Kitabı oxu: «Логос души. Методологические основы психологии»

© Фролов В. И., перевод, предисловие, подготовка издания, 2025

© Издательская группа «Альма Матер», оригинал-макет, оформление, 2025

* * *

Предисловие переводчика в форме эссе

Вопрос был поставлен ребром еще в середине XIX века. Немецкий мыслитель Фридрих Ланге (1828–1875) – его часто путают с русским психологом Н. Н. Ланге (1858–1921) – в своей работе «История материализма и критика его значения в настоящее время» обозначил один примечательный факт: современная психология должна быть «психологией без души». И надо заметить, что на тот момент эти слова отнюдь уже не звучали как некий революционный лозунг. Это была констатация факта. С одной стороны, от понятия «душа» сразу же отказались представители зарождавшейся экспериментальной психологии. В 1879 году под началом В. Вундта в Лейпциге открылась первая лаборатория экспериментальной психологии, а за пять лет до этого вышел его хрестоматийный труд «Основания физиологической психологии» (который Хосе Ортега-и-Гассет ехидно называл сборником отдельных работ по физиологии и психологии ¹), и в рамках этого нового подхода целостное психическое бытие человека («душа») разлагалось на «атомы» и на их материале изучалось. С другой стороны, и в философии, подчеркнуто отошедшей от религии и богословия с началом «проекта Просвещения» ², о «душе» тоже никто уже не говорил. С легкой руки Декарта предметом философской рефлексии стало «сознание», и та психология XIX столетия, которая еще считалась частью философии (Ф. Брентано, А. Мейнонг, Т. Липпс и др.), занималась вопросами сознания, его состояний и атрибутов.

Но важно и другое. Дело в том, что к середине XIX века (а на самом деле еще раньше) слово «душа» решительно лишилось и сакрального, и терминологического наполнения, окончательно стало обиходным, в известном смысле девальвировалось. Примерно то же самое произошло, например, со словом «священное», что заставило Рудольфа Отто изобрести термин «нуминозное». Впрочем, отказ от старых понятий не влечет за собой отказ от развития той или иной науки.

Психология без души вовсе не означала беспредметность, как могло бы показаться на первый взгляд; речь шла не об упразднении предмета, а только о переводе его из догматического статуса quo ante в новый, критический диспозитив. <…> Было бы во всех смыслах опрометчивым поставить под сомнение такую почтенную науку, как «психология», только потому что мы не знаем, что есть (и есть ли вообще) «душа»! ³

То еще не был методологический кризис психологии, о котором напишет Л. С. Выготский. Кризис наступит потом, когда физиологическая экспериментальная психология накопит определенный объем данных, но не будет знать, что с ними делать. Так или иначе, на том водоразделе выбор дрейфовать в сторону естественных наук всем психологическим мейнстримом был сделан.

Можно констатировать, что «душа» обернулась для ученых «психикой», т. е. редуцированным (по отношению к «душе») пространством, из которого вычли метафизическое измерение, и это, подчеркнем еще раз, было не злым умыслом или бессознательным порывом, но прямым условием (если хотите – платой) за вхождение в тогдашний круг естественных наук ⁴.

Поэтому важно понимать, насколько крамольным выглядело предложение Юнга все-таки заниматься «психологией с душой». Данный полемический посыл был им озвучен в работе 1931 года «Разоблачение души», которая в английском собрании сочинений поменяла название (и это весьма симптоматично) на выхолощенное «Основные постулаты аналитической психологии». В своих текстах Юнг очень часто употребляет термин «душа» (Seele) – на равных с «психикой» (psyche). При этом используются оба слова как единицы взаимозаменяемые. Однако переводчики на английский заменили «душу» на «психику» почти повсеместно ⁵. Так, в английских переводах (а их, что греха таить, читает львиная доля юнгианцев по всему миру) Юнг предстает перед нами не борцом с проектом «психология без души», но одним из его участников. На самом же деле речь шла о принципиальных спорах относительно объекта психологической науки. На эту роль претендовали «поведение», «восприятие», «мышление». Представители отечественной психологической школы в лице учеников Л. С. Выготского, как известно, попытались сместить фокус на понятие «деятельность».

В период моды на феноменологию некоторые мыслители начали делать первые шаги в попытках изящно снять вопрос о том, быть ли психологии строго естественной наукой или разделом философии. Так, объектом психологии было предложено считать «переживания».

В этом построении мира психически реального психология, о которой мы здесь говорим, т. е. психология в тесном смысле, поступает точно так, как поступает естествознание в своей сфере. И она должна так поступать. Психологию, как науку о духе, я назвал противоположностью естествознания, психология же, о которой мы теперь говорим, есть не противоположность, а pendant естествознания. И это значит прежде всего, что она, подобно естествознанию, исходит из явлений. Но она исходит из своих явлений, т. е. не из физических, а из психических явлений. Эти явления суть переживания сознания ⁶.

Действительно, кажется вполне логичным продолжить старую философскую схему: объективная действительность дана нам в ощущениях, мысль – в подчиняющихся законам логики рассуждениях, тогда душа/сознание/психика даны нам в переживаниях. Между прочим и в отечественной традиции «Л. С. Выготский не раз подчеркивал их [переживаний] важность, С. Л. Рубинштейн рассматривал переживание в качестве важнейшей способности личности, Ф. В. Бассин считал, что “значимые переживания” (значимые для личности) есть, собственно, основной предмет психологической науки, оригинальная трактовка переживаний дана Ф. Е. Василюком и др.» ⁷. Говорил о «переживании» и создатель теории деятельности А. Н. Леонтьев: «Психология изучает то, как действительность субъекта становится его переживанием и как его переживания становятся действительными» ⁸. В том же интересном тексте, озаглавленном составителями «Методологические тетради», он дает следующее определение: «Что же такое переживание? Философский ответ на этот вопрос: переживание есть явление психики самой себе». И продолжает мысль: «В психологии надо начинать от деятельности, а отнюдь не изучать раньше переживания, а потом ставить вопрос об их значении для деятельности» ⁹. И вот мы понимаем, что теория деятельности как будто бы была лишь первой частью, подготовкой к некоей пока не существующей «теории переживания».

