Kitabı oxu: «Межмирье: Калинов Мост»
Глава


Пролог
Говорят, есть на свете места, где граница между мирами
истончается, до толщины папиросной бумаги. Где тени
умерших ходят среди живых, а живые, сами того не ведая,
забредают во владения мёртвых. Где воздух дрожит, как над
раскалённым камнем, и время течёт не вперёд, а вглубь — туда,
где нет ни начала, ни конца, а только вечное настоящее.
В таких местах слышен шёпот тех, кого уже нет, и тех, кто
ещё не родился. В таких местах снятся сны, что реальнее яви. И
есть среди этих мест одно, о котором говорят чаще прочих —
хоть и шёпотом, хоть и с оглядкой. Калинов мост.
Калинов мост перекинут через реку Смородину между двумя
мирами —миром живых и посмертным миром.
Река та не простая: воды её — не вода вовсе, а слёзы всех,кто
когда-либо терял любимых.
И текут они не вперёд, к океану, а вниз, в самую глубь
мироздания, где переплавляются в новые души.
Говорят, доски моста — из калины, что цветёт только в
Межмирье. Калина та не простая: ягоды её — как капли крови,
цветы — как снег, что никогда не тает, а древесина — крепче
любого земного дерева, ибо пропитана она скорбью и надеждой
всех, кто когда-либо ступал на этот мост. Ступить на
калиновые доски дано не всякому.
Говорят, мост сам выбирает, кого пропустить, а кого —
низвергнуть в реку, где душа растворится без остатка, не
оставив по себе ни памяти, ни следа. На страже моста стоит
древний змей — трёхглавый, огнедышащий, с чешуёй, что чернее
самой тёмной ночи. Одна голова его смотрит в мир живых, и
взгляд её — как тысяча солнц.
Другая голова обращена в мир мёртвых, и глаза её — как две
луны, что никогда не убывают. Третья же голова спит вечным
сном, и горе тому, кто разбудит её своим приходом. Говорят,
змей этот — не страж вовсе, а судия.
Он не убивает — он вопрошает.
И только тот, чьё сердце чисто, а помыслы тверды, может
ответить на его вопросы и пройти по мосту, не сгинув.
Но это только говорят.
На самом деле Калинов мост — не место. Не дерево, не доски,
не переправа через огненную реку. Это выбор. Тот самый выбор,
что встаёт перед каждым, в чьих жилах течёт кровь двух
миров. Кровь живого и мёртвого. Кровь человека и духа.
Кровь того, кто стоит на границе и не знает, в какую
сторону сделать шаг. И однажды этот выбор приходится
сделать. Не потому, что так велит судьба. Не потому, что
так хотят боги. А потому, что мост — он внутри.
Он в каждом, кто хоть раз заглядывал за грань.
Ягинья — дочь волколака и ведьмы, что погибли в проклятой
деревне Айы. Она никогда не знала родителей. Никогда не видела
тайги, где родилась.Её жизнь была обычной — до тех пор, пока
прошлое не напомнило о себе.
Пока тени, что двадцать лет прятались за спиной, не начали
сгущаться.
Пока Калинов мост не перестал быть легендой, когда он
начинает звать — не откликнуться уже нельзя.
Теперь Ягинье предстоит узнать, что значит быть дочерью
двух миров. Что скрывается на том берегу.
И какую цену придётся заплатить за выбор, который нельзя не
сделать.

Глава 1 Чужачка
Ягинья лежала на большом, прогретом солнцем валуне, что
лежал у самого края поля — там, где распаханная земля
уступала место дикой траве, а за ней, в нескольких шагах, уже
начинался лес.
Валун этот был старым, замшелым, словно спина древнего
зверя, уснувшего здесь сотни лет назад и обросшего мхом.
Он лежал тут, сколько Ягинья себя помнила, — серый, тёплый,
надёжный. Никто не знал, откуда он взялся посреди поля, но
Ягинье нравилось думать, что когда-то его притащил сюда
ледник, или великан, или сама земля вытолкнула его из своих
недр, как напоминание о чём-то давнем и забытом.
Она смотрела в небо — бескрайнее, выцветшее от жары, с
редкими облаками, что лениво плыли куда-то за горизонт. В
зубах она держала сладкую тростинку и лениво покусывала её,
понимая, что до конца работы на поле ещё очень и очень долго.
Её белое платье, простое, льняное, по подолу было абсолютно
разодрано — не то о сучья, не то о колючки, не то просто от
времени.
Но Ягинью это мало заботило. Она вообще мало о чём
заботилась —по крайней мере, так считали все вокруг.
Солнце неторопливо катилось к закату, когда на краю поля, у
валуна, послышались шаги и приглушённый смех.
Ягинья не открыла глаз. Она и так знала, кто это.
Сияна и Чернавка возвращались с речки — раскрасневшиеся,
довольные, с мокрыми подолами и прилипшими к щекам
волосами. Они заметили Ягинью на камне и переглянулись.
«Гляди-ка, — протянула Сияна, уперев руки в бока, — наша
работница отдыхает».
А мы-то думали, она тут поле перепахала.
Ягинья лениво приоткрыла один глаз.
— Ну да, ну да, — Ягинья хрустнула тростинкой и снова
уставилась в небо.
