Kitabı oxu: «Шатуны. Слом кода»

Şrift:

УАЗ-«буханка» глухо завыл пониженной передачей, натужно переваливаясь через скользкое, ободранное стальным брюхом бревно. Старый кузов застонал всеми своими проржавевшими швами, листовой металл над головой прогнулся и выдал глухой, дребезжащий звук, а в салоне густо, удушливо пахнуло нагретым солидолом, пролитым из канистры бензином и дешёвым табаком «Ява». Этот сигаретный дух Глеб курил исключительно здесь, в лесу — в городе он казался слишком резким, но в парме въедался в сукно штормовки, мешаясь с запахом прелой хвои и сырости, создавая привычный, успокаивающий защитный кокон.

На обшарпанном пассажирском сиденье, обтянутом потёртым дерматином, в такт ухабам подпрыгивал тяжелый брезентовый чехол с карабином «Вепрь-308». Металлическая фурнитура ремня неритмично брякала о рычаг коробки передач, и этот звук был единственным спутником Глеба последние три часа пути по старым лесовозным просекам.

Глеб вырубил зажигание. Старый карбюраторный двигатель пару раз натужно чихнул, звякнул клапанами, выбросил в глушитель порцию сизого гари и наконец затих.

Сразу навалилась таёжная тишина — тяжёлая, сырая, давящая на уши после трёх часов непрерывного грохота и воя раздаточной коробки. Конец октября на Северном Урале — время глухое, суровое, безжалостное к чужакам. На каменистых хребтах уже неделю как завывали метели, намертво запечатав гольцы под полуметровым слоем плотного, ледяного наста. Сюда, вниз, в темные низины пармы, зима тоже спускалась стремительно, упрямо отвоевывая у осени последние дни: по ночам мороз давил под минус десять, намертво сковывая болотца звенящим, как стекло, льдом, а дневной липкий снег уже не таял, а ложился на почерневшую, пожухлую хвою плотной серой крупой.

Нормальный, здоровый медведь в такую пору уже неделю как должен был сидеть глубоко в берлоге, намертво завалив вход лапником и поджав под себя лапы. Тайга обязана была погрузиться в зимний сон. Но Глеб чувствовал — этот год ломал все известные ему правила.

Охотовед выбрался из тесной кабины машины, хрустнув затёкшей, задеревеневшей спиной. Ему было сорок шесть — возраст, когда тело уже начинает помнить каждую старую травму, каждый вывих и ночёвку на сырой земле. Двадцать лет из этих сорока шести он безвыездно проработал в этих глухих лесах. Он знал Урал как свои пять пальцев: помнил каждую заброшенную просеку, каждый охотничий путик и никогда не боялся тайги. Но последние две недели где-то внутри него, чуть ниже рёбер, ворочалось липкое, нехорошее, сосущее предчувствие. Лес вокруг словно затаился. Он не спал — он выжидал.

Парма молчала. Вокруг не было слышно ни птичьего писка, ни сухого треска ветки от прыжка белки. Воздух застыл, став густым и холодным, как студень.

Глеб медленно обошел грязный капот машины и присел на корточки перед глубокой колеёй, залитой ледяной, подёрнутой тонкой кромкой льда водой. На самом краю промоины, в рыжей уральской глине, чётко отпечатался огромный след. Охотовед запустил руку в глубокий карман штормовки, вытащил потертый складной метр и бережно, стараясь не раздробить подмёрзшие края, приложил к отпечатку пазана.

— Двадцать два сантиметра, — негромко, в усы, пробормотал он, и его дыхание вырвалось плотным белым облаком пара. — Мозоль широкая. Старик. Триста пятьдесят кило чистой ярости.

Это был след медвежьего переднего пазана. В такое время нормальный бурый медведь уже должен присматривать берлогу где-нибудь под вывороченным корнем вековой ели, набивать брюхо сухой ветошью для создания прямой кишки — так называемой «пробки» — и готовиться к зимней спячке. Этот же не просто не спал. Он шёл целенаправленно, ровным, размеренным шагом. И шёл он прямиком к прииску «Кедр».

Глеб поднялся, расправил плечи, закинул карабин на плечо и пошагал по следу в глубь пармы, проваливаясь сапогами в раскисший мох. Метров через пятьдесят след круто вильнул в сторону старого малинника, густо заваленного тяжелым буреломом.

Здесь резко пахло падалью. Запах был сладковатым, тошнотворным, плотным — так пахнет крупный кусок мяса, который пролежал в сырости несколько дней.

Глеб остановился, плавным, отработанным до автоматизма движением снял карабин с предохранителя и дослал патрон в патронник. Металлический щелчок затвора прозвучал в пустом, вымершем лесу как выстрел. Теперь охотовед шёл медленнее, осторожно ставя ногу с пятки на носок, чтобы не хрустеть сухими пихтовыми сучьями под снегом. Медведь слышит человека за километр, а чует по ветру — за все три. Но сейчас ветра не было. Воздух замер.

Впереди, на небольшой поляне среди молодой поросли пихты, лежала туша лося. Крупный бык, сохатый, с мощными лопатами рогов. Его завалили дня два назад.

Глеб замер в десяти шагах, вскинув ствол оружия к плечу. Глаза профессионала моментально зафиксировали детали, от которых по затылку пробежал неестественный, липкий холод.

Лось не был объеден так, как это обычно делает медведь. Медведь по своей природе — эгоист и грязнуля. Он ломает жертве хребет, наваливает сверху кучу веток, земли и мха, ждёт, пока мясо протухнет, и жрёт в одиночку, никого не подпуская в радиусе километра. Если к его добыче подойдёт другой самец — будет жестокий бой насмерть, до порванных глоток.

Здесь всё было иначе. Туша была разорвана аккуратно, почти хирургически. Но главное — рыжая грязь вокруг лося была густо истоптана десятками мощных лап разного размера.

Глеб подошёл ближе, не опуская карабин. Он присел у туши, разглядывая месиво из глины, подтаявшего снега и крови.

Тут было три разных следа. Три.

Один — огромный, тот самый, двадцать два сантиметра. Второй — поменьше, сантиметров восемнадцать, с характерным сколотым когтем на левой лапе. Третий — совсем свежий, принадлежащий молодой, сухой особи.

Три крупных бурых медведя стояли у одной туши. Они не дрались. Они не рвали друг друга за право первого куска. Судя по расположению отпечатков лап, они ели одновременно. Плечом к плечу. Как волчья стая на зимней охоте.

— Быть такого не может, — прошептал Глеб, и его голос прозвучал хрипло. — Вы же одиночки, твари. Вы друг друга ненавидеть должны…

В этот момент за его спиной, метрах в тридцати, тихо, почти интеллигентно хрустнула ветка. Так хрустит сухой сучок под тяжелым весом, который пытается этот хруст скрыть.

Глеб замер. Внутренний таёжный барометр, натренированный годами опасных охот, прямо сейчас орал дурным голосом: «Беги!»

Но бежать от хозяина тайги — это гарантированная смерть. Повернёшься спиной — сработает инстинкт преследователя, догонит в три прыжка, снесёт затылок одним ударом тяжелой лапы.

Глеб медленно, миллиметр за миллиметром, начал разворачиваться, удерживая карабин на уровне груди. Осенний воздух казался застывшим студнем, сквозь который тяжело двигаться.

Через просвет между голыми, почерневшими стволами берёз на него смотрели.

Медведь стоял на четырёх лапах. Огромный, грязный, с налипшей на боках серой глиной. Его шерсть на загривке стояла жёстким дыбом. Но он не рычал. Он не делал привычных «пыхкающих» пугающих звуков, не вставал на дыбы, как делают звери, когда хотят напугать человека и прогнать со своей территории.

Он просто смотрел. Прямо в глаза Глебу. Тяжёлым, пугающе осмысленным, холодным взглядом.

Глеб поймал мушкой место чуть выше переносицы зверя. Палец лёг на холодный металл спускового крючка. Медведь не шевелился. Он словно чего-то ждал.

Справа, из-за густой ели, бесшумно, как тень, выдвинулся второй силуэт. Чуть меньше. Тот самый, со сколотым когтем. Он встал в пяти метрах от первого.

А слева, отрезая Глебу путь к УАЗику, из малинника показалась третья морда — молодая, поджарая, со шрамом через переносицу.

Они окружали его. Грамотно. Полукольцом. Загоняли в тупик к поваленному вывалу деревьев, полностью перекрывая углы обстрела. Так охотятся волки. Так охотятся люди. Но не бурые медведи.

Глеб почувствовал, как капля холодного пота медленно катится по виску, теряясь в бороде. Рука, державшая цевьё карабина, оставалась мёртвой, но внутри всё заледенело.

Крикнуть? Бесполезно. Стрелять? У него в магазине всего пять патронов. На троих таких монстров — это лотерея, где главный приз — его собственная шкура.

Медведи не нападали. Самый крупный из них сделал один медленный, размеренный шаг вперёд, низко опустил голову к земле и издал странный, вибрирующий звук — не рык, а глубокий, утробный гул, от которого, казалось, завибрировала сама земля под сапогами Глеба.

И два других зверя эхом повторили этот гул.

Они общались. Прямо сейчас они решали, что делать с человеком, который нарушил границы их новой территории.

Палец Глеба застыл на холодном металле спускового крючка «Вепря». Ствол слегка водило от бешеного стука сердца, но охотовед заставил себя выдохнуть, опуская мушку чуть ниже — в переносицу вожаку. Пять патронов в магазине против трёх медведей, действующих сообща, — это всё равно что пытаться отмахиваться зубочисткой от несущегося поезда.

Утробный гул, катившийся по поляне, внезапно оборвался. В наступившей тишине было слышно, как с пихтовой ветки сорвался и мягко шлёпнулся в грязь ком липкого снега.

Медведи не бросались. Они продолжали держать полукольцо, медленно, почти синхронно покачивая массивными головами. Крупный самец, чья шкура была покрыта намертво въевшейся рыжей глиной, сделал ещё полшага вперёд. В его маленьких, глубоко посаженных глазах не было слепой ярости шатуна. Там читалось нечто куда более жуткое — холодное, расчётливое любопытство. Он словно взвешивал Глеба, оценивал его карабин, его позу, его страх.

«Они не голодны, — пронеслось в голове у Глеба, и от этой мысли по спине пробежал неестественный холод. — Лось почти цел. Они не жрать меня пришли. Они меня... выжимают».

Зверь со сколотым когтем справа издал короткий, глухой выдох — «псых». Левый, самый молодой, тут же качнулся в сторону, сужая пространство для маневра. Полукольцо превращалось в капкан. Сзади Глеба поджимал поваленный бурелом — завал из вековых елей, через который не перелезть без помощи рук. Стоит повернуться спиной или споткнуться — сомнут.

Глеб понимал: стрелять сейчас — значит подписать себе смертный приговор. Даже если триста восьмой калибр прошьёт череп первому, двое других разорвут его до того, как он успеет передёрнуть затвор.

Надо было ломать их сценарий. Медведь, каким бы умным он ни стал, остаётся зверем, реагирующим на доминирование.

Глеб глубоко втянул в лёгкие пахнущий падалью и сыростью воздух, резко вскинул левую руку вверх, увеличивая свой силуэт, и заорал — дико, хрипло, со всей силой, на которую были способны сорок шесть лет таёжной жизни:

— А-а-а ну пошли! Пошли вон, твари! По-о-ошли!

Звук собственного голоса показался ему чужим и жалким в этой давящей глуши. Но это сработало.

Молодой медведь слева от неожиданности качнулся назад, прижав уши. Вожак замер, его ноздри яростно затрепетали, впитывая запах человеческого пота и пороховой гари от оружия. Секунда, вторая, третья... Время словно превратилось в застывший таёжный студень.

Глеб не стал ждать, пока они справятся с секундным замешательством. Не опуская карабина, удерживая мушку на голове вожака, он сделал первый шаг назад. Пятка нащупала скользкий корень, но устоял. Ещё шаг. Ещё.

Медведи не пошли следом. Они стояли на месте, как три изваяния из грязной шерсти и мышц, провожая его тяжёлыми взглядами. Только вожак низко, почти к самой земле, опустил морду, словно фиксируя направление, куда отступает человек.

Глеб пятился, пока спина не упёрлась в крыло УАЗика. Руки ходили ходуном. Рывком открыв водительскую дверь, он прыгнул в салон, захлопнул дверцу и намертво вдавил кнопку блокировки, хотя понимал, что для лапы весом в центнер это стекло — не толще яичной скорлупы.

Ключ в замок, поворот. Двигатель «буханки» натужно завыл, чихнул и, слава Богу, схватил, заполняя салон родным, спасительным грохотом. Глеб врубил заднюю передачу, рванул руль, и машина, буксуя в жидкой глине, тяжело сдала назад, прочь от проклятого малинника.

Уже разворачиваясь на старой просеке, Глеб бросил взгляд в боковое зеркало.

Они вышли из чащи. Все трое. Они стояли на краю дороги, плечом к плечу — огромный старик, медведь со сколотым когтем и молодой самец. Они не бежали за машиной, не рычали. Они просто провожали уезжающий УАЗик взглядами. Координация, выдержка, полное отсутствие страха перед ревущим мотором.

— Это не медведи, — выдохнул Глеб, вытирая рукавом штормовки заливающий глаза пот. — Это что-то другое...

