Kitabı oxu: «Королева чужих проклятий»

Name: Королева чужих проклятий
Author: Эвелина Морвейн

Эвелина Морвейн

Şrift:

ЭВЕЛИНА МОРВЕЙН

Королева чужих проклятий

Фэнтези

Роман о цене милосердия

16+

2026

Морвейн Э.

Королева чужих проклятий: роман / Эвелина Морвейн. — 2026.

Все персонажи и события романа вымышлены. Любые совпадения с реальными людьми случайны.

Для читателей старше 16 лет.

Аннотация

Вея Таль снимает проклятия с тех пор, как научилась отличать злое пожелание от обычной болезни. В её комнате снова начинают дышать, узнавать близких и держать инструменты. Но однажды спасённый сапожник делает первый вдох — а через улицу начинает задыхаться прачка. Вея видит нить между ними и отказывается продолжать работу.

Её вызывают во дворец. Король Радан Арвель знает, чем оплачено благополучие Ледры: шесть лет он подписывал распоряжения, которые позволяли одним выздоравливать, а других лишали здоровья и жизни. Теперь ему нужна женщина, способная проследить нити до самого основания престола.

В податных книгах вместо людей стоят номера дворов. В деле погибшей матери Веи недостаёт страниц, а человек, который их изъял, до сих пор служит королю.

Чем ближе Вея к разгадке, тем труднее ей держаться на расстоянии от человека, которого она должна обвинить. А до дня, когда король повторит перед городом старую клятву, остаётся меньше месяца.

Оглавление

Глава 1. Соседняя дверь 5

Глава 2. Комната без колокола 19

Глава 3. Книга вычеркнутых имён 32

Глава 4. Люди из второй книги 47

Глава 5. Дом на сухом берегу 65

Глава 6. То, что нельзя скрыть 83

Глава 7. Королевская милость 103

Глава 8. Имя под венцом 119

Глава 9. Последний должник 140

Глава 10. Открытые окна 154

Об авторе 168

Глава 1. Соседняя дверь

Когда сапожник перестал дышать, его жена Ольва схватила Вею за запястье и пообещала отдать ей лавку.

— Мне не нужна ваша лавка, — сказала Вея. — Отпустите руку.

На столе лежали сапоги, которые Терен не успел починить. Один он держал на коленях, когда жена заметила, что он не может вдохнуть. Теперь сапог стоял под стулом, а сам сапожник лежал на полу между мешком колодок и тазом. Нижняя губа посинела. За зубами у него скреблось что-то сухое и твёрдое, хотя во рту ничего не было.

Вея опустилась рядом. Пол холодил колени через юбку. Она прижала два пальца к ямке над грудиной и услышала фразу, из-за которой её вызвали:

«Чтоб ты куска не проглотил».

Проклятие повторялось со скрипом и всякий раз обрывалось на последнем слове. Так проклинают сгоряча: на рынке, за семейным столом, у чужой калитки. Из сотни злых пожеланий приживалось одно, и почти всегда люди потом клялись, что ничего такого не имели в виду.

— С кем ссорился?

— С братом. Но они и раньше…

— Когда?

— Утром. Из-за наследства. Госпожа Таль, он умирает.

Вея уже доставала медную чашу. На ободе висел лицензионный узел — три чёрных шнура, стянутых серебряной пломбой. Без пломбы цех не допускал к работе, а с ней чаша собирала снятую беду и уводила её в землю. Так Вею учили. Так было записано в свидетельстве, висевшем над её собственной дверью.

Она положила узел под язык, как делала с шестнадцати лет, и подцепила ногтем край невидимой петли. Терен дёрнулся. Жена попыталась придержать ему голову.

— Не трогайте. Откройте окно.

С улицы доносились перебранка разносчиков и голос прачки Анты: та ругала сына за потерянный чулок. Пахло мокрой шерстью. Обычный день в Гончарном переулке. Люди жили здесь так тесно, что Вея знала, кто кашляет по ночам и кто подмешивает в уголь торф.

Петля поддалась. Тянуть её рывком было нельзя: вместе с пожеланием можно вырвать у человека голос. Вея осторожно наматывала чёрную нить на указательный палец, а свободной рукой держала чашу у губ сапожника. Нить казалась масляной. На ней проступало каждое слово — не буквами, а крошечными складками, похожими на следы зубов.

Терен вдохнул.

Вея опустила собранную петлю в чашу. Медь потемнела. Серебряная пломба щёлкнула, принимая плату, — и в ту же секунду через улицу закашлялась Анта.

Чёрная нить не исчезла.

Она вышла из-под пломбы, протянулась по полу, под дверью и дальше — к открытому окну прачечной. Вея видела её меньше секунды. Потом из окна на мостовую выпал мокрый чулок, и мальчик закричал:

— Мама!

Вея бросила чашу. Жена сапожника что-то говорила ей вслед — благодарила, совала деньги, звала вернуться. Терен сидел, растирая горло, и жадно глотал воздух. Вея добежала до прачечной раньше, чем он успел подняться.

Анта стояла над корытом, вцепившись в ворот рубахи. От её шеи отходила та же петля: те же складки, тот же скрип последнего слова. На губах пузырилась слюна.

— Лень, найди Иду. В приёмном доме. Скажи: Таль, удушье.

Мальчик не двигался.

— Посмотри на меня. Ида, приёмный дом. Ты знаешь, где.

Он кивнул и побежал босиком.

Вея подхватила Анту под мышки и усадила на скамью. Прачка была тяжёлая, широкоплечая. Ещё вчера она несла через переулок два ведра и смеялась над тем, как Вея сожгла ужин. Теперь её тело не справлялось с самым простым.

Чаши с собой не было. Вея наклонилась к её уху.

— Я сниму. Только не хватай меня.

Анта схватила всё равно.

Вея подцепила петлю и перевела её на собственное запястье.

Так разрешалось поступать лишь в крайнем случае. Без чаши снятое проклятие можно было зацепить только за собственный дар — на чужую руку петля не ложилась. До следующего заката та, кто сняла беду, удерживала приказ, не давая ему исполниться; потом он врастал в неё и начинал действовать в полную силу. Ученики тренировались на мелких пожеланиях: пусть треснет ноготь, пусть пропадёт сон. Удушья Вея на себя прежде не брала.

Петля легла на кожу узкой чёрной полосой. Горло свело. Вея рванула ворот и медленно выдохнула, выпуская воздух до конца. Вдохнуть удалось лишь наполовину.

Анта закашлялась — на этот раз по-настоящему, с воздухом. Из корыта на пол натекала мыльная вода.

— Ты чего? — просипела она. — Вея, чего ты делаешь?

Вея показала на окно: воздух. Говорить пока не стоило.

Дверь распахнулась. Вбежала Ольва — на плечах сапожникова накидка. У порога она поставила чашу Веи, которую несла обеими руками, и только тогда увидела, что Анта сидит на скамье.