Итак, к чему все эти размышления о «душе» и «переживании» в психологии? Именно вокруг них вращается мысль Эвангелоса Христу. Ученик Витгенштейна и Юнга, он представляет нам проект методологии психологии, но не просто «психологии с душой», потому что с чисто языковой точки зрения это тавтология (в слове «психология» уже есть «душа»), а подлинной науки о душе. И не потому, что он учился у Юнга в Цюрихе, а потому, что он – александрийский грек по рождению – выразитель традиции куда более почтенной. В его мысли виден эллинистически-византийский слой, следы мистической (восточной), а не догматической (западной) богословской традиции. Это – особый, синтетический модус мысли, западной философии несвойственный. Быть может, именно поэтому книга Христу прошла практически незамеченной среди западноевропейских и американских психологов и психоаналитиков ¹⁰. И именно поэтому даже Юнг – титанический, но чуждый этого модуса мышления, – касаясь некоторых глубинных вопросов души, предстает чуть ли не шарлатаном и самозванцем. Христу же чрезвычайно органичен в своей попытке разрубить гордиев узел, завязанный несколькими столетиями ранее. Пытаясь разрешить методологические проблемы психологической науки, и философы, и психологи отмечали, что «различные варианты решения проблемы объективного и психологического колеблются между двумя полюсами: либо объективность метода достигается ценой отказа от понимания психической реальности, либо сохранение психического достигается ценой отказа от объективности анализа. При этом в обоих случаях психологическое и субъективное отождествляются» ¹¹. Но выбор может быть снят, если получится найти то самое, противоречащее логике, tertium datur! Где-то за пределами привычных для психологии областей существует «скрепляющее начало»:

Оно может быть обретено через философию психологии (не «снизу», а «сверху»), перед которой в числе первостатейных станет вопрос об отношении к представлениям о душе, ее внешней и внутренней сторонам. Камень, отвергнутый строителями психологии, должен лечь во главу угла ¹².

Носитель западной учености, Христу при этом отдает себя почти аскетическому служению душе. В этом он похож на преподобного Максима Грека, богослова и переводчика священных текстов, тоже в свое время смиренно положившего свои знания (а учился он в Италии в самый разгар эпохи Возрождения) на алтарь служения делам души. Кто знает, быть может, Эвангелос Христу станет покровителем нового этапа в отечественной психологии, как Максим Грек стал покровителем языковедов и переводчиков.

Валентин Фролов, февраль 2025 г.

Вступительное слово

Данная монография – исследование по прояснению основ. Ее автор пытается нащупать фундаментальную логику психотерапии и отмежевать ее от логики как естественных наук, так и философии. У психотерапии есть собственная законная область деятельности, область души, и она – точно так же, как области духа и материи, – требует логики, методологии, свода правил. Неспособность психотерапии прояснить свою претензию на правомерность породила разного рода «психологии», одни из которых – приблудные дети науки, другие – вырождающиеся философские учения. Делались попытки оправдать ее происхождение с применением логики, но, увы, не сообразной объекту исследования. И по мере того, как отбраковывались метод за методом, психотерапия все меньше понимала, чтó же она есть: физика? философия? религия? Психотерапевты мучаются, не в силах описать область своей деятельности на языке науки.

Психологи этой участи избегают, и каждый при этом полагается на личные предпочтения: те, кто работает в лаборатории, вторят коллегам из естественных наук; те же, кто следует за медиками, не заглядывают дальше соответствующих эвристических и терапевтических границ. Иные сетуют, что психология – некогда плоть от плоти философии – теперь от нее отдалилась. И предпринимаются попытки переосмыслить вопросы души при помощи строго лингвистического анализа. Ученым, не впавшим в научные крайности, остается лишь составлять типологии, описывать состояния, процессы и функции. Наконец, есть и те – наихудшие из всех, – кто вовсе не пытается искать выхода из сложившейся ситуации. Современные романтики, они хотят, чтобы психотерапия оставалась оккультной практикой, и уберегают душу от якобы оскорбительного для нее интеллектуального прояснения.

Вопрос, поднятый и рассмотренный автором данной монографии, является в психологии наиболее трудным, даже более трудным, чем классическая дилемма сознания. И трудность прежде всего в том, что затрагиваются первопринципы, методологические основы психологии. В этом смысле правильнее говорить о метапсихологии, но – отметим – не метафизической метапсихологии, заимствующей свои допущения извне.

И Фрейд, и Блейлер искали основания для своих психологических учений за пределами психики – в метафизике естественных наук XIX столетия. Так нынешние поборники экзистенциального анализа ищут метафизическую онтологию у Хайдеггера. Породу для психологии – любой ценой! Из всех известных нам психологических учений только подход Юнга дает нам метапсихологию, основанную не на статистических вероятностях, силлогизмах, данных биохимического анализа, метафизических спекуляциях, но на логике самой психологии. И именно за Юнгом следует наш автор, объявляя отправной точкой психологии психотерапию и раскрывая логос души, отталкиваясь от феноменологии самой души. Вместе с Юнгом он уверен, что для психолога психика всегда первична. Он пишет: «Не психика – внутри человека, это мы пребываем внутри психики».

Данная работа не только указывает на самую сердцевину недуга психологии, но и вскрывает его причины, а также показывает, почему его не излечить бездумным заимствованием и подражанием. Согласно нашему автору, уподобившись логике или физике, психология научнее не станет. Но научности ей придаст только лишь обретение собственных предпосылок и особых категорий описания реальности. Именно из этой реальности, реальности психолога-психотерапевта, надлежит подходить к основным проблемам научного метода. Что есть «значение» в психологии? Как оно возникает? Что мы понимаем под «психологической реальностью», «психологическим переживанием»? Что такое «наблюдение» в психологии: интроспекция, наблюдение за актами поведения или что-то иное? И как мы, психологи, верифицируем утверждения? Каковы критерии для формулирования гипотез, не подразумевающие привлечения верифицирующего аппарата логики или физики?