Минут через сорок бешеной гонки по ухабам, когда тайга позади немного расступилась, показались серые крыши прииска «Кедр». Навстречу УАЗику, со стороны модульных домиков вахтовиков, шагала фигура в яркой, явно не здешней жёлтой куртке — Варя, та самая лаборантка из лагеря экологов, которая уже три дня пыталась доказать ему, что у местной воды «изменился химический состав».

Глеб заглушил мотор. Руки всё ещё продолжали мелко дрожать. Пришло время поговорить с этой девчонкой серьёзно.

* * *

Глеб тяжело, с натужным хрипом толкнул обледенелую, перекошенную дверцу «буханки». Металл жалобно заскрипел, сопротивляясь уральскому морозу, и охотовед буквально вывалился наружу. Тяжёлые резиновые сапоги с толстым суконным чулком глухо приземлились на затоптанный сотнями рабочих подошв, полузамёрзший угольный шлак приискового двора. Колени после сорока минут бешеной, зубодробительной гонки по разбитым лесовозами ухабам до сих пор мелко, предательски подгибались. В ушах, заполняя всю голову тупой, давящей болью, всё ещё стоял тот самый утробный, вибрирующий медвежий гул. От этого звука, казалось, до сих пор зудели зубы.

Глеб опёрся ладонью о грязный, покрытый серой коркой наледи капот машины. Металл под пальцами был обжигающе холодным, но охотовед этого почти не чувствовал. Его пальцы, которыми он судорожно пытался достать из глубокого кармана штормовки помятую, влажную пачку «Явы», заметно ходили ходуном. Чиркнуть спичкой получилось только с третьей попытки — серная головка ломалась, крошилась, пальцы не слушались. Наконец, надтреснутый огонёк вспыхнул, опалив седые усы. Глеб жадно, до самой глубины лёгких, затянулся. Горький, дешёвый табачный дым немного вернул его в реальность, вытесняя въевшийся в подкорку сладковатый запах лесной падали.

Прииск встретил его привычным, обыденным шумом, который прямо сейчас казался Глебу совершенно нереальным, искусственным, почти чужеродным. На окраине двора, за приземистым рубленым зданием дизельной, натужно, с металлическим перестуком грохотал тяжелый движок, выплёвывая в хмурое небо порции сизого дыма. У длинных ремонтных боксов, где стояли огромные карьерные самосвалы, глухо, витиевато матерился механик, уронивший на обледенелый пол тяжелый гаечный ключ. Из высокой, обмотанной минватой трубы рабочей столовой тянуло густым дымом, горелым салом и разваренной квашеной капустой — верный признак того, что повара начали готовить обед для дневной смены.

Жизнь здесь, на этом затерянном в парме пятачке цивилизации, шла своим привычным, размеренным чередом. На крыльце одной из бытовок лениво перекуривали двое вахтовиков в засаленных спецовках, о чём-то негромко переговариваясь и смеясь. Люди понятия не имели, что всего в каких-то тридцати минутах езды от их шаткого сетчатого забора тайга только что полностью, безжалостно переписала свои законы. Они верили в крепость стальных стен, в тепло генераторов и в то, что человек здесь — полноправный хозяин. Глеб посмотрел на них, и внутри у него снова заворочался тот самый холодный, липкий комок предчувствия.

Варя шла прямо к его машине со стороны лагеря экологов — группы из трёх сборных модульных домиков, стоявших чуть поодаль от рабочих общежитий. Лаборантка двигалась быстрыми, решительными шагами, едва не поскальзываясь на замерзших лужах. В своей ярко-жёлтой, дорогой мембранной куртке, которая совершенно не вписывалась в серый, прокопчённый мазутом приисковый пейзаж, она смотрелась здесь как инопланетянка. В руках она бережно, словно младенца, прижимала большой планшет в толстом резиновом противоударном чехле. Светлые волосы были убраны в аккуратный, тугой хвостик, но из-под капюшона уже выбились несколько прядей, растрёпанных резким порывом северного ветра.

— Глеб Николаевич! Ну наконец-то, — звонко, перекрывая гул дизеля, крикнула она, подбегая ближе. — Вы телефон специально отключаете? Или у вас рация опять в бардачке завалялась? Я вас со вчерашнего дня по всему поселку ищу! Михалыч сказал, что вы уехали на дальний обход, но это же безответственно. Мне нужно, чтобы вы прямо сейчас, не глуша машину, отвезли меня к старому профилю у ручья. У меня портативные датчики воздуха выдают какую-то полную дичь, графики прыгают, нужно срочно перепроверить приборы на чистой, открытой почве, подальше от выхлопов техники…

Она осеклась на полуслове, так и не закончив фразу. Варя подошла вплотную, заглянула Глебу под капюшон и невольно сделала шаг назад, уперевшись каблуком сапога в замерзший шлак. Её аккуратные брови поползли вверх, а рот приоткрылся.

Глеб стоял, тяжело привалившись спиной к грязному борту «буханки». Его штормовка была изодрана на плече сухими пихтовыми ветками, на сукне застыли комья рыжей глины, а лицо под густой седеющей бородой было землисто-серым. Но сильнее всего Варю испугал его взгляд — пустой, остекленевший, устремлённый куда-то сквозь неё, в глубь темнеющего леса. Охотовед курил так быстро и яростно, что горящий уголёк сигареты едва не обжигал его загрубевшие от работы пальцы.

— Глеб Николаевич?.. — уже куда тише, с явной тревогой в голосе переспросила она, переводя взгляд с его лица на карабин, который лежал на пассажирском сиденье со снятым брезентовым чехлом. — Что с вами? На вас буквально лица нет. Вы… вы зверя встретили? Раненый шатун? Нападение было? Вы стреляли?

Глеб медленно выдохнул плотную струю серого дыма, которая тут же растворилась в морозном воздухе. Он аккуратно, стараясь, чтобы ладонь не так сильно дрожала, щелчком пальцев отправил окурок в грязный сугроб под колесом. Только после этого он поднял глаза на лаборантку. Столько в этом взгляде было глухого, взрослого, выверенного годами суровой таёжной жизни страха, что Варя невольно сжала планшет ещё сильнее, почти вжав его в грудь.

— Зверя? — Глеб хмыкнул, и этот звук больше походил на сухой треск ломающейся на морозе ветки. — Нет, Варя. Не зверя. Если бы это был просто медведь, пусть даже бешеный шатун, я бы сейчас здесь с тобой не разговаривал. Я бы его там, в малиннике, и оставил. Благо триста восьмой калибр позволяет.

Охотовед сделал шаг вперед, сокращая дистанцию, и заговорил тихим, хриплым шёпотом, от которого у Вари по коже побежали мурашки:

— Я встретил стаю, Варя. Настоящую, структурированную стаю из трёх взрослых, матерых бурых самцов. Они вместе, понимаешь ты своим городским умом или нет, вместе валили крупного сохатого. Стояли бок о бок, терлись шкурами и делят свежее мясо без единого рыка, без драки. Как волки на зимней охоте. А когда я вышел на поляну, они не испугались. Они не побежали и не бросились в лоб. Они окружили меня. Четко. По всем правилам тактического загона. Перекрыли фланги, отрезали путь к машине и выдавили к глухому завалу. Если бы я не сломал их сценарий, если бы не заорал как безумный, ломая их координацию, они бы меня там, у туши, и прикопали.

Варя замерла, её круглые глаза испуганно моргали. На её лице отразилась быстрая, лихорадочная смена эмоций: от первого животного испуга до глубокого, въевшегося за годы учебы в университете академического скепсиса. Как молодой ученый, выросший на строгих правилах классической биологии и зоологии, она просто физически не могла уложить услышанное в рамки нормальной науки. Для неё это звучало так, будто старый таёжник перебрал лишнего или просто решил припугнуть городскую девчонку местными байками.

— Подождите… Глеб Николаевич, ну вы же сами преувеличиваете, — Варя натянуто, нервно улыбнулась, качнув головой. — Три взрослые особи у одной туши? Вы же мне сами три дня назад, когда мы только приехали, лекцию читали! Говорили, что бурые медведи — строгие, абсолютные одиночки и территориалы. Что они скорее друг другу глотки перегрызут до костей, чем поделятся хотя бы каплей чужой еды. Это их базовый видовой инстинкт! Может… может, это была просто крупная медведица с подросшими пестунами? Ну, с прошлогодними медвежатами, которые выросли до размеров взрослого зверя, но ещё не ушли от матери? Такое ведь бывает в природе при обилии корма?

— Двадцать два сантиметра мозоль переднего пазана, — жёстко, как гвоздь в гробовую доску, отрезал Глеб, и его усы сердито дёрнулись. — Я этот след из тысячи узнаю. Это старик, матерый кобель, который в этом распадке уже десять лет всех строит. А второй — самец сантиметров восемнадцать, со сколотым когтем на левой лапе, я его прошлым летом у дальнего ручья трижды в бинокль видел. Это стопроцентные, огромные, половозрелые самцы, Варя. В этот период времени они должны были рвать друг другу на куски за право сожрать этого лося. А они стояли рядом, касаясь боками. И они не просто стояли. Они общались. Издавали такой низкий, утробный гул, что у меня подошвы сапог к земле прилипали от вибрации. Это не биология, Варя. Это что-то другое.

Лаборантка открыла было рот, чтобы снова возразить, сослаться на аномалии поведения или нетипичный гормональный всплеск у животных из-за ранних заморозков, но её взгляд случайно упал на экран собственного планшета. Пальцы девушки быстро, автоматически пробежались по сенсорной панели, открывая последние сохранённые графики мониторинга среды.

— Частота… Низкий гул… Земля дрожала… — тихо, едва слышно, почти про себя повторила она. Её первоначальный скепсис мгновенно улетучился, уступив место какому-то новому, более глубокому и мрачному напряжению. — Глеб Николаевич. Посмотрите на эти показатели. Сюда, на нижний сектор.

Она развернула матовый, защищенный экран к охотоведу. На графике, сменяя друг друга, прыгали рваные, неестественно острые кривые линии, больше похожие на кардиограмму бьющегося в агонии сердца, чем на нормальные показатели атмосферного давления или состава воздуха.

— Мои портативные газоанализаторы со вчерашнего вечера фиксируют во всех низинах и оврагах тяжелый, плотный, стелющийся по земле субстрат. Это не метан, не радон, не углекислый газ и не выхлопы тяжелой карьерной техники, как думал Михалыч. Молекулярная структура этого вещества похожа на сложный биогенный газ, но с какими-то дикими органическими примесями, которые моя лаборатория просто не может идентифицировать. Словно глубоко под землей, в тех местах, где ваш прииск при вскрышных работах задел старые пласты заброшенных советских шахт, что-то законсервированное миллионы лет назад начало стремительно испаряться наружу. И… посмотрите на сейсмический датчик. Этот газ при выходе вызывает локальные, микроскопические низкочастотные вибрации в почве. Сейсмика микроуровня. На частотах, которые человеческое ухо почти не ловит, но которые вы сейчас почувствовали подошвами.

Глеб молча, хмуро вглядывался в прыгающие зеленые линии на экране планшета. Затем он медленно поднял голову и перевёл взгляд на глухую, монолитную, угольно-черную стену тайги, которая подступала практически к самому сетчатому ограждению приискового двора. Вековые пихты и ели стояли чёрные, голые, сбросившие последнюю листву, и пугающе, мёртво тихие. В лесу не было жизни. Там была пустота.

— Твои датчики показывают вибрацию в грунте, Варя, а их медвежьи мозги, похоже, поймали эту волну вместо радиоантенны, — хмуро сказал Глеб, нащупывая в кармане штормовки вторую сигарету, но так и не решившись её зажечь. — Этот твой газ… или какая там дрянь лезет из старых выработок… она ломает им базовый код. Стирает природные инстинкты подчистую. Делает из одиночек-территориалов слаженную, управляемую стаю. Настоящий прайд.

В этот момент со стороны деревянного здания рабочей столовой к ним быстрыми, тяжелыми, неритмичными шагами направился Михалыч — старший смены вахтовиков прииска. Это был грузный, прокопчённый мазутом и угольной пылью мужчина лет пятидесяти в промасленной, видавшей виды зимней куртке и грязной кепке, из-под которой выбивались клочья седых волос. Его обычно суровое, уверенное лицо старого таёжного бригадира сейчас было непривычно бледным, а на лбу прорезалась глубокая, темная складка. Он шёл, тяжело дыша, и даже не попытался по привычке поздороваться с Глебом за руку.

— Глеб, здорово! Слава Богу, приехал, — пробасил Михалыч еще издали, его голос заметно подрагивал от нарастающего напряжения. — У нас тут херня какая-то творится, Глеб. Полная чертовщина. Собаки наши… Помнишь Найда нашу, волкодава матерого? И двух кобелей приблудных, что у конторы на привязи жили, лаек помесных? Сдохли все. Точнее, нет… Их ночью кто-то прямо на цепях порвал. Тихо так, понимаешь? Ни лая не было на весь поселок, ни визга, ни рыка. А полчаса назад тракторист Сашка с дальнего открытого карьера отзвонился по внутренней рации — говорит, из леса прямо на просеку вышли двое огромных топтыгиных. Встали ровно посреди дороги и смотрят на его бульдозер. Техники не боятся, на сигналы и рев дизеля не реагируют. Парни боятся из железных кабин выходить, работа полностью встала, Глеб. Надо что-то делать, ты же у нас по этой части профи.