— А я вот возьму да расскажу Хавроньи, куда вы бегали.
И к кому.
Лицо Сияны пошло красными пятнами. Она бросила быстрый
взгляд в сторону леса, откуда уже слышался мерный шаг бабки
Хавроньи, и процедила сквозь зубы:
— Ты... ты же ничего не скажешь? Ты же нас прикроешь, правда?
Ягинья не ответила. Только уголок её губ дрогнул в лёгкой,
почти незаметной улыбке. Она лежала на валуне и смотрела в
небо,и в этом молчании было больше ответа, чем в любых
словах.
Девки попятились к своим снопам, на ходу одёргивая платья
и делая вид, что работают с самого утра.
Тень Хавроньи упала на камень. Ягинья скосила глаза в сторону и
увидела знакомый платок.
— Ты так и будешь валяться, негодница? — спросила старуха,
уперев руки в бока.
— Хочу и лежу.
Хавронья оглядела поле, прищурилась. Полдела сделано.
Снопы — ровные, крепкие, на совесть. Она перевела взгляд на
Ягинью и в выцветших глазах мелькнуло что-то похожее на
молчаливое уважение.
— А остальные где? Ясена еще не пришла?
— Ясена отпросилась. Я за неё.
Хавронья помолчала. Она знала: от этой девчонки слова
лишнего не добьёшься. Работает — молчит.
Устала — молчит. Обидел кто — молчит. А глаза
— зелёно-карие — всегда немного печальные, даже
когда она улыбается.
— Слезай с камня, — сказала старуха мягче.
— Чай, уж день к небу клонится. Пора доделать начатое.
Ягинья нехотя сползла с валуна, одёрнула разодранный подол и
побрела обратно к полю, где её уже ждала Ясена. Рыжеволосая
красавица стояла у крайнего снопа и улыбалась, и девушка,
забыв про всё, бросилась к подруге и обняла её крепко-крепко.
Потому что с Ясеной можно было не притворяться.
— Ясенька! — выдохнула Ягинья, выпуская подругу из объятий и
оглядывая её с головы до ног, будто проверяя, всё ли с ней в
порядке.
— Ты долго. Я уж думала, ты до вечера запропала.
— Знаю, прости, дорогая, — Ясена виновато улыбнулась,
поправляя выбившуюся из-под платка рыжую прядь.
— Задержалась. Матушка чуть не завидя меня..- она поправила
себя
- Меня Хавронья чуть не отхлестала — уж так сердилась, так
сердилась...
Ягинья фыркнула.
— Конечно, конечно. Твоя мамка никогда тебя в обиду не даст. И
не отхлестает, и словом не заденет. Ты у нас любимица.
Ясена улыбнулась чуть смущённо, но в зелёных глазах её
заплясали чертики.
— Ты прости, голубушка, я запропастилась не просто так.
— Ну да, ну да, — Ягинья прищурилась.
Как обычно — в объятьях Бажена забылась. Знаю я тебя.
Ясена вспыхнула, схватила подругу за руку и зашептала:
—Ягинья оглянулась через плечо. Сияна и Чернавка стояли
поодаль, делая вид, что усердно вяжут снопы, но уши у обеих
горели явно не от работы.
Тише, тише, прошу! Не при Сияне. Она ж услышит.
— Я говорю, не пара он тебе, Ясенька, — тихо, уже без шуток,
сказала Ягинья. — Бажен этот... Скользкий он. И речи его
лукавые.
— Я сама решу.
Ягинья долго смотрела на неё, потом вздохнула и кивнула.
— Как скажешь.
Она не стала спорить. Ясена была её единственной подругой,и
Ягинья слишком хорошо знала: когда рыжая красавица так
поджимает губы и говорит «я сама», её лучше не трогать.
В конце концов, у каждого своя дорога. И свои ошибки.
Ягинья просто надеялась, что эта ошибка не будет стоить
Ясене слишком дорого.
Солнце зашло за пелену и скрылось, оставив небо в серых,
медленно гаснущих тонах. С поля потянуло вечерней прохладой.
Девки, закончив работу,сбились в стайку и пошли гулять —
перешёптывались, хихикали, звали с собой.
Ягинья не откликнулась. Она не любила женское общество —
шумное, суетливое, полное недоговорок и косых взглядов.
Ей хватало Ясены, а остальные пусть идут своей дорогой.
Она подобрала с земли сумку, перекинула через плечо и зашагала
к дому.
Дорога вилась мимо поля, ныряла в редкий перелесок и выводила
к околице.
Изба стояла чуть ли на отшибе. Свет в окне горел —тёплый,
живой, обещающий покой. Забор из дерева не много покосился,
но держался крепко — Ува говорила, что починит, да всё руки не
доходили.
На дворе стелился небольшой туман — не густой, не страшный,
а так, лёгкая дымка, что поднималась от земли после жаркого
дня.
Берёзки, что окружали избу, еле-еле колыхались,
подёргивая ветками, словно перешёптываясь о чём-то
своём, тихом, вечернем.
Ягинья толкнула калитку и вошла во двор. В окне горел свет.
Дома ждала её мамушка.
— Матушка, я дома, — Ягинья переступила порог и сбросила
сумку у двери.