Занимаясь всеми этими изумительными интеллектуальными упражнениями, наш автор не перестает мыслить как практикующий психотерапевт, страждущий отыскать ответы на вопросы живой души. Разум он использует только для дел души: «…хотя прояснение таких убеждений требует от нас умственного усилия и ясного мышления, не они суть наша конечная цель, а то воздействие, которое будет оказано на душу. Сформулируем несколько иначе: отчасти процесс психического развития состоит из того, чтобы прояснить и уточнить идеи, до сей поры смутные, неясные и всецело не сознаваемые».

В этом он – продолжатель дела Сократа и Юнга, богословов африканского Средиземноморья и логических позитивистов Кембриджа. Прояснение незнания разумом должно осуществляться в нравственных целях, для задач самоосуществления личности. Из переживания и откровения рождаются интеллектуальные формулировки, а плодом правильно использованного интеллекта оказывается терапия.

Дух этих школ он несет в себе. Автор данной книги был греком по рождению и по природе. Вырос в Александрии, учился в Кембридже (помимо прочих – у Витгенштейна), затем в Институте Юнга в Цюрихе.

Эвангелос Христу уже не с нами. Он погиб 30 июня 1956 года посреди пустыни, когда пассажиром открытого джипа возвращался в Александрию из городка Мерса-Матрух. Там он в течение недели работал над этой книгой. Часть рукописей была рассеяна на месте аварии. Власти передали рукописи брату автора, г-ну Яни Христу. И он в течение долгих месяцев работал над ними в Александрии и Хиосе, сличая записи, заметки и наброски предложение за предложением, пока наконец не была получена стенограмма первой части запланированной работы. И нам с г-ном А. К. Донахью осталось лишь немного отредактировать текст. Без преданности и самоотверженности г-на Яни Христу труды его брата были бы утрачены навсегда.

Судя по плану к работе, предполагалась заключительная третья часть, иллюстрирующая и амплифицирующая идеи с помощью примеров из практики. И какие-то разрозненные записи сохранились, однако было решено выпустить книгу в том виде, в котором Эвангелос Христу оставил ее нам. Была осуществлена минимальная редакторская правка, найдены источники некоторых цитат. Так, монография, как и сама жизнь ее автора, предстает перед нами историей, фрагментом со всеми несовершенствами еще не оконченной работы. Но, с другой стороны, как фрагмент досточтимой древности (которая питала нашего автора), она – сама себе свидетель и поручитель. Чтобы увидеть ее ценность, нам не нужны никакие посредники и толкователи.

Не в первый раз мы становимся свидетелями того, как исключительный по своим талантам молодой человек (а ему не успело исполниться тридцати четырех лет) уходит, оставляя после себя зародыш, семя, логос сперматикос ¹³, которому положено принести плод не при жизни его создателя, но – как он сам пишет в последних строках найденной на месте его гибели рукописи – «в его явлении из души знающего и обращении к нему и через него – к другим».

Безвременная кончина юного дарования – мотив архетипический, присутствующий в историях о богах, героях, гениях. Но такая смерть сама по себе из человека гения не делает: необходим сопутствующий ей уникальный творческий акт.

Смерть Эвангелоса Христу и его труд следует рассматривать неразрывно друг от друга. Не взятая ли им на себя задача погубила его, как многих других отважных первооткрывателей и исследователей? Скажем так: всякому, кто берется изучать неизведанные пределы души, грозит опасность. Алхимики, йоги, мистики, шаманы – все бывали от смерти на волоске. И почему мы вправе думать, что такой же грозной стезей не шли и зачинатели психоанализа? На этом стоит всякий эзотеризм: ведь и в естественных науках непосвященных держат подальше от сил природы, работать с которыми может лишь тот, кто учился этому не один год. И не можем ли мы, в таком случае, помыслить, что опыт переживания глубин души, полученный нашим автором через опыт мышления, привел его к гибели? Его смерть – смерть от мысли, доходящей до пределов психической реальности, – может стать подлинным доказательством существования этой реальности. В конце концов, именно этому вопросу наш автор и посвятил свою жизнь.

Эвангелос Христу прекрасно знал о сопутствующих его работе опасностях, чувствовал внутреннее давление. И он будто бы торопился передать нам все, что видел и понимал. В одном письме, составленном за несколько месяцев до смерти, он пишет о «вопросах судьбы… потусторонней жизни… таких неохватных и давящих, требующих от человека слишком многого…». Он пишет об «испытании», о прохождении «сквозь огонь». Он был предельно сосредоточен на проблеме осуществления личности, того, что в богословии называется «спасением» и «искуплением». Так или иначе, учитывая обстоятельства его жизни и глубину его работы, мы не можем не заключить, что во всем этом было замешано нечто потустороннее. Он был тем самым «знающим», и потустороннее обращалось «к нему и через него – к другим».

Перед нами – document humain, живое свидетельство тайн человеческой души.

Джеймс Хиллман, 1976 г.

Введение

1

Вес психотерапии как науки будет зависеть от ценности, которой мы наделим все то, что относится к понятию души. При этом оно – равно как и понятия «дух» и «материя» – может быть истолковано бессчетным числом способов. Более того, смысловые различия будут необходимо возникать в силу как теоретических расхождений внутри одной науки, так и принципиально разных подходов к действительности в целом. Иными словами, все утверждения конкретного ученого или философа о материи, душе и духе всегда подчинены, во-первых, логике науки или философии, а во-вторых, тем или иным принципам в рамках существующих научных теорий и философских учений.

Логика современной науки отлична от логики иных фундаментальных картин мира и действительности в том, что ее истины – сколь незыблемыми ни казались бы лежащие в их основе законы – всегда допускают корректировку новым опытом. Так вот, принципы всякой науки о душе должны касаться не столько определений понятия души, сколько установления опытных критериев для верификации такого рода определений. Более того, эти критерии и очерчиваемая ими область, в свою очередь, будут полагаться на концептуально-методологическую базу наблюдения и описания того, что можно было бы назвать психологическим переживанием.

Смысл научной психотерапии, таким образом, напрямую вытекает из того, насколько глубоко она способна проникнуть в тайну психической реальности и психологического переживания. При этом тайна эта, как и другие великие тайны науки, есть эмпирическая неизвестная, поддающаяся исследованию и опытной корректировке.

