований улиц не было. Кругом царила разруха: битый кирпич, остатки домов…

Возле Рейхстага был довольно большой оживленный рынок. Видел я там американских солдат, которые торговали сигаретами, и немцев, которые пытались продать самое разное барахло, чтобы, наоборот, купить эти сигареты. Меня все это мало интересовало. А вот у Рейхстага я провел несколько часов. Долго читал надписи, фамилии… И не мог удержаться – сам начертал свое имя. Вечером я нашел забегаловку, заказал пиво, и сидел, слушал немецкую речь. Тогда я еще и сам даже думать не мог, что скоро вернусь в Берлин.

– Ваши друзья-разведчики рассказывают историю про некую Анну Ивановну, благодаря которой якобы Вы пошли в разведку. Это байка?

– Нет! Все правда. Это было в 1951 году, когда я уже заканчивал институт. К нам пришла симпатичная женщина, позвала меня на беседу. Она не представилась, была улыбчива и дружелюбна. Она дала заполнить мне анкету. Такая толстая-толстая анкета была. Меня заинтересовало: откуда вообще эта дама? Женщина ничего не говорит. Тогда я стал искать, кто анкету печатал. Смотрю, на последней странице указано – Министерство иностранных дел. Я подумал: неужто МИД? Я тогда не знал, что разведка называлась Комитетом информации при МИД. Потом была еще одна встреча. Загадочная незнакомка сказала: «У Вас будет комиссия по распределению, и когда Вас спросят, куда Вы идете, скажите: к Анне Ивановне». Я спрашиваю: «А кто такая Анна Ивановна? Вы? А что за работа?» Она в ответ только улыбалась: «Вас ждет интереснейшая жизнь». Так и оказалось!

– Почему выбрали именно Вас?

– Не знаю. Не думаю, что я чем-то отличался от своих сверстников. Учился я хорошо. А то, что я фронтовик, – так половина в нашей группе воевали.

В общем, вызвали меня на Старую площадь, в здание ЦК КПСС. Я был не один, нас там собралось много парней. Огромная комната, посредине стол и стул. За ним сидел мужчина. Ты подходишь, он спрашивает: кто такой? Называешь себя. И он после этого: «Решением ЦК КПСС Вы направляетесь на работу в разведку. Есть возражения?». Ну какие могут быть возражения?

Виталий Коротков

Я представления не имел по-настоящему, что такое разведка. Моя семья никакого отношения не имела к спецслужбам. И тут началась для меня совершенно другая жизнь: тайнопись, микрофильмирование… Вскоре меня послали в Австрию, а потом в Германию.

– Было внутреннее сопротивление, когда узнали, что Вас отправляют в Германию? Все-таки Вы воевали, на Ваших глазах немцы убили столько Ваших товарищей…

– Нет, не было. Было бы глупо и неправильно судить народ, простых немцев, за то, что сделал Гитлер. Кроме того, разведчик не выбирает, куда ему ехать.

– Немецкий язык Вы выучили еще в годы войны?

– Нет. Когда я добрался до Берлина в 1946‑м, то знал всего десяток слов по-немецки. В институте я потом учил язык, но знания все равно были примитивны. А вот уже в разведшколе началась серьезная подготовка. Группа была всего из двух человек – меня и моего товарища. Перед нами поставили задачу за 10 месяцев освоить курс пяти семестров иностранного вуза. Мы освоили. Занимались немецким ежедневно по 4 часа. Кроме этого много читал, пел романсы Шуберта. До сих пор все слова помню. Хотите послушать? (Поет романс.)

– Ого! У Вас прекрасный баритон! О чем песня? О чем-то хорошем?

– Ну, естественно! О весне, о цветах, о том, как все распускается и цветет. А еще мы хорошие революционные песни пели на немецком. Так я язык и выучил.

– А под прикрытием какой легенды работали? Уж не певца ли романсов?

– Было много легенд. (Смеется.) Я был стажером сначала аппарата верховного комиссара, а потом посольства в Австрии. Позже я выступал как корреспондент армейской газеты, как студент юридического факультета немецкого университета – и на самом деле занимался пару семестров. Одно время был представителем издательства литературы на иностранных языках. Но всегда выступал как представитель СССР, то есть не скрывал, что я русский.

– Знаю, что Вы в совершенстве владеете разведывательным искусством. Это прирожденное или Вас научили каким-то особым секретам?

– Нас учили оперативной работе, а вот как устанавливать контакт – здесь многое зависит от твоих индивидуальных особенностей. Правил не было. Никаких психологических трюков, гипнотических приемов – ничего такого. Это я Вам точно говорю. Но каждый разведчик должен был найти тот самый способ, чтобы привлечь человека, заинтересовать его, побудить искать встреч с тобой. Это основа для дальнейшего развития отношений.

– И как Вы это делали?

– Я всегда искренне интересовался человеком. Не потому, что это моя работа, долг родине, а именно потому, что он был мне сам по себе интересен, понимаете? Тогда он раскрывается от этого твоего внимания. Ты узнаешь, что для него важно, и используешь, для того чтобы в этом глубже разобраться и в итоге стать для него интересным собеседником. Он любит театр? Я изучал все постановки. Он охотник? Я разбирался в марках охотничьих ружей.

Расскажу одну историю. Я работал с ценным источником, а тот попал в больницу и там скончался. И тут раздается звонок. Звонит его шеф и говорит: «Я открыл сейф и обнаружил Ваш телефон и какие-то материалы, которые, очевидно, предназначались для Вас. Вы готовы встретиться?».

– Вы не побоялись?

– Нет. Если ты боишься, то в разведку тебе лучше не идти. Я пришел на встречу. Мы поговорили, и я понял, что человек может быть очень полезным для нас. Мы стали с ним общаться. Все больше и больше. Прошло совсем немного времени, и мы крепко подружились. Наши отношения переросли в доверительные, и я ему сделал предложение о сотрудничестве.

– Расскажите о Ваших самых примечательных оперативных контактах.

– Они все были очень интересными. В Австрии у меня на связи был один католический священник. Он имел доступ и к внутриполитической, и к внешнеполитической информации, был близок к иерархам церкви. Однажды на встрече в Вене он отлучился на мгновение в туалет – вернулся уже без сутаны, в гражданской одежде, совершенно не похожий на священника!

Был один интересный персонаж – ученый. Он придумал, чтобы мы купили одинаковые портфели. Он приходит на встречу со своим, я со своим, мы обменивались, он уходил с моим, а я с его. Потом такие сцены я видел уже в кино.