Ува сидела за столом, перебирая сушёные травы, и при звуке
голоса дочери подняла голову. Лицо её, тронутое годами и
заботами, осветилось тихой радостью.
— Ну, наконец-то, — сказала она, откладывая пучок зверобоя. —
Я уж думала, ты до ночи в поле.
Ягинья прошла к столу, поцеловала матушку в висок и устало
опустилась на лавку. В доме пахло сушёными травами, дымом и
чем-то родным, что она не могла бы назвать словами, но
узнавала безошибочно.
Этот запах был с ней с самого детства — сколько она себя
помнила.
— Я платье порвала, — сказала Ягинья, отщипывая кусок хлеба.
— Вижу, — Ува вздохнула, но без укоризны.
Когда-нибудь ты совсем без подола останешься.
Снимай давай.
Ягинья стянула платье через голову, оставшись в нижней
сорочке, и снова уселась за стол. Ува достала из сундука старую
шкатулку с рукоделием, придвинула лампу поближе и принялась
зашивать — стежок за стежком, нитка за ниткой.
Ягинья тем временем принялась за похлёбку, и в горнице
воцарилось то самое мирное молчание, какое бывает
только в доме, где двое понимают друг друга без слов.
Позже, когда за окном совсем стемнело, Ягинья, уже в
заштопанном платье, подошла к печи и села на пол,
привалившись спиной к тёплым кирпичам.
Ува убирала со стола, гремела посудой, и в этих звуках было
чтото бесконечно спокойное.
— Матушка, — вдруг спросила Ягинья, глядя на огонь,
— откуда у меня седые пряди?
Ува не обернулась. Она продолжала вытирать тарелку, и
только пальцы её чуть дрогнули.
— Седые волосы у тебя — как у меня. Я в детстве потерялась в
лесу и оттуда вышла полуседая.
А ты такой родилась.
Вернее... если быть точнее, в пять лет твои волосы начали
потихоньку становиться седыми. Сперва одна прядь, потом
другая...
Она замолчала, и в тишине слышно было, как потрескивают
дрова.
— Есть поверье, — продолжила Ува тихо, — что седина бывает
только у тех, кто видел мир Нави. Или мир Межмирья. Говорят,
это отметина.
Что человек заглянул за грань — и грань заглянула в него.
Ягинья подалась вперёд.
— Ты видела Межмирье, мама?
Ува медленно кивнула. Лицо её, освещённое пламенем печи,
казалось в этот миг очень старым и очень усталым.
— Да, родная. Мне довелось видеть его.
Ягинья замерла. Сердце забилось быстрее. Она так долго ждала
этого разговора, что теперь боялась спугнуть его
неосторожным словом.
— А что это — Межмирье? — спросила она шёпотом.
Ува опустила глаза. Долго молчала.
А потом тихо, словно через силу, ответила:
— Это граница, дочка. Граница между миром живых и миром
мёртвых. Там всё иначе. Там темно и тихо.
И те, кто ушёл, иногда возвращаются. Хотя бы во сне.
— А отец мой тоже бывал в Межмирье? — спросила Ягинья.
Голос её прозвучал невинно, но в глазах заплясали хитрые
искорки. Она знала: напрямую спрашивать об отце нельзя —
мать замкнётся, уйдёт в себя, переведёт разговор.
Но если подойти издалека, через Межмирье, через эту
странную нить, что связывала их обеих с невидимым миром,
— может, получится. Мать никогда не упоминала, кем был её
отец. Ни имени, ни рода, ни того, как они встретились.
Словно его и не существовало. И иногда они из-за этого
ссорились — Ягинья требовала правды, Ува отмалчивалась, и
вечер заканчивался хлопаньем дверей и слезами на чердаке.
Но сегодня Ягинья решила попробовать иначе.
Без крика. Без упрёков.
Ува посмотрела на неё из-под бровей. Долго. Тяжело.
А потом плечи её опустились, и она выдохнула — так, словно
держала этот выдох много лет.
— Когда-то это должно было случиться, — сказала она тихо.
По щеке её скатилась слеза — одна-единственная, медленная,
блеснувшая в свете печи. Ува не стала её вытирать.
Она села на лавку, сложила руки на коленях и заговорила.
И Ягинья, затаив дыхание, приготовилась слушать.
Потому что история, которую её мать начинала в этот миг,
была историей всей её жизни.
Она начала рассказ. Без предисловий, без попыток смягчить или
утаить. Слова, которые копились двадцать лет, полились сами
— сначала медленно, с запинками, потом всё быстрее, словно
прорвало невидимую плотину.
Ува говорила долго. Очень долго. И очень грустно.
Она рассказала про женщину по имени Айхана — про её чёрные
волосы и смелую улыбку. Про то, как она приехала в проклятый
посёлок Айы, затерянный в тайге у реки Тюнг, и встретила там
Юмэя — человека, что был оборотнем, волколаком, изгоем.
Про то, как они полюбили друг друга — несмотря ни на что,
вопреки всему. Про то, как их травили, как преследовали, как
пытались разлучить. Про то, как Айхана заключила договор с
богами, чтобы спасти мужа и будущее дитя, и про то, как
заплатила за это жизнью.