Слова Михалыча упали тяжелым, свинцовым камнем в наступившую тишину. Глеб медленно повернул голову и перевёл взгляд на пустые, темные деревянные будки у дальнего забора конторы, возле которых теперь сиротливо, грязными змеями лежали обрывки толстых стальных цепей. Собаки на прииске «Кедр» никогда не были комнатными декорациями или ласковыми питомцами — это были матерые, злые, притравленные по зверю помеси лаек и овчарок, способные учуять чужого волка или медведя за версту и поднять такой яростный, оглушительный хай, что мертвый на погосте проснется. Но этой ночью они погибли молча. Медведи не просто загрызли их в честном бою — они зашли со спины и задушили саму возможность предупредить людей о своем бесшумном приближении.

— Как порвал? — глухо, стараясь сдерживать дрожь в голосе, переспросил Глеб, выбрасывая пустую спичку в подтаявший серый снег под ногами. — Медведь, Михалыч, когда со склада или с привязи живую собаку берет, грохот стоит на весь поселок. Будки в щепки летят, цепи звенят, псы воют на ультразвуке. Это же не кошка.

— В том и херня, Глеб, что будки абсолютно целые, даже доски на стенах не поцарапаны, — Михалыч испуганно, нервно поскреб затылок, его грубая куртка глухо шуршала от очередного резкого порыва ледяного ветра. — Цепи лопнули. Словно их рвали направленно, с дикой, механической силой, но очень аккуратно, чтобы замки на ошейниках не зазвенели и шума не наделали. Кровищи на шлаке — полдвора залито, а скулежа или хрипа никто из ночной смены дизелистов не слышал. Ребята думали, псы просто от холода по будкам забились и спят. А утром на пересменку вышли — и привет, три трупа. Глеб, ты же охотовед, у тебя карабин серьезный, оптика. Мужики на дальнем карьере из кабин выходить боятся, у них топливо в баках на исходе, замерзнут к чертям. Сделай что-нибудь. Поедем на твоем УАЗе, завали хотя бы одного, самого борзого, чтоб другие отвадились от технологической просеки.

— Не отвадятся они теперь, Михалыч, — отрезал Глеб, поворачиваясь к нему всем корпусом. Он почувствовал, как внутри, в самом кулаке, снова начинает ворочаться тот самый холодный, липкий страх, который он испытал в малиннике у туши сохатого. — Ты до сих пор не понимаешь, с чем мы здесь столкнулись. Это не просто шатуны, у которых крыша поехала от голода или паразитов в печени. Я только что из леса, из низины пармы. Их там трое. И они караулили меня, как волки караулят дичь на номерах. Слаженно, с прикрытием флангов. Если я сейчас поеду на карьер просто стрелять из карабина, мы их не отвадим. Мы просто разозлим прайд, которого здесь быть не должно в принципе по всем законам природы.

Варя, которая всё это время судорожно, до боли в глазах вчитывалась в прыгающие графики на матовом экране планшета, резко вмешалась в разговор, решительно шагнув между двумя мужчинами:

— Никакой стрельбы, Михалыч! Глеб Николаевич абсолютно прав, это не стандартное, не биологическое поведение крупных хищников. Если мои датчики не врут, в районе дальнего открытого карьера сейчас фиксируется максимальная концентрация этого биогенного субстрата. Газ тяжелый, он скапливается плотным слоем как раз в самых низинах открытых выработок, куда ваши парни загнали тяжелую технику. Нам нельзя их просто убивать, это ничего не решит, только панику усилит! Нам нужно срочно взять пробы воздуха и почвы прямо там, у карьера, в точке их стояния, пока газ не рассеялся! Мне нужно понять, какая именно доза этого вещества полностью ломает им психику и стирает вековые видовые инстинкты одиночек. Глеб Николаевич, вы обязаны отвезти меня туда на машине. Прямо сейчас, пока светло.

Глеб посмотрел на лаборантку как на полностью умалишенную. Из своего сытого, безопасного Екатеринбурга она привезла кучу умных научных терминов, яркую куртку и полное, абсолютное отсутствие инстинкта самосохранения, без которого в уральской парме люди не выживали и дня. Она видела тайгу только из окон поезда или на красивых картинках в учебниках по экологии.

— Пробы ей взять, — проворчал Глеб, нервно дернув правым усом и сплюнув на шлак. — Варя, ты вообще ушами своими слышала, что Михалыч сейчас сказал? Они трех матерых лаек передушили за пять минут без единого звука. Ты думаешь, они вежливо подождут на дороге, пока ты свою стеклянную пробирку в землю втыкать будешь и кнопочки на планшете нажимать? Да они нас там в салоне УАЗа похоронят вместе с твоими приборами и министерскими мандатами. Техника для них больше не пугало, пойми ты это наконец! Если они перестали бояться ревущего дизеля бульдозера, значит, у них в головах полностью стерся главный код — страх перед человеком и его машинами.

— Но мы не можем просто сидеть здесь, в теплой конторе, закрыв глаза, и ждать, пока они сами придут сюда, во двор! — Варя упрямо вскинула подбородок, хотя её бледные губы заметно дрожали от пронизывающего холода и нарастающего ужаса. — Если этот газ распространяется по низинам распадка, скоро он плотным, удушливым слоем дойдет до самого поселка вахтовиков. Посмотрите на розу ветров — тянет как раз со стороны старых советских штолен, мимо карьера, прямо на наши модульные дома. Если мы не поймем природу этой аномалии, мы даже не будем знать, от чего защищаться! Мы окажемся слепыми жертвами!

Михалыч переводил тяжелый, хмурой взгляд со старого охотоведа на испуганную девчонку-эколога, и его суровое, обветренное лицо становилось всё более мрачным.

— Погоди, девка... Какая еще аномалия? Какой, к чертям, газ из шахт? Вы мне тут бросьте эти свои ученые штучки. С каких это пор медведи от подземного сырого газа умнеют и строем ходить начинают, как на параде? Они что, политбюро вам, чтоб заседания на просеках проводить и провода резать? Пойди да пристрели вожака, Глеб! У тебя же «Вепрь», триста восьмой калибр, он, матушка, рельс шьет насквозь, если патрон хороший, боевой!

— Рельс-то он шьет, Михалыч, да только у меня всего пять патронов в магазине карабина, — угрюмо ответил Глеб, поворачиваясь к задней двери машины. — А медведей в лесу я самолично видел троих. И Сашка твой на карьере еще двоих видит. Сколько их всего в этой стае сейчас кружит по сопкам? Десять? Двадцать? Со всей округи, со всех хребтов Вишерского заповедника они сюда сошлись на этот запах? Если мы сейчас начнем бездумную войну из дробовиков, они нам этот прииск по бревнышку разнесут за одну ночь и закопают всех в этих же вагончиках.

Глеб подошел к задней бортовой двери УАЗика, с хрустом рванул ручку, открыл её и достал с заднего сиденья тяжелый, пахнущий оружейным маслом брезентовый чехол. Расстегнув грубую, замерзшую молнию, он вытащил тяжелый карабин, внимательно проверил чистоту линз оптики, подтянул кожаный ремень. Затем залез глубоко в бардачок машины и выгреб оттуда две дополнительные, нераспечатанные пачки патронов Барнаульского завода с полуоболочечными пулями. Правый карман его штормовки тяжело отвис, потяжелев почти на килограмм. Это давало призрачное, но хоть какое-то осязаемое, весомое чувство безопасности.

— Сделаем так, — Глеб повернулся к притихшим Михалычу и Варе. Голос его теперь звучал сухо, холодно и властно — включился режим старого таежного волка, привыкшего брать управление на себя в самый критический момент, когда вокруг рушится привычный мир. — Михалыч, объявляй по прииску общий сбор. Срочно, прямо сейчас. Всех мужиков с дальних объектов, с промприборов, с гидромониторов и дальних выработок — сюда, в центральный поселок. Технику глушить, загонять в ремонтные боксы под тяжелые замки. Никому поодиночке из жилых модулей не выходить, даже до туалета или столовой. Ходите группами минимум по три-четыре человека, держите в руках ломы или топоры. Оружие у кого какое есть в заначках, у кого браконьерские стволы — всё тащи в контору. Дробовики, карабины, старые сигнальные ракетницы — всё к бою. Окна в бытовках на первом этаже заколотить досками изнутри крест-накрест.

— Понял, сделаю, всё перекрою, мужиков соберу, — Михалыч согласно кивнул, уже не пытаясь спорить или требовать быстрых, простых решений. Надвигающаяся со стороны леса мертвая, звенящая тишина пугала его сильнее, чем перспектива остановить промысел и потерять суточную выработку золота перед начальством в округе. — А вы сами куда?

— А мы с Варей едем к дальнему открытому карьеру, — Глеб жестко посмотрел на лаборантку, которая от его взгляда невольно сжалась и сделала шаг назад. — Но не для того, чтобы твои цветочки и пробы собирать, Варя. Заберем Сашку-тракториста, пока его там живьем в кабине не замуровали и солярка в баке не кончилась. Заодно своими глазами посмотрю, что за посты эти твари там выставили и как они реагируют на движение машины. Варя, берешь свои приборы, садишься на заднее сиденье и не отсвечиваешь. Окна не открывать ни при каких обстоятельствах. Если я скажу «ложись» — падаешь на пол между сиденьями, прижимаешь глушилку к груди и закрываешь голову руками. Поняла меня? Второй раз повторять не буду.

Варя поспешно, испуганно кивнула, еще сильнее прижимая планшет к груди. Весь её первоначальный исследовательский задор куда-то бесследно испарился, уступив место первому, настоящему, живому осознанию того, в какую смертельную таежную ловушку она добровольно ввязалась ради министерского отчета.

Они быстро сели в холодный салон УАЗа. Глеб резко рванул рычаг коробки передач, врубая передний мост и пониженную передачу, и «буханка», взревев старым карбюраторным мотором, развернулась на грязной площади прииска, поднимая тучи угольной пыли, и выскочила на узкую, разбитую тяжелыми гусеницами технологическую дорогу, ведущую в сторону дальнего карьера.

Тайга мгновенно обступила машину с двух сторон плотной, черной, непроницаемой стеной. Осенний лес, еще час назад казавшийся Глебу просто суровым и холодным, теперь выглядел как затаившийся, расчетливый, очень хитрый враг. Каждая поваленная бурей вековая ель, каждый темный куст дикого малинника казались укрытием, где плечом к плечу, затаив дыхание, могли стоять огромные грязные туши с пугающе осмысленными глазами. Липкий октябрьский снег продолжал тяжело падать на лобовое стекло, а старые дворники с противным, надрывным скрипом размазывали серую кашу по стеклу, мешая обзору. Машина шла тяжело, то и дело проваливаясь в глубокие колеи, заполненные ледяной водой.

— Глеб Николаевич... — тихо, сорванным шёпотом позвала Варя с заднего сиденья, подаваясь вперед, к его плечу. — Смотрите на датчик связи.

Глеб бросил короткий взгляд на приборную панель, куда был намертво врезан металлический корпус репитера внутренней радиосвязи прииска. Маленький зеленые огонек, который должен был ровно и спокойно гореть, сигнализируя о чистом, рабочем эфире, теперь бешено, хаотично моргал. Из динамика доносился странный, рваный, сухой треск. Это не было похоже на обычные помехи от горного рельефа или залежей железной руды. Звук шел ритмично, с какими-то утробными, вибрирующими щелчками и длинными паузами.

— Они не просто сидят на просеке, — прошептал Глеб, сильнее сжимая пальцами руль. Кожаные перчатки натянули швы, костяшки побелели. — Они глушат нас. Или... или этот твой газ так давит на электронику приборов.

— Газ не может глушить радиочастоты на таком расстоянии, если только он не полностью ионизирован мощным излучением, — Варя быстро застучала тонкими пальцами по клавишам своего портативного анализатора, переводя его в режим сканирования спектра. — Но посмотрите на амплитуду! Эти щелчки... Глеб Николаевич, это та самая низкая частота, которую я зафиксировала в почве у ручья. Это не случайные помехи. Это... это направленная трансляция. Они передают сигнал через среду.

Машина с ревом выскочила из-за крутого поворота холма на финишную прямую перед карьером. Впереди, в серой, сырой полумгле угасающего октябрьского дня, показался массивный силуэт тяжелого желтого бульдозера «Комацу». Он стоял ровно посреди просеки, уткнувшись своим тяжелым стальным отвалом в кучу наваленного грунта и вскрытой породы. Двигатель трактора продолжал работать на холостых оборотах, натужно урча и выпуская в хмурое небо рваные струи сизого солярочного дыма.

Но Сашки в кабине не было видно. Свет внутри не горел. Более того, тяжелая стальная дверца трактора была распахнута настежь, раскачиваясь от порывов ветра.

А прямо перед бульдозером, на расчищенной от первого снега рыжей глине, сидели два огромных бурых медведя. Они сидели абсолютно неподвижно, прижавшись друг к другу спина к спине, образовав плотный, живой замок. Их массивные головы были одновременно повернуты в сторону выскочившего из-за холма УАЗика. Их маленькие, глубоко посаженные глазки-бусинки тускло, маслянисто поблескивали в желтом свете фар приближающейся машины.

Глеб нажал на тормоз. Машина со свистом и скрежетом колодок замерла в тридцати метрах от зверей, колеса юзом прошлись по жидкой грязи.

— Сашка... — едва слышно выдохнула Варя, вглядываясь сквозь грязное лобовое стекло в пустую, темную кабину бульдозера. — Где он? Почему дверь открыта?