Впрочем, критерии научной верификации, основанные на опыте, зависят не только от наблюдения за определенного рода фактами, но и, как мы уже отмечали, от понятийного аппарата, благодаря которому наблюдение вообще имеет смысл. И все то, что не укладывается в рамки метода, не может быть обнаружено, подтверждено или опровергнуто той или иной наукой, сколь тщательными ни были бы наблюдения. А значит, отвержение гипотезы на том лишь основании, что она не подтверждается «фактами», не будет иметь содержательной ценности, ведь главное – это понять, был ли для сбора и интерпретации этих «фактов» использован подходящий метод.

Именно по этой причине трудность разработки и утверждения научных понятий есть трудность не только эмпирическая, то есть объясняющаяся неопределенностью и сложностью феноменальной реальности, но и логическая, то есть требующая особой приуроченности данных понятий к исследуемой реальности. И разработка таких понятий – задача столь серьезная, что Бертран Рассел называл отважность тех, кто с головой бросается в неизвестное, главным мерилом научного гения ¹⁴. Ведь куда проще формулировать эмпирические пропозиции, используя старую методологию. Но, разумеется, разработка логики нового концептуального подхода к реальности сталкивается с неприятием как науки в целом, так и конкретно тех дисциплин, на территорию которых она посягает. Весьма выразительный пример подобного положения являет собой психология и, в частности, теория и практика психотерапии.

2

Побуждаемая и движимая необходимостью опытной верификации, эмпирическая психология ограничила бескрайнюю область психических феноменов тем, что можно изучить методами наблюдения и интроспекции. В эту область вошли данные, получаемые при чувственном восприятии, мышлении, а также инстинктивные, аффективные и волевые процессы. И вот, экспериментальное изучение моделей поведения, подкрепленное данными интроспекции, смогло пролить немало света на особенности работы интеллекта, механизма восприятия, функционирования эмоций, волевых и инстинктивных побуждений. Сегодня изучение европейскими и американскими психологами мыслительных процессов, поведения, мотивации, не говоря уже о разработке проективных тестов и тестов оценки умственных способностей, свидетельствует о плодотворности данного подхода к психологическим явлениям.

Однако открытие Фрейдом психологических процессов, не поддающихся наблюдению и интроспекции, потребовало иных методов, сообразных логике нового положения. Вследствие этого научное понимание того, что есть психологическая реальность, должно было стать шире: науке пришлось признать парадокс существования бессознательного, то есть процессов мышления, чувства, ощущения, волеизъявления, побуждения, непосредственному наблюдению недоступных. Более того, эти открытия наметили путь к новому пониманию таких иррациональных процессов, как сновидения, замысловато сотканные фантазии, мифотворчество. К эмпирической психологии добавилась новая наука – глубинная психология, за практические аспекты которой взялись отвечать «психотерапия» и «психоанализ». Психотерапия произвела в методологии революцию: она не стала вторгаться в область эмпирической психологии, но начала искать нетривиальные ответы на те методологические вопросы, перед которыми наука до сей поры пасовала.

Свой вклад в это движение внес Карл Юнг, показав поразительную действенность сновидений, фантазий и видений и доказав принципиальную несводимость психических процессов к рациональным объяснениям. Да, смысл, высвобождаемый этими переживаниями, всегда признавался частью жизни, но необходимость включения его в область научного исследования, требующего рационального взгляда на мир (физический или психический), парадоксальна даже в большей степени, чем сам факт существования бессознательных чувств, восприятий, мыслей, установок. И понятию души вновь пришлось видоизменяться, чтобы охватить новое измерение, а именно – область значимой, но внерациональной психики.

А психотерапия, многим обязанная эмпирической психологии и медицине, можно сказать, вышла из врачебного кабинета, из лаборатории, настолько расширив свои границы, что смогла высветить потребность в собственной логике души и методах ее исследования, адекватных ее свойствам. Революция, которую ознаменовала разработка Фрейдом метода словесных ассоциаций, была продолжена Юнгом, предложившим методы активного воображения и амплификации. Именно с их помощью была обнаружена автономная и внерациональная, но при этом подлинная психика. И работы этих двух первопроходцев указывают на необходимость пересмотра понятия психологической реальности в контексте теперешней нашей жизни и мысли.

3

Развитие психотерапии как науки, видимо, неизбежно выводит на передний план те вопросы, за которые некогда ручались философия и религия. Ибо в отличие от психологии эмпирической наука о душе работает с тем, как люди непосредственно чувствуют, говорят, мыслят и ведут себя в жизни, а не с механизмами, которые стоят за этими процессами. А толкование жизни – давняя прерогатива философии и религии. И психотерапия, имеющая особую санкцию от медицины, в вопросах души, а не тела ощущает свою несостоятельность. Более того, если в медицинских категориях телесных и психосоматических норм и отклонений мы можем сказать, чтó есть излечение, с психологической его стороной все обстоит сложнее, коль скоро она требует включения религиозных и философских соображений. Приведем пример: человек испытывает трудности с адаптацией к жизни, которые носят неорганический характер, и он проходит психотерапевтическое лечение, приводящее к решению этой проблемы; мы всегда можем спросить (как с философских, так и с религиозных позиций), не было ли это излечение осуществлено ценой порчи каких-то душевных принципов.

Неудивительно поэтому, что ученые-медики, заложившие фундамент современной психотерапии, оправдали внемедицинский подход от имени науки в целом, а не медицины в частности. И Фрейд, и Юнг, например, постоянно отмечали разницу между медициной и психотерапией. При этом оба настаивали на необходимости научной базы для теории и практики психологии, пытаясь освободить ее, насколько возможно, от тенет философии, религии и искусства.

В самом общем смысле психотерапия – это наука о жизни. Но тогда закономерен вопрос: сколько жизни ей останется, если исключить религиозные, философские и художественные ценности, а если их все-таки учитывать, то какой язык использовать для описания. В силу этих трудностей наука становится либо чем-то вроде прокрустова ложа, стискивающего психическую реальность до своих пределов, либо берет на себя столько философско-религиозных вопросов, что уже не может считаться наукой. Именно в таком положении оказалась современная психотерапия. С одной стороны, Фрейд в своем догматизме сохранил только за строго научным методом право изучать физическую, а также психическую и духовную реальности. С другой стороны, Юнг считал, что честный исследователь уже не может игнорировать необходимость менять и модифицировать принципы для подхода к реальности нового порядка, зиждущейся на законах духа. Но если психотерапевт с уважением относится к религиозным, философским идеям, дифференцирующим психическую жизнь и несводимым к другим понятиям и непереводимым на язык других областей знаний, то как в таком случае он может оставаться на сугубо научных позициях? Действительно, такой психолог будто бы одной рукой отбирает то, что дает другой.

