Kitabı oxu: «Вода не бьет»

Часть I. Вода, которая держит

Глава 1. Речка

Речка была тёплая.

Не как в августе, когда вода стоит и пахнет тиной, а как в июне — прохладная сверху, тёплая снизу, будто кто-то перемешал её изнутри. Она любила это ощущение. Любила нырять и чувствовать, как холодная вода сменяется тёплой, а потом снова холодной, и так — пока не коснёшься дна.

Дна она не боялась. Знала, где оно. Знала, где глубоко, где мелко, где коряга. Знала, как тело само выталкивает её наверх, если задержать дыхание. Знала, что может пробыть под водой дольше всех — дольше мальчишек, которые ныряли с обрыва и кричали, что достанут до середины.

Она доставала.

Она вынырнула — резко, с шумом, с брызгами — и засмеялась. Солнце било в глаза. Берег был близко, трава зелёная, кто-то на песке переворачивался с боку на бок, подставляя спину. Она махнула рукой — кому-то, неважно кому, — и поплыла обратно, к глубине.

— Эй, ты куда? — крикнул кто-то с берега. — Обед скоро!

— Догоняй! — крикнула она в ответ, и голос прозвучал громко, звонко, по-своему. Так, как она умела. Так, как никто из девчонок не умел.

Вода держала.

Она плыла и чувствовала, как руки режут её легко, без усилия. Как ноги толкаются сами. Как дыхание ровное, глубокое, будто она не плывёт, а дышит водой. Ей не надо было думать. Тело знало. Тело умело. И от этого было так хорошо, что она засмеялась снова — коротко, в воду, пузырями.

Потом остановилась.

Не потому, что устала. Не потому, что испугалась. Просто остановилась. Лежала на спине, раскинув руки, и смотрела в небо. Солнце. Облака. Где-то далеко — голоса. Где-то близко — вода.

И где-то глубоко, под рёбрами, шевельнулось что-то. Не мысль. Не страх. Что-то другое. Будто она забыла что-то важное. Или вспомнила — но не то. Или почувствовала — но не поняла.

Она перевернулась на живот. Поплыла к берегу. Быстро. Так, как умела. Так, как надо. Потому что обед. Потому что мальчишки. Потому что нельзя задерживаться. Нельзя показывать, что ей хорошо здесь. Что ей лучше здесь. Что она не хочет выходить.

Вышла на песок. Вода стекала с неё ручьями, и солнце сразу стало горячим, и кто-то хлопнул её по плечу — больно, по-дружески, — и она засмеялась.

— Ну ты даёшь, — сказал мальчишка. — Дольше всех сидела.

— А то, — сказала она. И заправила мокрые волосы за ухо — быстро, мальчишеским жестом. И незаметно коснулась спины. Ладонью, чуть ниже лопаток. На секунду. Будто поправила лямку.

Никто не заметил. Она тоже.

— Обед, — сказал мальчишка. — Пошли.

Она кивнула. И пошла. И всю дорогу до дома — через двор, мимо гаражей, мимо качелей — она чувствовала, как вода остаётся на ней. Не мокрая. Другая. Как будто она унесла её с речки. И как будто это хорошо.

Дома она поела. Быстро, не думая. Потом вышла во двор — и там уже ждали. Мальчишки. Мяч. Качели. Лето. Она была заводилой. Она была первой. Она была собой. Пока.

Глава 2. Двор

Мяч был старый, облезлый, с одной стороны — белый, с другой — уже серый от пыли. Она гоняла его по двору, и асфальт под ногами был тёплый, и ворота были нарисованы мелом на стене гаража — криво, но свои.

— На воротах! — крикнул мальчишка.

Она встала. Руки в стороны, ноги полусогнуты. Она любила ворота. Не потому что «не бегать» — потому что от неё зависело всё. Она была последней. И это было лучше, чем первым.

Удар. Она поймала. Мяч ударил в ладони — больно, звонко, — и она засмеялась.

— Давай, давай! — крикнул кто-то.

Она бросила. Дальше. Ещё. Игра шла, и она была в ней, и в этом не было ничего, кроме мяча, асфальта и крика.

Потом мяч улетел за забор. Кто-то побежал. Игра остановилась. И она вдруг поняла, что вспотела, и что футболка прилипла к спине, и что где-то глубоко, чуть ниже лопаток, — натяжение. Не боль. Напоминание. Она незаметно коснулась спины. Ладонью. На секунду. И убрала руку.

— Эй, — сказала она. — Пошли на турники.

Турники были за гаражами. Ржавые, старые, но свои. Мальчишки подтягивались по очереди — кто сколько. Она не могла. Врачи запретили. Но она всё равно лезла. Каждый раз.

— Ты чего? — спросил мальчишка. — Тебе же нельзя.

— Кто сказал? — Она схватилась за перекладину. Ладони скользили. Она подтянулась — раз. И второй — уже тяжело, уже с натяжением в спине, с чем-то острым, что прошло по позвоночнику. Она отпустила. Упала на ноги. И засмеялась.