Глеб не ответил ни слова. Он медленно, стараясь не делать резких движений, взял с соседнего пассажирского сиденья свой «Вепрь», плавно снял его с предохранителя и левой рукой опустил боковое стекло дверцы. Холодный таежный воздух, мгновенно пахнущий соляркой, ржавым металлом и тем самым сладковатым, тошнотворным запахом свежей падали, ворвался в натопленный салон «буханки».

Медведи перед трактором даже не шелохнулись от звука открывшегося окна. Они продолжали сидеть плечом к плечу, замерев, словно гранитные изваяния. Они просто смотрели на машину своими тяжелыми, пугающе осмысленными взглядами. Словно просчитывали траекторию движения и ждали, когда люди внутри совершат свой первый, непоправимый, ошибочный ход.

* * *

— Глеб Николаевич, смотрите на экран… Они реагируют не на саму машину, — голос Вари сорвался на свистящий, испуганный шёпот где-то над самым ухом Глеба.

Лаборантка судорожно, до белизны в костяшках пальцев прижимала к себе портативный газоанализатор. На пластиковом, покрытом царапинами корпусе прибора в полумраке заиндевевшего салона бешено, хаотично мигал синий светодиод активного ультразвукового датчика. От этого мигания на грязном ветровом стекле «буханки» плясали изломанные, мертвенно-бледные блики.

Глеб не отрывал взгляда от сидящих на дороге зверей. Он удерживал тяжелый ствол «Вепря» на уровне приборной панели, готовый в любую секунду вскинуть оружие к плечу, и лишь слегка скосил глаза в зеркало заднего вида, чтобы контролировать Варю.

— О чём ты говоришь? Конкретнее, — процедил он сквозь зубы, не шевеля губами.

— Частота… — Варя с трудом сглотнула, её дыхание вырывалось частыми, короткими облачками пара. — Мой прибор сейчас работает в режиме активного сканирования пространства. Он каждую секунду посылает короткие импульсы высокой частоты, чтобы замерить плотность и ионизацию газа в этой низине. И каждый раз, когда датчик выдаёт этот незаметный для нас импульс, они… посмотрите на их загривки! Присмотритесь через оптику, Глеб Николаевич!

Охотовед плавно, миллиметр за миллиметром, поднёс окуляр прицела к правому глазу. В просветлённой оптике ПОСП картинка стала резкой, почти осязаемой. Он навёл перекрестие на холку огромного бурого самца, сидевшего слева. Густая, свалявшаяся шерсть хищника, покрытая намертво въевшейся рыжей глиной, вела себя странно. В такт едва слышным, сухим высокочастотным щелчкам, которые издавал прибор в руках девчонки, шерсть на загривке зверя вздымалась жёстким, неестественным буром, словно от статического электричества, а затем плавно, синхронно опускалась.

Звери не просто слышали этот ультразвук своими чуткими ушами — они воспринимали его всем телом, каждой клеточкой кожи. Прибор Вари со своим сканированием буквально «фонил» в их зарождающемся коллективном разуме, как сломанное, хрипящее радио в абсолютно тихой комнате. Он ломал их только что настроенную, хрупкую внутреннюю сеть.

— Вырубай, — сквозь зубы процедил Глеб, сильнее перехватывая пальцами деревянное цевьё карабина. — Вырубай нахрен свою шарманку, Варя. Быстро. Они сейчас сорвутся. Они воспринимают это как агрессию.

— Но если я отключу прибор, мы полностью потеряем динамику данных! — Варя попыталась возразить, в её голосе пробились интонации упрямого исследователя. — Нам нужно зафиксировать пик выброса субстрата, иначе мы не докажем…

— Вырубай, я сказал! — уже в полный голос, жёстко рявкнул охотовед, чувствуя, как спина под курткой мгновенно покрывается холодным, липким потом. В тайге за научные амбиции платили кровью, и Глеб не собирался становиться разменной монетой.

Варя испуганно щелкнула тумблером на боковине корпуса. Экран планшета и анализатора мгновенно погас, синий светодиод умер, оставив салон в полумраке.

И в ту же секунду оба медведя у работающего на холостых оборотах бульдозера одновременно, с пугающей, неестественной синхронностью повернули свои массивные головы прямо к лобовому стеклу УАЗика. Тот зверь, что был крупнее — вожак со шрамом на левом ухе — медленно, переваливаясь с боку на бок, поднялся на все четыре лапы. Он не издал ни единого звука, не зарычал, не сделал пугающего движения, но его верхняя губа сухо вздернулась вверх, оголяя огромные, желтоватые от старости и крови клыки. Из пасти в морозный воздух вырвался плотный, тяжелый шлейф белого пара.

— Сашка… — прошептала Варя, указывая дрожащим пальцем куда-то в просвет между сиденьями, на открытую кабину «Комацу». — Глеб Николаевич, посмотрите на обшивку… там на рычаге управления кровь. Свежая.

Глеб и сам уже видел это сквозь лобовое стекло. На жёлтом, покрытом мазутом металле дверцы бульдозера чётко отпечатался смазанный, длинный багровый след человеческой ладони. Сашка хватался за ручку, пытался удержаться, когда его вытягивали наружу. На полу кабины, прямо у педалей хода, сиротливо валялась меховая шапка тракториста. Парень не успел даже заглушить машину или выскочить в противоположную дверь. Его вытащили прямо из работающего, ревущего трактора. Вытащили аккуратно и направленно, словно опытный хирург извлекает скальпелем чужеродное тело из раны.

На рыжей глине возле тяжелых стальных гусениц не было видно следов борьбы, хаотичного топтания, разорванной одежды или волочения тела — только глубокие, четкие вмятины от огромных медвежьих лап, уходящие ровной, размеренной цепочкой вглубь густого, черного ельника. Звери не рвали его на месте. Они зафиксировали его и забрали с собой. Не ради еды — туша лося в малиннике, которую Глеб нашел сорок минут назад, была куда сытнее и безопаснее. Сашку утащили как свидетеля, как первый живой трофей, или… как заложника. От этой мысли у Глеба внутри всё заледенело. Медведи, берущие заложников — это было за гранью любого человеческого понимания.

— Назад, — тихо, стараясь почти не дышать, произнес Глеб, плавно нащупывая ногой педаль сцепления. — Мы опоздали. Сашки здесь нет. Надо уходить к поселку, пока окончательно не стемнело.

Он плавно включил заднюю передачу, намереваясь сдать назад по узкой, разбитой колее, развернуться на развилке у ручья и на полной скорости уходить к центральному прииску. Но стоило тяжелому УАЗу сдвинуться назад хотя бы на полметра, как из динамика рации на приборной панели снова вырвался оглушительный, рвущий барабанные перепонки треск. На этот раз сквозь частотные щелчки и свист пробился испуганный, хрипящий, срывающийся на крик голос Михалыча:

— Глеб! Глеб, приём, мать твою! Если ты меня слышишь… Не возвращайтесь по старой просеке! Повторяю, не лезьте на просеку у холмов! Они… они валят опоры! Они перерубают кабели! Глеб, у нас свет погас…

Связь оборвалась на полуслове глухим, жирным, нарастающим гулом, словно где-то в километре от них накоротко замкнуло высоковольтную линию. Старый репитер на панели УАЗика окончательно затих, выдав напоследок струю вонючего дыма из-под пластикового корпуса.

Глеб резко, до упора ударил по тормозам. Машина замерла, покачнувшись на рессорах. В боковое зеркало заднего вида он увидел, как в полукилометре позади них, как раз в том узком распадке, где технологическая дорога петляла между двумя крутыми холмами, над верхушками вековых пихт с тяжелым, глухим грохотом взметнулось огромное облако серой, замерзшей хвои, снега и колотого льда.

Деревянная опора линии электропередач, питавшая дальний карьер от центрального генератора, накренилась и с сухим, пушечным треском рухнула поперек единственной дороги. А следом за ней, подламывая под себя молодую поросль пихт, с тяжелым вздохом повалился целый пролет глухого таежного вывала. Глеб сквозь пелену снега уловил, как из леса на дорогу выскочили еще два серых силуэта и начали методично наваливать сверху тяжелые ветки и выворотни, превращая завал в непреодолимую стену.

Их заперли в этом тупике. Грамотно, расчетливо, без единого лишнего движения.

Медведи не просто охраняли открытый карьер от людей. Другая, скрытая часть прайда в это же самое время целенаправленно, по единому невидимому сигналу отрезала им путь к отступлению, уничтожая инфраструктуру прииска так, как это сделали бы профессиональные, обученные диверсанты. Они убирали пути снабжения и эвакуации.

— Они отрезали нас от поселка… — Варя забилась в самый угол заднего сиденья, вжавшись спиной в брезентовую обшивку. Её лицо в полумраке стало совершенно белым, как октябрьский наст за окном. — Глеб Николаевич, это… это биологически невозможно. Дикие животные не могут просчитывать логистику путей отступления! Они не знают, что такое дорога, линии электропередач и репитеры связи! Это противоречит всей эволюционной теории!

— Эти — знают, — Глеб плавным, осознанным движением заглушил мотор «буханки». Ключ зажигания повернулся с сухим щелчком. В наступившей мертвой тишине было слышно только, как тяжело, со свистом дышит испуганная девчонка на заднем сиденье. — Твой газ из штолен, Варя, похоже, не просто стер им инстинкты одиночек. Он дал им одну общую, расчетливую голову на всех. На весь этот чертов лес. И прямо сейчас эта голова думает, как нас здесь похоронить, чтоб мы не мешали ей разворачивать свою сеть.

Медведь у бульдозера сделал два медленных, тяжелых шага навстречу замершему УАЗу. Его лапы оставляли в рыжей жиже глубокие, страшные ямы. Второй зверь поднялся следом за ним, шкура на его боках была испачкана ржавой глиной и кусками прелого мха. Они больше не ждали. Они поняли, что люди внутри машины осознали ловушку. Внутренний таёжный барометр Глеба, который до этого просто ныл, теперь буквально взрывался от адреналина, стучавшего в висках тяжелыми толчками.

Путь назад полностью завален тяжелыми бревнами и высоковольтными проводами. Впереди — два монстра весом под четыреста килограммов каждый, за ними — тупиковый карьер со срезанными уступами известняка. Слева и справа — непроходимый, глухой бурелом, где, Глеб был абсолютно уверен, в густых ветках их уже ждут остальные члены этой проклятой стаи. Сидеть внутри УАЗа и ждать, пока они начнут вскрывать железный кузов как консервную банку — глупо.

Глеб медленно переложил указательный палец на спусковой крючок «Вепря» и посмотрел сквозь грязное лобовое стекло на урчащий на холостых оборотах многотонный желтый трактор «Комацу». Спасение было только там, в этой сорокатонной стальной коробке.

— Варя, — не оборачиваясь, сухо, как лед, произнес Глеб. — Из машины ты выйдешь только по моей прямой команде. Бежать будешь за мной, след в след, не отставая ни на сантиметр. Стрелять я сейчас буду много и в упор. Закрой уши руками и не вздумай визжать. Если упадешь — вставай и ползи. Поняла?

Он рывком открыл водительскую дверь и уверенно шагнул наружу, на скользкую, пахнущую соляркой и свежей кровью уральскую глину, держа карабин на уровне груди.

Холодный таежный воздух мгновенно обжёг лёгкие, выбивая остатки сигаретного дыма. Глеб вскинул тяжелый карабин, ловя в перекрестие оптики широкую лобную кость вожака. Медведь шёл ходко, низко опустив массивную голову к самой земле, его огромные лапы глубоко вязли в рыжей приисковой жиже.

До зверя оставалось не больше двадцати метров. На такой короткой дистанции триста восьмой калибр с полуоболочечной тяжелой пулей должен был свалить даже взрослого лося-сохатого, но Глеб прекрасно знал из своего двадцатилетнего опыта: череп старого медведя — это монолитная, покатая кость, от которой пуля под неудачным углом может просто отрикошетить, лишь сильнее разъярив хищника и превратив его в неостановимую машину для убийства.

— К бульдозеру! — не оборачиваясь, хрипло, сорвав голос, крикнул Глеб Варе, которая уже выбиралась из салона, путаясь в полах длинной куртки. — Бегом в кабину, под защиту стали! Быстро!

Он плавно, на выдохе нажал на спуск.

Выстрел крупного калибра грохнул на всю низину карьера, разорвав тяжёлую таёжную тишину сокрушительным, бьющим по ушам эхом. Отдача привычно, жестко толкнула Глеба в правое плечо, но он устоял на ногах. Пуля вошла медведю чуть выше левого глаза, расколов кость и уйдя вглубь черепа. Зверя буквально отбросило назад на пару метров, он глухо, страшно взревел, заваливаясь на правый бок и бешено, с хрустом суча лапами по скользкой земле, поднимая тучи рыжей грязи и колотого льда.

Второй медведь, сидевший до этого неподвижно у гусеницы, среагировал на звук выстрела мгновенно, без секундной задержки. Без предупреждающего рыка, без попыток встать на дыбы, чтобы испугать человека, он рванул с места, за доли секунды развивая сумасшедшую скорость. Триста пятьдесят килограммов чистых мышц, костей и грязной шерсти неслись по просеке прямо на Глеба. Земля дрожала от его прыжков.

Глеб быстрым, отработанным до автоматизма движением передёрнул затвор карабина, выбрасывая в грязь дымящуюся латунную гильзу. Навёл ствол на стремительно приближающуюся тушу, но нажать на спуск второй раз просто не успел — дистанция сокращалась слишком быстро, зверь летел как пущенный из катапульты снаряд.