— Я думала, вы к нам вернётесь. Терен встал. Пить попросил, я дала. Он на ноги встал, понимаете?

Прачка смотрела на неё, всё ещё прижимая ладонь к горлу. Ольва перевела взгляд на Вею, на чёрную полосу у неё на руке, но ни о чём не спросила. Вытянула из-под накидки полотенце и принялась вытирать воду с пола.

— Оставь, — сказала Анта. — Намокнет.

— Так оно для того и есть.

— Это Терену на работу.

Анта отобрала полотенце, на краю которого чернела сапожная вакса, и протянула Ольве своё, старое. Вдвоём они собрали воду. Вея сидела на полу и считала вдохи, чтобы не упасть.

— Он сам меня выгнал, — сказала Ольва. — Говорит: поди глянь, чего Лень орёт. Лежит пластом, а распоряжается.

— Ещё бы, — ответила Анта. — Лежат они все одинаково.

Голос у неё срывался, но она всё-таки нашла силы подтрунить над Тереном. Ольва кивнула, не зная, можно ли смеяться. Заметив руку Веи, снова потянулась к чаше.

Вея помотала головой. Ей нужно было время: перенесённый приказ должен лечь на новое место, прежде чем его можно будет снять. Она считала неглубокие вдохи.

Ольва убрала руку.

— А что мне сделать?

Вея показала на приоткрытую дверь. Там уже собирались люди. Соседка спрашивала, не принести ли горячей воды, кто-то пытался заглянуть через её плечо.

Ольва вышла к ним. Было слышно, как она просит не толпиться у порога, а потом препирается с кем-то, кто непременно хочет взглянуть на Анту. Через минуту стало тише. Ольва вернулась с миской чистой воды и ничего не предлагала, пока прачка сама не попросила.

— А Терен один? — спросила Анта.

— Сосед зашёл. Я ему велела сидеть.

— Надолго хватит.

Ольва рассмеялась вместе с ней. У Анты смех перешёл в кашель. Вея помогла ей наклониться, а Ольва забрала своё полотенце и пошла проведать мужа.

Ида пришла с Леньком и учеником, который тащил сумку обеими руками. Осмотрела Анту, потом Вею и без спроса задрала ей рукав.

— Дура, — сказала она негромко. — Твой узел где?

Вея указала на чашу у порога.

— Подай, — велела Ида ученику.

Вея поймала её за локоть и покачала головой.

Ида прищурилась. Она была хирургом и терпеть не могла загадок, когда рядом кто-то задыхается.

— Отказалась? Сломалась? Скажи хоть слово.

— Перешло, — выговорила Вея. — От Терена. К ней.

За окном останавливались прохожие. Соседка принесла Анте ещё воды, увидела Вею и попятилась к двери. Их по старой памяти звали проклинательницами: народ не очень различал, кто беду насылает, а кто снимает, — и смотрели на них так же. Благодарность — на расстоянии вытянутой руки. Сегодня это расстояние стало больше.

Ида закрыла ставни.

— В приёмный дом, — сказала она. — Обеих. Сейчас.

* * *

К вечеру Вея уже могла говорить, если делала паузы. Болело там, где кожа сгибалась при движении кисти. Стоило ослабить внимание — и петля тянулась от запястья к горлу.

В приёмном доме ей отвели чулан для чистого белья. Ида настояла на этом: в общей палате лежали трое после тяжёлых снятий, а подносить к ним чашу Вея отказалась.

Пришлось отменить вечерний приём. Вея попросила ученика снять с её двери дощечку с часами работы. Тот мешкал: у двери уже ждали, один человек пришёл издалека.

— Скажи, заболела.

— А когда выздоровеете?

Она не ответила. Ученик замялся: чтобы снять дощечку, нужен был ключ, а ключ лежал в сумке возле чаши. И Вея вдруг поняла, что не может достать его сама. В этих простых движениях — достать, отдать, отменить завтрашний день — было больше правды, чем в подозрении, которое она ещё не решилась произнести.

Ида молча вынула ключ и отдала мальчику.

Вее было двадцать четыре. Принимать одна она начала в шестнадцать, комнату выкупила в восемнадцать. Каждый год меняла дощечку с часами приёма — прежнюю коробило от дождей — и каждый раз, вешая новую, чувствовала, что жизнь наконец устроена.

Теперь за стеной кашляли, а её ключ был в руках чужого мальчишки. Вея прижала распухшее запястье к животу, стараясь не задеть полосу. Ей отчаянно хотелось, чтобы дело было только в ней самой: в плохом узле, в усталости, в нескольких бессонных ночах. Такое можно исправить, никому ничего не объясняя.

Чаша стояла на табурете. Серебряная пломба выглядела совершенно обычной: номер цеха и маленькая корона.

— Ты уверена? — спросила Ида.

Ида спрашивала это уже в третий раз, но Вея не сердилась. Ей и самой хотелось, чтобы ответ изменился.

— Я сняла формулу с одного человека. Через улицу та же формула села на другого. Между ними была нить.

— Ты работаешь восемь лет. Почему раньше не видела?

— Не знаю.

Ида вытащила из сумки огрызок карандаша, обмотанный ниткой, чтобы не раскололся.

— Кто был у тебя на этой неделе?

Они составили список. Мельникова дочь с вывернутыми пальцами. Ученик каменщика, переставший различать лица. Старик с кашлем, не утихавшим ни днём, ни ночью. Четверо младенцев с беспокойным сном — этих Ида сразу вычеркнула: проклятий у младенцев Вея не нашла, только посоветовала отвар и тёплую пелёнку.

— Пальцы, — сказала Ида.

— Что?

— Вчера на Соляной улице мальчику так же скрючило пальцы. Мать решила, что он попал рукой под телегу и скрыл.

— Он здесь?

— Отправила домой. У них неподалёку.

Вея попросила вернуть его. Ида послала ученицу и предупредила: ребёнка силой не тащить и ничего не обещать. Потом они ждали в чулане, а за окном кто-то колотил молотком по железу.

Мальчика привели за руку. На нём была школьная куртка с рукавами не по росту. Больную кисть он прятал за спиной, и Вея сперва решила, что он стесняется. Но когда мать попросила показать, он поднял руку с явным облегчением: держать её так было труднее, чем прятать.

— Это Сева, — сказала мать. — А я Мирра. У него со вчерашнего дня пальцы такие. Я думала, он врёт, что не падал.

Ида подтянула к нему табурет.

— Можно я посмотрю?

Мальчик кивнул. Пальцы стянуло к ладони, один налез на другой. Вея сразу увидела тонкий чёрный след между суставами. Он вился так же, как вчера на руке мельниковой дочери, — с маленькой петлёй у основания мизинца. Вея запомнила эту петлю: снятие тогда затянулось, она дважды выскальзывала между пальцами.

— Это она сделала? — спросила Мирра, заметив её взгляд.