А вообще мы искали тех, кто готов с нами сотрудничать, кому наша идеология понятна. Представителей думающей творческой интеллигенции.

– Были те, кто становился агентом исключительно из-за денег?

– Были. Но мне повезло, я с такими не работал. И с женщинами мне тоже не приходилось работать. Возможно, это в какой-то степени специфика Германии. Чаще всего доступ к нужной нам информации имели именно мужчины, занимающие определенное положение.

– Неужели немецкие женщины вообще не играли никакой роли для советской разведки?

– Играли, но их чаще использовала разведка ГДР. Они посылали своих нелегалов-мужчин в ФРГ, те там искали контакты с молодыми сотрудницами МИДа, секретаршами бундесвера, завязывали любовные отношения, вербовали, получали информацию.

Кстати, я отлично знал Маркуса Вольфа, который в то время возглавлял МГБ ГДР. Познакомились, когда его только назначили начальником разведки. Мне пришлось ему рассказывать, как я работаю, какие методы использую. Наши разведки постоянно взаимодействовали.

– Уже давно рассекречено, что Вы работали с Хайнцем Фельфе… Он был не просто в разведке Германии, он относился к ее элите! Вы не боялись с ним сотрудничать с учетом его «бэкграунда»?

– Нам нужны были люди, близкие по духу, где бы они ни служили и где бы ни находились. Опасности не было. Да, он воевал против нас – но в основном за письменным столом. Да, это был человек чуждый нам – но работал он в основном по Швейцарии, где принимал участие в разработке очень интересных комбинаций.

Хайнц Фельфе родился в 1918 году в Германии. В 1936 году вступил в СС. Работал телохранителем высоких чинов национал-социалистической немецкой рабочей партии. В 1943 году стал сотрудником разведки и уже через несколько месяцев – начальником управления по Швейцарии. В 1944 году получил звание оберштурмфюрера СС. В 1951 году Фельфе стал советским агентом под псевдонимом Пауль.

К концу войны он решил выбраться из этой преступной организации. Он попросил отправить его на фронт, попал в Голландию – занимался там переброской агентуры в тыл к англичанам и затем был пленен. А перед этим случилось то, что во многом определило его отношение и к войне, и к американцам с англичанами.

– Бомбежка Дрездена?

– Да. 13 февраля 1945 года его родной город – один из самых красивых не только в Германии, но во всем мире – был разрушен. Погибло много его родных, друзей.

– Как Вы с ним встречались?

– Когда он работал в западногерманской разведке, мы встречались в основном в Австрии и Бельгии. Я приезжал с записывающей аппаратурой. Плюс Хайнц передавал уже готовые материалы.

– Агентов Фельфе Вам все-таки раскрывал или нет?

– В свое время он сказал: «Друзья, я дам вам все, что будет проходить через мои руки. Но есть одна просьба: если я буду давать данные на агентов, вы их, пожалуйста, не арестовывайте и не разоблачайте. Это таит опасность для меня». И мы свято придерживались этого принципа.

– До сих пор не было известно: Советский Союз ему за работу платил или он делал все исключительно за идею?

– Конечно, мы платили. Но делал он это не за деньги, а за идею. Он был готов с нами сотрудничать. Более того, он считал это своим долгом. Он был убежден, что политика Советского Союза в наибольшей степени отвечает интересам Германии.

Когда его арестовали, я очень переживал.

Судебный процесс над Фельфе начался 8 июля 1963 года. Каждую ночь его будили по девять раз, чтобы убедиться, что он не покончил жизнь самоубийством. Но Фельфе держался молодцом. Приговор: пятнадцать лет лишения свободы. Отправили в тюрьму в Нижней Баварии, где его подвергали унижениям и оскорблениям, лишили переписки с членами семьи, ужесточали режим.

Он отсидел 6 лет, потом его обменяли на 21 шпиона! Представляете ценность Фельфе? Мы выполнили наше обещание – не бросили его. Мы ничего не пожалели бы, чтобы вытащить его.

К сожалению, после его обмена я только один раз встретился с ним. Это было в Берлине. Мы с ним обнялись, поговорили. Но у нас не принято было, если ты больше не работаешь с этим человеком, продолжать с ним общаться.

После тюрьмы он переехал в ГДР. И, естественно, наши друзья помогли ему устроить свой быт. Он поселился в хорошем доме в пригороде Берлина, приобрел машину, стал преподавать в университете. Естественно, местные власти после воссоединения Германии знали, кем он был и чем занимался. Но он уже отсидел, стал свободным гражданином. Так что никаких претензий к нему быть не могло.

– Виталий Викторович, Вы бы хотели снова попасть в Германию?

– Конечно. Я был там после объединения всего четыре раза. Пускали меня без всяких проблем, хотя там прекрасно знают, кто я. В последний раз – в 2008 году – ездил на 80‑летие одного из своих друзей. Интересно, пустят ли сейчас?

Виталия Викторовича Короткова не стало 11 сентября 2022 года в возрасте 94 лет.

Алексей Козлов: наш человек из химчистки; последнее интервью легендарного разведчика

Алексей Козлов был такой… одним словом, железный! Он всегда искренне печалился, когда видел, как люди предают и убивают за деньги. Как будто догадывался, что точно так же будет предан однажды сам. Два года нелегал провел в африканской тюрьме, где его морили голодом, где при нем убивали людей, да и самого его чуть ли не каждую неделю выводили на расстрел. И он выжил. Уже потом советского разведчика обменяли на 11 иностранных шпионов.

Его послужному списку любой супергерой позавидует: ядерные разработки, промышленные тайны, политические секреты. Свое последнее интервью Алексей Козлов дал автору.

Мы встретились на съемочной площадке фильма о нем. После команды «Стоп! Снято!» Алексей Михайлович углубился в свои воспоминания, покручивая неизменную сигарету. К этому времени он уже решил для себя, что давать интервью больше не будет. Их, впрочем, и так можно было по пальцам пересчитать. Хотя не могу сказать, что Алексей Михайлович неразговорчив. Напротив. Вы ему любую тему подбросьте, и он на одном дыхании, не повторяясь, без остановки будет часами говорить. Но вот что касается государственных секретов… Тут отношение другое и разговоры особые. Лет десять назад, когда самого Козлова только-только рассекретили, он мог поведать о своей работе весьма скупо. А что сейчас?

Разведчик Алексей Козлов

Я присела рядышком. Молчим. И вдруг Алексей Михайлович берет разговор в свои руки.