— Глеб Николаевич! Смотрите на рацию в машине! — пронзительно, на самой высокой, звенящей ноте закричала Варя, стоявшая у открытой дверцы УАЗа.

Охотовед краем левого глаза уловил странную, невероятную вещь: в момент его первого выстрела динамик репитера связи на панели УАЗа, который минуту назад казался сгоревшим, вдруг сам по себе захлебнулся яростным, сплошным ультразвуковым визгом и свистом. Этот звук был такой силы, что мембрана динамика лопнула. Нападающий медведь вдруг резко, на полном ходу, словно наткнувшись на невидимую бетонную стену, заложил крутой вираж в сторону, мотая массивной головой и хватая пастью воздух. Его уши были плотно прижаты к черепу, зверь на секунду полностью потерял ориентацию в пространстве, дезориентированный этим непонятным, бьющим по мозгам радиочастотным шумом. Нарушилась связь, и он забыл, зачем бежал.

Этого выигранного времени Глебу хватило с избытком. Он бросил взгляд на бульдозер, сделал три огромных прыжка назад по скользкой глине. Его тяжелый сапог скользнул по обледенелой стальной гусенице «Комацу», но пальцы в кожаных перчатках намертво вцепились в металлический поручень кабины. Он буквально взлетел по ступеням вверх, одной рукой перехватил Варю за шиворот её яркой куртки и увлек её за собой внутрь высокой, просторной кабины, пахнущей мазутом, соляркой и холодным потом пропавшего Сашки.

Уцелевший зверь внизу быстро пришёл в себя. Он глухо, с маху ударил своей мощной лапой по стальной гусенице трактора прямо под их ногами. Тяжелый металл жалобно, звонко звякнул, сорокатонный трактор слегка качнулся на подвеске. Медведь поднял свою широкую, испачканную грязью морду вверх, его маленькие, налитые кровью глаза смотрели на людей через толстое стекло кабины с пугающей, совершенно не звериной, а холодной, расчетливой и глубокой ненавистью. Он словно запоминал их лица.

Глеб с силой захлопнул тяжелую стальную дверь бульдозера и до упора задвинул мощный внутренний засов. Теперь они были в относительной безопасности — разбить толстые, армированные стекла тяжелой карьерной техники медведю, каким бы крупным он ни был, было просто не под силу. Стекло выдерживало удары отлетающей от забоев породы.

— Ты что там, у машины, увидела? — Глеб тяжело, со свистом дышал, привалившись лбом к рулевой колонке и на ходу перезаряжая магазин карабина новыми патронами. Его пальцы были испачканы в черном мазуте и каплях чужой крови, оставшейся на рычагах управления бульдозером.

— Рация… рация в машине и мой портативный прибор, — Варя судорожно, ломая ногти, тыкала пальцем в погасший экран своего газоанализатора, который она успела затащить в кабину. — Когда вы выстрелили, высокий звук порохового взрыва совпал с резким, аномальным всплеском частоты в радиоэфире репитера. Они общаются, Глеб Николаевич! Они координируют свои действия через электромагнитные импульсы этого биогенного газа, который скопился в низине карьера! Высокий звук выстрела или мощная радиоволна… они создают сильную, невыносимую помеху в их общей сети. Понимаете? Звук выстрела на секунду буквально оглушил их «общий мозг»! Они полностью теряют тактику и координацию, когда эфир забивается посторонним шумом! Они становятся обычными, испуганными животными! Это их уязвимость!

— Разберёмся с их общим мозгом позже, когда выберемся из этого распадка, — Глеб аккуратно протиснулся мимо нее к огромному, потертому кожаному креслу тракториста. — Сейчас нам нужно срочно убираться из этого тупика, пока эти твари под гусеницы бревна совать не начали или шланги гидравлики под днищем не перекусили. Без масла мы тут и останемся.

Тяжелый дизельный двигатель «Комацу» ровно, мощно урчал, сотрясая всю кабину мелкой, зудящей вибрацией. Глеб, выросший в этих краях и успевший за свою жизнь поработать на самых разных таежных и приисковых объектах, отлично умел обращаться с тяжелой строительной техникой. Он до упора выжал тяжелую, тугую педаль сцепления, ухватился обеими руками за рычаги управления огромным стальным отвалом и потянул их на себя. Многотонный стальной нож бульдозера со страшным, металлическим скрежетом поднялся над глиной на полметра, обнажив ржавый нижний край.

Впереди, прямо на узкой просеке, раненый его первым выстрелом медведь уже поднялся на лапы. Пуля разворотила ему всю левую сторону морды, обнажив белую кость черепа, из рваной раны густо хлестала темная, почти черная кровь, но зверь даже не думал бежать назад в чащу или прятаться в кустах. Он стоял на коленях плечом к плечу со вторым, уцелевшим самцом, полностью перекрывая единственный узкий выезд из карьера. Они замерли, наклонив головы, готовые принять на себя прямой удар многотонной стальной машины. У них не было страха перед смертью. У них была задача — удерживать людей.

— Держись за поручни! Сильнее держись, зубы выбьешь! — крикнул Глеб Варе, не оборачиваясь и фиксируя рычаги хода.

Он резко включил первую пониженную передачу и толкнул тяжелые рычаги вперед. Дизельный монстр надрывно взревел, выбрасывая в хмурое небо огромный столб черного, жирного солярочного дыма, и тяжело двинулся вперед, прямо на живой заслон. Медведи до самой последней секунды стояли намертво, уперевшись лапами в скользкую глину, но против стального ножа отвала и сорока тонн живого веса у дикой природы не было ни единого шанса. В самый последний момент, когда сталь уже коснулась грязной шерсти вожака, звери с глухим, яростным ревом прыгнули в разные стороны, уходя из-под гусениц и едва не свалившись в овраг.

Бульдозер быстро набрал ход, подминая под себя мелкий пихтовый кустарник и превращая рыжую глину в сплошное месиво. Впереди, в ста метрах, маячил тот самый завал из рухнувших деревянных опор ЛЭП и вековых елей, который медведи устроили на дороге, чтобы намертво запереть людей в тупике.

Глеб до самого упора вдавил педаль газа в пол. Двигатель взвыл на максимальных оборотах. «Комацу» на полной скорости врезался в густое переплетение тяжелых бревен, веток и провисших высоковольтных проводов. Раздался оглушительный, страшный треск ломающегося векового дерева, металлическая кабина заходила ходуном из стороны в сторону, Варя вскрикнула, зажмурив глаза и намертво вжавшись в угол кресла. Стальной нож отвала с легкостью, как сухую спичку, перерубил первую подгнившую деревянную опору ЛЭП. Сорокатонный бульдозер тяжело перевалился через ствол огромной пихты, подмял под себя провода и, сокрушая и подминая под себя всё на своем пути, протаранил завал насквозь, пробивая широкое окно безопасности обратно к спасительному поселку.

Глеб на секунду бросил взгляд в зеркало заднего вида, вытирая рукавом штормовки холодный пот, заливавший глаза.

Там, на обломках разрушенного завала, в облаке поднявшейся серой снежной пыли, хвои и колотых щепок, стояли два медведя. Раненый вожак с окровавленной мордой и его уцелевший сородич. Они не побежали преследовать трактор — их примитивный, но расчетливый разум прекрасно понимал, что лапами догнать стальную махину по открытой просеке невозможно. Но их позы, их неподвижные силуэты и тяжелые, направленные взгляды, провожающие уезжающий бульдозер, не оставляли никаких сомнений: это была не победа человека. Это было лишь временное, тактическое отступление хищников, которые просто перегруппировывали свои силы.

Серые крыши центрального прииска «Кедр» показались впереди сквозь поредевшие пихты уже через двадцать минут бешеной гонки. Но радоваться возвращению было рано — над модульными домиками вахтовиков больше не горел ни один оконный свет, не было видно привычного дыма из котельной. Линия электропередач была полностью разрушена, резервный кабель перебит, и весь поселок разом погрузился в глухую, ледяную таежную темноту подступающей ночи, оставшись без связи, тепла и защиты.

* * *

Тяжёлый «Комацу» со скрежетом остановился на центральной площади прииска, подмяв под гусеницы обледенелый шлак. Глеб заглушил надрывно ревущий дизель. В ту же секунду на посёлок мертвым грузом рухнула тишина, нарушаемая лишь свистом порывистого октябрьского ветра да глухим стёком горячего антифриза где-то в недрах трактора.

Прииск «Кедр» был мёртв и тёмен. Длинные серые коробки модульных общежитий вахтовиков выстроились в ряд, словно кости заброшенного скелета. Из-за поваленной опоры ЛЭП посёлок остался без света и тепла; только над крышей рации уныло мотался оборванный провод антенны.

— Выходим, быстро, — негромко скомандовал Глеб, перехватывая карабин.

Варя послушно скользнула вслед за ним из высокой кабины бульдозера. Земля под ногами казалась каменной — мороз крепчал, схватывая грязь и лужи плотной ледяной коркой.

Из темноты конторы прииска, тускло подсвечивая дорогу диодным фонариком, к ним выбежал Михалыч. За его спиной в дверном проёме маячили ещё несколько силуэтов — испуганные, хмурые лица рабочих, у некоторых в руках тускло поблёскивали стволы старых охотничьих двухстволок.

— Глеб! Живые! — Михалыч подбежал, тяжело дыша, на ходу пряча фонарик в карман штормовки, чтобы не светить лишний раз в сторону леса. — А где Сашка? Сашка где?!

Глеб лишь покачал головой, глубже надвигая капюшон.

— Нет Сашки, Михалыч. Утащили. Прямо из кабины сняли, пока движок работал.

Мужики у крыльца глухо зашептались. Кто-то нервно сплюнул, послышался сухой щелчок закрывающегося затвора дробовика. Паника нарастала на прииске как снежный ком, и Глеб понимал: если сейчас не взять управление в свои руки, сорок мужиков-вахтовиков просто превратятся в неуправляемое стадо, которое хищники перебьют поодиночке.

— Связь пытались поднять? — жёстко спросил Глеб, увлекая Михалыча внутрь конторы, подальше от ледяного ветра.

— Какая там связь… — махнул рукой старший смены, закрывая за ними тяжёлую деревянную дверь на засов. — Аккумуляторы на репитере сдохли через десять минут после того, как ЛЭП легла. В эфире один сплошной визг стоял, будто кто-то пилу циркулярную прямо в микрофон сунул. Мы дизель-генератор резервный пытались запустить — хер там. Провода, что от генераторной к боксам шли, чисто перекушены. Не оборваны от натяжения, Глеб. А именно перерублены. Словно мачете кто прошёлся. Или зубилом.

— Зубами они их перерубили, — подала голос Варя. Она сидела на корточках у стены, бережно укладывая свой газоанализатор в брезентовую сумку. Её руки всё ещё мелко дрожали, но в голосе появилась холодная собранность учёного. — У взрослого самца сила сжатия челюстей — больше тысячи атмосфер. Стальной трос для них — как сухая ветка. Они убирают всё, что даёт нам свет и энергию.

— Да что это за твари такие?! — не выдержал один из рабочих, молодой парень в запачканном мазутом комбинезоне. — Медведи провода не режут! Они в берлогах сидеть должны! Глеб Николаевич, ты же охотовед, скажи им! Нас тут заживо сожрут!

— Цыц! — рявкнул Глеб, и в конторе сразу стало тихо. — Сожрать не сожрут, если дурить не будете. Слушать меня всем. Медведи изменились. Нам плевать сейчас, почему и как — Варя потом в своих пробирках разберётся. Сейчас главное — они действуют как один отряд. Окружают посёлок. Путь на дорогу завален, бульдозер пробил окно, но на УАЗе там не пройти — застрянем в брёвнах, а пешком через тайгу нас раскатают в три прыжка. Ждём рассвета здесь.

Глеб повернулся к Варе:

— Варя, расскажи им то, что ты заметила у карьера. Про рацию.

Варя поднялась, поправляя растрёпанные светлые волосы. Мужики недоверчиво уставились на молодую лаборантку, но деваться им было некуда.

— Наша радиосвязь и ультразвуковые импульсы моих приборов… они глушат их координацию, — громко и чётко произнесла Варя. — Когда Глеб Николаевич выстрелил, их общая сеть на секунду дала сбой. Зверь растерялся. Они общаются с помощью низкочастотных волн, которые генерирует этот биогенный газ из выработок. Если мы сможем забить эфир шумом — сильным, постоянным звуком или радиопомехами — их прайд развалится. Они снова станут обычными испуганными одиночками.

Михалыч нахмурился, обдумывая её слова.

— Шум, говоришь?.. У нас на складе взрывчатка есть, аммонал. Мы им пласты в карьере рвём. И три коробки сигнальных ракетниц, красных и зелёных, ещё с советских времён на случай ЧС лежали. Громкоговорители старые на столбах висят, но они без движка — просто куски железа.

— Ракетницы тащите сюда, — скомандовал Глеб. — Зелёный огонь горит ярко, магний даёт резкий свист и дым, это их ослепит. Михалыч, бери троих самых крепких парней, дуйте на склад. Без оружия — ни шагу. Остальные — к окнам. Каждому выдать по фальшфейеру. Если увидите, что из леса тень идёт — не стрелять без моей команды, беречь патроны. Просто поджигайте огонь и кидайте под забор.

Мужики зашевелились, получив чёткие, понятные инструкции. Страх перед неизвестным начал уступать место злости и таёжной привычке бороться за жизнь.