Про то, как Айхана родила её, Ягинью, — в ту самую ночь, когда
горел Айы. Ува не уточнила, как именно это случилось,
не стала описывать подробностей смерти. Но сказала твёрдо,
глядя Ягинье прямо в глаза:
— Твоя мать любила тебя до последнего мгновения.
До последнего вздоха.
Она отдала за тебя всё, что могла. И даже больше.
Потом она рассказала про отца. Про Юмэя — волколака, что
дрался до последнего, что стоял на пороге дома и никого не
пускал, пока за его спиной рождалась дочь.
Про то, как он погиб в ту же ночь — не от ран, а от человеческой
подлости и что не захотел жить без своей волчицы.
Ягинья слушала. Она не перебивала, не задавала вопросов. Только
слёзы текли по её лицу — медленно, беззвучно, и падали на
заштопанное платье, оставляя на нём тёмные дорожки.
Она не вытирала их. Просто слушала, и мир, который она знала,
медленно, неотвратимо переворачивался.
Закончив рассказ, Ува замолчала. Она сидела, сложив руки на
коленях, и смотрела на Ягинью из-под бровей — настороженно,
словно ожидая приговора.
Она боялась. Боялась, что дочь оттолкнёт её,что назовёт
чужой, что больше никогда не скажет «мама».
Ягинья молча поднялась с пола. Сделала шаг. Ещё один.
И молча, без слов, обняла Уву — крепко, что есть силы, так, что
косточки затрещали.
— Ма... — она выдохнула и замерла, прижавшись лицом к плечу
матери.
А потом добавила — уже не «ма», а то самое, единственное, что
имело значение:
— Мама.
Ува улыбнулась — сквозь слёзы, сквозь годы молчания, сквозь
страх и боль.
И ещё крепче обняла любимую дочь.
— Спасибо тебе за всё, — прошептала Ягинья, не отпуская её.
— Ты вырастила меня. Ты была мне матерью, когда у меня
никого не было. Ты берегла меня, хотя могла бы просто
оставить. И теперь я понимаю... я понимаю, почему в
полнолуние мне так злобно. Это во мне волчья кровь говорит.
Кровь отца. Она замолчала, уткнувшись в плечо матери, и
дышала глубоко, прерывисто, словно после долгого бега.
А потом добавила — тихо, почти неслышно:
— И кошмары... Теперь я знаю, откуда они.
Это не просто сны.
— Да, родная, — прошептала её любимая матушка, гладя её по
взъерошенным седым прядям.
Они сидели так долго — мать и дочь, — и огонь в печи догорал,
отбрасывая на стены дрожащие тени. За окном поднималась
луна, заливая двор серебром.
В доме было тихо, тепло и спокойно. Девушка поцеловала мать в
щёку и, пожелав спокойной ночи, полезла по скрипучей лесенке к
себе на чердак. Ува проводила её взглядом и долго ещё сидела в
полумраке, слушая, как затихают шаги наверху.
Чердак был её любимым местом. Всегда был.
Сколько Яга себя помнила, её тянуло именно сюда— под самую
крышу, где тишина звенела иначе, где воздух был суше и пах
деревом, травами и чем-то ещё, чему она не знала названия.
Мать настаивала, чтобы дочь спала на первом этаже, в
горнице, где тепло и безопасно. И порой сетовала, что до неё не
докричаться — особенно по утрам, когда Яга, закутавшись в
плед, видела десятый сон. Но Чердак был её местом. Её
маленьким царством.
Её убежищем от мира, что за стенами дома казался слишком
шумным и чужим.
В углу, у самой балки, висела паутина. Не просто паутина, а
целое кружевное полотно, сотканное с удивительным
старанием. Жил в ней паук — маленький, мохнатый, черный.
Яга назвала его Сияном — в честь той самой неприятной особы,
что вечно цеплялась к ней на поле.
И если настоящую Сияну Яга не выносила на дух, то паука Сияна
любила. Он был молчалив, никого не трогал и каждое утро
приветствовал её новой, искусно сплетённой паутиной.
Иногда Яга подолгу лежала и смотрела, как он работает, —
сосредоточенно, терпеливо, не отвлекаясь на пустое.
Рядом, на деревянном гвозде, висел оберег, который они плели с
мамой, когда Яге было семь лет. Простой, из соломы и красной
нити, с узелками, что завязывались под тихий шёпот.
Яга помнила тот день: за окном шёл дождь, мама сидела на полу,
скрестив ноги, и показывала, как правильно переплетать
соломины. «Это от дурного глаза, — говорила она.
— И от злого слова. Пусть будет всегда с тобой».
С тех пор оберег висел здесь, и Яга ни разу не снимала его.
В углу пуховой перины, аккуратно прислонённая к подушке,
лежала мотанка — тряпичная кукла из льняных тряпок и лицом
без глаз. Её они тоже делали вместе с мамой, в тот же год.
Ува тогда сказала: «Кукла должна быть без лица, чтобы в неё
никто не вселился». Яга, маленькая ещё, спросила:
«А как же она будет смотреть?»
— «А она не смотрит, — ответила Ува.
— Она чувствует». С тех пор мотанка жила на чердаке и
чувствовала всё: и слёзы, и смех, и тишину.
На натянутых под потолком плотных нитях висели травы.
Мята — её запах наполнял чердак прохладной свежестью.
Пижма — жёлтые шарики, что отгоняли мух и дурные мысли.