– Вот Вы спросите у меня для начала, как я в Москву из Вологды с деревянным ящиком пришел?

– И как?

– А вот так. Чемодана у меня не было. Это тогда большая редкость была. Но разве ж это могло остановить юнца, у которого столько планов на будущее? Так что ящик перевязал и туда вещи свои сложил. Да их-то и было немного. И замок висячий снаружи прикрепил. Чувствовал себя почти Ломоносовым и возвращаться домой не собирался.

С этим ящиком на плече Алексей Козлов в 1953 году приехал из Вологды в Москву поступать в МГИМО. Прошел конкурс с первого раза, поразив экзаменационную комиссию потрясающим немецким языком. Говорит, что все это заслуга его школьного учителя – поляка Зельмана Перцовского, который был просто влюблен в немецкий и любовь ту передавал ученикам. Ну а на выпускном курсе института, после практики в Дании, подошли к Козлову серьезные люди в штатском и предложили работать в разведке.

– Я ни секунды не раздумывал. Только сразу попросил, чтоб работа была оперативная. А не с писаниной связанная. Но куда там! У меня на пальце даже шишка выросла от «оперативной работы».

К нелегальной разведке готовили Козлова три года. За это время выезжал и в ГДР, и в Данию, и в другие страны. Язык усовершенствовал до предела, вот только подхватил в Германии саксонский акцент. Потом это едва не сыграло с ним злую шутку – в Австрии инспектор уголовной полиции засомневался в его личности, признав в нем саксонца.

– Выкрутился! – восклицает Козлов. – Сказал, что мать действительно из Саксонии, но отец австриец. Мне повезло, что этого полицейского больше интересовали разговоры о девушках. А потом был еще один случай в Тель-Авиве. Барменша мне, как истинному немцу, предложила гуляш с картофелем и пиво. И так вышло, что рядом парень сел из Союза. И ему, как истинному русскому, подали селедочку, лучок, черный хлеб и запотевший графинчик. Я чуть слюной не подавился, когда он начал хрустеть да запивать все водочкой. Так хотелось и мне попросить! Но… нельзя. Разведчик должен быть безупречен во всем, поскольку он всегда и везде на задании.

Это «всегда и везде» то же, что «здесь и сейчас». Предельная собранность, умение чувствовать каждое мгновение и выжимать из него максимум – для разведчика это главное. У Козлова же был еще собственный «конек» – умел вливаться в любую компанию и сразу становиться «своим в доску». Вот на вид такой вроде простой. А как улыбнется, примет позу нужную, заговорит – и перед вами уже удачливый бизнесмен, или богатый путешественник, или интеллигент-чертежник. Козлов примерил на себя добрый десяток профессий и судеб.

– Первая и основная «легенда» как раз была, что я технический чертежник, – рассказывает Алексей Михайлович. – Я терпеть не мог эту специальность. Хотя без ложной скромности признаю, что освоил ее по высшему разряду. За три месяца в Дании окончил институт, программа которого рассчитана на три года. Ночами не спал, но сдал экстерном все экзамены.

Одной из первых командировок был Алжир. Козлов (у него тогда был фальшивый немецкий паспорт) устроился в архитектурное бюро, где работали швейцарцы. Бог его знает: то ли нюх у него был на нужных людей, то ли ему Центр подсказку дал, но оказалось, что эти швейцарцы входят в тайный политический совет президента Алжира Ахмеда бен Беллы. Так что Алексей Михайлович много чего интересного узнавал от своих коллег.

– А через год бен Белла стал Героем Советского Союза, – говорит Козлов. – И знаете, это была в том числе наша и моя заслуга. Почему – сами догадайтесь.

Советский разведчик научился проникать за любые закрытые двери, и те люди, которые всегда держат язык за зубами, не могли устоять перед его обаянием и сами выдавали все свои секреты. Он, конечно, делал вид, что все это его, простого чертежника, не интересует и вообще во все это он мало верит. Чем только больше подзадоривал! И то, что другие узнавали путем неимоверных усилий, затрачивая кучу времени, Козлов мог выяснить, «просто болтая» в каком-нибудь баре где-нибудь на краю земли.

– Думаю, все получалось потому, что никогда не допускал даже мысли «не смогу, не справлюсь, не получится», – говорит Козлов. – И я всегда знал, что один разведчик часто может сделать то, чего не может сотня военных или политиков. И не только разведчик. Главное, чтобы он верил, что ему действительно по силам все, в том числе спасти мир.

Специально психологии Козлова никто не учил. Но он сам проштудировал десятки книг и научился видеть мотивы поступков людей. Умел приободрить или, наоборот, мгновенно деморализовать собеседника.

За всю жизнь у Козлова было только две страсти: разведка и марки. И про марки он может увлеченно рассказывать часами. Собирать их он начал еще в СССР и до последних дней не расстается с этим своим увлечением. Марки Козлову очень помогли в его работе. Со многими нужными людьми сближался именно на почве филателии. К тому же любой свой отъезд, свое неожиданное исчезновение и странное поведение можно было объяснить тем, что добывал удивительную марку. Все ведь знали, что филателист за удачную находку чуть ли не душу готов продать. А еще когда «русский немец» Козлов попадал в чрезвычайную ситуацию, то сосредотачивался, представляя, как перелистывает альбомы со своими марками, как разглядывает их. Помогало, даже когда его зверски пытали. Так что марки тоже послужили Родине.

– У меня их было очень много, – смеется Козлов. – Среди них были такие, за которые филателисты буквально на все готовы. Но для меня важна история. Я вот смотрю на марку и вижу то, чего Вы не увидите. Исторические события, страны, персонажи. Если только знать, когда и при каких обстоятельствах ее напечатали, уже получится целый роман.

О первой своей страсти – разведке, Алексей Михайлович говорит скупо. Но если начинает рассказывать – истории такие, что дух захватывает. Например, когда Козлов работал в Бельгии, он сделал головокружительную карьеру. Но не разведчика, что вы. Начав чернорабочим, «наш человек в Брюсселе» стал генеральным директором самой крупной в стране химчистки! Алексей Михайлович любит повторять, что, даже работая в химчистке, можно было добывать актуальную информацию. Уж он-то точно знает, о чем говорит…

А.М. Козлов с Владимиром Путиным

Когда Козлова арестовали, он услышал дословно следующее: «Ты обвиняешься в терроризме. А значит, ты не имеешь права на адвоката, на общение с внешним миром и на получение любой информации».