Глеб подошёл к тёмному окну конторы, выходящему на северную окраину прииска, где лес подступал к самым складам горюче-смазочных материалов. Он приложил ладонь к стеклу, гася внутренние блики, и вгляделся в непроглядную темноту пармы.

Ветер на мгновение стих. И в этой минутной тишине Глеб увидел то, от чего у него перехватило дыхание.

На опушке леса, прямо за колючей проволокой ограждения, одна за другой зажигались тусклые, фосфоресцирующие зелёным светом точки. Глаза. Десятки пар медвежьих глаз смотрели на посёлок из темноты. Они стояли плотным полукольцом, плечом к плечу, не издавая ни звука. Они не ревели, не ломали забор. Они просто ждали, когда мороз окончательно выстудит деревянные домики и у людей сдадут нервы.

Стая была здесь. И она была гораздо больше, чем Глеб предполагал.

* * *

От вида этого безмолвного, светящегося полукольца у Глеба заныли старые шрамы на плече — память о встрече с поднятым из берлоги шатуном пятнадцать лет назад. Но тогда это был один обезумевший от голода зверь, действующий вслепую, ведомый лишь яростью и болью. Сейчас против них стояла армия. Организованная, дисциплинированная, лишённая страха и управляемая из единого, скрытого в глубине пармы центра.

Тяжёлая деревянная дверь конторы глухо, надрывно стукнула, впустив внутрь порцию ледяного воздуха. Ввалился запыхавшийся Михалыч, волоча за собой обитый железом ящик со склада. За ним двое рабочих, шумно хрипя, тащили цинки с сигнальными ракетами и фальшфейерами.

— Припёрли, Глеб! Всё, что было, подчистую выгребли, — Михалыч сбросил тяжелый груз на пол, уткнувшись рукавом в лицо. — Парни на стрёме у дверей остались. Ну что там?

— Обложили, — коротко бросил Глеб, не отрывая взгляда от оконного стекла. — Вон они, по всему периметру. Стоят. Ждут чего-то. Считают нас.

Варя, сидевшая на полу у распределительного щитка, резко вскинула голову. Из её налобного фонарика полоснул резкий белый луч, выхватив из темноты клубы пыли и испуганные лица мужиков. Вокруг лаборантки были разложены внутренности разобранного автомобильного репитера, мотки изоленты, кусачки и старый алюминиевый рупор «колокол», который рабочие свинтили со столба у въезда. Её пальцы, испачканные в канифоли и мазуте, быстро, но аккуратно скручивали оголённые медные жилы, подсоединяя их к клеммам вытащенного из УАЗа тяжёлого аккумулятора.

— Глеб Николаевич… — её голос прозвучал тихо, но в глухой, ледяной тишине конторы его услышали все. Мужики невольно повернулись на этот тонкий, дрожащий девичий звук. — Я ведь поэтому сюда и приехала. Не из-за местной воды.

Охотовед повернулся к ней, хмуро сдвинув седые брови.

— О чём ты? Что за секреты из министерства?

— Перед тем, как на прииске полностью упала сеть и аккумуляторы базовой станции сдохли, я успела обновить через спутник закрытую экологическую сводку, — Варя подняла глаза, и Глеб увидел в них не просто испуг, а глубокий, холодный научный ужас. — Это происходит не только на Северном Урале. Это глобальный сдвиг биосферы. В Канаде, в провинции Альберта, гризли группами по пять-шесть голов заходят в пригороды, игнорируя звуковые пушки и световые гранаты. На Хоккайдо в Японии медведи заблокировали тоннели скоростных поездов и вывели из строя трансформаторные подстанции. В наших новостях молчат, списывают всё на лесные пожары и неурожай кедра, чтобы не плодить панику на Большой земле. Но министерские биологи в панике — у крупных хищников по всей планете вымывается вековой страх перед человеком. Наш прииск просто вскрыл этот пласт раньше остальных из-за тектонического сдвига. Тот самый биогенный газ из старых выработок под карьером… он работает как катализатор. Он ломает одиночный код зверя, включая древнюю, спящую программу коллективной защиты территории от нас.

Мужики-вахтовики, привалившиеся к стенам, глухо, испуганно зашептались. Осознание того, что тайга сошла с ума не только вокруг их маленького посёлка, а по всему миру, окончательно лишало их надежды на скорую помощь со стороны округа. Спасать их никто не шёл — у цивилизации появились проблемы посерьёзнее заброшенного уральского прииска.

— Глеб! Склад провизии! Смотри быстрее! — вдруг свистящим, сорванным шёпотом крикнул рабочий у соседнего окна, ударив ладонью по подоконнику.

Глеб снова прильнул к стеклу. Медведи не пошли на штурм конторы, где засели вооружённые люди. Они действовали куда хитрее, расчётливее и страшнее.

Из густой темноты, со стороны старого малинника, бесшумно выкатились три огромные, лохматые тени. Они полностью проигнорировали жилые вагончики и целенаправленно направились к рубленому зданию продовольственного склада. Один из медведей — тот самый огромный вожак с облезлой рыжей холкой и развороченной пулей мордой — встал на задние лапы и с ужасающей, литой мощью ударил плечом в запертую дощатую дверь. Толстое бревенчатое дерево затрещало и разлетелось в щепки вместе с навесным замком и петлями. Звери начали методично, один за другим, вытаскивать наружу тяжелые мешки с крупой и полутуши замороженного мяса, унося их обратно в чернеющую стену леса.

Прайд брал прииск измором, как профессиональная армия, отрезая осаждённую крепость от снабжения до того, как ударят настоящие ноябрьские морозы.

— Ах вы твари… — прохрипел Михалыч, судорожно вскидывая свою старую тульскую двустволку и втискивая ствол в разбитую форточку. — Они же всё подчистую утянут! Нам до зимы не дотянуть, с голоду подохнем! Я их сейчас через окно раскатаю…

— Назад, дурак! Назад! — рявкнул Глеб, наваливаясь всем телом и перехватывая руку старшего смены. — Патроны побереги! Из дробовика ты им на такой дистанции только шкуру пощекочешь. Зато по звуку выстрела они поймут, где именно мы сидим и сколько у нас стволов!

Но нервы сдали не у Михалыча. Молодой тракторист Лешка весь вечер сидел бледный, вжавшись в угол между тяжелым железным сейфом и стеной. Его городская психика, не привыкшая к суровым, беспощадным законам тайги, просто лопнула от вида грабящих склад монстров. Он видел в этом окончательный приговор.

— Да пошло оно всё! Они нас тут заживо закопают! Мы все тут подохнем! — безумно, до хрипа заорал он, вскакивая на ноги. На его губах выступила белая пена. — Я к машине! У меня в «Урале» бак полный, кабина железная, я прорвусь до трассы! Я не останусь здесь!

Прежде чем Глеб успел вскинуть карабин или перехватить парня, Лешка рывком рванул тяжёлый засов входной двери, распахнул её настежь, впустив внутрь вихрь ледяного снега, и кубарем вылетел на морозный воздух приискового двора. Он бежал, тяжело и гулко топая сапогами по замерзшему шлаку в сторону грузовой платформы.

— Назад, идиот! Куда?! Стой! — закричал Глеб, выбегая на обледенелое крыльцо и вскидывая «Вепрь».

Из темноты возле баков ГСМ бесшумно, словно гигантская серая кошка, метнулась массивная лохматая тень. Парень успел добежать только до подножки высокой кабины «Урала» и схватиться за ручку. Огромная когтистая лапа сбила его на землю одним скользящим, страшным движением, перерубив куртку и мышцы на спине. Лешка даже не успел вскрикнуть — нападающий медведь перехватил его зубами за ворот куртки и с неестественной для такого огромного веса скоростью поволок безжизненное тело в сторону чернеющего леса.

Остальные звери на опушке, словно по команде, издали тот самый утробный, низкий гул, от которого завибрировали доски под сапогами Глеба и зазвенели уцелевшие стекла. Кольцо начало сжиматься, тени сдвинулись с места, делая шаги к конторе.

— Глеб Николаевич, готово! Из машины выжала всё, что могла! — из дверей конторы выскочила Варя, тяжело волоча по полу аккумулятор с примотанным изолентой рупором и рацией. — Включаю! Падайте!

Она с силой ударила кулаком по тумблеру.

Старый алюминиевый «колокол» на секунду захлебнулся рваным треском, пустив искру, а затем выдал такой оглушительный, модулированный ультразвуковой визг, перемешанный со статическим скрежетом, что у Глеба мгновенно заложило уши, а во рту появился отчетливый, сладковатый привкус металлической окалины. Звук буквально физически давил на череп, заставляя мужиков в конторе выть и закрывать головы руками.

Реакция стаи была мгновенной, панической и разрушительной.

Медведи, тащившие мешки у разбитого склада, синхронно замерли, как подкошенные, выронив добычу. Их массивные головы начали дико, хаотично дёргаться из стороны в сторону. Вожак на опушке затряс черепом, полностью теряя ориентацию в пространстве; его мощные лапы заплелись, и он тяжело рухнул на бок, катаясь по замёрзшей глине и царапая когтями воздух. Общая сеть прайда, забитая мощнейшей частотной помехой Вариного прибора, рассыпалась. Звери больше не слышали приказов своего коллективного разума. Они снова стали просто испуганными, дезориентированными одиночками, которыми управлял лишь животный страх перед непонятной болью в ушах.

— Михалыч, жги! Настал наш черед! — во весь голос заорал Глеб, перекрывая адский визг глушилки. — Бей ракетницами по малиннику! Гони их, пока они слепые и бестолковые!

Мужики, похватав сигнальные пистолеты и фальшфейеры, преодолевая боль в ушах, высыпали на крыльцо. Воздух прошили шипящие огненные стрелы. Зелёные и красные магниевые вспышки с диким, свистящим воем врезались в гущу леса и кусты, заливая опушку мертвенным, колеблющимся светом и заполняя пространство едким, удушливым химическим дымом.

Оглушённые визгом глушилки и ослеплённые огнём, медведи окончательно поддались панике. Огромный самец со сколотым когтем, только что крушивший двери склада, вслепую завертелся на месте, снёс массивным крупом забор из колючей проволоки и с глухим, испуганным рыком бросился наутёк в чащу. За ним, ломая кусты, подламывая молодые пихты и давя друг друга в темноте, ломанулся весь прайд, бросая награбленное продовольствие.

Через пять минут всё было кончено. Тайга снова замерла, но теперь это была тишина разбитой, панически отступившей армии. На площади прииска остались лишь разорванные мешки с мукой, дымящиеся гильзы от ракетниц и пустой грузовик с открытой дверцей, у колеса которого на грязном снегу темнело пятно Лешкиной крови.

Варя обессиленно опустилась прямо на обледенелые ступени крыльца, выключая тумблер. Рупор затих, оставив в головах людей плотный, звенящий гул. Пластиковый корпус автомобильного аккумулятора был обжигающе горячим на ощупь.

— Надолго этой игрушки не хватит, — Глеб подошёл к ней, опуская ствол карабина. На его усах застыл плотный иней. — Батарея сядет через пару таких включений. Хватит от силы на один раз. А дизель-генератор они нам отрезали, провода пожрали. Зарядить негде.

Варя подняла на него бледное лицо, вытирая рукавом куртки канифольную пыль и слезы со щеки:

— Знаю. Но теперь у нас хотя бы есть оружие, которое бьёт по их главной силе — по их тактике и связи. Если они вернутся, мы сможем защищаться, пока этот аккумулятор дышит. Мы заставили их бежать, Глеб Николаевич.

Глеб ничего не ответил, переводя взгляд на чернеющий впереди лес. Рассвет был ещё далеко, мороз крепчал с каждой минутой, и прииск медленно погружался в ледяное оцепенение, ожидая, когда хищники оправяться от первого шока.

* * *

Первые лучи холодного, безжалостного уральского солнца пробились сквозь рваные серые тучи только к восьми часам утра. Небо над хребтами налилось тяжелым свинцовым цветом, обещая скорый и плотный снегопад. Долгожданный рассвет не принёс поселку тепла — за долгую полярную ночь температура за стенами упала до минус двенадцати градусов. Без электричества и центрального отопления модульные сборные домики вахтовиков остывали стремительно, на глазах превращаясь в ледяные, глухие коробки. Парни из дизельной бригады попытались было пробраться к резервному бойлеру, но Глеб жестко завернул их обратно в контору. Рисковать людьми ради пары часов тепла было безумием.

Все сорок человек смены теперь сидели в центральном зале конторы, сбившись в тесную, угрюмую кучу. Мужики дышали густым, белым паром, кутались в зимние меховые спецовки, пуховики и ватники, поверх которых были наброшены брезентовые плащи. Воздух внутри помещения промерз насквозь. Рабочие безуспешно пытались согреть окоченевшие пальцы у массивного железного сейфа, в котором хранились документы и шлиховое золото — металл казался чуть менее холодным, чем покрытые инеем деревянные стены конторы. В углу, на старой кушетке, тихо стонал один из бурильщиков, которому осколком оконного стекла ночью посекло щеку. Обработать рану было нечем — аптечка осталась в заблокированном медпункте на другом конце двора.

Прииск «Кедр» выглядел как поле боя после тяжелой, кровопролитной осады. Из окон конторы открывался жуткий вид. Повсюду валялись обломки разорванного деревянного забора, перевернутые пустые бочки из-под мазута, растоптанные коробки с сухими пайками и намертво замёрзшие, каменные мешки с мукой, которые медведи бросили на шлак во время своего панического ночного отступления. Горящая солярка у склада ГСМ за ночь прогорела, оставив после себя лишь жирную, черную копоть на белом насте и едкий, приторный запах гари, который намертво въедался в одежду.