Полынь — горькая, серебристая, с запахом, от которого
кружилась голова, если вдохнуть слишком глубоко. Чертополох
— колючий, суровый, охраняющий от нечисти. Зверобой —
солнечный, золотистый, тот самый, что они собирали с
девушками на опушке. И многие другие травы, чьи названия
знали только те, кто понимал: это не просто сухие стебли. Это
сила. Это память. Это то, что женщины использовали для
лечения, а иногда — и для обрядов. Но об этом было не принято
говорить. Колдовство в деревне не приветствовалось — на
людях. Однако если скотина заболела, или ребёнок захворал, или
муж запил — все знали: эти женщины всегда придут на помощь.
Без лишних слов. Без пересуд.
Просто сделают, что нужно, и уйдут.
Яга вдохнула густой травяной запах, улыбнулась пауку Сияну,
обняла льняную мотанку и забралась под плед с обережными
узорами. Здесь был её мир. Настоящий. Живой. И этой ночью,
после долгого разговора с матерью, он стал ей ещё дороже.
Ночная прохлада, что тянулась из приоткрытого окошка, мягко
убаюкала девушку. Ягинья закрыла глаза, ещё раз вдохнула запах
сушёных трав и провалилась в сон — глубокий, как омут, и
ласковый, как материнские руки.
Ей снился лес. Тот самый, знакомый до каждой тропки, до
каждого замшелого валуна — но сегодня он был иным. Ночным.
Луна висела высоко над кронами, заливая всё вокруг
серебристым, призрачным светом.
Мох под босыми ногами казался сизым, стволы берёз
— белее снега, а тени, что падали от ветвей, были длинными,
глубокими, полными тайны.
Яга шла по лесу босиком, не чувствуя холода. Она смотрела вверх,
на ночное небо, что проглядывало сквозь кроны редкими
звёздами, и воздух был таким нежным, таким ласковым, что она
искренне не понимала: сон это или явь. Всё казалось слишком
реальным. Слишком живым.
В голове мелькнуло спокойное, умиротворённое понимание: «Это
сон. Просто сон». И он был удивительно спокойным
— первым спокойным сном за долгое, очень долгое время, после
всех кошмаров. Ни мостов, что рушатся под ногами, ни падений,
ни чёрной воды. Только лес, только луна, только мягкий мох. Она
остановилась у старой берёзы и, прижавшись спиной к тёплому
стволу, тихо сползла на землю.
Поджала колени к груди, обхватила их руками и замерла,
наслаждаясь покоем. Трава щекотала босые пятки, лёгкий ветер
шевелил седые пряди.
И тут из-за спины послышалось тихое шипение— едва
различимое, как шёпот, как шелест песка.
Змея.
Яга вздрогнула, распахнула глаза и начала рыскать взглядом по
траве, по корням, по кустам. Где? Откуда?
А потом она увидела босые ноги. Совсем близко. И голос — тихий,
монотонный, но тягучий, как дикий мёд, — раздался прямо над
её головой:
— И кто ж у нас такой сидит тут, ссссладкий...
Яга подняла голову. Перед ней стоял мужчина. Из одежды на нём
была только свободная рубаха и короткие, по колено, штаны —
и те, и другие из тонкого льна, нездешнего покроя.
Он был бос, и ступни его едва касались мха. По плечам, спадая
волнами, струились тёмно-рыжие волосы — густые, блестящие,
с проблесками меди, освещённые лунным серебром. Контуры его
лица были чёткими, резкими, будто вырезанными из дерева
умелым мастером: острые скулы, прямой нос, тонкие губы,
изогнутые в лёгкой, почти неуловимой усмешке.

Но главное — глаза. Два жёлтых огня, а по центру — змеиный
зрачок, узкий, вертикальный, завораживающий. Они смотрели
на Ягу с хитростью, с какой-то огненной ехидностью, и в них
плясали искры — не злые, но опасные. Так смотрит змей на
птицу. Так смотрит тот, кто знает больше, чем говорит.
Яга вскрикнула и проснулась в ту же секунду.
Глава 2 Праздник огня
День летнего солнцестояния в местной деревне праздновали на
широкую ногу. Это был один из четырёх главных праздников
года — наравне с осенним, зимним и весенним равноденствием, —
и готовились к нему всем селом, загодя, с той особой
тщательностью, что передавалась из поколения в поколение.
Уже за неделю начинали перебирать припасы, чистить котлы,
доставать праздничную утварь.
От каждого дома, даже самого бедного, готовили блюдо: кто
каравай, кто рыбный пирог, кто взвар ягодный, кто гуся,
томлённого в печи.
Отказа не принималось — праздник был общим.
С самого утра мужчины выходили на просторную поляну у реки
— туда, где берег был пологим, а трава мягкой, — и начинали
ставить огромный массив для будущего костра. Брёвна, что
сушили с прошлого года, укладывали в несколько человеческих
ростов, и плотно скрепляли. Рядом ставили длинные столы — из
досок, что хранились специально для таких случаев. Девушки
натирали их до блеска, застилали вышитыми скатертями. По
краям поляны вкапывали столбы — высокие, крепкие,
— и украшали их лентами. Красными, синими, зелёными,
золотыми. На самый верх водружали огромное деревянное колесо
— символ вращения кологода, знак того, что солнце снова
поворачивает свой лик, что день сменяет ночь, а тьма
отступает. Женщины повязывали на столбы ленты, и каждая
загадывала желание, веря, что оно сбудется до следующего
солнцестояния. А когда наступал час хоровода, они брались за
руки и шли вокруг столбов, связывая ленты в один красивый
моток — сплетая судьбы, надежды, молитвы.
Для мужчин готовили канат — толстый, тяжёлый,
перетягивание которого было любимой забавой и поводом
помериться силой. Девушки гадали: плели венки из полевых
цветов и пускали по реке, загадывая на суженого.
Чей венок поймают — та и выйдет замуж первой.
Самые бесстрашные крутили горящее полено — прыгали через
огонь, веря, что пламя очищает и дарует удачу.
Праздник этот устраивали трое: глава общины тётка
Хаврония, её муж дед Прохор — человек с душой нараспашку и
руками, что умели всё на свете, — и купец Агафон.
Агафон был мужиком толстым, приземистым, с вечно
блестящим лицом, на котором, казалось, застыло выражение
сытого довольства. Жил он в дорогой избе — самой богатой в
селе, даже просторнее, чем у Хавронии и Прохора, — и любил это
подчёркивать. Волосы Агафона почти всегда прятались под
старой славянской шапкой с козырьком, и когда он её снимал — а
случалось это редко, разве что в сильную жару,
— редеющие, засаленные волосинки его даже не колыхались по
ветру, настолько были прилипшими к голове. Пахло от него
потом и чем-то сальным — то ли от одежды, то ли от
привычки вечно вертеться у прилавка, где торговали вяленой
рыбой и копчёным салом.
Но он был купец — уважаемый в селе человек, — и никто слова
ему поперёк сказать не смел. Разве что тётка Хавронья. Она
одна могла подколоть его при всём честном народе, и Агафон,
что удивительно, ей это прощал. Побаивался он её — не ногами,
не кошельком, а языком. Острым, как серп, и таким же
быстрым. Потому на все подколы лишь кряхтел, вытирал
лысину платком и бурчал:
«Ну, Хавронья, ну, дай хоть праздник справить спокойно».
А она, уперев руки в бока, уже раздавала указания девкам, и
праздник катился своим чередом.
Яга сладко потянулась на своей пуховой перине, чувствуя, как
утренняя прохлада ещё держится в углах чердака. Она открыла
глаза: во второе, маленькое окошко уже пробивался дневной
солнечный блик — яркий, тёплый, обещающий погожий день.
Паук Сиян дремал в своей паутине, травы под потолком
источали тонкий, успокаивающий аромат, а мотанка, как
всегда, безмолвно смотрела пустыми глазницами в потолок.
Девушка поправила взъерошенные седые пряди, быстро
заправила перину и, достав из сундука белое льняное платье —
одно из повседневных, расшитое скромной, но искусной
вышивкой по рукавам и подолу, — натянула его через голову.
Пригладила волосы, насколько это было возможно без гребня, и
спустилась по скрипучей лесенке вниз.
В горнице пахло свежими блинами. На столе, под чистым
полотенцем, ждала стопка — пышная, ещё тёплая, — а рядом
стояла плошка с густой сметаной. И аккуратно сложенная
записка. Яга взяла её в руки и пробежала глазами:
«Я ушла по делам, родная. Поешь и не опоздай на сбор летний —
сбор трав».
Девушка чуть не поперхнулась воздухом.
— Травы! Как я забыла? День сбора трав!
Она быстрее накинула на плечо холщовую сумку, натянула
обувку и, схватив со стола блин, с ним во рту вылетела на улицу,
на ходу дожёвывая.
Солнце уже поднялось, и где-то у опушки её ждали остальные
девушки. Она бежала со всех ног. Ветер свистел в ушах, седые
пряди развевались за спиной, а подол белого льняного платья
хлестал по щиколоткам.
Дорога вилась через всё селение, и куда ни глянь — всюду кипела
работа. Мужчины занимались своими делами: кто пас скот на
дальнем выгоне, покрикивая на коров и подгоняя отставших
хворостиной; кто плотничал — стучали топоры, летела щепа,
и пахло свежим деревом и смолой; кто трудился в кузне —
оттуда доносился мерный звон молота о наковальню и тянуло
горьковатым дымом. Несколько парней таскали воду от колодца
— вёдра на коромыслах плескались, оставляя на пыльной дороге
тёмные капли. Мальчишки и девчонки, совсем ещё малые, тоже
были при деле: кто кур кормил, кто гусей гнал к реке, кто бежал
с поручением от мамки — отнести, позвать, помочь.
Яга неслась мимо, едва замечая всё это. Она опаздывала.
И потому, вылетая из-за поворота, чуть не сбила с ног
Пересвета — тот как раз шёл от кузни, задумавшись о чём-то
своём.
Он покачнулся, взмахнул руками, но удержался на ногах и только
зыркнул на неё своими большими голубыми глазами.
Но Яга его опередила, схватив за плечи:
— Пересветик, миленький, ты живой?!
Пересвет выдохнул, поправил рубаху и посмотрел на неё.