– Это хорошо, что я могу назвать имя человека, которого считаю предателем, – твердо говорит Козлов. – Олег Гордиевский. Мы вместе учились в МГИМО, были в комитете комсомола. Потом он так же, как я, попал в разведку. Был нашим резидентом в Лондоне. Но тайно работал на британскую разведку. Его сгубила любовь к деньгам, к красивой жизни. Сбежал в 1985 году. К тому времени всем стало понятно, почему меня арестовали в ЮАР.

Алексей Михайлович был командирован Центром в ЮАР еще в 1977‑м. В его задачу входило найти подтверждение тайных связей ЮАР с Западом. Официально США, Англия и другие западные страны объявили ЮАР экономический бойкот, но на деле оказывалось, что Америка покупала здесь, к примеру, уран. Еще шли слухи, что в ЮАР разработали атомную бомбу (была зафиксирована похожая на атомный взрыв вспышка неподалеку от Кейптауна). Козлов раздобыл доказательства, что бомба есть, успел передать их Центру. Арестовали Козлова в ЮАР в 1980‑м. Прямо в день задержания разведчика-нелегала умер от разрыва сердца его отец. Совпадение?..

– Меня пытали и днем, и ночью. Били, не давали спать – каждый час будили и выводили на проверку. В камере был динамик, и из него доносились жуткие крики, стоны людей. У моего следователя в кабинете висел портрет Гитлера. Он сам был настоящим нацистом, для которого люди были мясом. Я стоял на своем, что я немец и не понимаю, в чем меня обвиняют. А потом как-то на допросе дают мне мою фотографию. Я ее перевернул, и там вижу «А.М. Козлов». После этого я сказал: «Да, я советский офицер, разведчик». Больше они ничего не услышали от меня за все два года. В Центре меня искали, посылали телеграммы. В контрразведке ЮАР их приняли, потребовали, чтоб я расшифровывал. А я соврал, что уничтожил шифрблокнот.

Сам Козлов не знал, что творилось в мире все эти два года. В Москве отгремела Олимпиада-80, люди простились с Высоцким – да мало ли событий в беззаботной жизни «развитого социализма».

А в тюрьме ЮАР – ни газет, ни радио, ни свиданий. «Кормили так плохо и так мало, что еда все время снилась. Картошечка на пару, огурчики, селедочка… Я с 90 кг похудел до 58».

Полгода Козлов просидел в камере смертников в тюрьме Претории. На стенах кровью и гвоздем были нацарапаны последние слова тех, кто там сидел и кого повесили. Каждую неделю по пятницам в пять утра его водили на казни.

– Виселица на втором этаже, под ней люк, – вспоминает Козлов. – Люк опускался, человек падал. А внизу стоял доктор Мальхеба. Он делал укол в сердце повешенному. Контрольный. А еще я каждый день мог видеть, как по коридору проносили трупы. Заслонка, которая снаружи закрывала глазок в моей камере, была оторвана…

В мае 1982 года Козлова освободили. Точнее, обменяли на одиннадцать шпионов, которые сидели в ГДР, и одного армейского офицера ЮАР, пойманного кубинцами в Анголе. Он вспоминает, что за ними ехал целый автобус с вещами (у некоторых по два-три чемодана было). А сам Козлов был с котомкой, где лежали ремень от тюремных штанов, кусок зеленого мыла и машинка для скручивания сигарет, которую подарили ему заключенные.

– На прощание следователь крепко пожал мне руку, – рассказывает Алексей Михайлович. – Попросил прощения за все то, что со мной произошло. Сказал, что я нормальный мужик и настоящий парень. После рукопожатия в руке моей оказался значок полиции безопасности ЮАР с правом ареста.

Вернувшись на Родину, Алексей Козлов работал какое-то время в штаб-квартире СВР. Потом не выдержал, позвонил Юрию Дроздову (в то время руководителю нелегальной разведки) и сказал: отправьте меня на задание. Это было немыслимо! Чтобы раскрытый и отсидевший разведчик опять поехал и опять по нелегальной линии! Риск был огромный, и на него надо пойти не только ему самому, но и его руководителю. Дроздов рискнул. И Козлов еще на 10 лет исчез из поля зрения. Чем он занимался? О, много всего было. Работал в основном в тех странах, с которыми мы не имели дипломатических отношений и где возникали кризисные ситуации. Козлов говорит, что обзавелся новыми ценными связями. И при этом все делал исключительно сам. Был очень осторожен. Коллеги из СВР говорят, что Алексей Козлов часто делал буквально невозможное. И те сведения, которые он раздобыл, до сих пор актуальны. Козлова наградили орденом Красной Звезды, дали звание Героя России. А он до последнего занимался подготовкой молодых сотрудников.

Когда мы с ним общались, он мог неожиданно спросить что-нибудь про музыку или живопись. Оказалось, отлично разбирается и в той, и в другой теме. И так во всем! Он вообще как будто ходячая библиотека, уникум. Мне казалось, что, случись чего, он сам себя в два счета вылечить может, причем одним только правильным настроем.

Кстати, Гордиевский до сих пор жив. По слухам, он серьезно болен. Только в отличие от Козлова в трудные для себя дни не может даже ступить на родную землю (заочно приговорен к смертной казни за предательство). Да и богатств особых он так и не нажил, существует на скромную пенсию, которой едва хватает на лекарства.

А вот Алексей Михайлович до последнего вздоха был в центре внимания друзей и близких. Все они верили, что он справится с болезнью, ведь он железный…

Алексей Михайлович Козлов умер 2 ноября 2015 года в возрасте 80 лет.

Юрий Шевченко: «друг» Пикассо

Художник с мольбертом и палитрой на Монмартре. Друг Пикассо (так он себя представляет) с безупречным французским и настоящим французским паспортом. Он рисует сумасшедшей красоты этюды и дружит с богемой.

Но это только одна его жизнь. В другой он – русский разведчик-нелегал, который добывает уникальную информацию для Центра.

Этот художник – Герой России Юрий Шевченко. Его имя в списке рассекреченных в 2020 году главой СВР России Сергеем Нарышкиным разведчиков.

Пожертвовать жизнью ради Родины – не самое сложное. Сложнее отдать ей мечту. Но взамен можно обрести то, чего не даст ни одна другая работа.

– Юрий Анатольевич, Вы ведь архитектор по образованию. Когда Вас брали в разведку, прикидывали, что можно использовать Ваши архитектурные и художественные знания?

– Конечно. И я считаю, правильно они сделали, что нашли такого человека, как я.