Глеб стоял на плоской, покрытой ледяной коркой крыше конторы, укрывшись за вентиляционным коробом от пронизывающего ветра. Охотовед медленно, сантиметр за сантиметром, вел стволом карабина вдоль опушки, разглядывая в четырехкратную оптику «Вепря» белую линию горизонта. Тайга вокруг прииска изменилась до неузнаваемости. Она больше не казалась просто суровым лесом, полным зверя и дичи — теперь это был глухой, ощетинившийся частокол елей, за которым затаился хитрый, терпеливый и безжалостный враг. Медвежьи следы — огромные, четкие, натоптанные десятками тяжелых лап — окружали прииск ровным, глубоким, непрерывным кольцом. Это была правильная, профессионально выстроенная военная блокада. Ни один зверь не показывался на открытом пространстве, но Глеб кожей чувствовал, как сотни глаз буравят обшивку конторы из глубины ельника.

Деревянная лестница сзади глухо заскрипела, покрытая настом. На крышу тяжело поднялся Михалыч, цепляясь за поручни заиндевевшими пальцами. Лицо старого бригадира за эту бесконечную ночь потемнело, осунулось и покрылось глубокими морщинами. Он вытащил из кармана пустую трубку, пожевал мундштук и хмуро посмотрел на Глеба.

— Глеб… Мужики внизу ропщут, — негромко, чтобы звук не ушел вниз через люк, произнёс старший смены. — Паника у парней начинается. Дизель-генератор восстановить не выйдет, я сам ходил смотреть с Пашкой. Эти твари медную обмотку из трансформатора когтями выдрали и на куски порвали, как лапшу. Сальники на главном валу перекушены. Отопления нет и не будет. Еды в столовой осталось дня на три, если экономить и выдать по сухарю в зубы. Нам надо уходить, Глеб. Сидеть здесь и мерзнуть — это верная смерть. Собираем всех парней, кто ходить может, грузимся в уцелевшие три «Урала», заводим их с толкача бульдозером и пробиваемся через ночной завал на просеку, к большой дороге. Хватит тут сидеть мишенями.

— На «Уралах» мы доедем ровно до первого моста через Вишеру, Михалыч, — Глеб даже не повернул головы, продолжая контролировать оптикой сектор у малинника. — Если эти твари додумались повалить ЛЭП по всей просеке и заблокировать дорогу вековыми елями, как думаешь, что они сделали с деревянным мостом в десяти километрах от прииска? Там три пролета на старых ряжах стоят.

Михалыч замер, его челюсть нервно дернулась, а трубка едва не выпала из кулака.

— Они… они что, и мост скинули? — бригадир сглотнул сухую слюну. — Дикие звери? Глеб, ну это уже слишком. Это же не люди, откуда у них пилы или тросы?

— Я бы на их месте скинул, — сухо, как отломившийся лед, отрезал Глеб. — Мост узкий, опоры старые, подгнившие от весенней воды. Паре матерых самцов весом под четыре центнера подкопать грунт под береговым устоем или бревна замковые вывернуть — делов на час работы плечом к плечу. И всё, мост в реке. Мы поедем в ловушку, Михалыч. Тяжёлые машины встанут перед обрывом у реки, развернуться на узкой дамбе три «Урала» не смогут, зажмут друг друга, а из леса со всех сторон выйдут они. И глушилка Вари к тому времени уже окончательно сядет. Литиевый аккумулятор на таком морозе сдохнет через двадцать минут, и нас там перещёлкают в кабинах, как куропаток в клетке.

Из люка конторы послышался глухой стук сапог, а затем торопливый, неровный шаг. На крышу, кутаясь от ветра, поднялась Варя. Она натянула поверх своей яркой жёлтой куртки старую, замасленную ватниковую безрукавку, которую ей дал кто-то из мужиков, и выглядела бледной, изможденной, но удивительно решительной. В посиневших руках она бережно, пряча от летящей снежной крупы под полой ватника, держала свой планшет.

— Глеб Николаевич, Михалыч, я сопоставила данные по архивам, — Варя подошла ближе, укрываясь за спиной охотоведа от пронизывающего северного ветра. — Помните случай в Якутии два года назад? Когда три бурых медведя средь бела дня зашли в таёжный посёлок Томтор и заблокировали здание местной школы? Тогда во всех газетах писали, что звери вышли к людям из-за запаха пищевых отходов со свалки. Я подняла закрытые отчеты нашей станции — за неделю до выходов в Томторской котловине геофизики зафиксировали аномальную микросейсмическую активность. Абсолютно такую же частотную картину, как у нас на дальнем карьере за неделю до первых нападений!

Глеб опустил карабин, повернулся к девушке и внимательно посмотрел на её осунувшееся лицо.

— Хочешь сказать, там, в Якутии, тоже шёл этот самый подземный газ?

— Да! Именно! И это полностью объясняет, почему они перестали бояться городов и шума техники. Посмотрите на графики по другим регионам. В канадском городке Черчилле, где белые медведи три месяца назад устроили настоящую скоординированную осаду морского порта, под землёй началось движение вечной мерзлоты и вскрылись древние газовые карманы. Этот субстрат, который миллионы лет был законсервирован в пластах палеозоя, сейчас из-за сдвига плит выходит наружу по всей планете.

Варя быстро застучала замерзшими пальцами по матовому экрану планшета.

— Животные не умнеют в нашем, человеческом смысле, нет. Но этот ионизированный газ активирует у хищников древние, спящие участки мозга, отвечающие за роевой, коллективный инстинкт. Медведи выходят к людям не потому, что они голодны или им нечего есть в тайге. Они выходят, потому что их новая электромагнитная сеть видит в нашей инфраструктуре прямую угрозу своему существованию. Наши ЛЭП, радиовышки, работающие трансформаторы и генераторы — для их общего «роя» это невыносимый шум, который глушит их сигналы. Они просто зачищают свою территорию от наших раздражителей. Системно. И Сашку из бульдозера они ночью забрали не просто так. Самец со сколотым когтем шёл за ним целенаправленно, как за узлом связи.

Глеб хотел было ответить, сопоставить её слова с тем, как слаженно медведи валили опоры электропередач, но снизу, со двора прииска, раздался испуганный, сорванный на фальцет крик дежурного вахтовика Павла:

— Глеб Николаевич! Михалыч! Сюда, скорее! К восточным воротам бегите! Там… там они принесли что-то!

Глеб кубарем, пересчитывая ступени спиной, скатился по лестнице вниз, на ходу привычным движением снимая «Вепрь» с предохранителя. Варя, прижимая планшет к груди, и грузный Михалыч тяжело бежали следом за ним по обледенелому шлаку двора.

У восточных ворот прииска, где забор был частично повален ночным штурмом, столпились почти все свободные мужики из смены. Они стояли плотным полукругом, опустив стволы своих дробовиков к земле, и испуганно, растерянно переглядывались. На самой опушке леса, в тридцати метрах от забора, никого не было видно — тайга стояла неподвижно и тихо, и только цепочка свежих, огромных и глубоких следов вела из чащи прямо к воротам и уходила ровной петлей обратно в ельник.

На чистом, девственно-белом снегу перед самой распахнутой створкой ворот лежал продолговатый предмет, аккуратно и плотно обёрнутый в кусок старого промасленного брезента. А прямо рядом с ним в промерзшую, рыжую глину был ровно, вертикально, почти издевательски воткнут стальной складной метр Глеба — тот самый прибор, который охотовед обронил вчера в лесу, когда замерял след у растерзанной туши лося.

Глеб медленно, держа палец на спусковом крючке и контролируя стволом кусты, подошел к брезентовому свертку. Мужики за спиной затаили дыхание, было слышно только, как свистит ветер в оборванных проводах ЛЭП. Носком тяжелого сапога охотовед осторожно, плавно откинул грязный край брезента.

Варя коротко охнула, всхлипнула и мгновенно отвернулась, закрыв лицо ладонями. Мужики в толпе глухо, матерно выдохнули.

Внутри свертка лежала знакомая всем меховая шапка Сашки — первого тракториста, которого утащили из кабины «Комацу», его разорванная на левом рукаве зимняя куртка с глубокими следами от бурых когтей и… его портативная рация «Моторола», которую парень всегда носил на поясном ремне. Пластиковый корпус рации был испачкан бурыми каплями подсохшей крови, но маленький зеленый огонёк питания на верхней панели тускло, прерывисто горел, борясь с уральским морозом.

Вдруг динамик рации зашипел, захлебнулся статическим электричеством, преодолевая морозный треск глухого эфира. Из маленькой решетки донёсся тихий, прерывистый, сиплый, едва различимый человеческий шёпот. Это был голос Сашки. На прииске воцарилась такая мертвая тишина, что стало слышно, как сухая снежная крупа с тихим шорохом бьется об обшивку грузовиков.

— Помогите… — хрипел и захлебывался динамик сквозь плотные помехи. — Глеб Николаич… они… они не бьют меня. Глеб… они не жрут. Они ждут. Руки не слушают… Глеб, они ждут тебя в старых штольнях под дальним карьером… в Четвертой. Привези девчонку… Слышишь? Привези её приборы, эти коробки синие… Или они придут следующей ночью и заберут вообще всех. До одного. Привези девчонку, Глеб… Они всё видят…

Рация подавилась глухим, жирным, вибрирующим гулом, и связь окончательно, бесповоротно оборвалась. Вместо человеческого голоса из маленького динамика снова пошёл тот самый знакомый, утробный, низкочастотный ритм коллективного разума стаи, от которого зудели кости.

Медвежий прайд не просто держал осаду поселка. Они выдвинули людям свои первые, пугающе осмысленные и ультимативные условия. И они точно знали, кто именно находится на прииске и чего стоит опасаться их новой сети.

* * *

В конторе прииска мгновенно стало жарко, несмотря на ледяной воздух, со свистом рвущийся сквозь щели в окнах. Слова из рации подействовали на мужиков как ушат бензина, вылитый в затухающий костёр.

— Они требуют её, — глухо произнёс один из бурильщиков, указывая пальцем на Варю. — Слышали? Звери… или кто они там… они Сашку живьём держат. И поменяют только на девку с её приборами.

— Заткнись, Паш, — резко оборвал его Михалыч, но его собственный взгляд, метнувшийся к Варе, был тяжёлым и нечитаемым. На кону стояла жизнь его рабочих. — Глеб, что делать будем? Это же… это чертовщина какая-то. Они мыслят. Они торгуются с нами!

Варя стояла неподвижно, до боли сжав кулаки. Ватник казался ей огромным, чужим. Она смотрела на рацию, из которой всё ещё шёл едва слышный низкочастотный стрёкот, и понимала, что классическая биология окончательно мертва. Её приборы, фиксирующие выбросы биогенного газа, для этих существ были единственной осязаемой угрозой. Медвежий разум хотел уничтожить то, что могло нарушить их общую связь.

— Никто никого отдавать не будет, — Глеб шагнул вперёд, заслоняя Варю своим широким плечом. Он поднял рацию с брезента, переключил тумблер и сунул её в карман штормовки. — Если мы отдадим им Варю, они поймут, что мы слабы. И следующей ночью они просто добьют оставшихся. Живыми из этих домиков никто не выйдет. Мост через реку наверняка перерублен, сидеть здесь без тепла и еды — смерть. У нас один выход. Мы пойдём к штольням сами.

Мужики зашумели. Кто-то нервно взвёл курок дробовика.

— Ты сбрендил, Николаич! — крикнул Паша. — Идти в самое логово? Да нас там на фарш пустят на первых метрах!

— На первых метрах они нас не тронут, — жёстко отрезал Глеб, обводя притихших вахтовиков суровым взглядом таёжного волка. — Они ждут Варю и её глушилку. Они думают, что контролируют ситуацию. Мы сделаем вид, что согласны на их условия. Проберёмся к карьеру, к старым советским штольням. Наша задача — вытащить Сашку и ударить по их «центру связи». Варя, твой прибор сможет выдать постоянную частоту, если мы подключим его на месте к какому-нибудь мощному источнику? К аккумулятору того же «Комацу»?

Варя быстро закивала, её глаза лихорадочно блестели:

— Да! Если я перенастрою контур репитера, мы сможем создать постоянный купол помех в радиусе полукилометра. Внутри этого купола их прайд мгновенно распадётся. Они потеряют тактику, перестанут действовать сообща. Но мне нужно подобраться к эпицентру выброса газа — к самой штольне, иначе мощности сигнала не хватит, чтобы пробить плотные слои субстрата в низине.

— Вот и план, — Глеб повернулся к Михалычу. — Михалыч, остаёшься за старшего. Мужиков из конторы не выпускать. Собери весь аммонал, что остался. Сделайте три-четыре мощных фугаса с короткими фитилями. Если до полуночи мы не вернёмся — баррикадируйте жилые модули, обкладывайте их бочками с соляркой и жгите периметр. Понял?

Михалыч молча, по-мужски крепко пожал Глебу руку. В его глазах читалось глухое уважение пополам с прощанием.

Через тридцать минут Глеб и Варя скрытно вышли через заднюю калитку прииска, сразу растворяясь в серой предрассветной мгле уральской пармы. Глеб шёл первым, держа «Вепрь» наготове. В карманах его штормовки тяжело побрякивали патроны триста восьмого калибра и две сигнальные ракеты. Варя шла след в след, неся на плече брезентовую сумку с переделанной глушилкой и запасным аккумулятором.