— Два, — сказала она. — Нормально.

Мальчишки переглянулись. Кто-то хмыкнул. Но спорить не стали.

А потом она увидела девочек.

Они сидели на лавочке у подъезда — три или четыре, — и у них были куклы. Настоящие. С волосами. С платьями. Они расчёсывали их. Пеленали. Говорили тихо, по-своему.

Она не хотела смотреть. Не должна была. Но глаза сами повернулись. На секунду. Две. И она засмотрелась. Не на кукол. На руки. Как они держат. Как осторожно. Как нежно.

— Эй! — Мальчишка толкнул её в плечо. — Ты чего?

— Ничего, — сказала она слишком быстро.

— Смотри-ка, — сказал другой, и в голосе было что-то. — Она на девчонок залипает.

— Да ну? — Кто-то засмеялся. — Ты чего, в куклы захотелось?

— Заткнись, — сказала она.

— Куклы! Куклы! — запел кто-то, и это было глупо, по-детски, но обидно. Потому что правда. Потому что она смотрела. Потому что хотела. Не в куклы. Туда. К ним. На лавочку. Где тихо. Где не надо быть первой. Где можно просто держать.

Она бросилась.

Не думая. Не выбирая. Просто руки вперёд — и на того, кто пел. Но мальчишка отскочил. И засмеялся. И другие засмеялись. И разбежались — кто куда, — и смеялись, и в этом смехе было что-то, что она знала. Не злорадство. Страх. Они боялись её. Задиру. И смеялись, чтобы не показать.

Она остановилась. Стояла посреди двора, сжав кулаки, и смотрела, как они разбегаются. И где-то глубоко, под рёбрами, было тесно. Не от обиды. От чего-то другого. От того, что она хотела — и не могла. И от того, что они это видели. И смеялись. Не над ней. Рядом с ней. Чтобы не бояться.

Она разжала кулаки. И незаметно коснулась спины. Ладонью. Чуть ниже лопаток. На секунду. И убрала руку.

— Ладно, — сказала она громко. — Хватит. Пошли ещё.

И они пошли. Потому что она сказала. Потому что она заводила. Потому что так надо.

А девочки на лавочке не подняли головы. Они не видели. Или сделали вид. И она не обернулась. Ни разу. До самого вечера.

Глава 3. Ночь

Она соврала родителям легко.

— У Светки переночую, — сказала она, стоя в дверях. — У неё родители уехали.

Мама кивнула, не поднимая глаз от телевизора. Отец что-то буркнул из кухни. И всё. Дверь закрылась. И она выдохнула.

Только Светка не знала. И её родители не уехали. И когда она позвонила в дверь — Светка вышла на лестничную клетку, в пижаме, сонная, и сказала:

— Ты чего? Я не могу. Мама не разрешает.

И закрыла дверь.

Она стояла на лестничной клетке. Смотрела на закрытую дверь. И думала: домой? Нет. Не домой. Домой — это объяснять. Домой — это врать снова. Домой — это быть той, кем её ждут. А она не хотела. Не сегодня.

Она вышла на улицу. Ночь была тёплая. Фонари горели через один. И где-то там, за гаражами, за двором, — речка. Чёрная. Тихая. Своя.

Она пошла.

По дороге она услышала голоса. Знакомые. За гаражами. Она свернула — и увидела их. Своих. Трое мальчишек. И их — четверо. Старше. Чужие. Соседние. И мальчишки стояли спиной к стене, и один уже держался за плечо, и в глазах у них был тот самый страх, который она видела днём. Только днём они смеялись. А сейчас — молчали.

— Эй, — сказала она.

Все обернулись. Чужие — медленно, с интересом. Свои — быстро, с надеждой. И она увидела эту надежду. И поняла: она — последняя. Она — та, кто.

— Валите отсюда, — сказала она чужим. Голос прозвучал громче, чем она ожидала. — Это наши гаражи.

Один из чужих засмеялся. Коротко, без веселья.

— Сейчас заплачу, ах-ха-ха — сказал он. — Защитница.

— Валите, — повторила она. И шагнула вперёд. Не думая. Телом. Как тогда, днём. Только днём она бросалась — и не догоняла. А сейчас — стояла.

Драка была быстрой и некрасивой. Она била — и получала. Кто-то схватил её за волосы. Она вывернулась. Кто-то ударил в плечо. Она пошатнулась — и устояла. Мальчишки включились — не сразу, с задержкой, будто просыпаясь. И вдруг стало четверо на четверых. И чужие отступили. Не победили — отступили. Потому что не ожидали. Потому что она была первой. Потому что страх в их глазах был тот же, что и днём в глазах мальчишек. Только теперь — у них.

Чужие ушли. Мальчишки стояли, тяжело дыша. Кто-то смеялся. Нервно. Кто-то молчал. И все смотрели на неё. Не как днём. По-другому. Не «своя». Другая. И она почувствовала это. И не поняла. Или поняла — и отвернулась.

