Kitabı oxu: «Межмирье:Тайга ошибок не прощает»

Глава

Пролог

Глухой якутский посёлок, окружённый тайгой и стиснутый рекой Тюнг, оказался почти забыт людьми.

В Айы жилых домов осталось совсем немного, пришлых здесь и вовсе не бывало.

Добраться туда, правда, было можно — но весьма проблематично.

Третьего марта, около полудня,

с этой проблемой столкнулась Айхана.

Она стояла на обочине просёлочной дороги, у последней развилки, и ждала. В одной руке — потрёпанный чемодан с вещами.

У ног — две огромные сумки с провизией: закрутки, пироги, мука, яйца, домашняя тушёнка.

Мать собирала с таким усердием, будто

в Айы не было своего магазина.

«Эбэ старенькая, самой ей тяжко, а ты молодая — довезёшь», — наказала она.

Мать собирала с таким усердием, будто ссылала её навсегда.Впрочем, может, так оно и было.

«Поживёшь у бабушки.

Мне нужно разобраться с делами,

а ты мне здесь не помощница», — сказала она утром, глядя куда-то в сторону.

Не обняла. Просто закрыла дверь.

Девушка не спорила.

Она давно поняла: спорить с матерью бесполезно.

Та всё равно сделает по-своему,

а потом ещё и виноватой оставит.

Айхана была терпеливой и весьма пунктуальной.

Поправив тёплое пальто — подарок отца на

двадцатилетие, добротное, серое, с меховым

воротником, — она вздохнула и продолжила ждать.

Дед Еремей, с которым они договаривались

на полдень, опаздывал.

Мороз крепчал. Айхана переступала с ноги на ногу, прятала руки в карманы

и смотрела на дорогу, что уходила в белую мглу.

Где-то там, за этой мглой, начиналась тайга, а в ней — Айы. Место, о котором мать говорила

с неохотой, а бабушка Нарыйа, наоборот,

с какой-то странной, теплотой.

Наконец вдалеке послышался странный звук: не то скрип, не то звяканье,

не то мерное постукивание. Айхана привстала на

цыпочки и увидела,

как из белой мглы вынырнула упряжка.

Два северных оленя — один серый, как пепел, другой тёмно-бурый

— тянули низкие санки, широкие, обитые мехом.

На санях сидел заспанный старик, закутанный в тулуп,

в мохнатой шапке, сбитой набок.

Он держал в руках хорей и то и дело покрикивал на

оленей,

которые, впрочем, шли своим ходом, не торопясь.

— Тпру! — старик потянул хорей, и олени

остановились.

Дед Еремей — а это был, конечно, он — тяжело, будто мешок с мукой, сполз с саней и выпрямился.

Шапка на его голове съехала набок, редкие седые

волосы торчали в разные стороны. Он посмотрел на

Айхану выцветшими глазами и проскрипел:

— Чего встала столбом? Закидывай сумки — и садись!

Айхана выпрямилась. Холод, усталость и ожидания

требовали выхода,

но она лишь спокойно, как её учила Эбэ, произнесла:

— Однако и вам не хворать, дед Еремей.

Договаривались-то в полдень, а уже вечереет.

Старик на мгновение замер, затем покосился на неё —

и вдруг хмыкнул.

То ли одобрительно, то ли насмешливо.

— Будь благодарна, что вообще приехал. Олени с утра

упрямились, еле запряг. Ежели б не твой батька —

ноги б моей тут не было.

Он грузно забрался обратно в сани. Айхана, вздохнув, подхватила сумки

и уложила их позади сиденья. Потом забралась сама, усевшись на меховую подстилку. От оленей шёл

тёплый, терпкий запах — что-то живое:

шерсть, дым, ягель.

Дед Еремей мельком глянул на неё, заметил, как она

поморщилась от запаха,

и в его выцветших глазах мелькнула колючая обида.

— Ишь ты, — проскрипел он.

— Не сахарная, не растаешь.

И, не дожидаясь ответа, он щёлкнул хореем.

Олени тронулись — сначала медленно, потом быстрее, и сани заскользили по накатанной дороге. Ветер ударил в лицо, снежная пыль взметнулась из-под полозьев. Айхана поправила воротник, вцепилась в край саней и посмотрела вперёд — туда, где за белой мглой начиналась тайга.