Тайга встретила их звенящим, мёртвенным холодом. Снежная крупа колола лицо, забивалась под капюшон штормовки, мгновенно застывая на ресницах колючими ледяными каплями. Ветер, гулявший по хребту, набрасывался порывами, швыряя в спину пригоршни жёсткой ледяной крошки, которая с сухим шуршанием каталась по насту.

Глеб не пошёл по разбитой технологической дороге, где их легко могли караулить часовые прайда. Он повёл Варю верхами — по каменистому отрогу хребта, заросшему густым стлаником и кривыми, прижатыми к земле берёзами. Отсюда, сверху, карьер и старые штольни просматривались как на ладони. Глеб то и дело останавливался, прячась за заснеженными валунами, и внимательно осматривал низину сквозь оптику карабина.

Метров через четыреста Варя резко схватила Глеба за рукав, заставив его присесть за заснеженный валун. Она тяжело, со свистом дышала, а её пальцы в тонких перчатках судорожно сжимали край его куртки.

— Глеб Николаевич… Смотрите туда, на просеку, — прошептала она, указывая вниз.

Глеб прильнул к оптическому прицелу. По технологической дороге, ведущей от прииска к карьеру, медленно, с пугающей интервальной чёткостью двигался одиночный медведь. Это был не вожак и не молодой самец. Это был крупный бурый медведь, который шёл ровно посреди колеи, периодически останавливаясь и поднимая морду к небу, словно прислушиваясь к электромагнитным колебаниям воздуха.

Но пугало не это.

Вдоль обочины, прячась за стволами вековых пихт, параллельно ему двигались ещё две тени. Они шли уступом, прикрывая фланги идущего по центру зверя. Настоящий боевой дозор. Прайд выставил охранение на случай, если люди с прииска решат нарушить уговор и пойти в атаку крупными силами.

— Они прочёсывают низину, — тихо сказал Глеб, опуская ствол. — Хорошо, что мы ушли на гольцы. Но долго мы здесь не просидим — мороз прижимает, а ветер на хребте такой, что через час пальцы на курке окоченеют. Двигаемся к старым выработкам. Главное — не шуметь. Один хруст сучка — и они стянут сюда всё кольцо.

Они начали медленный, осторожный спуск в низину, где над серыми провалами старых советских штолен плотным, едва заметным маревом висел тяжелый, пахнущий пастью хищника биогенный газ. Каждый шаг давался с трудом. Подошвы сапог скользили по обледенелым камням, прикрытым тонким слоем свежего снега. Глеб постоянно оборачивался, придерживая Варю за плечо, когда её тяжелая сумка с глушилкой перевешивала на крутых склонах. По мере спуска ветер наверху затихал, уступая место той самой давящей, сырой тишине, от которой закладывало уши. Запах озона и прелой хвои становился всё гуще, смешиваясь с тяжелым органическим духом, шедшим прямиком из чернеющих провалов в скальной породе.

* * *

Тяжёлый, сизый туман стлался по дну распадка, лениво и неохотно переваливаясь через ржавые, полузасыпанные обломки старой советской узкоколейки. Здесь, в низине у подножия холма, куда почти не проникали порывы северного ветра, удушливый запах солярки и гари с прииска окончательно уступил место совершенно другому субстрату — резкому, щекочущему ноздри аромату озона, мокрого камня и застарелой, вековой сырости. Газ висел в воздухе плотной взвесью, от которой во рту оставался стойкий металлический привкус, а в висках начинала разгораться тупая, давящая боль.

Глеб бесшумно скользнул за бетонный оголовок старого разрушенного вентиляционного шурфа, густо заросшего чахлым кустарником. Варя мгновенно уткнулась ему лицом прямо в лопатки, шумно, прерывисто дыша через шерстяной шарф. Её прибор на ладони тускло, пульсирующе мерцал в полумраке, показывая критические, запредельные цифры концентрации биогенного субстрата. Воздух в этой низине был настолько перенасыщен газом, что он буквально вытеснял из распадка кислород, заставляя лёгкие гореть от каждого вдоха.

Впереди, метрах в тридцати, чернел разинутый зев Штольни №4. Старая выработка, заброшенная геологами ещё в семидесятых годах прошлого века, зловеще скалилась прогнившей, просевшей деревянной крепью. Тяжёлые брёвна подпорного контура от времени потрескались и почернели, местами провисая под весом осыпающейся породы. Прямо перед входом, на куче битого известняка и ржавой породы, сидел медведь.

Это был молодой, поджарый и сухой самец, но сидел он не так, как сидят обычные лесные звери в дикой природе. Его массивная голова не моталась из стороны в сторону, он не ловил ноздрями редкие запахи ветра, не чесался и не переминался с лапы на лапу. Медведь сидел абсолютно прямо, застыв каменным изваянием, словно обученный, дисциплинированный конвойный на вышке. Его неподвижный, тяжёлый взгляд был намертво устремлён в единственную просеку, ведущую сюда со стороны дальнего карьера. Пройти мимо него незамеченными по открытой гальке было невозможно. Стрелять — значит за одну секунду грохотом выстрела созвать в этот распадок весь прайд, рыскающий по округе в поисках беглецов.

— Глеб Николаевич… — едва слышно, самым кончиком губ прошептала Варя, осторожно поворачивая к его лицу светящийся экран. — Частота… Посмотрите на амплитуду. Он принимает сигнал. Его затылочные и шейные мышцы постоянно находятся в тонусе, они мелко вибрируют. Он сейчас… он работает как живая антенна на посту. Принимает команды изнутри.

Глеб медленно, стараясь не производить ни единого шороха, запустил руку в глубокий боковой карман штормовки. Пальцы нащупали холодный, испачканный подсохшей кровью пластиковый корпус Сашкиной рации «Моторола». В его голове, натренированной годами самых безнадёжных таёжных ситуаций, созрел рискованный, почти безумный план. Нам нужно было сломать эту связь, не поднимая шума.

— Варя, — охотовед повернул голову к девушке, его усы почти коснулись её уха. — Слушай внимательно. Сможешь на своей глушилке выдать не сплошной, оглушительный визг на всю низину, а один короткий, направленный импульс высокой частоты? Будто рация на секунду закоротила от сильного мороза и выдала помеху?

Девчонка мгновенно оценила тактическую задумку старого охотоведа. Её пальцы, испачканные в темной канифоли и мазуте, мгновенно замелькали над тумблерами и открытыми платами переделанного репитера, бережно уложенного в брезентовую сумку.

— Да… Да, смогу, — так же шёпотом ответила она, лихорадочно перекидывая медный проводок на другую клемму. — Контур репитера выдаст направленную электромагнитную волну. Если я нажму вот этот предохранитель, импульс точечно ударит прямо по его частоте приема, но не дальше чем на пятьдесят метров вокруг нас. Для остальных зверей в лесу это прозвучит как обычный, естественный фоновый щелчок среды. Они не поймут.

— Отлично. Давай, — Глеб крепко перехватил рацию в правой руке, примеряясь к весу и расстоянию. — По моей команде. Готовься. Три… два… один… Жми, Варя!

Варя до упора вдавила тугую пластиковую кнопку на приборе. Старая рация в руке Глеба не издала для человеческого уха ни единого звука, но в ту же секунду молодой медведь-часовой на известняковой куче резко, неестественно дёрнул своей массивной головой в сторону, словно получил хлёсткую, невидимую затрещину прямо по затылку. Зверь глухо, обиженно и хрипло рявкнул, мгновенно вскочил на все четыре лапы и безумно завертелся на месте, пытаясь поймать лапами источник внезапной, резкой боли в своих ушах. Его тактовая частота связи с прайдом на секунду превратилась в раздирающий мозг шум.

Глеб не стал терять ни доли выигранной секунды. Развернув корпус, он со всей силы швырнул окровавленную рацию далеко в сторону, целясь в густые, переплетённые заросли старого малинника метрах в сорока правее чернеющего входа в штольню. Тяжёлый пластиковый прибор с сухим, громким треском пробил обледенелые ветки кустарника и с глухим стуком упал на дно каменистого оврага.

Зверь среагировал на этот шум на подкорковом инстинкте, который глушилка на мгновение освободила от контроля прайда. Ломая лапами сушняк и взметая куски мерзлого дёрна, он в три огромных прыжка скатился с известняковой насыпи и напролом рванул вглубь малинника — туда, откуда пришёл этот чёткий, ложный физический сигнал, нарушивший его подземную связь. Вход в Штольню №4 остался абсолютно пустым.

— Вперёд, бегом! Ноги не ломай! — скомандовал Глеб, хватая Варю за локоть.

Они одновременно метнулись через открытое, засыпанное галькой пространство распадка. Сапоги скользили по мокрым, обледенелым камням узкоколейки. Варя на третьем шаге споткнулась об ржавый костыль, едва не полетев лицом в глину, но Глеб железной хваткой подхватил её за замасленный шиворот ватника и буквально одним движением втолкнул внутрь тёмного, сырого и холодного коридора старой подземной выработки.

Внутри штольни мгновенно стало темно, а воздух оказался неподвижным и тяжелым. Здесь пахло застоявшейся, гнилой водой, прелым деревом опор и тем самым сладковатым, наркотическим маревом биогенного газа, от которого у Вари мгновенно закружилась голова, а перед глазами поплыли цветные круги. Естественный свет угасающего октябрьского дня позади них стремительно превратился в тонкую, блёклую серую полоску, а затем и вовсе исчез за поворотом штрека.

Глеб достал из кармана небольшой подствольный фонарь, плотно зажал стекло пальцами, оставляя лишь тонкий, бледный луч света, направленный строго под ноги, чтобы не выдать их присутствие случайным отблеском на стенах.

Пол штольни был густо, страшно истоптан. Влажная земля под ногами превратилась в сплошное, жидкое месиво из глины, битого известняка и клочьев бурой медвежьей шерсти. Звери ходили здесь постоянно, кругами, методично, словно рабочие на конвейере крупного завода. На каменистых стенах, поверх старой, осыпающейся советской побелки и предупреждающих знаков техники безопасности, чётко виднелись глубокие, рваные вертикальные борозды от когтей. Они были оставлены на одинаковой высоте, словно звери размечали свои маршруты движения в абсолютной подземной темноте, ориентируясь по тактильным меткам на ощупь.

Глеб и Варя бесшумно прошли вглубь холма метров на сто, пока узкий коридор штрека резко не расширился, превращаясь в просторный, высокий подземный горизонт — бывшую камеру ожидания для вагонеток со старой железной стрелкой на полу.

Тонкий луч фонаря в руке Глеба скользнул по стенам и выхватил из кромешной тьмы дальний угол камеры.

— Сашка… — едва слышно, сорвавшись на сухой всхлип, выдохнула Варя, судорожно прижимая ладонь к губам, чтобы не закричать во весь голос.

Первый тракторист прииска сидел на грязном полу, привалившись спиной к толстой деревянной опоре центральной крепи. Его ноги до самого колена были намертво опутаны обрывками стального толстого троса, но узлы были завязаны странно, пугающе — не по-человечески. Стальные канаты не имели петель или замков, они были просто несколько раз скручены и переплетены вокруг его лодыжек с чудовищной, неестественной механической силой, словно их затягивали тяжелыми плоскогубцами или прессом.

Парень был жив, его грудная клетка под разорванной курткой медленно вздымалась, но его лицо покрывала мертвенная, восковая бледность, а глаза были широко распахнуты, неподвижно уставившись в пустоту перед собой. Он дышал тяжело, ртом, в один такт с низкими, ровными вибрациями, шедшими откуда-то из самой глубины заброшенных, затопленных нижних штреков штольни. Он не реагировал ни на свет фонаря, ни на появление людей.

Но самое жуткое и противоестественное было не в состоянии парня. Вокруг Сашки, образуя геометрически идеальный, ровный круг диаметром метра в три, лежали три огромных бурых медведя. Они лежали на животах, вытянув мощные лапы вперед и уткнув массивные морды в глину, словно спали глубоким зимним сном. Но их массивные бока вздымались и опускались абсолютно синхронно, секунда в секунду, до единого вздоха. Из глубины их закрытых глоток шёл ровный, непрерывный, едва слышный гул, который в замкнутом пространстве каменной камеры казался гудением работающего на полную мощность высоковольтного трансформатора.

Они не ели его, не причиняли ему вреда. Они использовали живой человеческий мозг, накачанный ионизированным биогенным газом, как мощный биологический ретранслятор, заставляя его транслировать их тактические сигналы и прощупывать оборону прииска. Сашка был их антенной, настроенной на частоту людей.

Варя сделала неосторожный шаг вперёд, её газоанализатор на плече от резкого всплеска концентрации субстрата вдруг сам по себе, без команды, выдал короткую, яркую серию зеленых вспышек, осветивших каменные своды.

В ту же секунду один из лежащих в кругу медведей — огромный самец со шрамом на боку — медленно, тяжело открыл свои глаза. В абсолютной темноте Штольни №4 они вспыхнули ровным, неестественным и холодным зелёным фосфором, уставившись прямо на замершего Глеба. Прайд проснулся.

Pulsuz fraqment bitdi.

3,08 ₼
Yaş həddi:
18+
Litresdə buraxılış tarixi:
18 noyabr 2026
Yazılma tarixi:
2026
Həcm:
260 səh. 1 illustrasiya
Müəllif hüququ sahibi:
Автор
Yükləmə formatı: