Kitabı oxu: «Мерцание воды»

Сцена 1. В шаге от пустоты

Толпа обходила её, как вода камень.

Девушка в сером поношенном берете стояла посреди улицы и смотрела сквозь людей — невидящим, растерянным взглядом. Русые волосы выбивались из-под берета, она горбилась не по возрасту, будто что-то внутри сломалось и тянуло её к земле. Может, разрушилась мечта. Может, парень оказался не тем, кем казался. Может, она сама бросила его — и теперь не знала, куда девать руки, мысли, себя.

Люди шли мимо. Автоматически приостанавливались, пропускали друг друга — и снова двигались, каждый в своём направлении. Никто не замечал. У каждого были свои планы, идеи, цели, которые заставляли крутиться этот город.

Она то стояла, глядя по сторонам, то снова шла — она шла то туда, то сюда, и нельзя было понять, куда её несёт. Иногда она обращала лицо к витринам, и на нём на секунду проступала такая боль, что прохожие инстинктивно ускоряли шаг.

Неожиданно девушка резко шагнула в сторону велодорожки — прямо под колёса велосипедисту, который как раз выезжал из-за поворота.

И в ту же секунду он крутанул руль и остановился у скамейки. Она замерла в шаге от пустоты.

Она стояла как вкопанная. Оглядывалась. Ветер надувал слёзы на глаза — это она плакала. От неожиданности. От того, как резко всё остановилось. Тело дрожало, будто она только что бежала, хотя она стояла на месте. И где-то под рёбрами — тесно. Так тесно, что хотелось сесть. Просто сесть, где стоит, и не двигаться.

Она пошла дальше. Дошла до той самой скамейки — и опустилась на неё, уронив лицо в ладони. Плечи тихо вздрагивали. Сотни мыслей проносились в её юной голове: путаница, непонимание, обида. Она сорвала с головы берет и вытерла намокшие глаза. Люди шли мимо. Они не замечали её. У каждого были свои планы.

У скамейки была лужа — маленькая, тёмная, с неровными краями. В ней дробилась мерцающая лампа: то вспыхнет, то погаснет, то снова вспыхнет. Она смотрела на это отражение и не узнавала себя. Будто в луже была не она, а кто-то другой. Кто-то, кто ещё не решил, появиться ему или нет.

Вокруг по улице зажглись фонари. Но над скамейкой, на которую она так неожиданно опустилась, лампа не хотела загораться. Она мерцала — как будто подмигивала.

Девушка поёжилась. Осенний ветер проникал под лёгкое пальто, волосы растрепались, рука автоматически потянулась их упорядочить. Постепенно она приходила в себя.

И тогда она посмотрела на лампу.

Долго. Мерцание раздражало — как заноза, которую не вытащить. И под рёбрами снова стало тесно. Будто она уже видела это мерцание. Будто оно что-то значит. Она не знала что. Просто сидела и смотрела, и внутри что-то ныло — ровно, тихо, без слов.

Она отвернулась.

Неподалёку поблескивала витрина кафе. Слегка подсвеченная, с кажущейся теплотой и уютом за стеклом. Приглушённая музыка вдруг заиграла совсем рядом. Захотелось тёплого чая или кофе — сейчас неважно, чего именно. Только бы попасть внутрь и погрузиться в другую атмосферу.

Она встала. Отряхнула пальто. И — сама не понимая почему — оглянулась на лампу. Та всё ещё мерцала. Подмигивала. И где-то в груди что-то отозвалось на это подмигивание — тепло, коротко, как будто кто-то рядом вздохнул.

Она этого не заметила. Просто пошла к двери.

Она не знала, что за ней наблюдают.

Он сидел в мягком кресле у витрины, потягивая кока-колу через трубочку, и смотрел на дрожавшую девушку на скамейке напротив. Хорошее, удобное место — он выбрал его специально. Отсюда было видно всё: скамейку, велодорожку, поворот.

Молодой человек, на вид лет девятнадцать, в спортивной куртке. Обычный парень. Ничего особенного.

Только под курткой у него что-то шелестело — тихо, как осенние листья под ногами. Он напряг спину, потом спокойно расслабил мышцы. Шелест стих, но появился неприятный зуд между лопатками.

— Терпеть, — прошипел он сквозь стиснутые зубы.

На лбу выступила лёгкая испарина. Он машинально смахнул её и снова отпил напиток. Всё скоро пройдёт, убеждал он себя. Иногда он отвлекался от ощущений на спине, но ненадолго. Пока процесс не закончился, надо будет терпеть. Зато потом всё будет по-другому.

Он посмотрел на девушку. Она всё ещё сидела на скамейке, сжимая в руке телефон — экран светился, но сообщение, судя по всему, так и не было отправлено.

Мысли унесли его в солнечный день. Последний день его жизни простым смертным.

Пляж. Пятеро атлетически сложенных парней веселились у воды — пляжный волейбол, их команда, их тренировка. Они уже давно играли и решили передохнуть. Кто-то предложил пойти поплавать, смыть песок и охладиться перед финальной тренировкой. Идею поддержали все.

На берег вышли четверо.

Пятого искали долго. Его не было ни в воде, ни на суше. Поиски завершились безрезультатно.

И тогда он впервые почувствовал этот шелест за спиной.

Сцена 2. Кафе

Дверь кафе открылась с тихим звоном колокольчика — и вместе с ней внутрь ворвался холодный осенний воздух, запах мокрого асфальта и шум улицы. Девушка с беретом в руках вошла и на секунду замерла на пороге, будто не была уверена, что ей здесь место.

Внутри было тепло. Пахло кофе и корицей. Приглушённая музыка играла откуда-то из глубины зала — что-то медленное, с гитарой. За стойкой девушка в фартуке листала телефон. У окна сидели двое студентов над одним ноутбуком. У дальней стены — пожилая пара молча пила чай.

И только одно кресло у витрины было занято молодым человеком в спортивной куртке, который пил кока-колу через трубочку и смотрел в окно.

Она даже не взглянула на него.

Девушка прошла к стойке, заказала — что-то тихое, неразборчивое, — и через минуту уже держала в руках большую кружку с чаем. Девушка за стойкой что-то сказала ей, она слабо улыбнулась в ответ — впервые за весь вечер. Не настоящей улыбкой, а той, которой люди прикрывают боль, чтобы не пугать окружающих.

Потом она повернулась — и оглядела зал.

Свободных мест было много. У дальней стены. У окна напротив. У стойки.

Она стояла с кружкой в руках, и ноги почему-то не шли. Просто стояли. Она смотрела на свободное кресло у стены — и не двигалась. Внутри было тихо и пусто, как бывает, когда стоишь перед выбором, которого не ждал. И под рёбрами опять стало тесно. Тепло. Будто кто-то рядом вздохнул.

Она обернулась.

Кресло у витрины. Парень в спортивной куртке. Он смотрел в окно — будто ничего не происходило. Будто её здесь не было.

И её потянуло.

Не мыслью — телом. Ноги сами сделали шаг. Потом ещё один. Она шла к его столику, и внутри что-то сжималось от страха: зачем? зачем я туда? — но тело не слушало. Тело знало что-то, чего не знала она.

Она остановилась рядом с креслом напротив него. Через маленький столик, который разделял их на расстоянии вытянутой руки.

— Здесь свободно? — спросила она тихо, не глядя на него.

Он напрягся. Она это почувствовала — краем глаза, как он замер, как сжались пальцы на стакане.

— Да, — сказал он, и голос прозвучал ровнее, чем он ожидал.

Она села. Поставила кружку на стол. Сняла пальто, повесила его на спинку кресла. И только потом, наконец, подняла на него глаза.

Зелёные. Спокойные. И в них — что-то, от чего ей стало тепло и страшно одновременно. Она не знала, что это. Просто смотрела — и не могла отвести взгляд. Будто где-то глубоко внутри неё что-то узнавало его. Будто она уже видела эти глаза. Давно. Не здесь.

Она моргнула и отвела взгляд.

Он смотрел в окно, будто ничего не произошло. Будто она была просто ещё одной прохожей, случайно оказавшейся рядом. Но краем глаза видел её лицо — бледное, с припухшими веками, с той самой болью, которую он наблюдал из витрины.

Под курткой снова шевельнулось. Тихий шелест, почти неслышный. Он стиснул зубы и сделал ещё глоток. Кока-кола давно выдохлась, но он продолжал пить, чтобы чем-то занять руки.

— Извините, — вдруг сказала она.

Он повернулся. Сильнее сжал стакан.

— Вы здесь уже давно сидите. Я видела вас через окно. — Она запнулась. В его глазах мерцала уличная лампа. — Вы случайно не видели… — Она замолчала, будто сама не знала, что хотела спросить. — Неважно. Простите.

Его цепкий взгляд заставил её отвести глаза в сторону.

Он смотрел на неё. Внутри что-то сжалось — не шелест, а другое. Что-то, что он не мог себе позволить.

— Я видел, — сказал он тихо. — Велосипедист свернул. Вы не виноваты.

Она замерла. Кружка в её руках дрогнула.

— Откуда вы…

— Просто показалось, — быстро сказал он. — Вы стояли у дороги. Я подумал, что вы испугались.

Она долго смотрела на него. Слишком долго. И в её глазах было что-то, от чего ему стало не по себе — не страх, а узнавание. На долю секунды перед глазами — вода, чьи-то руки бьют по ней, но не плывут. Потом всё. Только холодок под рёбрами и странное чувство, что она его уже видела. Будто она уже знала, что он здесь не просто так.

Она этого не думала. Она это чувствовала. И не могла объяснить.

— Вы странный, — сказала она. И чуть наклонила голову, будто проверяя, обидится ли он.

— Я знаю, — ответил он.

И в этот момент лампа над их столиком — та самая, что мерцала на улице, — тихо загорелась. Ровным, спокойным светом.