Наших размышлений достаточно, чтобы стало понятно, насколько непримиримы точки зрения науки, философии и религии, когда речь заходит о проблемах души. С одной стороны, наука более не может отметать философию жизни, религиозные переживания, художественные произведения, ведь психологические утверждения включают отсылки к тому, как люди мыслят, действуют и приспосабливаются к жизни. При этом, придавая этим утверждениям научную форму, наука в силу своей логики порождает позицию, противостоящую другим. С другой стороны, вполне ясно, что ни философия, ни религия, ни искусство – ни купно, ни врозь – не способны дать современному человеку необходимую для его жизни пищу. Они – сбивающие с толку зеркала, а не путеводные ориентиры или толкователи жизни. А человек в замешательстве и дезориентации скорее идет к психотерапевту, чем к священнику или философу.

В таком положении религии и философии остается лишь продолжать стоять на своем и идти собственной дорогой, тревожно всматриваясь в будущее, а наука же утверждается все прочнее, не умея при этом подкрепить свою обоснованность философскими и религиозными аргументами.

Здесь-то нам и становится ясно, насколько нужна подлинная логика души и какой трудной задачей станет ее утверждение. Ибо мы имеем дело с, по сути, непримиримыми различиями в принципах, при том что число языков их описания ограничено. Поэтому решение необходимо искать в создании такого языка, который бы включил в себя все принципы и при этом не сопротивлялся интеграции.

В связи с этим стоит также отметить следующее: да, науке нельзя отказывать в тех триумфальных победах, которые она одержала над символическими истолкованиями реальности мифологическим мышлением, но дух науки всегда будет независим от конкретной концептуальной системы. И слишком легко мы поддаемся искушению использовать авторитет науки, отставая ту или иную теорию. Объективность и готовность корректировать опыт, а также смиренное осознание относительности любых концептуальных систем, этот опыт разъясняющих, всегда и всюду были присущи духу науки. И дух этот витает не только в лаборатории, но в равной мере и в храме, и в мастерской, и в пристанище мыслителя. А дух нетерпимости и догматизма с той же легкостью заражает взгляды ученого, что и философские и религиозные учения.

В вопросах души наука жизни сталкивает нас с неизвестным. А значит, потребуются вера, стойкость, честность – те добродетели, которые в равной степени присущи как духу науки, так и философским поискам, религиозным переживаниями и художественному творчеству.

4

Психотерапия, во имя науки приписывающая себе право исследовать душу, но не прояснившая при этом заранее исходных предпосылок, будет повинна не только в попрании научных принципов, но и в слепоте к одной из важнейших сторон жизни, которую она взялась «наблюдать». Один из краеугольных камней научного знания – эксперимент, а Фрейд отмечал, что «в анализе приходится обходиться без помощи, которую исследованию оказывает эксперимент» ¹⁵. Мы тем более в этом убеждаемся, сознавая вместе с Юнгом, что сам акт наблюдения в психотерапии объективным – как в астрономии или, скажем, ботанике – быть не может. Психика не может быть изолирована от своих действий и взаимодействия со средой, и в контакте с психотерапевтом создается новый тип отношения, в основе которого – две психические системы, оказывающие влияние друг на друга. Так, нам приходится учитывать модификации в условиях, куда менее контролируемых и предсказуемых, чем допускают правила научного эксперимента. Например, перестав верить в существование психики, исследователь значительно повлияет на наблюдаемое им психическое развитие. А значит, в психотерапии человеческий фактор важен до предела: все то, что мы привносим от себя, определяет объект наблюдения. В таких условиях «объективная» валидность наблюдаемого исследователем «материала» приобретает бóльшую значимость, чем при естественнонаучном исследовании физических и биофизических явлений.

Таким образом, можно сказать, что психологический метод более или менее объективен, потому что его может освоить и применить любой человек, а результаты его применения субъективны, поскольку получаемые прогнозы в большой мере опосредованы личным опытом. Психотерапевтическое излечение становится своего рода «свидетельством», а не логическим заключением или эмпирическим наблюдением.

В этом особом смысле религиозные и философские ценности перестают отсылать к неким не подтверждаемым пропозициям, которые в случае исследования физического мира использует наука. Ведь мы говорим о научной вероятности того, что убеждения, мысли, чувства влияют на психологическое переживание, а значит, должны быть учтены в качестве дифференциальных признаков наблюдаемого объекта. И наблюдение данных явлений возможно лишь в меру нашего в них участия. Иными словами, нам не извлечь из материала больше того, что мы внесли: дух не повстречается нам, если мы раньше своего духа не вложим. А значит, коль скоро психологическая наука зиждется на утверждениях, отрицающих философские и религиозные истины, то, сделав большой крюк, мы вернемся туда, откуда начали. Душа отражает миросозерцание ученого. И, несмотря на весь неимоверный прогресс, наука ни на йоту не приблизила человека к познанию самого себя. В качественном аспекте он остался тем же, если не стал беднее.

У науки нет эмпирических оснований отрицать действие духа в мире. Напротив, сама эмпирическая наука зиждется на акте веры, которая может быть опрокинута в любой момент. Нет оснований отрицать акты веры, способные подвести нас к пониманию категорий действительности, иных по отношению к миру физических объектов, ведь если нечто подходит, «работает» для одного рода явлений, то это не означает, что оно универсально. Так, наш акт веры в то, что дух опосредует психологическое переживание, будет верным духу науки.