Они ехали уже долго. Тайга сомкнулась вокруг, высокая, тёмная, молчаливая. Снег лежал нетронутым, и только полозья саней оставляли за

собой две ровные борозды. Айхана продрогла, несмотря на тёплое пальто, и то и дело поглядывала на спину деда Еремея, который сидел неподвижно, как

изваяние, и лишь изредка понукал оленей.

На подъезде к повороту, где дорога сворачивала к реке

Тюнг, Еремей вдруг натянул хорей. Олени остановились, тяжело дыша и мотая головами.

Айхана выглянула из-под меховой накидки:

— Что случилось?

Старик молча сполз с саней, поправил шапку и буркнул, не оборачиваясь:

— До ветру.

И, не дожидаясь ответа, скрылся за ближайшими елями. Айхана осталась одна.

Она поёжилась, поправила воротник и принялась ждать. Прошло пять минут. Десять. Олени переступали с ноги на ногу, позвякивая упряжью.

Мороз крепчал, и Айхана уже начала замерзать

по-настоящему.

— Дед Еремей! — крикнула она в сторону елей.

— Ты там живой?

Тишина. Только ветер шевелит верхушки деревьев да

где-то далеко стучит дятел. Айхана подождала ещё

немного, потом выбралась из саней и ступила на

тропу. Снег хрустнул под ногами.

— Дед Еремей!

Она сделала несколько шагов вглубь леса. Деревья стояли плотно,

и в их сумраке было трудно что-либо разглядеть.

Айхана позвала ещё раз, и эхо отозвалось где-то в глубине. И тут она увидела

— между стволами,

в непроглядной чаще, что-то шевельнулось. Сначала

ей показалось, то это олень. Но нет. Слишком большое. Слишком

тёмное. И глаза — жёлтые, как два болотных огня,

— смотрели прямо на неё. Айхана замерла. Существо сделало шаг вперёд, и она

увидела лапы. Длинные, неестественно длинные, они

тянулись к земле, как корявые ветви старой ели.

И покрыты они были густым, тёмным мхом, что

свисал клочьями, словно клочья седой шерсти.

Существо переступило с лапы на лапу,

и мох заколыхался, как живой. Оно не рычало, не

скалилось — просто стояло и смотрело на неё своими

жёлтыми глазами, и в этом взгляде было что-то древнее, чужое, нечеловеческое.

Она хотела закричать, но горло сжало.

А из-за спины уже раздался голос — хриплый, сдавленный:

— Ты чего орёшь на всю тайгу?

Айхана резко обернулась. Дед Еремей стоял позади

неё, живой и невредимый, только тулуп на нём был

почему-то не застёгнут. Он смотрел на неё хмуро, но

в глазах его — она видела это отчётливо — мелькнуло что-то

похожее на страх.

— Я... — Айхана сглотнула.

— Я видела... там, в чаще... Лапы.

Длинные, как ветки. Глаза желтые...

— Ничего ты не видела, — отрезал старик и потянул

её за рукав к саням.

— Показалось. Идём. Быстрее.

Он почти силой усадил её обратно в сани, сам

взобрался на место,

и олени, словно почувствовав его нетерпение, рванули

с места. Айхана оглянулась, но лес уже сомкнулся за

спиной. Только где-то там, в глубине,

ещё раз блеснули жёлтые глаза.

А может, и нет.

Глава 1 Дом, милый дом.

"Без корней не видно кроны."

Евгения Сирин

Посёлок Айы лежал в низине, зажатый с двух

сторон — с одной стороны тайга, с другой — река

Тюнг. Тайга была старой, мрачной, с елями, чьи кроны

смыкались над головой так плотно, что даже в

полдень здесь царил вечный полумрак. Река была

широкой, но коварной: летом — топкие берега и гнус, зимой — полыньи, что не замерзали даже в самые лютые морозы.

Добраться сюда можно было только по зимнику, когда болота вставали.

Местные жители не сильно любили приезжих.

На то были свои причины. Большая часть людей

в Айы либо пряталась от закона

— кто-то задолжал не тем людям,

кто-то пустил красного петуха соседу,

— либо была изгнана из кочевого племени

за какой-нибудь проступок,

о котором не принято вспоминать вслух.

Тот, кто основал это поселение много лет назад, был из тюркского народа — беглый ли, изгнанный ли, теперь уже никто не помнил.

Он поставил первую избу у реки, а потом к нему

потянулись другие:

такие же неприкаянные, потерянные, оторванные от

корней.