Его русая, аккуратная шевелюра едва колыхалась по ветру
— он всегда был опрятен, в отличие от Яги, чьи волосы вечно
торчали во все стороны. Уголки его губ чуть приподнялись.
— Живой, — ответил он.
Пересвет знал Ягу с детства. Она была ему как сестра: добрая,
искренняя, всегда готовая прийти на помощь, хоть и с острым
языком и тяжёлой рукой.
За словом в карман эта девка не лезла, и тумаков могла
раздавать — лучше было не злить. Но душа у неё была куда
добрее, чем знали другие.
Сколько раз она слёзно просила его помочь: то лисёнка из
капкана освободить, то зайчонка с перебитой лапкой выходить,
то птичке для крыла смастерить держатель, чтобы крыло
могло срастись после бойни с орлом. И он никогда не отказывал.
Да и не мог — перед её искренностью он был безоружен.
— Всё хорошо, — сказал он, поправляя лямку на плече.
— Ты опаздываешь?
— Да, и очень сильно!
— Смотри только по пути ураган не призови, а то летишь
словно вихрь.
Яга по-братски улыбнулась, привстала на цыпочки и звонко
чмокнула его в лоб.
— Спасибо, Пересветик! Я потом! — и побежала дальше,
оставляя парня в лёгком недоумении и с тёплой улыбкой на лице.
В этот момент тётка Хаврония, стоявшая во главе девичьей
стайки, пересчитывала подопечных.
Палец её, загрубевший от серпа, поочерёдно указывал на каждую:
— Десять... одиннадцать... Ясенька, дочка, а где твоя
неугомонная подружка?
Ясена открыла было рот, но ответить не успела — её опередила
Чернавка. Та скрестила руки на груди и с лёгкой усмешкой, от
которой веяло чем-то недобрым, бросила:
— Что с юродивой взять? Она опять, небось, свой серп потеряла.
Худовая.
Чернавка глянула на Сияну, ища одобрения, и та с готовностью
подхватила смехом — звонким, деланным, рассчитанным на то,
чтобы услышали все.
— А ну-ка цыц, сороки! — цыкнула на них Хавронья так, что обе
разом притихли. Голос у неё был негромкий, но такой, что
спорить никому и в голову не приходило.
И тут, словно лань, из-за поворота вылетела Яга. Растрёпанная,
запыхавшаяся, она махала рукой, давая понять, что уже здесь.
— Явилась наша дурнушка, — процедила Сияна себе под нос,но
недостаточно тихо.
Яга остановилась у кромки собравшихся, поправляя сбившиеся
седые пряди и одёргивая подол.
— Лучик мой ясный, ты припознилась, — сказала Хаврония, и в её
голосе не было укора — скорее, тепло.
— Да я тут, — выдохнула Яга, всё ещё пытаясь отдышаться.
Ясена, не говоря ни слова, подхватила подругу под руку. Девушки
двинулись в лес — за травами, за запахами лета, за тем, что
росло только в эту пору. А позади, у крайних дворов, остались
суетливые голоса села, и впереди ждала опушка, полная зверобоя.
Поляна была в лесу, и такая, что, зайдя на неё, дышалось иначе.
Не так, как в поле, не так, как на деревенской улице, не так, как
на собственном чердаке. Здесь сам воздух казался иным — гуще,
слаще, напоенным солнцем и травами до самого предела. Будто
боги когда-то, в начале времён, отметили это место особой
милостью: раздвинули ели, убрали тень, наполнили светом и
сказали — «пусть здесь растёт». Деревья окружили поляну, как
стражи, — ровным, почти правильным кругом, словно их
посадила чья-то заботливая рука. Ели стояли плечом к плечу,
берёзы белели тонкими стволами, даже старый клён, что рос с
краю, выгнулся так, чтобы не заслонять солнце. А в самом
центре, в средоточии этого зелёного храма, возвышался
величавый дуб.
Его крона была огромной — целый мир, полный шороха листьев и
птичьих голосов. Ветви раскидывались так широко, что в их
тени могло бы укрыться целое стадо, а корни, узловатые и
мощные, уходили в землю, как руки великана, что держат само
мироздание. Под дубом не росло ничего — только мох да
несколько белых грибов, маленьких и чистых, как детские
ладошки. А дальше, от самых корней и до кромки леса,
раскинулась целая россыпь цветов.
Иван-чай поднимал свои розовые свечи, ромашки желтели
серединками, колокольчики качались от малейшего ветерка.
Лютики горели жёлтым, клевер стелился под ногами, и дикая
мята, чуть примятая, отдавала в воздух свою прохладную,
терпкую ноту. Но главным здесь был зверобой. Целое море
зверобоя. Его золотистые соцветия, собранные в пышные кисти,
тянулись к солнцу, и казалось, что сама земля светится изнутри
— так много было этих цветов. Они покрывали добрую половину
опушки, и когда ветер пробегал по ним, поляна начинала
волноваться, как вода.
Девушки в рассыпную расползлись по опушке — кто с серпом, кто
с туеском, кто просто с охапкой холщовых мешочков.
Их голоса звучали приглушённо, почти благоговейно: даже Сияна,
что обычно не умела молчать, здесь говорила тише. Место
этого требовало.
Место, которое боги выделили солнцем.