5

Покуда наука ставит эксперименты, а философия строит предположения независимо от души, дихотомия «психическое – физическое» будет по-прежнему вредить цельности личности и единству жизни, а значит, и духу, и культуре современного человека. Но философия, религия и даже наука, хотя в определенной мере и заняты вопросами души, не могут забыть взятых некогда обязательств. Наука все также пытается изучать психологическую реальность по лекалам, сделанным для изучения физических явлений. Философия заперта в формально-логических концепциях, далеких от свежего воздуха «подлинной жизни». Религия же, увязшая в историческом догматизме и недостижимом трансцендентализме, не в состоянии ухватить живую пластику души.

Таким образом, проблема, стоящая перед психотерапией, – не в вопросе «наука, или религия, или философия?» (а именно так считал Фрейд). Речь идет и не о компромиссе, и не о некоем взаимообмене идеями, как чают современные синкретисты. Нет, перед нами очень остро стоит вопрос о том, как найти собственную логику души, на каком языке описывать опыт душевного переживания. Найти этот язык психической реальности нам предстоит без помощи ученых, философов и священников. Дух ведет нас к пределам неизведанного – туда, куда он от века звал людей для творческой борьбы с незнанием.

Установление подлинного логоса души есть задача в равной степени трудная как для нашего разума, так и для наших сердец. Задача эта требует от нас оставить на пути немало старых ценностей, освобождая место для новых. И, разумеется, поначалу мы будем мучиться в растерянности и замешательстве. Философская дисциплина, твердость и непоколебимость религиозного убеждения, вдохновение художника, научные идеалы объективности и беспристрастного поиска истины – все это понадобится для придания вескости и истинности делам души.

Как справедливо предвидел Юнг, наша эпоха – это эпоха поисков души. Тревога, отчаяние, мучения и дезориентация во внутренней жизни оставили шрамы на облике ХХ века. Но, как мы знаем из Книги Иова, даже у болезни и отчаяния есть своя роль в гармонии мира. И, найди мы храбрость признать себя духовными банкротами и выстрадать эту мысль, мы бы обнаружили живительную силу духа, действующего через душу. Перед лицом безличного могущества духа совсем не стыдно признать свою слабость и несостоятельность. А осуждать надлежит то высокомерие, которое ищет власти над миром и человеческой судьбой и которое преисполнено гордыней, так часто за фарисейской маской укрывающей то, что подается как закон Божий. Отказ воспринимать реальность такой, какая она есть, часто подпитывается верой в то, что наука способна излечить от всех болезней и создать на земле подлинную Утопию. Но этих целей не достичь, если используемые методы не принимают в расчет дух и душу как не сводимые ни к чему реальности переживания, которые в равной степени вредно разлагать на элементы и заключать в оковы божественной, нетленной сущности. Мы же видим, как такой подход поставил нас на грань страшного самоуничтожения. Пути Господни неисповедимы. Поэтому не следует думать, что и в болезни, тронутой Божественной благодатью, не может быть возможности искупления индивида и общества – восстановления полноты жизни, апокатастасиса, обретения духовной прямоты. Муки души, внутренняя дезориентация, от которых так часто отмахиваются, назвав неврозом, суть факты, которые глядят нам прямо в лицо. И мы либо примем брошенный ими вызов, признаем реальность нашей эпохи, либо проведем остаток жизни в лукавствах самообмана. В признании этого факта – истина, истина живого мгновения, а значит и возможность исцеления, терапии, непостижимый ответ души.

Современная психотерапия, если она собирается признавать важность описанных проблем для понимания науки жизни, может с ее помощью обогатиться, как и от всех, для кого наука – не только знания о мире, полученные путем мышления и восприятия, но живое знание. Воистину, психотерапия – блудный сын своего времени.

6

На нижеследующих страницах будет сделана попытка прояснить те принципы, на которых может быть обоснованно выстроен «логос души». В свете описанных нами выше смешения требований и взаимной нестыкуемости научной психотерапии, религии, философии и искусства такого рода задача оказывается далеко не из простых. Психологическое переживание перекрывает весь спектр жизни: сновидения, грезы, прозрения – все то, что можно отнести к внутреннему миру, но также и внешний мир повседневной действительности. Не удивительно ли, что до сих пор наука закрывала глаза на тот факт, что и внутренний, и внешний миры в равной степени становятся источниками переживания, и вместо этого видела в них только объекты восприятия или мышления. Кажется, что единственная реальность, доступная науке, – это идеи и чувственно воспринимаемые предметы, и все, что мы переживаем, для научного исследования должно быть переведено именно в эту валюту.

При этом есть все основания полагать, что психологическое переживание так же соответствует нашей идее души, как физическое восприятие – материи, а понятие – мышлению. Действительно, материя включает в себя класс материальных объектов, мышление – класс идей, а душа – психологические переживания. Принимая во внимание развитие психологии в последнее время, мы вправе утверждать, что реальность психологического переживания для нее значимее таких категорий, как восприятие или понятие. От мыслящей машины или дагеротипа человек отличается наличием той неопределимой субстанции, которую мы зовем душой. А она, в свою очередь, подразумевает то, что человеческие существа способны переживать все то, что они думают и чувствуют. При этом в данном контексте «переживание» есть нечто большее, чем просто акт восприятия или мышления. И ровно этот неопределимый довесок превращает психологическое переживание в особую, самостоятельную реальность. Таким образом, ни одна наука о душе не может заявлять свою законность, если она крепко не укоренена в логику реальности психологического переживания.

Как известно, наука не исчерпывается возможностью наблюдения определенного участка действительности, но подразумевает также и особый метод толкования полученных данных. Отмежевав себе участок для исследования и определив те принципы, по которым он отличается от прочих фундаментальных категорий опыта, мы все равно должны еще понять, каков в данном случае будет оптимальный метод интерпретации. И в той области, в которой работаем мы, именно эта задача ставит дополнительные вопросы.

Во-первых, как мы уже убедились, определенного рода психологические процессы высвобождают такие смыслы, которые не могут быть схвачены путем рационального анализа. При этом, относя их в рубрику «внерационального», мы рискуем отказаться от той системы познания, благодаря которой человечеству удалось преодолеть все донаучные символико-мифологические заблуждения.