— Я снимала такое проклятие вчера. С другого человека.

Мать повернулась к Иде.

— А при чём здесь мой сын?

Ида положила кисть мальчика на чистое полотенце.

— Мы пытаемся выяснить.

— Вы же видите, что пальцы кривые. Чего выяснять?

Мирра встала перед сыном, заслоняя его от Веи. Вея опустила руки.

— Вчера девушка попросила меня помочь. Я сняла с неё проклятие и положила в эту чашу. Мне говорили, что оно после этого исчезает. Сегодня я увидела, что оно переходит к другому человеку.

— К моему?

— Похоже на то.

Мирра опустилась рядом с Севой. Он старался не смотреть на мать и разглядывал стену за плечом Веи — там торчал крючок для лампы.

— Тебе кто сказал, что оно исчезает?

— В цехе. Так учили всех, кто снимает проклятия.

— А проверить нельзя было?

Вея хотела объяснить, что прежде нить всегда исчезала под пломбой и что сегодня она впервые увидела, куда та ведёт. Но мать спрашивала не о том, почему она не могла увидеть. Мать спрашивала, почему она не проверила.

— Я не проверила, — сказала она.

Мирра держала сына за руку, пока Ида прокладывала тонкие полоски ткани между его пальцами. Совсем распрямить их не удалось, а силой Ида не стала. Сева терпел, вцепившись здоровой рукой в край табурета.

— Ты пискни, если больно, — попросила Ида.

— Мама тогда услышит.

— Мама и так здесь.

— Она ночью не спала, я слышал. Она думает, я сплю, а я не сплю. Сейчас опять не уснёт.

Мирра отвернулась — поискать в сумке платок. Ида сделала вид, что проверяет воду. Вея смотрела на мальчика. Он уже умел беречь мать от того, что сам не должен был терпеть.

— В школу можно? — спросил он, когда повязку закрепили.

— Сегодня домой. Завтра посмотрим, — сказала Ида.

— А писать как?

— Другой рукой. Или рассказывать учителю, если он согласится слушать.

— Он не согласится.

— Тогда пришлём ему записку.

Ида вырвала лист из книжки и спросила, как зовут учителя. Сева назвал имя и тут же добавил, что тот не любит, когда за учеников вступаются родители. Говорил он деловито, словно больная рука уже стала частью нового порядка и осталось уладить несколько неприятных мелочей.

Пока Ида писала, Мирра посмотрела на чашу.

— А если ей снять это опять? Она уже умеет.

— Умеет, — сказала Ида. — Но есть риск, что тогда пострадает ещё кто-то.

— Вчера-то она рискнула. Ради мельниковой дочери.

Вея опустила глаза. Сева пытался шевельнуть мизинцем под повязкой.

— На себе я могу задержать только одно проклятие и только до заката. Антино уже на мне.

— А потом?

— Потом попробую найти способ, который не передаст его дальше. Если не найду, скажу прямо.

Мирра молчала. Она привела сына за помощью, а получила повязку и обещание искать. Благодарить Вею ей было не за что.

— Где вас искать? — спросила она наконец.

— Приёмный дом. Ида знает, где я.

Сева посмотрел на Веину руку. Чёрная полоса выглядывала из-под рукава, и Вея не успела её прикрыть.

— Это тоже болит?

— Да.

— Тогда вы не берите моё, пока болит.

Вея пообещала, что без его разрешения не возьмёт. Мальчик поправил куртку здоровой рукой. Мать спрятала записку для учителя поглубже в карман, чтобы не потерялась.

Когда они ушли, Вея спросила Иду, сможет ли мальчик писать, если пальцы останутся такими. Ида ответила, что левой рукой научиться можно, если суставы не изменятся слишком сильно. И спросила, говорить ли это Мирре сегодня.

— Говорить, — ответила Вея. — Но не вместо того, что мы будем искать.

Ида кивнула и послала ученицу догнать мать с мальчиком. Обещать ученице, что всё скоро наладится, она не стала. Вея это заметила и запомнила.

Ида отложила карандаш. В чулане пахло горячим мылом. За стеной другая ученица спорила с больным, который не желал показывать нарыв женщине.

— А до этой недели? — спросила Вея. — Кто платил за тех, кто был раньше?

— Раньше я не считала твоих больных.

Ида села на сундук и упёрлась локтями в колени. Руки у неё были красные, с жёлтыми пятнами лекарства у ногтей. Вея знала эти руки с детства. Они держали ей голову над тазом, когда она болела. Они застёгивали ворот погребального платья её матери.

— Скажи, что я ошиблась.

— Хотела бы.

Вея поднесла чашу к свету. Маленькая корона на пломбе стёрлась от большого пальца. У матери была такая же: всем выдавали одинаковые, и раз в год цех проверял пломбы, заодно собирая пошлину.

— Если это происходит со всеми снятиями…

Она не договорила. Числа не складывались в мысль. Восемь лет, по нескольку пациентов в день. Иногда целые семьи, когда проклятие цеплялось за общий стол. Вея помнила людей, уходивших из её комнаты на своих ногах. Тех, на кого падала их беда, она не знала вовсе.

Из коридора донеслось имя Анты. Прачка ругалась с учеником: требовала отпустить её домой, потому что бельё закиснет, а заказчик оправданий слушать не станет. Голос был слабый, но уже сердитый.

Вея поставила чашу обратно.

— Ей скажешь?

— Сама скажи, — ответила Ида. — Только сначала решим, как ты доживёшь до завтра.

* * *

Цеховой смотритель явился до заката. Принёс свидетельство, запечатанное коричневым воском, и потребовал удалить из комнаты посторонних. Ида осталась сидеть.

— Госпожа Таль задержала на себе действующую формулу, — начал он. — Предписывается немедленно завершить снятие обычным порядком.

— Куда? — спросила Вея.

— Простите?

— Куда уходит то, что мы кладём в чашу?

Смотритель покосился на Иду. Та подцепила ногтем нитку на карандаше и промолчала.

— Вам прекрасно известен учебный курс. Остаток рассеивается в царском основании.

— Как зовут основание?

Он убрал свидетельство за пазуху.

— Вы нездоровы.

— Соляная улица, дом семь. Мальчик с пальцами. Гончарный переулок, прачечная Анты Ро. Проверьте книги поступлений. Или не стоит — вы ведь и пришли так быстро потому, что проверять нечего.

Смотритель оказался моложе, чем казался с порога. Под аккуратной бородкой дёрнулась щека.

— Возвращённая в чашу формула вас не убьёт, — сказал он тише.

— Меня — нет. А кого?

Он не ответил.

Ида поднялась с сундука.

— Вон из моей больницы.

— Это цеховое дело.

— Она моя пациентка. Хотите увести — принесите приказ с королевской печатью.

После его ухода Вея долго смотрела на дверь.

— Он знал.

— Да.

— А ты?