Автор книги с разведчиком Ю.А. Шевченко во время беседы

Я не мечтал стать разведчиком, отнюдь. Когда у меня спрашивала учительница: «Юрочка, а кем ты хочешь стать?» – то отвечал, что стану только архитектором.

– Откуда такая мечта вообще появилась?

– Мы как-то ехали с бабушкой в деревню на Кубань. Проезжаем через Сталинград. Я смотрю: вокзал – руины. Кругом разбитая техника. Степи все выжженные, черные. Жутко. Представляете, вечерело, поезд проезжал мимо небольшой деревни, и остался в памяти такой образ: огород и стоит чучело – рубашка какая-то и вместо головы человеческий череп. Вот настолько меня, мальчишку, это поразило, что я решил: чтобы этого никогда не было, надо строить. Буду рисовать здания и города, архитектором стану. Ну а если я что решил, надо это претворять в жизнь. Поэтому окончил детскую художественную школу № 1 в Москве. Педагоги у нас были великолепные. Приходилось учиться одновременно в двух школах: у меня два аттестата зрелости – об окончании художественной школы и общеобразовательной. Прибегал из школы, первая смена, быстро кушал и бежал в другую. А когда уроки делать? Поэтому я привык все запоминать, что учителя говорили. Вот отсюда еще у меня такая память, которая в разведке пригодилась.

После школы я поступил в Московский архитектурный институт. Как говорили профессора, такие студенты рождаются раз в 100 лет. Я уже тогда был исторической личностью, потому что в истории Московского архитектурного института оказался единственным и последним сталинским стипендиатом и первым ленинским стипендиатом. Директор института (это как сейчас ректор) Николаев говорил: «Юр, тебе распределение никакое не грозит, ты остаешься у нас. Задание тебе: 3 года – кандидатская диссертация, 5 лет – докторская». Я отвечал: будет сделано. Я знал, что это просто. «Ну и остаешься сейчас ты ассистентом заведующего кафедрой промышленной архитектуры». Там академик Фесенко был завкафедрой, великолепный педагог, хороший архитектор и организатор учебного процесса, но уже в возрасте человек, надо было ему замену готовить – профессора решили, что я достоин стать его преемником. Как-то недавно в гостях у друзей встретил сына этого Фесенко. Он мне: «Отец рассказывал о Вас очень много. Он говорил, что был такой талант по фамилии Шевченко, лучший студент из всех, кого учил. И он с сожалением говорил, что потом этот студент куда-то делся. Я ему: «Думаю, папа, он ушел в разведку».

– Они Вас разгадали! Надо же. А как Вы пропали?

– Я не сразу пропал. Сначала попал (теперь-то я знаю, что это было неслучайно) в архитектурный вуз ГДР, чтобы немецким языком овладеть в полном объеме. Я в одиночестве в немецкой среде жил. И там был интересный 3‑й секретарь посольства, который отвечал за всех студентов, обучающихся в ГДР. Я и не думал, что он как-то связан с разведкой и что есть резидентура, оказывается, где-то. И он часто приезжал в Ваймарскую высшую техническую школу, где я учился, из посольства в Берлине – посмотреть, как себя веду, не безобразничаю ли, не пью ли слишком много пива.

И уже по возвращении на родину я его встретил в коридоре нашего института на Рождественке. «Здрасьте» – «Здрасьте». «Какими судьбами? Как у тебя с распределением? Остаешься в институте? У меня есть к тебе лучшее предложение». Я ему: «Меня ничего не интересует, это моя любимая профессия, я буду ее передавать будущим архитекторам. И сам буду заниматься творчеством». – «Нет, у меня есть еще более интересная работа. Работа с людьми». – «Ну, я и так буду работать с людьми, студентами!» – «Но знаешь, эта работа еще связана с выездом за границу». А это тогда была замануха (это был 1963‑й год) – выезд за границу. Но я был уверен, что и так буду ездить за рубеж, стану членом Международного союза архитекторов, а у них симпозиумы за границей.

Юрий Шевченко

Через несколько дней меня вызывают в отдел кадров. О-па, а там сидит мой знакомый и нахально читает мое личное дело. Говорю: «А там есть мои экзаменационные работы? Вот это мне надо посмотреть, за что мне поставили «4».

За все время обучения это была единственная четверка. Он дал посмотреть. А потом завербовал.

– Как уговорил, с учетом того, что профессия архитектора была мечтой?!

– Он сказал: «Мы хотим предложить Вам учебу в высшей разведывательной школе Советского Союза». Я задал единственно правильный вопрос: «А разведка без архитекторов обойтись не может?» Он сказал хорошие слова (наверное, у него это была самая короткая вербовка в его жизни): «Нет, разведке архитекторы не нужны. Ты нужен Родине. И только ты». Я говорю: «Дайте мне три дня подумать». Я так сказал не потому, что мне надо было действительно поразмыслить. Нет, я сразу знал, что принимаю это предложение, ведь Родина позвала. Но мне надо было три дня погоревать, чтобы этого никто не видел.

– Трагедия…

– Да, это было трагедией для меня. Но я, отгоревав, никогда потом не пожалел о своем выборе. И я думаю, что они с самого начала знали, что я пригожусь как архитектор. Мне в разведшколе задавали этот вопрос: «Скажите, как Вы считаете, как можно использовать Ваши знания архитектора в разведке?» Я говорил: извините, на этот вопрос я ответить не могу, потому что не знаю, что такое разведка».

– Как все-таки удалось архитектору проявиться в разведке?

– О! Из меня сделали иностранца. Сначала хотели сделать немца, потом посмотрели на мой нос: «Какой он немец? Это же француз! Будет болтаться с этюдником на Монмартре, богема у него будет портреты рисовать». Они за меня уже всю мою жизнь придумали наперед.

Короче говоря, о том, что я буду нелегалом, я не мечтал. Моя специальность оказалась подспорьем для того, чтобы у меня было прикрытие в ЮНЕСКО.

Никаких фальшивых документов, между прочим. Если я француз, то я знаю, кто мои родители, где меня крестили, и там была запись в книге, что вот такой мальчик родился тогда-то… Все по-честному. Французские власти выдали мне документы. Никаких фальшивок у меня не было. Я нормальный «француз», и я знал всю свою жизнь. И какая она была трудная, эта жизнь. Вы расплачетесь, если я буду рассказывать о своем вымышленном детстве.

– И Вы на самом деле стали художником на Монмартре?

– Да! Купил мольберт, этюдник. Великолепное общество меня окружало. Богема – художники, артисты.

– И, я так понимаю, была возможность знакомиться с людьми, которые потом для разведки что-то могли сделать, принести какую-то ценную информацию?

– Они будут позже. Расскажу эпизод из своей новой жизни. В один прекрасный день я оказываюсь в одной из стран Европы. Французский художник в берете. Я занимаюсь искусством, работаю в библиотеках, изучаю теорию, делаю зарисовки древних памятников. Делаю научную работу «Проникновение мавританского стиля в европейскую архитектуру»…

– Вы меня уводите от темы?

– Это я умею! Вот Вы правильно вопрос ставите, какого рожна я там? У меня задание было. Информационное. Политические, военно-политические и экономические вопросы в себя оно включало.

– А как художник может знать о политике или экономике?

– Вот снова совершенно верно задаете вопрос. Я придумал как. Я решил открыть в этой чужой стране свое дело. Свою мастерскую архитектурную. Я знал, что мне нужно примерно 5 сотрудников, бизнес-план. А денег у меня хватало.

По легенде, я начинал свою трудовую жизнь в одной из африканских стран. И вот когда там произошла революция и кровь лилась рекой, я уехал.

– То есть Вы были, по легенде, очень богатым художником?

– Да, я кое-что унаследовал. И мне надо было, в соответствии с моим планом, выяснить, есть ли возможность иностранных капиталовложений в той европейской стране, где оказался. Я же законы не знаю. Значит, мне нужны связи в юридических фирмах. Есть конторы, которые готовят весь комплект документов для регистрации своего бизнеса. Я иду в эти конторы, начинаю знакомиться с юристами…

Нужно просеять столько «пустой породы», прежде чем найдешь одного интересного человека. Такого, что владеет секретной информацией. Потому что он не просто юрист здесь, а юрист государственный.

– И так на политику выйти. А экономика?

– Я же хитрый. Прежде чем делать капиталовложения, надо знать, какова экономическая ситуация! Я начал устанавливать связи в Торгово-промышленной палате, в Министерстве экономики и финансов.

В общем, нашел людей, которые имеют доступ к секретной информации. Подружился. Я говорил им примерно так: «Приглашаю тебя на ужин в ресторанчик». Халяве все рады. И уже на встрече под бокал вина я задаю вопросы: что будет завтра? Какие силы политические сейчас главные? Ну и так далее.

– А их не настораживало это?

– Нет. Они понимали, что я переживаю за свои капиталовложения и за свою судьбу. Рассказывал им, что уже потерял большие деньги, когда случилась революция. Если бы заранее знал ситуацию в Африке, то мог бы спасти больше капиталов. Говорил в духе: «Так что я уже стреляный воробей, и мне лапшу на уши не вешай! Рассказывай, что будет». И человек рассказывал. Правду. Зачем ему врать? Мне же не нужны какие-то секреты для кого-то. Мне нужно для себя (по легенде).

– А как передавали информацию потом? Вы с женой уже были тогда?

– Я был женат, но супруга пока была в другом месте, тоже «в одной из европейских стран». Потом мы познакомимся с ней якобы в Риме, будем дружить, будем готовиться заключить брак, но этого не случится. Она интересная была у меня – студентка, архитектор, естественно. Все это по легенде, Вы поняли?

По поводу способов передачи информации, ее сначала надо получить. К тому времени я еще не добыл ничего особо ценного. Мало ли, что одна баба где-то что-то сказала. Это неинтересно.

Но где-то же люди отдыхают. Носители настоящих секретов. А я еще на них не вышел пока. Бьюсь как рыба об лед, а результаты так себе.

– И как Вы нашли в итоге ценнейшие источники?

– Думаю: надо мне вступить в какой-то элитный клуб, где собираются все сливки общества. Есть гольф-клубы, теннисные клубы. А что я умею? Ну, в теннис нас учили играть еще в разведшколе, у нас были обязательные занятия. Но это сложно: надо инвентарь покупать, нужно терять много часов – на этих кортах проводить. Но я играю в шахматы. О! – думаю, – а почему не использовать это хобби? У меня какой-то разряд даже был по шахматам в школе. Вот нашел клуб, где есть шахматная секция.

– Но в этот клуб еще надо проникнуть…

– Представьте: субботний день, центр столицы. Великолепный, богатейший клуб. Стоит местный серьезный мужчина: старше меня, репрезентативная внешность. Я ему говорю: «Как записаться к вам в клуб, стать членом вашего клуба?» – «Да Вы что, молодой человек! Так просто стать членом нашего клуба нельзя. Для того чтобы стать членом нашего клуба, нужно иметь как минимум две рекомендации – от наших уже членов клуба со стажем не менее года. Вот получите – мы на комиссии рассмотрим. Если Вы достойны…» – «Да нет, я архитектор, только приехал сюда, я люблю играть в шахматы. Не нужны мне ваши клубы, и все. У вас есть шахматная секция, и вот я хотел просто поступить, стать членом вашей шахматной секции». – «У, как Вам повезло. Я как раз являюсь председателем шахматной секции». Не придумаешь, такого не бывает. Говорит: «Ладно, пошли со мной, поиграем в шахматы». Ну, сели мы, начали играть блиц. Полтора часа резались. «Слушай, классно играешь! Вот ты нам вообще нужен, в нашей шахматной секции. У нас как раз сейчас турнир начинается». Смотрит, а там два члена клуба гоняли шары на бильярде. «Вот ты и ты, идите сюда, пишите ему рекомендации. Кстати, как тебя зовут?» Написали мне. Я стал членом шахматной секции. И какие связи у меня появились! Посол, отставной генерал, личный друг главы государства (они с ним воевали вместе). Он каждый день к нему приходил чай пить. Знал все: что делается в семье, как старик себя чувствует (он болел же серьезно), что будет потом… Все он знал.

Были еще бизнесмены крупные, которые знали всю подоплеку. Вот мы после шахматных баталий за чашкой коньяка или рюмкой кофе собирались вместе и обсуждали с ними уже политические вопросы. Великолепный был контакт – крупнейший журналист-международник, освещавший тогда совещание в Хельсинки глав государств по безопасности в Европе (когда Брежнев поехал туда, он уже знал от Центра все сведения. И вот тут пошла информация. Центр пишет: «Одобряем Вашу работу, все нормально, проявляйте осторожность в работе со связями…» Ну, что они могут написать? Информация пошла из первых рук абсолютно секретная, и она о главном – что сейчас происходит в стране, какое будет будущее.

– Сильно! А расскажите еще какой-то эпизод с выполнением спецзадания…

– Для читателей – все, что угодно. (Смеется.)

Приходит задание из Центра: «Сообщите, каково будущее натовской базы в пригороде столицы. Будет ли продление аренды этой базы на будущее? Каковы условия возможного продления?» И перечень других вопросов. Тогда вся пресса писала, что глава государства против того, чтобы продлить аренду этой натовской базы.

Непростое задание. Художник к натовской базе, ясное дело, никакого отношения иметь не может. Я побежал на нее посмотреть хотя бы для начала. Охраняемый объект. Видны за огромными заборами только хвосты военных американских самолетов, и все.

А мне надо туда проникнуть, выйти на американцев, которые служат на этой базе. Вопрос поставлен, как решать?

– И как Вы решили?

– Военные ходят в увольнение в субботу и в воскресенье. Я проследил путь – идут по центру столицы, по улице, там с одной стороны Министерство иностранных дел, с другой – местный КГБ. И там великолепные ресторанчики с хорошим вином. И я решил – буду стоять со своим мольбертом на этой улице. Так и сделал. Американцы сразу: «Хау мач?» Сколько стоит, то есть. У меня хорошие этюды получались, поскольку завкафедрой в Москве у нас был академик Александр Дейнека. Он очень строгий был профессор, а не только великий художник. И он ставил отличную оценку очень неохотно, только если ты действительно умеешь рисовать, если ты настоящий художник. Поэтому мне было легче, чем Абелю! Он был самоучка, он тоже рисовал. А я примерно как Ле Корбюзье (французский архитектор и художник).

Я называю заоблачную цену. А он: «Что так дорого?» Я: «Мой друг Пикассо не разрешает мне дешевле продавать свои работы». Это была вечная моя шутка. Я: «Мужики, вам действительно это нравится? Ну ладно, я вам дарю». Они: «Серьезно?». Я: «Серьезно, вот вам подарок от меня – нашим братьям американцам». Они: «Слушай, а мы идем сейчас попить винца в такой-то кабачок». А я знал этот кабачок и точно знал, что именно туда они пойдут. Стол уже накрыт, красное вино и орешки. И больше ничего нет. Фишка этого ресторана – великолепная местная музыка и хорошее вино. Посидели, перезнакомились. Они рассказали, что действительно с этой базы. Я думаю: ну теперь, ребята, вы от меня никуда не денетесь, теперь мы будем дружить с вами очень долго и счастливо. Это я всегда себя так уговаривал.

Я им рассказал о себе: где я учился, чем я здесь занимаюсь (научной работой). А в столице есть памятник, там базилика, окошко. Оно было еще в ХIV веке построено, первые элементы мавританского декора в архитектуре. Я начинаю им рассказывать историю этого памятника. Так что у них сомнений нет. Про базу ни одного слова, меня это вроде как не интересует. Пока мы говорили, смеркаться начало, я предложил: «А не пойти ли нам потанцевать? Дамы скучают». Мы были с дамами – трое на трое. В общем, вернулся домой в 12 часов следующего дня. Хорошо, что моей жены не было со мной, она бы с ума сошла. Но ничего плохого не было. Перезнакомились, передружились, съездили в какой-то другой город, познакомились на танцплощадке с миллионером, кубинцем-эмигрантом, который нас позвал в свой ресторан… Короче говоря, знакомство на всю жизнь.

В следующий раз собираемся за столом, говорим о Веласкесе, о Гойе – это уже художники. «Ну, тупые америкосы», – как говорил Задорнов. Ничего же не знают, им все интересно было!

Думаю, я их укатаю, и наступит день, когда они мне скажут: «Слушай, а не поехать ли тебе с нами на базу? Вот ты нам все рассказываешь, показываешь, а нам тебе нечего показать, кроме того, как мы живем».

– Так и случилось?

– Не сомневайтесь! Я понимал, что влетит же мне от Центра. Нельзя нелегалу на военные объекты ехать. А поехать мне, сами понимаете, хочется. Мы посмотрим (это я планирую наперед), как они живут, сядем там за столик (наверняка у них на базе есть ресторанчики). Потом я им скажу: ну, хорошо живете, а жизнь ваша здесь кончается. И что они мне на это ответят? Либо это действительно так, либо не так. Пусть они докажут конкретно, почему это не так и какие основания у них есть на это.

Это все было продумано мной заранее детально. Вот наступает день, все так и случается. Слово в слово.

– Да ладно?!

– Абсолютно! Я у них спросил, надо ли мне взять с собой паспорт, написать заявление с просьбой разрешения проезда на вашу базу? «Ерунда, – отвечает один из них. – Нас с Джоном пропускают по номерам автомобилей, нас же знают как облупленных. Мы туда-сюда ездим каждый день через КПП. Когда будем подъезжать к шлагбауму, его поднимут, я тебя шинелью прикрою, ты пригнешься на переднем сиденье, и все». Я говорю: «Нет, ребята, все-таки не надо». «Нет, поехали». Я: «А представляете, вдруг я шпион?».

– Очень смешно.

– Это точно. Они: «Где ты видал таких шпионов?» Я: «Да я знаю, что таких шпионов не бывает. Вроде на китайца я не похож. А вдруг я русский шпион? Представляете?» Они: «Ну ладно, пошутили и хватит». Я: «А зачем мы туда вообще поедем? Вы же можете мне рассказать, как живете». Они: «Вот ты заказал бутылку виски, сколько ты за нее заплатил? Маленькая пол-литровая бутылка «Джонни Уокер» 8 долларов. А у нас на базе такая же бутылка лучшего качества стоит 80 центов!» Я говорю: «Мужики, так чего ж мы здесь… и вы молчали… так ехать же надо было вчера, а вы сегодня говорите. Да поехали! Слушайте, а могу я там бутылок 5 купить 80‑центового виски?» Они: «Хоть ящик покупай. Мы поможем тебе погрузить и выгрузить». Я: «Серьезно? Поехали!» Они были уверены, что я туда еду, чтобы там на халяву купить виски.

– Аплодирую!