Во-вторых, идея бессознательных психических процессов ставит перед нами дилемму: нам приходится признать реальность того, чего мы по определению не можем ни наблюдать, ни постигать. Более того, одобрив данную гипотезу, мы как бы допускаем существование тех самых мифолого-магических типов переживания, опровержение которых было заложено в фундамент современного сознания.

В-третьих, тесная связь между психологической трансформацией (излечением) и применяемыми методами анализа и наблюдения означает, что даже базовые, предварительные методы научного исследования будут затрагивать философские, религиозные и художественные ценности: последние активно модифицируют психологические процессы (а на математические доказательства или физические эксперименты не влияют).

Наконец, приспособленность индивида к жизни – негодный критерий психологической цельности и зрелости, ведь подразумевается в первую очередь внутренняя реакция, а во вторую – свобода личности, которую нельзя верифицировать одним только наблюдением. Человек может быть прекрасно приспособлен к общественной жизни, работе и все равно иметь внутри себя латентный конфликт. Следовательно, коль скоро критерием истинности в науке является подтверждение публичным наблюдением, а в случае психотерапии сюда добавляется еще и личное свидетельство, вполне ясно, что психотерапия нуждается в особой гибкости, неведомой медицине. Более того, коль скоро полноценная логика души подразумевает всеобщность ее исходных принципов, то требуются и действенные способы интерпретации психологического переживания в применении как к взрослому и здоровому человеку, так и к страдающему от так называемых неврозов.

Итак, в первой части работы будет четко отграничена область психологической реальности, сформулированы ее принципы. Вторая часть будет посвящена методологии. В третьей же будут приведены примеры из практики, иллюстрирующие действие описываемых принципов и методов в конкретной психотерапевтической ситуации. Только практика может быть мерилом теории.

Благодаря результатам данной работы в четвертой части мы сможем поднять целый ряд вечных вопросов, касающихся человеческой личности, распятой между духом и инстинктом, разумом и телом, но все равно содержащей в себе семя их объединения и смысла жизни, и искупления. Современный человек жаждет научного оправдания того, что он смутно ощущает внутри себя и чего наука сегодня не может верно описать. Но научная формулировка психологической реальности не означает автоматического решения какого-либо из вечных вопросов. Им лишь дается новое осмысление. И наука, нарочно или нет, становится важным фактором в определение истины не только как объективного факта, но как искупительной и преобразующей силы, переживаемой человеком, который, согласно древней мудрости, создан по образу и подобию Бога. Помимо прочего, это значит, что в его сердце есть сверхчеловеческая возможность духовного единения и искупления, которыми в конечном счете наука со всей ее Прометеевой отвагой будет оправдана.

Часть 1. Общее прояснение философско-научных понятий

Глава I

1. Наука и философия

В XVII столетии было провозглашено отделение природы от религии: природные факты стало возможным наблюдать в их наготе, без тяжелых богословских облачений. Эмпирически обосновав систему Коперника, поправшую систему Птолемея, астрономия явила всем пример освобождения от космологических и символических истолкований. Галилей в Италии, Роджер Бэкон в Англии стали глашатаями нового научного метода, зиждимого на наблюдении и эксперименте. Но вкупе с методом они разработали и философские принципы, в согласии с которыми допускалось отделение «божественного» от «природного». И именно эти принципы легли в основу нового миросозерцания. Сообразно этому претерпели кардинальные изменения понятия «природа» и «дух». Природа подчинилась законам; законы же – объективны, они связывают события друг с другом и описывают различные явления на земле и на небе. Так, прибегать к трансцендентным объяснениям тайн вселенной было не нужно: достаточно выявить и сформулировать закон. И вот гении Ньютона и Декарта открыли возможность формулирования законов природы на языке математических уравнений, и понятие научного закона устремилось к простоте и экономии средств – безупречное в своей гармонии и неизбежное в своем действии. Так, начиная с XVII века Природу стали однозначно описывать как упорядоченную, безупречную в своей простоте, гармоничную вселенную, выстроенную на неизменных законах, которые выражаются на языке математических уравнений, подлежат наблюдению, открытию и управлению методами, созданными человеческим разумом – светом Природы.

В результате человек обрел доселе невиданную свободу. Говоря «дух», все чаще стали иметь в виду дух человеческой мысли, человеческого разума. Разумеется, божеству не было всецело отказано в одухотворенности, но его со всем уважением препроводили в сферы абстрактного и внетелесного, за границы наблюдаемой вселенной. Да, дух все так же оставался объектом благочестивого религиозного поклонения или элементом философского построения, но его пришлось отделить от «эмпирической», «естественной» реальности, окружающей нас. И такое отмежевание было поддержано разумом, способным на бесконечные математические вычисления и экспериментальные наблюдения. Новый подход к действительности неизбежно привел к переоценке природы истины.

В первую очередь новое значение приобрела стародавняя проблема иллюзорности, лживости нашего чувственного восприятия. Ведь получаемые с его помощью данные составляют как наши знания, так и наши заблуждения и сомнения. К тому же – истины самоочевидных математико-философских аксиом стали абсолютными, и человек, используя новые пути, смог положиться на истину, раскрываемую пропозициями и аксиомами точных наук. Так, новые методы наблюдения и исследования природы подверглись влиянию тех наук, понятия которых в тот период были наименее противоречивыми, а именно геометрии и арифметики.

Впрочем, зыбкость тех свидетельств, что давали человеку органы чувств, не помешало ему безоглядно ими пользоваться, развивая специальные орудия и расширяя диапазон их работы. Итак, сообщаемые чувствами данные были неточными, но рисуемый ими мир выглядел вполне реальным, и именно эта реальность стала прибежищем нового духа. Парадоксальным образом наиболее точные понятия разумного мышления не позволяли определить, какая реальность за ними стоит (и существует ли такая вообще). Мнения разнились, но выяснить, кто прав, возможности не было. Сколь бесспорным ни было большинство пропозиций, реальности они не гарантировали; при этом ненадежные чувственные данные раскрывали реальность определенную и вполне осязаемую (то есть поверяемую общим опытом). И вот, вопросы духа и предельной истины мира идей стали все больше отходить в область логики и все меньше влиять непосредственно на жизнь. А стоило в каком-либо виде скрестить дух и жизнь, как тут же говорили о мистике, интуиции, принятии на веру – всем том, что никак не увязывалось с новой рациональностью и эмпиризмом.