Некоторые сбежали из одного селения в другое, меняя имена,

как змея меняет шкуру. Кто-то искал укрытия, кто-то — забвения,

кто-то — просто места, где можно жить, не

оглядываясь через плечо. Коренных людей здесь не

было. Все они были пришлыми.

Все они когда-то прибыли сюда с одним узелком и

одним желанием:

чтобы их оставили в покое.

Когда-то, много лет назад, это и правда была

дружная, сплочённая община. Люди держались

вместе, потому что знали: тайга не прощает

одиночек. Вместе охотились, вместе ставили дома,

вместе отбивались от медведей-шатунов.

В те времена сосед не спрашивал соседа,

кто он и откуда, — достаточно было того, что он здесь, рядом, и готов подставить плечо.

Но те времена прошли. Давно.

Сейчас в Айы селились уже не те, кто искал убежища, а те, кто искал наживы.

Семьи вроде Теймуровой — богатые, наглые, —

подмяли под себя всё:

и торговлю, и охотничьи угодья, и даже слово на

общем сходе. Они диктовали, кому здесь жить, а кому — убираться.

И если раньше чужака встречали настороженно, но с

молчаливым пониманием, то теперь — с

подозрением, с завистью, с готовностью в любой

момент указать на дверь. А то и на вилы.

Вот в такое место и приехала Айхана — городская

девушка с разноцветными глазами, невесть что

забывшая в этой глухомани.

— Уже утро, — прошептала Айхана, разминая затёкшую шею.

Дед Еремей заглушил мотор. Тишина в посёлке Айы

стояла такая же звенящая, как и в тайге, только

здесь её изредка нарушал хриплый лай собак да скрип

рассохшихся ставен. Бабушка Айханы, Нарыйа, была из тех, чей род

уходил корнями в тюркский народ — гордый, вольный, привыкший жить по законам чести, а не по писаным

правилам. Её предок, прадед или даже прапрадед — теперь уже никто не помнил точно, — пришёл в эти земли одним из первых.

Он не был беглым преступником, не был изгнанником.

Он был странником, что искал место, где можно

жить, не склоняя головы.

И нашёл его здесь, у реки Тюнг,

под сенью вековых елей.

Нарыйа бережно хранила дань своим корням и

предкам.

В её доме, в старом резном сундуке, лежали вещи, которых не было больше

ни у кого в Айы: вышитый пояс с обережными знаками, что передавался

по женской линии; серебряные монеты, потемневшие от времени, с арабской вязью; лоскут старого шёлка, что когда-то был платком её матери.

Она не выставляла это напоказ — не перед кем.

Но каждое утро, расчёсывая волосы,

она вспоминала тех, кто был до неё.

Её мать и отец были изгнаны из своего прежнего

селения. Не за воровство, не за трусость — за правду.

За то, что были злы на язык. Прямолинейны до безрассудства. Они не умели

льстить, не умели молчать, когда видели

несправедливость, и говорили то, что думали, прямо в лицо — хоть старосте, хоть шаману, хоть самому богатому купцу. Такие люди неудобны.

Такие люди опасны. От таких избавляются.

Их изгнали зимой, с грудным ребёнком на руках — матерью Нарыйи, что тогда ещё была совсем крохой. Они не погибли только чудом:

нашли приют у таких же изгнанников, что осели у реки Тюнг.

Здесь и выросла Нарыйа, впитав от родителей эту

самую прямоту, эту неспособность гнуться. Здесь она и осталась на всю жизнь

— хранительницей памяти, последней из своего рода этих местах.

И теперь, глядя на свою внучку Айхану, она видела в ней ту же искру.Тот же огонь.

Ту же неспособность молчать, когда нужно

говорить. И знала: за это придётся платить.

Но знала и другое: только так и стоит жить.

Дом Эбэ стоял чуть на отшибе. Из трубы вился

жидкий дымок — значит, ждала. Ждала всю ночь, не

ложилась, топила печь и выглядывала в окно.

Дед Еремей достал откуда-то из кармана куртки

старую гребень и, начал прихорашиваться.

Причесал редкие седые волосы назад, поправил тулуп, огладил бороду.

Выйдя из запряжки, он одёрнул изношенные, но чистые порты и расправил тёмные, кустистые брови — ни дать ни взять жених на выданье.

Как только на крыльце показалась Нарыйа, дед

Еремей резко нырнул обратно за сумками и деловито

потащил их к порогу — так, будто ждал этой минуты всю дорогу. Всю жизнь.