— Ладно, — сказала она. — Я на речку.

— Ночью? — спросил один.

— А что? — Она пожала плечами. — Тепло же.

Она ушла. И не обернулась. И мальчишки не пошли за ней. Не позвали. Просто стояли и смотрели, как она уходит.

Речка ночью была другая. Чёрная. Тихая. Без солнца, без брызг, без крика. Только вода — и небо — и где-то далеко — фонари.

Она разделась до купальника. Вошла в воду медленно. Не как днём — с разбегу. Медленно. И вода обняла её. Холодная — но не злая. Тихая. И она поплыла. Не быстро. Просто. И где-то глубоко, под рёбрами, было тесно. Не от боли. От чего-то другого. От того, что она сделала. От того, что теперь она другая. Для них. Для себя. Для всех.

Она легла на спину. Раскинула руки. И смотрела в небо. Звёзд не было. Только темнота. И вода. И тишина.

И впервые за всё лето ей стало не по себе. Не от воды. От себя. От того, что она не хочет выходить. От того, что ей лучше здесь. От того, что если бы можно было — она бы осталась. Не навсегда. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Ещё.

Она перевернулась на живот. Поплыла к берегу. Медленно. Не потому, что не хотела. Потому что хотела — но не так быстро, как раньше.

Вышла на песок. Вода стекала с неё ручьями, и ночной воздух был холодный, и она поежилась. И незаметно коснулась спины. Ладонью. Чуть ниже лопаток. На секунду. И убрала руку.

На этот раз — болело. Не сильно. Но болело. И она поняла, что это не пройдёт. Не сегодня. Может, никогда. И не сказала никому. Даже себе.

Она оделась. И тогда услышала.

Шаги. Не свои. Чужие. Осторожные. Она обернулась.

Он стоял в нескольких шагах. Тот самый. Из чужих. Мальчишка. Лет четырнадцать, может, меньше. Худой. В футболке, которая была ему велика. И смотрел на неё — не как на «защитницу». По-другому. Смотрел.

— Ты чего? — сказала она. Резко. Как всегда. — Следишь?

— Нет, — сказал он. Слишком быстро. — То есть… да. Ну. — Он замолчал. Потом: — Я не хотел. Драки. Я вообще… — Он махнул рукой. — Я не с ними. То есть с ними. Но не с ними.

Она молчала. Смотрела на него. Он не отводил глаз. И это было странно. Обычно отводили. А он — нет.

— Чего тебе? — спросила она.

Он помолчал. Потом сказал — тихо, неловко, будто выдавил:

— Ты классная.

Она замерла. Не от грубости. От чего-то другого. От того, что это было не про драку. Не про силу. Про неё. И это было хуже, чем удар. Потому что приятно. И потому что нельзя, чтобы было приятно.

— Дурак, — сказала она. Но не прогнала.

Он не обиделся. Или обиделся — но не показал. Просто стоял. И ждал. Будто знал, что она скажет что-то ещё. А она не знала. И молчала.

— Тебя проводить? — спросил он наконец.

— Я сама дойду.

— Я знаю. — Он пожал плечами. — Но можно?

Она не ответила. Просто пошла. И он пошёл рядом. В полушаге. Не ближе. Не дальше. Так, будто знал, что нельзя ближе.

Они шли молча. Через двор, мимо гаражей, мимо качелей. Фонари горели через один. И в темноте между ними было тихо. Не неловко. Просто тихо. И она не знала, что сказать. И он не знал. И это было нормально. Или нет. Она не понимала.

У подъезда она остановилась. Он тоже. Стоял. Смотрел. И молчал.

— Ну, — сказала она. — Я пошла.

— Ага, — сказал он.

Она не двинулась. И он не двинулся. И так прошло несколько секунд. Долгих. Как вода.

— Ладно, — сказала она. И открыла дверь.

— Пока, — сказал он.

Она не обернулась. Прошла в подъезд. И только когда дверь закрылась — прислонилась к стене. И выдохнула. И незаметно коснулась спины. Ладонью. Чуть ниже лопаток. На секунду.

На этот раз — не болело. Или болело, но не так. И она не поняла, почему. И не стала думать. Просто пошла домой.

А он остался стоять у подъезда. Смотрел на закрытую дверь. Потом повернулся. И ушёл в темноту.

Часть II. Вода, которая переучивает

Глава 4. Школа

Школа пахла краской и пылью.

Она вошла в коридор — и сразу почувствовала. Не взгляды. Что-то другое. Как будто воздух стал другим. Как будто она стала другой. И все это знали. Кроме неё.

Мальчишки стояли у окна — свои, трое. Увидели её. И замолчали. Не отвернулись. Просто замолчали. И это было хуже, чем если бы отвернулись. Потому что раньше они кричали: «Эй!» И махали. И толкались. А теперь — молчали. И смотрели. И она не знала, куда деть глаза.