Ида отложила карандаш.

— Я знала, что в городе есть улицы, где болеют чаще. Знала, что цеховые врачи туда не ходят. И принимала тех, кто мог дойти сам. Нити я не видела, Вея.

— Это не ответ.

— Другого пока нет.

Разговор оборвал скрип колёс. У приёмного дома остановилась закрытая карета. Гербов на дверцах не было, но лошади были покрыты королевскими попонами.

Вея сразу поняла, кто добыл приказ.

Чёрная полоса на запястье начала подниматься выше.

* * *

Женщина в дорожном плаще предъявила Иде бумагу. Нос у неё когда-то был сломан, а левая перчатка протёрлась на месте обручального кольца. Военных Вея прежде видела лишь мельком, когда лечила их семьи; эта женщина не походила на человека, которому нравится стоять у чужих дверей.

— Капитан Хесс. По распоряжению его величества.

— Я не отдам чашу, — сказала Вея.

— В распоряжении о чаше не сказано.

— И в цех не поеду.

— Мы едем во дворец.

Ида перечитала приказ.

— Ей нужен присмотр.

— Возьмите всё необходимое.

Капитан говорила так, что спорить о каждой следующей мелочи приходилось уже на ходу. Вея завернула чашу в полотенце, забрала список пациентов и перед уходом зашла к Анте.

Та сидела на краю постели. Лень спал у неё на коленях, поджав под себя чёрные от мостовой ступни.

Вея рассказала всё. Слова давались с трудом, и не только из-за петли. Анта слушала, глядя на сына. Когда Вея закончила, прачка спросила:

— Ты знала, когда делала?

— Нет.

— Теперь знаешь. Больше так не делай.

Ни прощения, ни проклятия. Только выйдя за дверь, Вея поняла, что ждала прощения.

В карете Хесс села напротив. Дорога шла в гору, от речных кварталов к дворцовой стене. За стёклами мелькали булочные, ворота мастерских, люди с вечерними покупками. На повороте открылась площадь Основания: служители размечали её под праздничные навесы. Через четыре недели король должен был подтвердить перед городом старую клятву.

— Сколько у него проклинательниц? — спросила Вея.

Хесс оторвала взгляд от окна.

— До сегодняшнего дня он не звал ни одной.

— Тогда зачем я ему?

— Узнаете у него.

Вея ненавидела этот ответ: он мог означать что угодно.

Их провели не парадной лестницей, а через кухонный двор. В тёплом проходе мужчина чистил рыбу. Серебристая чешуйка прилипла к рукаву Хесс, и та машинально стряхнула её, уже открывая маленькую дверь.

Комната за дверью была почти пуста: стол, два стула, кувшин для умывания. На стене — светлый прямоугольник от снятой картины. Король сидел у окна, расстегнув ворот рубашки.

Вея не сразу узнала его по монетам. На монетах у Радана Арвеля был правильный подбородок и спокойный взгляд. Здесь лицо казалось измождённым, мокрые после умывания волосы лежали неровно. На шее, под ключицей, темнел узел из десятков переплетённых нитей.

Все они уходили вниз — сквозь кожу, сквозь пол, к чему-то под дворцом.

— Покажите руку, — сказал он.

Вея осталась возле двери.

— Сначала скажите, на кого вы хотите это перевести.

Хесс сделала едва заметное движение, но король поднял ладонь.

— Значит, вы действительно увидели.

Он встал. Одну руку держал у края стола — не опираясь, но готовый опереться. Вея смотрела на нити. Их было куда больше, чем ей показалось сначала.

— Я хочу, чтобы вы нашли конец, — сказал Радан. — До того, как мне придётся снова их завязать.

Глава 2. Комната без колокола

Первым делом Вея поискала в комнате колокольчик. Шнурка у стола не было, на стене тоже. Окно выходило в глухой двор с единственной дверью. Король перехватил её взгляд.

— Здесь можно говорить без секретаря.

— А позвать на помощь?

Радан посмотрел на Хесс.

— Дверь останется открытой.

Капитан вышла в коридор. Ида подвинула Вее второй стул, сама осталась стоять и без всякого почтения поставила врачебную сумку на стол. Вея села. Ей стоило всё больших усилий не чесать почерневшую кожу.

— Сколько у вас времени? — спросил король.

— До заката.

Солнце ещё лежало на подоконнике. По дороге во дворец Вея старалась не считать, сколько осталось.

— Вы можете назначить через чашу себя, — сказала она. — Если сами предложите. Просить я не стану.

— Предложу после того, как вы поймёте, что это значит.

Он достал из ящика нож и тонкую дощечку, испещрённую насечками. На ножнах темнели старые пятна воска.

— Не оружие, — пояснила Ида, успев разглядеть. — Писцовый нож.

— Знаю. Мать таким соскребала засохшие чернила.

Радан отложил нож подальше от Веи, а дощечку повернул к ней. В каждой насечке было слово. Вея едва различала их: много лет кто-то повторял один и тот же приказ, пока тот не стёрся до костяка.

«Беда названных да минует».

Дальше надпись уходила под металлическую накладку.

— У всякой цеховой чаши есть путь к престолу, — сказал Радан. — Престол распределяет принятые формулы. Тот, кого вы спасаете, считается названным. Остальные проходят по другой книге.

Вея повернулась к Иде, но та не отрывала взгляда от доски.

— По какой другой?

— По книге податного послабления. Туда вносят людей, которым государство простило долги. Или их родителей. Иногда достаточно жить на участке, внесённом в перечень.

Анта унаследовала комнату над прачечной от тётки и радовалась этому наследству: свой угол, никакой платы хозяину. Вея помнила, как они всем переулком перетаскивали её корыта.

— Им говорят?

— Нет.

Ответ был так короток, что надеяться на недоразумение не оставалось.

— А вы знаете их имена?

— В книге нет имён. Только дома, дворы и номера.

— Тогда откуда они берутся в чаше?

— Я не знаю.

Вея рассмеялась и тут же закашлялась. Ида подала стакан; вода отдавала металлом.

— Ваше величество не знает, как работает собственный трон.

— Не полностью. Это одна из причин, по которым вы здесь.

— Другая — я отказалась продолжать.

— Да.

Он отвечал без оправданий, и от этого злиться становилось труднее. Вея заставила себя вспомнить Анту. Сдержанные манеры ничего не меняли в сказанном.

— Вы шесть лет король.

— Шесть.

— В каком году узнали?

Радан перевёл взгляд на дощечку. Один палец у него не разгибался до конца.

— Перед коронацией.

Ида медленно закрыла сумку.

Вея ждала рассказа о недавнем открытии, о предательстве советников, о страшной тайне отца — и ей даже стало стыдно, что она готова в такой рассказ поверить. Человек перед ней знал всё ещё до того, как надел корону.

— Почему я должна вам помогать?