Но Эбэ его даже не заметила. Увидев внучку — измученную, помятую после полусуток тряски, но живую и родную, — она с радостным воплем сплеснула руками и полетела к ним, едва не сбив

Еремея с ног.

— Айхана! Внученька моя! Цветочек ты мой родной! — причитала она, тиская девушку в объятиях, пахнущих старой шкурой, и морозной свежестью. — Сколько же я тебя ждала! Считай, всю ночь глаз не

сомкнула! Ну наконец-то, наконец-то,

родненькая, приехала!

Дом Нарыйа был изрядно потрёпан временем и

суровыми погодными условиями, но держался крепко

— как и сама хозяйка. Эбэ махнула рукой, приглашая

гостей в дом.

Дед Еремей молча кивнул, подхватил драгоценные сумки и покорно последовал за женщинами.

В сенях он сгрузил поклажу у старого, видавшего

виды умывальника,

снял тулуп, старательно отряхнул его от снега

и повесил на самодельную вешалку — сучковатую

корягу, прибитую к стене.

Айхана наконец стянула с головы тугой платок, высвободила из-под тулупчика свою тяжёлую, чёрную

как смоль косу и тоже скинула верхнюю одежду. К печи

аккуратно поставила расписные

чёрные валенки с вышитыми алыми цветами —

единственную яркую деталь во всей этой суровой

обстановке.

— Проходи, дорогая! Отведай, чем богаты, тем и

рады! — пропела Нарыйа, распахивая дверь в горницу.

Айхана глянула на стол и обомлела.

Стол ломился от яств — не стол,

а скатерть-самобранка. Тут вам и гусь печёный

с румяной корочкой, и щи, исходящие паром прямо

с пылу с жару, и каша пшённая с масляной лужицей, и хлеба пышные, и соленья в пузатых банках, и строганина тонкими розовыми ломтиками, а в углу стола гордо красовался кувшин

с компотом из морошки

— янтарным,терпким на запах.

— Эбэ, куда столько? — ахнула внучка.

— Я с дороги, да и не голодна вовсе...

— Что-о-о? — вопросительно и протяжно

протянула Эбэ,

уперев руки в бока.

— Я готовила, старалась!

Солила, перчила, пекла, парила, жарила!

А ты не голодна? Ты в зеркало вглядись — кожа да кости!

Поди, мать тебя там совсем не кормит, в городе-то

вашем? Вон как исхудала, родненькая!

Айхана уже готова была сдаться под напором

бабушкиной любви, но тут разговор прервал старый дед Еремей. Он кашлянул в кулак и, расплываясь в почти детской, предвкушающей улыбке, шагнул к столу.

— Ну так... это... Не пропадать же добру.

Благодарствую, хозяйка, я с превеликой радостью отзавтрака...

Договорить он не успел.

Нарыйа резко развернулась и хлопнула его

полотенцем по руке, как надоедливого кота, что

лезет на стол.

— Куда навострился, старый?!

Я для внучки готовила!

Дед Еремей отступил, бурча что-то себе под нос

про «неблагодарность»

и «заслужил ведь, почти сутки в сенях сидел», но взгляд его при этом оставался тёплым, почти

счастливым. Пусть и не пускают за стол

— зато она рядом, живая, громкая, настоящая.

— Эбэ, я правда устала, — Айхана чмокнула

бабушку в морщинистую щёку.

— Позже, позже всё попробую, обещаю.

И, не дожидаясь нового протеста, она

устремилась в дальнюю комнату.

Внутри было полутемно и тихо. Айхана замерла на пороге: на кровати, прямо на подушке, сидел он. Её детская игрушка — косматый медвежонок, сшитый вручную бабушкой много лет назад.

Одна пуговица-глаз болталась на нитке, вторую заменяла кривая заплатка, но он всё так же терпеливо ждал её. Айхана сбросила кофту, колготки, прочую городскую одежду и нырнула под огромное пуховое одеяло.

Прижала к себе медвежонка и закрыла глаза.

Где-то в горнице дед Еремей, судя по звукам, всё-таки умудрился стащить

со стола кусок хлеба. Нарыйа гремела посудой и что-то ему выговаривала. Уютная, живая перебранка.

Айхана улыбнулась и провалилась в сон. Когда Айхана открыла глаза. Сначала вернулись звуки.

Где-то далеко, словно сквозь толщу воды, пробивалось мерное потрескивание — печи. Живой, тёплый звук. Потом — голоса.