Девушка посмотрела на неё, потом на него. И ничего не сказала.

Только под рёбрами стало тепло — так тепло, как не было уже давно. Она не знала почему. Просто сидела, смотрела на лампу и чувствовала, что на секунду всё встало на место. Будто что-то, что должно было случиться, наконец случилось.

Она сделала глоток чая. И осталась сидеть.

А потом — пляж.

Сон первый. Туча

Ей снился солнечный пляж. Лёгкий бриз, игра света на воде — блики, как осколки стекла. Где-то рядом тихий всплеск: вода выкатывается на берег и едва касается её голых ног. Она поднимает голову и щурится на солнце.

И вдруг — туча. Не постепенно, а сразу, будто кто-то задёрнул штору. Солнце пропадает. Со стороны воды тянет холодным ветром.

Она просыпается.

Сцена 3. Мокрые волосы

Дверь за ней закрылась, и звон колокольчика ещё секунду висел в холодном воздухе. Она обернулась. Он всё ещё сидел у окна, уткнувшись в телефон, и свет лампы падал ему на лицо ровно и спокойно.

Она не помнила, как вышла. Не помнила, как встала, как надела пальто, как дошла до двери. Помнила только пляж — и тучу. И холод.

Она отвернулась и пошла домой.

И всю дорогу ей казалось, что волосы ещё мокрые. Она трогала их рукой — сухие. Но ощущение не проходило: будто она только что вышла из воды, и вода осталась на ней, под пальто, на коже. Она шла быстро, не оглядываясь, и считала шаги, чтобы не думать. На семнадцатом сбилась.

Дома пахло пылью и остывшим чаем. Она сняла пальто, повесила на крючок, и с него на пол тихо капнуло. Она посмотрела вниз — лужица, маленькая, аккуратная. Потом на пальто. Пальто было сухое.

Она вытерла пол ногой и прошла на кухню.

Чайник щёлкнул, вода забурлила, и звук был слишком громким. Она стояла над раковиной, смотрела, как пар поднимается к вытяжке, и руки у неё были тяжёлые, будто она только что долго гребла. В ушах шумело — ровно, как течение.

— Не сейчас, — сказала она вслух. Голос прозвучал глупо.

Она налила чай, села за стол, обхватила кружку обеими ладонями. Тепло было приятное, но недостаточное — как будто внутри всё ещё стояла вода. И где-то под рёбрами — то самое тепло из кафе. Оно не уходило. Оно сидело там, тихое, ровное, и она не знала, что с ним делать.

Потом зазвонил телефон.

На экране — Лера. Подруга, с которой они поспорили тогда, на речке. Она смотрела на имя, пока звонок не оборвался. Через минуту пришло сообщение: «Ты как? Ты сегодня странная была».

Она набрала «нормально», стёрла. Набрала «не знаю», стёрла. Оставила без ответа.

Вода в кружке дрогнула — она и не заметила, что руки трясутся.

Перед глазами на секунду — берег, трава, чьи-то босые пятки бегут по кромке. И голос Леры, далёкий, как сквозь вату: «Давай, ну давай!» А она машет руками, машет, и не плывёт. И вода вокруг тихая, спокойная, почти ласковая — она не бьёт, не тянет, просто держит и медленно забирает.

Она помнила эту воду телом. Холод — не резкий, а обволакивающий, как мокрая ткань. Запах — тины и солнца. Звук — свой собственный, будто из-под одеяла. И тишина. Такая, что слышно, как стучит сердце.

Она моргнула. Кухня, стол, кружка. Всё на месте.

И тут — она даже не сразу поняла, что делает. Рука сама потянулась к телефону. Она открыла сообщение Леры и посмотрела на него. Долго. «Ты сегодня странная была». Не вопрос. Утверждение. Будто Лера знала. Будто она видела больше, чем сказала.

Она хотела написать «что ты имеешь в виду?» — но пальцы не слушались. Пальцы просто держали телефон, и внутри что-то сжималось: не спрашивай. Не сейчас. Потом.

Она отложила телефон.

Встала, подошла к окну. Во дворе под фонарём стояла машина — тёмная, неприметная, с погашенными фарами. Она не помнила, стояла ли она тут раньше. Двор был пустой, и машина была единственным, что в нём двигалось, — нет, не двигалось. Просто стояла.

Она задёрнула штору.

И только потом, уже в постели, в темноте, вспомнила: у него на столе, рядом с кока-колой, лежал телефон экраном вверх. И когда она обернулась в дверях, экран вспыхнул — она успела увидеть, что там не сообщение. Там была карта.

Она лежала и смотрела в потолок. Под рёбрами всё ещё было тепло. И это тепло пугало её больше, чем тёмная машина под окном. Потому что машина — снаружи. А тепло — внутри. И она не знала, откуда оно.

Она закрыла глаза. И почти сразу — вода. Тихая, спокойная. Она держит и не отпускает. И где-то далеко — голос Леры: «Давай, ну давай!»