— Потому что сейчас это делается без вас. Завтра цех пришлёт в ваш переулок другую проклинательницу. И потому что, если я разрушу престол, не понимая, как он устроен, принятые им формулы вернутся ко всем, кого он поддерживает.

— Кто вам сказал?

— Человек, который все эти годы не даёт мне проверить его слова. Канцлер Соль.

— Вы же король.

— Это позволяет приказывать. Но не делает приказ верным.

Солнечный прямоугольник на подоконнике сузился. Вея посмотрела на свою руку. Чёрная полоса вытянулась к локтю и ветвилась на сгибе.

— Нужно сейчас, — сказала Ида.

Радан отодвинул доску.

— Чашу.

Вея не шевельнулась.

Вдоль края пломбы шла трещина. Вея заметила её, когда Радан передвинул светильник: тонкий тёмный волосок от короны до нижней кромки. Пломба служила восемь лет. На ежегодной проверке осматривали печать, искали следы чужого инструмента — усталость самого серебра никого не занимала.

Она повернула чашу. Сквозь трещину виднелся путь, прежде скрытый под сплошным металлом. Теперь, однажды проследив его до человека, Вея различала продолжение и без всякой щели. Радости это открытие не принесло. До сегодняшнего дня ей хватало того, что нить исчезает под пломбой.

— Посмотрите, — сказала она королю. — Здесь треснуло. Поэтому я увидела, куда идёт.

Он наклонился, но не разглядел ничего, кроме повреждённого металла.

— Значит, нужно проверить остальные чаши, — сказал он.

— Не менять. Сохранить как есть.

Радан кивнул. Вея поймала себя на том, что первым, привычным желанием было починить чашу, — и остановилась.

— Назовите, кому она отдаст.

— Радан Арвель. Я могу назначить себя на одно снятие. Секретарь внесёт это в расходную запись, Хесс будет свидетелем.

— А всегда назначать себя можете?

— Один человек не выдержит и недели работы столичного цеха. А после его смерти распределение продолжится. Мы это проверяли.

— На ком?

Радан сжал негнущийся палец другой рукой.

— На моём отце. Он думал, что в день смерти заберёт всё с собой. Я получил престол вместе с остатком. Три дня в городе не снимали ни одного проклятия — а люди в податных домах всё равно умирали.

Теперь Вея слышала в его голосе страх. Не за себя — страх снова поверить в простую уловку.

Хесс привела секретаря — седого человека с испачканной манжетой. Он не удивился ни чаше, ни Иде, ни самому распоряжению. Записал имя короля на отдельной полоске бумаги и подал ему перо. Радан подписал стоя.

Вея прочла запись. Речь шла об одной формуле, снятой с Анты Ро и задержанной Веей Таль. Имя прачки пришлось продиктовать: секретарь его не знал.

— А если вы врёте? — спросила Вея.

Король придвинул кресло к окну и сел.

— Смотрите на нить.

Вея поставила чашу ему на колени. Ида встала у неё за плечом, Хесс — у королевского кресла. Секретарь держал запись под пломбой, пока бумага не посерела, а потом отпустил: та рассыпалась без огня.

Вея медленно снимала петлю с руки. Первое движение далось тяжелее всего: за несколько часов проклятие успело привязаться к теплу кожи и не хотело уходить. Она поддевала ногтем каждый виток, не давая ему сомкнуться на горле. Радан смотрел на её пальцы.

Когда последняя складка упала в чашу, нить вышла из-под пломбы и протянулась к его груди.

Вея увидела, как она входит в старый узел.

Король согнулся, зажимая рот. Хесс придержала его за плечо, но он отвёл её руку. Секретарь стоял не шевелясь. По лицу Радана текли слёзы; он даже не пытался их вытереть.

— Лёжа легче, — сказала Ида.

Радан мотнул головой.

Вея смотрела на его горло и не отводила глаз, хотя хотелось. Наконец он сумел вдохнуть. Ида положила ладонь ему между лопатками и считала вслух. Снаружи слуги скребли мостовую, и размеренные удары щётки совпадали с её счётом.

Король выпрямился. На губе осталась кровь: он прикусил её, сдерживая кашель.

— Одну, — сказал он. — Одну я ещё могу.

* * *

Позже Вее принесли хлеб и суп. Она съела всё, хотя думала, что во дворце кусок в горло не полезет. Голова разболелась от голода, а рука, освобождённая от петли, распухла вдвое.

Радан ушёл к советникам. Ида собралась к Анте и взяла записку с распоряжением пускать её в любую комнату дворца, где будет Вея. Хесс осталась у двери: сидела на скамье и зашивала распоровшуюся перчатку.

Перед уходом Ида ещё раз осмотрела руку Веи. Чёрный след побледнел, но два пальца по-прежнему плохо слушались.

— До завтра не нагружать. Потом разрабатывать понемногу. Ткань повреждена, хоть приказа в ней уже нет.

— Я знаю.

— Пациентам говоришь «знаю». Себе тоже скажи — и послушай.

Ида уложила руку в перевязь, Хесс нашла булавку. Вдвоём они закрепили ткань так деловито, что Вея почувствовала себя ребёнком. Хотела возразить — и позволила им закончить. Сегодня её уже достаточно просили потерпеть; помощь можно было хотя бы не отталкивать.

Когда они остались вдвоём, капитан подала ей маленькую ложку: большую Вея не удержала бы распухшей кистью.

— У вас есть дети? — спросила Вея.

— Дочь. Учится в дорожной школе.

— Что это?

— Мосты рассчитывает. Говорит, половину наших мостов надо закрыть, а вторую половину снести и построить заново.

— Вы ей верите?

— По мосту, который она велит обходить, не хожу.

Вея взглянула на протёртое место на перчатке. Хесс заметила и сама сказала:

— Муж умер. Три года назад. Обычная грудная болезнь, не от этого. Теперь, конечно, проверю. До сегодняшнего дня думала, что обычная.

Она снова взялась за шитьё. Вея не стала утешать её догадкой, которую не могла подтвердить. Через некоторое время капитан протянула ей катушку и попросила подержать. Вея зажала её здоровой рукой. Нитка натянулась между ними — светлая, самая обыкновенная, и работа с ней не требовала ничьих страданий.

— Вы знали? — спросила Вея.

— Что ему больно — да. Остальное услышала сегодня.

— Вы ему верите?

— Когда он говорит, что сделает, — обычно.

Вея опустила ложку.

— А когда говорит, зачем?

Капитан перекусила нитку. Подумала.

— Об этом лучше спросить кого-нибудь ещё.

В комнату заглянул юноша в зелёном писцовом кафтане. Увидев Хесс, замер на пороге.

— Пропуск на имя Таль? — спросил он.

Капитан протянула руку. Юноша отдал ей бумагу, а Вее — свёрток с одеждой из её дома.

— Мне велели забрать вашу тёплую юбку. Соседка ещё чулки дала.

— Кто вас пустил?

— Она же. Та, что торгует луком.

Вея прижала свёрток к груди. От юбки пахло печью, у которой она утром сушила волосы. Только утром.

— Как вас зовут?

— Март.

Он не уходил. Посмотрел на чашу на столе, потом на её забинтованную руку.

— Вы правда отказались?

Хесс встала.

— Откуда вопрос?

— В цехе говорят. Я документы туда ношу.

— Что говорят?

— Что одна женщина решила, будто ей дозволено выбирать.

Вея поставила миску на стол.

— Решила.

Март стиснул край пустого мешка. Кожа вокруг ногтей была обкусана до красноты.

— Тогда, если пойдёте в податный архив… Там не всё по порядку. Ищите в третьем шкафу. Зелёные описи.

— Ты можешь показать?

Он оглянулся на Хесс. Та вернулась к перчатке.

— Могу, — сказал Март. — Если меня пустят.

Вея взяла пропуск у капитана. Королевская печать ещё не застыла. Вея внимательно прочла условия: доступ к записям цеха, к дворцовому основанию и связанным с ним помещениям. Срок — двадцать восемь суток.

— Почему такой срок?

— День Основания, — ответила Хесс. — Через четыре недели, в среду.

Вея знала этот праздник. В детстве в этот день раздавали сдобные булки с сахарной короной. Мать свою не брала ни разу — отдавала соседским детям и уходила работать, даже если приём был закрыт.

Теперь Вея впервые подумала, что это могло что-то значить.

* * *

К полуночи король вернулся. На этот раз одетый: чёрный камзол с высоким воротом, без украшений. Ворот скрывал узел, но Вея видела его сквозь ткань. Однажды увиденное больше не пряталось.

— У меня условия, — сказала она раньше, чем он успел заговорить.

Радан сел напротив. Держался он лучше, только голос охрип.

— Слушаю.

— Анта и её сын получат защиту. Все записи — мне, даже если они касаются вас. Цех не вправе назначать меня на работу. Моя чаша остаётся у меня. Я могу уйти из дворца. И могу говорить о том, что узнаю.

Король провёл пальцем по краю пропуска.

— Последнее опасно для людей, которым вы собираетесь помочь.

— Тогда объясняйте мне опасность. Запрета я не приму.

Пауза затянулась. Вея уже решила, что их союз на этом и кончится: властители могут стерпеть обвинения в комнате без свидетелей, но огласка — другое дело.

— Хорошо, — сказал он.

Она не сразу поверила.

— Запишите.

Радан взял чистый лист. Вея смотрела, как он выводит каждое условие. Писал он медленно, левой рукой, хотя нож и стакан брал правой. Закончив, протянул ей бумагу.

— Ещё одно, — сказала она. — Вы не будете трогать меня без разрешения. Даже если решите, что это необходимо для снятия.

Он поднял глаза.

— Кто-то так делал?

— Это не относится к договору.

Радан добавил строку.

Он не стал спрашивать дальше. Вея ждала вопроса, а его не было, и от этого рассказывать оказалось легче.

В семнадцать лет Вея училась у цехового мастера. На экзамен привели мужчину с проклятой рукой. Мастер велел ей держать пациента за плечо, пока сам показывал, как находить нить. Мужчина попросил её отпустить: ему было больно там, где лежали её пальцы. Мастер ответил, что больному не решать за лекаря, и сам прижал руку Веи сильнее.

— Я убрала руку, — сказала она. — Не сразу. Сначала ждала, что он сам отпустит. Потом больной попросил ещё раз, и я убрала.

— Вас наказали?

— Велели пересдавать и платить второй раз. Сказали, я не готова к работе: пациент может испугаться, начать вырываться, а я буду спрашивать у него разрешения. Деньги мне дала Ида.

— Она жаловалась в цех?

— Пыталась. Ей ответили, что мастер показал правильный приём. Доказать, что он давил мне на руку, мы не смогли. Больной приходить отказался. Его сестра сказала: помогли — и ладно, больше они ничего знать не хотят.

Вея помнила свою злость на того мужчину. Он ушёл, а она считала, сколько останется у Иды после платы за пересдачу. Его сестра им больше не открывала.

— Вы после этого снова работали с мастером? — спросил Радан.

— Пока не сдала. Потом ушла. Экзаменатора не выбирают.

Он поправил край листа с этим условием и спросил, не хочет ли она дописать что-нибудь, чтобы его нельзя было истолковать иначе.

— Хочу, чтобы вы соблюдали уже написанное.

— Буду.

— Когда человек без сознания и ему нужна помощь, мне иногда приходится действовать без спроса. На каждый случай ответа нет и у меня. Но здесь я могу спросить вас, а вы — меня.

Радан кивнул. Вея попросила найти копию жалобы, которую Ида тогда подала в цех.

— Запишу в распоряжение для Эдрена, моего секретаря, — сказал король. — Без объяснения причины?

— Без. Если нужно будет объяснить, решу сама.

Последнее условие было про деньги. Работа оплачивается из дворцовой казны, как лекарю в военном лазарете, с записью в расходах: брать плату с людей, которым она пока не знает, как помочь, Вея не хотела. Радан вписал и это.

Вея подписала. Своё имя она умела выводить куда красивее, но сейчас вышли только угловатые буквы. Радан переписал договор во втором экземпляре и посоветовал хранить его вне дворца.

— Я могу нарушить обещанное, — сказал он. — Тогда вам понадобится доказательство, которое не исчезнет из моего ящика.

Вея решила отправить второй экземпляр Анте через Иду.

— А что получите вы? — спросила она.

— Вашу работу. Честные ответы. И ещё прошу сообщать мне о действиях, которые могут обрушить основание.

— Именно просите?

— Я слышал ваши условия.

— Моя мать пыталась вам об этом сказать?

— Я не знаю, кто ваша мать.

— Ада Таль. Умерла двенадцать лет назад.

— Тогда я ещё не был королём. Мне было двадцать.

— Говорить королю ей было не обязательно. Могла сказать вам.

Радан отодвинул стул и встал. На подоконнике стояло блюдо с яблоками. Он взял одно, повертел и положил обратно.

— Отец не допускал меня к цеховым делам. Рассказывал об армейских расходах, о договорах с соседями, о торговле по Венне. Я думал, он бережёт меня от скуки. На самом деле — от той части работы, где нельзя не увидеть цену.

— И вы не спрашивали?

— Спрашивал, пока было любопытно. Потом появились другие дела. Я мог вернуться к этому вопросу, но не вернулся.

Радан повертел яблоко ещё раз и оставил на блюде.

— Перед смертью отца я узнал о книгах. Несколько месяцев искал, чем заменить заём. Собрал врачей и переписчиков, обещал им защиту. А через два года после коронации в речных слободах вспыхнула горячка. Соль настаивал, что ждать нельзя. Я подписал разрешение на массовые снятия.

— И что стало с теми, кого вы созвали?

— Кто-то ушёл сам. Одного врача отправили в деревню; он писал мне ещё год. Я не отвечал.

— Почему?

— Не хотел снова выбирать между его письмами и распоряжением, которое уже подписал.

Вея прижала договор ладонью к столу. После неудачных снятий она и сама спешила к следующему пациенту и не всегда возвращалась спросить о первом.

— Вы можете вызвать этого врача теперь.

— Я узнавал. Его звали Берек Сайн. Он умер два года назад.

— Семью?

— Попрошу разыскать. Если захотят говорить, мы их выслушаем.

— Не «мы». Сначала вы.

Радан кивнул. Вея записала рядом с именем врача: «Семья».

Напоследок он выписал письмо старшему архивисту: выдавать копии записей ей и её помощнику. На пустой строке Вея вписала карандашом: «Март».

Рука всё ещё ныла. Вея придвинула договор к себе и убрала его в сумку.

Потом вытащила из сумки список пациентов, составленный вместе с Идой.

— Завтра начну с них. Хочу знать, кто заплатил за каждого.

Радан прочёл первые строки. Лицо у него изменилось, когда он дошёл до вычеркнутых карандашом младенцев.

— Эти четверо? — спросил он.

— Здоровы. Настолько, насколько бывают здоровы младенцы.

Он ещё немного подержал лист перед собой и вернул.

— Начните с зелёных описей, — сказал он.

Вея вспомнила Марта.

— Вы тоже знаете о третьем шкафе?

— Я знаю о каждом шкафе в этом архиве. О людях из него знаю меньше.

На этот раз признание прозвучало хуже любого оправдания. Вея убрала список, чтобы не видеть, как король смотрит на знакомые ей имена.

Ночевать ей предложили в соседней комнате. Она проверила дверь: засов был изнутри. На подоконнике стояла миска с тёплой водой, у кровати — туфли без шнурков. Эта простая забота показалась подозрительной, и Вея разозлилась ещё сильнее.

Она открыла окно. Над крышами Брессы горели редкие огни. Где-то там спала Анта, дышал Терен и жил Сева со своей больной рукой.

До утра она несколько раз вставала проверить, что засов по-прежнему в её власти.

Глава 3. Книга вычеркнутых имён

Терен встретил Вею с полоской кожи в зубах. Вынул её, смахнул со стула опилки и крикнул жене, чтобы несла вина. Увидев короля, больше ничего не крикнул.

Радан пришёл без цепи и короны, но узнать его было нетрудно. Хесс осталась у входа. Во дворе уже задерживались люди — кто поправлял пряжку, кто будто бы выбирал дорогу.

— Я хотел вас отблагодарить, — сказал сапожник Вее. — За вчерашнее. Говорил же Ольве, что вы ещё придёте.

Вея не села. Рассказала про Анту, про чашу и о том, почему не возьмёт платы.

Терен слушал, теребя кожаную полоску. Жена стояла в дверях между мастерской и жилой комнатой, держа поднос с тремя деревянными стаканчиками.

— Анта жива? — спросила она.

— Жива.

— Тогда зачем вы пришли?

Сапожник шикнул на неё. Ольва так резко дёрнула поднос, что вино плеснуло через край.

— Погоди. Погоди ты. Вчера он умирал. Ты, девочка, его спасла, я тебе по гроб жизни… А сегодня ты приходишь с его величеством, и у меня, извиняюсь, ноги трясутся. Что вы хотите забрать обратно? Говорите сразу, я не люблю, когда тянут.

Она опустила поднос на пол, так и не выпустив его из рук.

— Анте надо заплатить? Скажите сколько. У нас есть, правда, немного, но есть, и ещё сапоги можно продать, которые на заказ, заказчик подождёт… Только не отнимайте его у меня.

— Я не пришла за платой, — сказала Вея.

— Я слышала. Только Анта вчера тоже ни за какую плату задыхалась. Кто ей теперь мешки носить будет? Она одна весь дом тянет.

Терен снял с колен кожаный фартук и повесил на гвоздь. Углы фартука были истёрты до белизны. Вея видела его на сапожнике не первый год и никогда не замечала, где именно кожа протирается от работы.

— Я схожу к ней, — сказал он. — После мастерской.

Ольва вскинулась.

— Сегодня? Ты вчера дышать не мог.

— Сегодня хотя бы спрошу, что нужно.

— А если она попросит тебя вернуть всё как было?

Он не ответил. Вея тоже не знала, что сказала бы прачка. Пока Анта лежала в приёмном доме, её бельё мокло в корытах, Лень ночевал у соседки, а снятая с сапожника формула сидела теперь под королевской ключицей. За каждым из этих обстоятельств стоял человек. Её приход ещё ничего не исправил.

— Я могу пойти с тобой, — сказала Ольва мужу. — Постираю. Не чужие рубахи, а то, что у неё дома лежит.

— Ты сама целый день шьёшь.

— Значит, вечером постираю.

Терен взял её за локоть и отпустил. Ольва всё ещё смотрела на Вею.

— Спросите у неё, — сказала Вея. — Она может и отказаться.

— А если попросит больше?

— Тогда вы решите, что можете сделать. Но услышать вас она должна в любом случае.

Ольва присела на корточки и подняла поднос. В одном стаканчике вино осталось почти до края. Она выпила его сама и, смутившись, задвинула посуду под стол. Потом снова спросила, не смогут ли цеховые «исправить это как-нибудь по-человечески». Вея ответила, что ищет способ, и утешать не стала.

И всё же на главный страх Ольвы Вея так и не ответила. Слова застряли на мысли о том, как легко чужая радость становится защитой от чужой боли.

— Никто не станет возвращать ему удушье, — сказал Радан.

— Тогда спасибо вам, государь.

Ольва поклонилась. Терен сел на край верстака, и доска под ним скрипнула.

Вея посмотрела на короля. Он выдержал её взгляд, но не объяснил, как собирается исполнить обещание.

— А брат? — спросила она Терена. — Вы с ним поговорили?

— Я думал завтра.

— Не оставляйте до завтра.

— Чтобы забрал слова назад?

— Чтобы не сказал новых. Снятая формула не мешает проклясть ещё раз.

Ольва молча собрала стаканчики. У двери Терен догнал Вею и вложил ей в ладонь серебряную застёжку от её собственной сумки — вчера та отломилась, когда сумка упала на пол.

— Починил, — сказал он. — Другое я не умею.

Вея взяла. Отказаться было бы легче.

Во дворе мальчишка спросил короля, правда ли, что на празднике дадут по две булки вместо одной. Радан остановился и ответил, что не знает. Мальчишка посмотрел на него с досадой, как на бесполезного взрослого, и убежал к приятелям.

Вея ждала у кареты.

— Зачем вы обещали Ольве?

— Чтобы ей не пришлось почти месяц ждать, когда её муж задохнётся.

— А вы можете это обеспечить?

— Попробую. Подтвердить заём я тоже ещё могу.

В этом и было главное. У него оставалась возможность вернуться к привычному решению. У Веи после Анты такой возможности уже не было.

* * *

В податном архиве пахло мышами и мучным клеем. Март ждал у третьего шкафа. С ночи он успел сменить манжеты; новые были так велики, что закрывали пол-ладони.

Старший архивист начал было объяснять королю порядок хранения, но Радан его отпустил. Март положил на стол зелёную опись.

— Здесь льготы, — сказал он. — В соседней — то, чем за них платят.

Оба тома были одного размера. Первый пестрел цветными закладками и словами о королевской милости. Во втором через равные промежутки повторялись номера, даты и короткие пометки: «суставное», «сухота», «утрата зрения», «отказ чрева».

Имён не было.

Вея нашла Гончарный переулок, дом восемь. Вместо прачечной там значилось: «участок 41, восточная половина». Получатель был указан не поимённо; в графе стояло: «на проживающего».

— Как оно выбирает? — спросила она.

— Берётся тот, кто свободен от другого поступления, — ответил Март. — Я сверял с записями приёмного дома. Если на одном уже что-то лежит, берут следующего.

Радан протянул руку к книге. Из-под ворота у ключицы выглядывал вчерашний след — теперь он походил на старый ожог.

— Кто разрешил вам сопоставлять?

Март попятился.

— Никто.

— Продолжайте, — сказал король. — Я спрашиваю не для взыскания.

Юноша поверил не сразу. Вея придвинула ему стул.

— Вы знаете, где взять имена тех, кто жил по этим адресам? — спросила она.

Март открыл первую опись на другой странице. Бумага здесь была новее, переплёт ещё не потемнел.

— Домовые переписи хранятся у городских писцов. В этой книге только участки. А жильцы на участках меняются, переписывают их раз в несколько лет. Возьмёшь нынешний список — запишешь не того человека.

— Поэтому ты ходишь по домам?

— Спрашиваю тех, кто сам хочет говорить. Хотят не все. Одни думают, я долги собираю, другие боятся, что после записи им проверят льготу.

Он показал карандашные пометки. Возле нескольких адресов стояли вопросительные знаки, возле одного — крестик и дата, не совпадавшая с записью в книге.

— Здесь человек переехал. А тут умер раньше, чем внесли поступление. Знаю от соседей, а родню пока не нашёл.

Вея прочла имя, вписанное над строкой: «Глаша, красильня у пристани». Напротив стояла только буква «Н».

— Она рассказала мне о брате, — пояснил Март. — Пока не решила, станет ли рассказывать кому-нибудь ещё.

Радан потянулся к странице. Март прикрыл имя ладонью. Король остановился.

— Она не разрешала? — спросил он.

— Мне — разрешила. Про других не сказала.

— Тогда не показывайте.

Вея сделала в своём списке пометку: «Спросить Глашу».

Из соседней комнаты вышла девушка с двумя стопками прошений, ровесница Марта. На правом рукаве у неё расплылось синее чернильное пятно: перо она держала слишком близко к ткани.

— Нима, — представилась она. — Мне сказали найти Эдрена. Я не знала, что здесь совет.

Объяснять она стала сама, без смущения. Канцелярия отказала ей в месте ученицы переписчика: подать её семьи была списана. Вчера отказ вернули матери с королевской пометкой «рассмотреть» и велели явиться на проверку почерка. Благодарить короля Нима не стала.

Вея сказала, что Эдрену при сверке описей как раз нужен человек, который замечает несовпадения. Нима посмотрела на стопки прошений у себя в руках.

— А сколько платят? — спросила она.

— Это вам скажет Эдрен, — ответил Радан.

— И он же будет старшим?

— Да.

— Хорошо. Тогда я к нему. А то у меня тут ещё чужие прошения, велели никуда не класть. — Нима поправила верхнюю стопку и пошла искать секретаря.

Март рассказал, как его сестра перестала узнавать лица. Два дня назад Неля вернулась с работы, увидела его за столом и закричала: в доме чужой. Узнала по голосу, долго смеялась, потом плакала, уткнувшись в мокрый фартук. На следующий день не узнала себя в зеркале.

Он отвёл её в цех. Там сказали, что проклятие редкое, и за срочное снятие запросили годовое жалованье писца. Тогда Март стал искать, кто мог пожелать сестре такой беды. Пользуясь тем, что разносит бумаги, сверил выдачи цеха — и нашёл ученика каменщика, исцелённого в тот самый час.

— Вы его лечили, — сказал он Вее.

— Да.

Вея помнила каменную пыль в волосах, рассечённую бровь. Парень не мог работать: любого человека видел словно впервые. Уходя, он обнял её, а она рассердилась, потому что на платье осталось белое пятно.

— Неля думает, я коплю деньги, — сказал Март. — Я ей не сказал, что это бесполезно.

— Не бесполезно, — возразила Вея. — Мы просто пока не знаем как.

— Деньги бесполезны. Я про них.

Вея прикусила язык. Март достал ещё одну тетрадь — свою, в обложке из обёрточной бумаги. В неё он вписывал имена напротив номеров. Двадцать три имени. Несколько были зачёркнуты, но так, чтобы читалось.

— Умершие, — пояснил он.

— Зачем ты их оставил?

— Они всё ещё числятся плательщиками. После смерти берут другого человека из того же дома. Я думал, если вычеркнуть участок совсем…

Он развернул страницу. Там было пустое место, сквозь которое проступали бурые разводы. Под книгой на столе Вея заметила нитку — очень тонкую.

— Ты пробовал?

Март кивнул.

— Что случилось?

— Соседка Нели упала на лестнице. Она с нашего участка. Я вписал обратно.

Король закрыл первую опись.

— Не трогайте больше ни одной строки в одиночку.

Март убрал ладонь с книги. Вея придвинула к нему чистый лист.

— Мы будем разбираться вместе, — добавила она.

* * *

К полудню они перенесли в комнату без колокола шесть томов. Хесс велела принести второй стол. Увидев книги, секретарь с испачканной манжетой остановился на пороге, но остался, когда Радан велел ему разыскать все королевские распоряжения о переводах за двенадцать лет.

Секретарь назвался Эдреном — тем самым, кому король вчера писал распоряжение, — и сам продиктовал Марту свою должность: за следующими томами обращаться к нему.

Нима пришла с листом пробной переписи и согласилась на пробную неделю, переспросив только, как со службы уходят. Её посадили за отдельный стол со старыми адресными списками.

Вместе с описями Эдрен принёс копию старой цеховой жалобы, которую просила найти Вея. Передал так, чтобы остальные не видели текста. Жалобу действительно зарегистрировали в год её экзамена. Под ней стоял ответ: «Нарушений порядка приёма не установлено». Ни объяснений, ни слов пациента.

Pulsuz fraqment bitdi.