Kitabı oxu: «Роза на помойке»

«Роза на Помойке». Автор Эва Варкоч. (творческий псевдоним)

Алиса — ведьма и женщина, которая выжила. После потери самого близкого человека она осталась одна в ледяной пустоте. И в этой пустоте она искала спасения. Но вместо спасателей она нашла тех, кто хотел спастись за её счёт.Это не просто история о токсичных отношениях. Это хроника падения на самое дно — туда, где пахнет дешёвым табаком, чужими кредитами и гнилью. Где карты Таро показывают правду, которую так страшно признать. Где мужчины говорят «я же мужик, я сказал», а женщины становятся «заправками» для чужих жизней.Но это также история о том, как из этого дна выбираются. Через психологию, которая дала ей ноги. Через Таро, которое дало ей зрение. И через людей, которые на расстоянии сделали для неё больше, чем те, кто был рядом двадцать четыре на семь.

Книга содержит нецензурную лексику и описание психологического насилия. 18+

«Настоящее произведение создано при участии автора с использованием нейросетевых инструментов для обработки текста».

ПРОЛОГ. ЕБАНЫЙ ОТСЧЁТ

Я сидела на кухне, где воздух был густым, как сироп, и пахло дешёвым кофе и мокрой шерстью. Кот спал на табуретке, свернувшись в тугой узел, и его дыхание было единственным звуком, нарушавшим тишину. Мне было двадцать семь. За окном двор жил своей вязкой, тягучей жизнью: бабы на лавочке перемывали косточки, мужик в третий раз пытался завести свою «шестёрку», и звук стартера был похож на предсмертный хрип.

Я думала, что после смерти матери упала на дно. Но дно, как выяснилось, было лишь вестибюлем того подвала, где меня уже ждали. Четверо мужчин. Каждый из них обещал стать опорой, и каждый стал моим личным адом. Ады были разные: холодный, денежный, тюремный и молодой, липкий, как болотная тина.

Это история о том, как я выживала. И о том, как я поняла, что спасать меня некому. Я сделала глоток остывшего кофе. Кот открыл один глаз, посмотрел на меня с выражением, которое я могла бы описать как «ну ты и дура», и снова провалился в сон.

—

Ну и ладно, — сказала я ему. — Начнём с начала.

Впрочем, начало, как и всё в моей жизни, пахло не розами, а мокрой землёй.

ГЛАВА 1. ГЛЕБ. ПУСТОТА

Похороны я помню смутно. Запах мокрой земли, барабанная дробь дождя по крышке гроба, чёрные зонты, похожие на грибы-поганки. А потом все ушли. И в квартире поселилась тишина. Это была не просто тишина — это был вакуум, который давил на барабанные перепонки. Я слышала, как капает вода из крана, как тикают часы, как скрипит паркет. И этот скрип был невыносим. Казалось, что кто-то ходит за мной по пятам.

Я разговаривала с маминым халатом на гвозде. Он был старый, выцветший, с оторванной пуговицей. Мне казалось, что если я его сниму — она умрёт окончательно.

И тогда я отказалась страдать. Я запретила себе чувствовать. Моя психика, как перегруженный компьютер, вырубила систему. Я упаковала себя в чёрный ящик, а наружу выпустила маленького перепуганного ребёнка. Этот ребёнок не умел жить. Он умел только выживать. И он искал спасательный круг.

Пьянка проходила в съёмной студии на окраине. Воздух был спёртым, смешанным с запахом дешёвого вина и пота. Глеб сидел в углу. Он был ниже меня, худой, с острой ключицей. Татуировка на кисти расплылась, как чернильное пятно. Глаза — тусклые, как у бродячего пса.

Я подсела к нему. Просто потому что мне было страшно оставаться одной в толпе.

—

Ты чего такой смурной? — спросила я.

—

А чё веселиться? — он отхлебнул пива. — Мать меня в детдом сдала. Батя — то там, то сям. Шабашки, пьянки. Он ни к чему не стремился.

—

А ты? — спросила я. — Ты к чему стремишься?

Он посмотрел на меня долгим, мутным взглядом. Потом усмехнулся.

—

А зачем? — сказал он, и в его голосе была такая безнадёга, что у меня заныло под ложечкой. — Всё равно сдохну. Как батя. Как мать. Как все.

Я смотрела на него и видела родственную душу. Я хотела его жалеть. Жалость к нему была безопасной — в отличие от жалости к себе.

Его батя, сидевший за убийство, посмотрел на меня мутными глазами:

—

Слышь, дочка. Спасать его собралась? Ты его не спасёшь. Ты только сама утонешь.

Я не бежала. Я думала, что моя любовь — цемент. А он сказал: «Блядям блядское» — и ушёл. Я осталась стоять в коридоре. Что-то внутри меня треснуло. Это была не просто боль. Это была трещина в фундаменте.

Я тогда ещё не знала, что в эту трещину скоро потечёт нечто такое, что пахнет не дешёвым пивом, а чужими кредитами.

ГЛАВА 2. ОЛЕГ. ВАМПИРИЗМ

Эта глава — о жажде. О том, как голод по любви превращает тебя в донора для тех, кто сам пуст.

Я больше не помню, как это — жить. Я помню только, как выживать. Каждый день я просыпалась с мыслью: «Ебать, я всё ещё здесь». Всё ещё в этой квартире. Всё ещё в этом теле, которое болело.

Мне говорили, что у меня депрессия. А я улыбалась. Шутила, блистала остроумием. Юмор всегда спасал меня от этого пиздеца. Я надевала маску весёлой, беззаботной Алисы, которая «сама виновата, что выбрала такого». Люди видели девчонку-огонь. А я смотрела в зеркало и видела там пустые глаза, как у манекена в витрине.

Олег появился на озере. Плотный, даже полный. У него было круглое лицо, короткая шея и повадки человека, который знает, какие слова нужно говорить, чтобы тебя пожалели. Он не был худым, как Глеб. И это меня почему-то успокоило. Мне показалось, что в теле — значит, надёжный. Значит, сильный.

Он подрабатывал таксистом на старой, потрёпанной машине, в которой всегда пахло бензином и дешёвым табаком. А в перерывах между сменами «развивал бизнес», который постоянно прогорал.

Всё началось с 500 рублей на бензин.

—

Слушай, выручи, — сказал он, глядя на меня усталыми глазами. — Я сегодня без смены. А бензин кончается.

Я дала. Мне было не жалко. Мне было приятно, что я могу кому-то помочь.

А на следующий день он рассказал мне историю о долгах. Мы сидели на его кухне — там пахло кислым супом и немытыми носками. Он нервно крутил в руках зажигалку, щелкая колесиком.

—

Алиса, ты пойми, это не просто деньги, — говорил он, глядя не на меня, а в стол. — Это бизнес. Я буду машины перекупать. Беру убитую, вкладываю в неё, делаю конфетку. Оттюнингую, отполирую, выставлю — и продам в два раза дороже. Понимаешь, какая тема?

—

Олег, но это же моё имя. Если ты не продашь машину, платить придётся мне.

—

Да продам я её! — он всплеснул руками. — Ты чё, мне не веришь? Я же для нас стараюсь. Вот поднимемся — и заживём. Ты мне только помоги сейчас.

—

А если прогорим?

Он посмотрел на меня, и в его глазах промелькнула тень раздражения. Как будто я задавала слишком много вопросов.

—

Ну вот чё ты начинаешь? — сказал он тихо, почти обиженно. — Я же не для себя беру. Я для нас. Думаешь, мне легко просить? Думаешь, я не мужик, если прошу?

И вот это «думаешь, я не мужик» было тем самым крючком. Потому что я — Спасатель. А Спасатель всегда спасает «мужика» от его же комплексов. Я подписала бумаги.

Кредит он взял. И машину купил. Какую-то старую убитую «семёрку». Пригнал её во двор, гордый, как петух.

—

Вот! Смотри! Это не просто машина, это наш с тобой билет в новую жизнь. Я её отполирую, подшаманю, и мы её продадим.

Я смотрела на эту ржавую жестянку, на его горящие глаза, и внутри меня что-то оборвалось. Я уже тогда поняла, что никакой продажи не будет. Но Спасатель внутри меня ещё надеялся на чудо.

Чуда не случилось. Машина простояла во дворе пару месяцев. А потом случилось то, чего я боялась. Он её проебал. Просто взял и загасил ею свои старые долги.

—

Олег, где машина? — спросила я.

Он стоял, курил и смотрел в сторону.

—

Ну… я её того. Обменял. Надо было вопросы порешать. Не переживай, я всё верну. Я же мужик, я сказал.

Мне все говорили: «Уважай себя». А как можно себя уважать, если Олег себя не уважал? Он жил на подачки. И я была себе нахуй не нужна. Вот и всё. Мы смотрели друг на друга и видели одно и то же — пустоту.

Его квартира была ещё хуже, чем у Глеба. На дне его чашки всегда оставался коричневый след от чая. Я мыла эту чашку и думала: «Это нормально. Это забота». Я стала его мамкой. Я кормила его. Я давала ему деньги. Но он потреблял. Он сосал из меня энергию.

Потом умер Ричик — мамин кот. Мы с Олегом были в ссоре, но я позвонила. Он приехал. Я купила лопату без черенка.

—

Ты серьёзно? — спросил он.

—

Копай, не выёбывайся.

Он копал руками, земля налипала на ладони. У кладбища он сказал:

—

Блять, там призраки.

—

Я тебе сейчас ёбну. И тебе никакие призраки не помогут.

Он похоронил кота. И это было что-то человеческое. Даже у Олега. Потом я стала ведьмой. Карты показали правду. Я сказала ему, что наведу порчу, если он не начнёт отдавать. Он поверил. И начал. С проёбами, с пинка, но отдал всё до копейки.

Я выбросила его чашку в мусорку.

И в этот момент мне показалось, что я свободна. Как же я ошибалась — впереди меня ждала битва, в которой оружием были не карты, а бабские языки.

ГЛАВА 3. БИТВА СВЕКРОВЕЙ

Эта глава — о стыде. О том, как чужие люди решают твою судьбу на лавочке.

Олег должен был мне 170 тысяч. Его мать об этом не знала. А мать Ромы — знала.

Сельмаг на окраине деревни был тем ещё местом силы. Там пахло мокрым картоном, дешёвым пивом и кислыми огурцами из разбитой банки. Лавочка у входа была скользкой от утренней измороси. На ней и встретились две женщины, чьи судьбы уже были переплетены крепче, чем я могла себе представить.