– Все было продумано до мелочей. Никакого экспромта. Действительно, мы проехали туда, они все показали: бассейн, корты, у каждого своя квартира отдельная, даже у сержантов. Сели мы за столик с этим 80‑центовым виски, они меня угощают, я говорю: «Ну вот, ребята…» Тут идет этот текст, который уже месяца 2–3 назад был подготовлен. «Ваша жизнь-то уже здесь заканчивается…» – «Откуда ты взял?» – «Ну все же газеты пишут». – «А ты что, читаешь местные газеты?» – «Но других же здесь нет. Точно как в “Собачьем сердце” приходится читать эти газеты, вот они пишут…». – «Да врут они все. Кстати, у нас 6 дней тому назад был Александр Хейк (это главнокомандующий войсками НАТО в Европе). И проводил у нас здесь секретное совещание о будущем нашей базы». – «О, мужики, отсюда поподробнее. Сколько вопросов стояло на этом совещании?» – «Шесть вопросов: это, это и это». И пошла секретнейшая информация: какие условия аренды, на сколько лет, стоимость этой аренды и т. д.

– Вот так Вы и использовали всегда Ваш талант художника и архитектора в разведке?

– Да. Я вырабатывал стиль своей работы, который будет у меня в дальнейшем всю оставшуюся жизнь.

Мне было легче других разведчиков. Мой очень большой друг Герой России Алексей Козлов начинал свой путь нелегала за рубежом рабочим прачечной, потом стал директором прачечного комбината. Ему приходилось работать с утра до вечера. А я за 40 лет службы в нелегальной разведке ни одного дня не работал по найму.

24 часа в сутки у меня были посвящены только разведке, поиску кандидатов на вербовку, секретной информации. Каждый раз я ждал, когда придет момент и исполнится моя мечта. То, за чем я пришел в разведку.

– И что это за мечта?

– Я поставил себе цель в жизни: я проживу свою жизнь напрасно, если я не получу хотя бы один подлинный документ с высшим грифом секретности НАТО – с грифом «Космик». Чтобы этот документ был у меня в руках и чтобы он лежал на столе у руководства нелегальной разведки. Если я этого не сделаю – жизнь прожита напрасно.

– Сколько таких документов получили?

– Есть одно дело, где собраны информационные документы, подлинные документы. Это 300 томов, в каждом томе по 300 страниц. Я не могу перемножить, у меня с математикой плохо.

– И каждая страница с грифом «Космик»?

– Нет, не каждая. Есть грифы «Секрет», «Топ-секрет», потому что «Космик» – это только натовский гриф. В НАТО тоже есть топ-секретные документы, а это высший гриф секретности. А нормальные цэрэушные документы имеют «Топ-секрет», например, документ только для командования или для президента США. У нас это документы «особой важности», а у них стоит гриф «Топ-секрет». Президент еще не прочел эти документы, а наше руководство уже знает, о чем они.

– И каждый раз, добывая эти документы, Вы были в роли художника?

– В роли художника или архитектора. Там всякие были чудеса. Но это секретно. Скажу в общих словах. Я находил людей, которые мне помогали. Мне надо было взять под контроль, во-первых, штаб-квартиру НАТО, поскольку это моя голубая мечта. Во-вторых, администрацию президента США. Президентов не надо вербовать, они приходят и уходят; вот, например, Трамп есть, ну и толку… А вот его аппарат все знает. Разведка – это святое дело, нужно знать все, чем они занимаются, какие козни они против нас ведут. Госдеп – это тоже интересная структура, там секретные документы находятся о наших взаимоотношениях. Знаете, как интересно читать секретные документы ЦРУ? Вот один, помню, читаю: «Такого-то числа из Новороссийского порта вышел сухогруз с 26 танками на борту для Ирака». Думаю: как же так, неужели у нас такие лопухи – не маскируют наши сухогрузы, отправляющиеся с военным грузом в Ирак? Сообщаю кому нужно в Генштаб: вот такая информация есть, вас фотографируют, когда вы отправляете груз. Мне говорят: ничего подобного, в этот день действительно вышел сухогруз в Ирак, но отправляли трактора.

А американцы докладывали, что чуть ли не звездочки на погонах у капитанов кораблей можно разглядеть. Забавно.

– Так Вы в Америке тоже работали?

– Мне запрещали туда ездить. «Если что-то с тобой случится, тюрьма тебе не грозит, – так говорили мои товарищи-руководители. – Тебя будут судить только в том штате, где есть смертная казнь, на меньшее ты не рассчитывай. А мы не хотим, чтобы ты… Мы тебя не вытянем оттуда. Абелю проще было. А тебя там не любят». Я думал: все равно я туда поеду, мне хочется. Если я чего решил, то делаю. И я поехал! Выговорешник за это получил.

– Кстати, выговор Вам за натовскую базу дали?

– А как же! С занесением в личное дело. При этом за полученную информацию получил одно из первых поощрений – личный подарок Андропова (с формулировкой «за удачное выполнение боевого задания»). А за выговор я не в обиде. Потом, кстати, руководители плюнули на меня, махнули рукой: ах так, ну вот тебе задание! И посложнее давали. А я все выполнял. Это коротко о разведке. Больше я Вам ничего сказать не могу. (Смеется.)

– А у меня еще вопрос: какие главные качества нужны человеку, если он хочет идти в разведку?

– Первое качество – люди должны быть патриотами. Разведка – это ведь не ремесло. Я считаю, что это искусство, а каждое искусство состоит из деталей. Здесь нет мелочей никаких.

Второе – профессионализм. Но казус в том, что разведка – это не профессиональная работа, это работа подвижников. Надо так любить это дело, отдавать все. Почему? Чем отличаются профессионалы от подвижников? У профессионала есть выполненная работа, и он получает за качество и количество произведенных предметов. Хорошо умеешь ты голы забивать – дорого ты стоишь, не умеешь голы забивать – кое-как ты будешь оплачиваться. В разведке ты должен быть готов отдать Родине все: это не значит жизнь (это не самое сложное, это ерунда). А вот пожертвовать судьбой своих детей, понимаете? Есть у нас такие примеры, когда в семье рождаются дети, они вырастают и вдруг говорят: «Мама, папа, вы, оказывается, обманывали нас всю жизнь. Вы, оказывается, не те, как говорили». Они приезжают сюда, а по-русски ни одного слова не знают. Оказывается, у них здесь есть бабушка, дедушка. Вот это жертвоприношение… Вот это самое страшное.

– Скажите, Вы не жалели, что так и не стали архитектором?

– Ни одной минуты. Если бы сейчас мне пришлось выбирать, я бы выбрал именно эту дорогу. Все, что нужно, построят мои друзья. А я занимался главным – обеспечением безопасности нашей Родины. Эти вещи несоразмерны по своей значимости, общественной, человеческой значимости. Просто несоразмерны.

Юрий Анатольевич Шевченко скончался 6 ноября 2020 года после хронической болезни, он прожил 81 год.

Pulsuz fraqment bitdi.