Философия пошла своим путем, наука – своим. Однако в наше время классическое представление о поле объективно наблюдаемых данных, независимых от наблюдателя и подчиняющихся законам (известным и тем, что еще предстоит открыть), уступило место новому пониманию взаимосвязанности между наблюдателем, его методом или инструментом и объектом наблюдения. Встал вопрос и о том, открываем ли мы законы науки или они просто вкладываются в природу как нечто абсолютное, истинное, необходимое. Из споров о том, есть ли законы природы одновременно априорные и синтетические (то есть сообщающие нам абсолютно верные сведения о событиях мира), мы переходим к таким радикальным утверждениям, как, например, идея о том, что всякий эмпирический закон на самом деле есть лишь некая статистическая вероятность. С формальной точки зрения Витгенштейн действительно мог утверждать, что «закон причинности – не закон, а форма закона» ¹⁶. Эддингтон же в своей работе «Пространство, время и тяготение» признает, что «там, где наука пошла дальше всего, ум только отвоевал себе у природы то, что он в нее вложил» ¹⁷. Также он пишет: «Человеческому уму сравнительно легко извлекать из явлений природы законы, которые он сам в них вложил, и гораздо труднее извлекать законы, которые не сложились под его влиянием. Возможно даже, что законы, которые возникают не в уме, окажутся иррациональными и что нам никогда не удастся их формулировать» ¹⁸. Наблюдение разума за самим собой. Но ведь и классическое понятие закона претерпело значительные изменения. Он перестал быть плодом долгого и постепенного научного исследования. И здесь важно не примешивать схожие положения умозрительной философии, ведь они, если не призваны фактами, парализуют научные изыскания.

И вот, ученый достиг пределов изучаемого, но его интерес к первопринципам не ослабевает, ведь они могут раскрыть простор для дальнейших исследований. Нынешний ученый уже не столь наивен, чтобы верить в истинность одного метода, и с интересом озирается в поисках новых ракурсов. Впрочем, все равно необходима прочная укорененность в верифицируемой реальности, события которой можно предсказывать. Однако уперся в границы своего мира и философ. Реальность выскользнула из его жестких систем, а мудрости все равно продолжают искать при помощи анализа и логико-лингвистических манипуляций. И философ, и ученый все это прекрасно понимают, но у каждого свой интерес. Древо знания, питающее наш современный мир, черпает воды из двух параллельных потоков, соединить которые пока возможным не представляется: первый – формально-логический, математический, второй – наблюдательно-эмпирический, статистический.

Прежде чем мы углубимся в этом направлении, необходимо коснуться вопроса методологии, лежащей в основе научного и философского знания со времен картезианской революции. Методы, получившие названия анализа и синтеза, состоят в первом случае в разложении сложных явлений и сведении их к более простым элементам, а во втором – в выстраивании из простых предпосылок более сложных единиц. Данные методы в равной степени успешно применялись и для анализа эмпирических явлений, и в построении математических и логических систем. При этом, будучи основой исследований неисчислимых величин в точных и естественных науках, они также становились фундаментом для ожиданий, логически неосуществимых. И, покуда такого рода ожидания непосредственно влияют на допущения науки в целом и методологии психологии в частности, необходимо их более глубокое изучение в связи с описанными методами.

2. Аналитический и синтетический методы

В великих дедуктивных системах абсолютные, простые или, как мы скажем сегодня, аксиоматические, атомистические пропозиции являются начальной точкой цепи рассуждений, связующей множество единиц вместе с образованием более крупных совокупностей, называемых нами комплексами. Простейшая пропозиция, в прошлом считавшаяся неделимой и самоочевидной, теперь нами считается неделимой лишь в том смысле, что логически мы не можем дать ей определение в категориях более простых пропозиций, принадлежащих заданной системе. Самоочевидность, таким образом, переходит к форме, но более не относится к так называемому трансцендентному содержанию, схватываемому интуицией или иной способностью. Ясность знания оказывается атрибутом формы, а право на сомнение отходит пропозициям об эмпирическом мире и измеряется статистически.

Более того, в последнем случае простота той или иной пропозиции о мире понимается как отсылка к содержанию пропозиции, которую можно верифицировать наблюдением с помощью органов чувств. Так, когда современная наука говорит о фактах, то все они – даже самые сложные – принципиально сводимы к чувственным наблюдениям, пусть трудным, но возможным. Трудности, сопряженные с бесконечно большим и бесконечно малым, при этом остаются сугубо эмпирическими. И всякий, кто в наше время использует понятие «эмпирического», говорит о явлениях, наблюдаемых с помощью органов чувств. Проблема может быть только в поиске подходящего инструмента наблюдения или позиции наблюдателя.

Так вот, связь между сложными и простыми пропозициями, составляющими знание, в случае философии и метафизики оказывается связью формально-логической, в то время как в естественных науках мы говорим о причинно-следственной связи, полагающейся на статистическую вероятность. Сегодня никто не будет спорить с тем, что на статистической вероятности зиждутся все научные законы. Чем проще формулировка, чем многочисленнее факты, увязываемые научной гипотезой, тем вернее статистическая истина. И современная наука стремится отыскать такой фундаментальный закон, который бы вобрал в себя все эмпирические данные вселенной. Но, хотя современная наука во многом преуспела, такого рода закон мог бы стать просто неким высшим случаем статистической вероятности. Несмотря на свою безмерную плодотворность, он все же остался бы чисто эмпирическим, то есть принципиально опровержимым чем-то, что может произойти в мире и чего он не сможет объяснить. Разумеется, чем выше степень обобщения, тем сложнее появиться такому опровергающему моменту. Но, пусть это трудно и маловероятно, но все же возможно. А сама идея того, что закон принципиально опровержим, порождает много вопросов.

Здесь мы усматриваем особого рода надежду: и хотя нет ни опоры на факты, ни логического обоснования, надежда эта играет важную роль в неубывающем интересе к описанным методам и постоянном желании заимствовать методологию точных и естественных наук. Это ожидание – столь чаемое, но не претворяемое – мы предлагаем называть «миф знания».