У Яги на это дело рука была намётана. С самого детства,
сколько она себя помнила, они с мамой поднимались затемно,
ещё до первых петухов, накидывали холщовые сумки и уходили в
лес — по росе, по туману, по едва заметным тропам, что знали
только они. Каждый месяц имел свои соцветия: в мае — крапиву
и сныть, в июне — зверобой и липу, в июле — душицу и пижму, в
августе — полынь и тысячелистник.
И так вплоть до самой зимы, пока травы не прятались под
снегом. Многие девушки в селе собирали травы исключительно
для готовки или мелкой хворобы: ромашку от живота, мяту для
взвара, подорожник к ране. Но Ува с дочерью знали больше.
Гораздо больше. Ува с детства обучала Ягу всем премудростям,
что познала от своих предков, — а те, в свою очередь, от своих.
Это была длинная, долгая цепь знаний, тянувшаяся из глубины
веков, и порой Яге казалось, что она помнит то, чему её никогда
не учили — оно просто жило в ней, как дар, как кровь.
Мало кто из местных знал, что хороший взвар на основе
ромашки, липы, шалфея и корня тысячелистника может унять
самую жестокую боль в желудке. А Яга знала. Знала, как
выходить молодого парня, что потом исходит и бредит, —
нужен особый отвар из коры дуба,облепихи, калины и сушёной
черники, да ещё и правильное слово на убывающую луну. Знала,
как помочь после укуса змеи: вытянуть яд из раны, приложить
разжёванный подорожник, напоить крепким взваром из
календулы и ни в коем случае не давать уснуть.
И многое другое знала — то, о чём другие даже не догадывались.
Ведьмы, что с них взять.
Так о них говорили за спиной — без злобы, скорее с опаской.
Но за то и уважали, и лишний раз старались не ссориться.
Когда у кузнеца сын падал в горячке, когда у доярки корова не
вставала, когда у самой Хавронии внук от старшего сына
начинал кашлять так, что грудь разрывалась, — все шли к Уве. А
теперь, когда Яга подросла, шли и к ней. И никто не вспоминал
тогда ни про «ведьм», ни про пересуды. Просто просили. Просто
получали помощь.
Лишь молодое поколение — Сияна, Чернавка и им подобные —
порывалось что-то подшутить, отпустить колкость,
хихикнуть за спиной. Но ведающая женщина на то и ведающая,
чтобы не обращать внимания на пустозвоние.
Яга усвоила это рано. Мать учила: «Собака лает — ветер
носит0.
Ты своё дело делай, а слова пустые мимо ушей пропускай».И она
пропускала. Почти всегда.
Процесс этот занял время до полудня. Солнце поднялось высоко и
начало припекать, когда последние пучки зверобоя, перевязанные
льняной нитью, легли в корзины. Девушки раскраснелись, устали,
но были довольны — сбор удался на славу.
Потом все обычно разбредались по домам: кто-то к печи, ктото
к скотине, кто-то к огороду. Но те, что помоложе и ещё не
обзавелись собственным хозяйством, собирались во дворе у
тётки Хавронии. Та всех учила и помогала: как правильно
обработать растения для дальнейшей сушки, как разложить,
чтобы не запрели, как подвесить под крышей, чтобы ветер
обдувал, а солнце не жгло. К ней ходили почти все будущие
хозяйки — учиться тому, что непременно пригодится в
замужней жизни. Кроме Яги. Та и так всё знала и в наставлениях
не нуждалась.
Когда девушки шли по улице, Хавронья вдруг ловко поймала под
руку Ягу с одного бока и Ясену — с другого.
— Так, девочки, отказ не принимается. Сегодня все мы закончили
рано, и твоя мамка ещё явно не дома, — она глянула на Ягу, —
поэтому пойдёшь с нами. И не спорь.
Яга попыталась что-то возразить, открыла рот, но Хавронья
уже заволокла обеих во двор,и дверь за ними захлопнулась.
Спорить было бесполезно.
Двор у Хавроньи был просторный, крытый, с добротным
навесом, под которым и в дождь можно было работать.
Девушки наносили воды из колодца — полные вёдра, тяжёлые,
расплёскивая на траву холодные капли. Расстелили на длинном
столе чистые льняные ткани — для тех трав, что будут
сушиться в тени.
Перебрали корзины: отделили зверобой от мяты, полынь от
душицы, разложили по сортам, по пучкам. Хавронья ходила
между ними, поправляла, показывала, объясняла. Работа шла
споро, и недавняя усталость сменилась тихой, мирной
сосредоточенностью.
Яга, сама того не заметив, втянулась и уже без прежней
неловкости резала стебли, подвязывала пучки и краем уха
слушала, как девушки перешёптываются о своём.
Тут резко подала голос Сияна. Она сидела с пучком мяты в руках,
но работа явно не занимала её мысли — слишком уж задумчиво
она смотрела куда-то поверх голов.
— Тётка Хаврония, а правда, что за Калиновым мостом есть
Яблонька, на которой яблоки целебные, и молодость они могут
даже старухе вернуть?
В горнице стало тихо. Даже Чернавка, что обычно поддакивала
подруге, замерла с открытым ртом.
Тётка Хаврония улыбнулась — той особенной улыбкой, что
бывает у пожилых женщин, когда они собираются рассказать
Pulsuz fraqment bitdi.