Приглушённые, но узнаваемые: низкий, ворчливый басок деда Еремея и быстрая, певучая речь Эбэ.

О чём они говорили — не разобрать,

но интонация была привычной, домашней.

Буд-то они вели этот разговор уже много лет, по

одному и тому же кругу.

Комната тонула в мягком полумраке.

Маленькое окошко, затянутое изморозью, пропускало

скудный,

белёсый свет — день клонился к вечеру, или только

начинался?

Она потеряла счёт времени.

Пуховое одеяло давило приятной,

уютной тяжестью. Пахло сушёными травами, деревом и чем-то родным,

что она не могла назвать словами, но помнила кожей.

Запах детства.

Она повернула голову.

Медвежонок лежал рядом, уткнувшись косматой

мордой в подушку.

Одна пуговица-глаз сиротливо болталась на нитке.

Айхана машинально поправила её и улыбнулась.

И тут она вспомнила.

Лес. Жёлтые глаза. Косматая лапа с длинными, неестественными пальцами. Крик. Шершавая ладонь

деда Еремея на губах.

«Хочешь, чтоб нас Мохнатый загрыз? «

Улыбка сползла с лица.

Она села на кровати, прижимая медвежонка к груди.

В комнате ничего не изменилось. Всё та же старая

этажерка с книгами, тот же коврик на полу, та же лампа под абажуром.

Мир спальни остался прежним — уютным

и безопасным. Но Айхана теперь знала, что за

стенами этого дома,

за околицей посёлка, в тайге, живёт нечто.

И это нечто смотрело на неё.

А может это всего лишь страх?

Или буйная фантазия- задумалась девушка.

С кухни донёсся грохот — что-то упало, кажется, крышка от кастрюли. Затем — возмущённый голос

Эбэ:

— Еремей! Я ж тебе сказала — не лапай!

Всё уронишь, старый! Руки-крюки!

— Да я ж только посмотреть хотел, Нарыйа...

— забубнил дед.

— Красивая крышка-то. Гладкая.

— «Гладкая» ему!

Иди лучше дров наколи, коли делать нечего!

Айхана невольно фыркнула. Жизнь в доме Эбэ шла

своим чередом, и этот простой, бытовой скандал

вдруг показался ей спасительным якорем.

Мир не рухнул. Тайга не подступила к порогу.

Бабушка всё так же гоняет деда Еремея,

а тот всё так же ищет повод

задержаться рядом с ней.

Она откинула одеяло и спустила босые ноги на

холодный пол.

Пора вставать. Облачившись в тёплый домашний

халат, оставшийся от матери — старенький, байковый, в выцветший цветочек, но удивительно

мягкий и родной, — Айхана вышла из спальни.

На кухне, у печи, стояла Эбэ.

Она не гремела посудой, не суетилась — просто

стояла, глядя на огонь,

и тихо, почти про себя, напевала.

Голос её был негромким, чуть надтреснутым, но

удивительно чистым.

— Баай-баай, утуй, чыычааҕым!

Сүлбээн-илбээн сүүстээх...

Айхана замерла на пороге, привалившись плечом к

дверному косяку.

Она не слышала этой колыбельной, казалось, целую

вечность. Почти забыла.

А теперь слова, такие древние и непонятные в своей

глубине, обволакивали её, словно тёплое одеяло.

Баай-баай... спи, мой птенчик. С висячими косичками...

Она вдруг явственно вспомнила, как в детстве Эбэ

гладила её по голове, заплетая ту самую тугую

чёрную косу, и шептала эти слова,

смешно вытягивая гласные.

Эбэ, почувствовав взгляд, обернулась.

Лицо её осветилось улыбкой

— мягкой, без тени укора за долгое отсутствие.

— Внученька! Проснулась, цветочек мой.

Садись за стол.

Я тут как раз твоих любимых урумэ напекла.

Горяченькие ещё.

На столе, на чистом льняном полотенце, и правда

высилась горка золотистых, маслянистых блинов из

молочных плёнок — тех самых,

что тают во рту, оставляя сливочную сладость.

Урумэ. Вкус, который она помнила даже сквозь годы

городской жизни.

Отведав горячих урумэ и запив их тёплым, душистым чаем с морошкой, Айхана довольно

облокотилась на стол, подперев лицо ладонью.

— Ох, милая Эбэ, благодарю тебя! Будто заново

родилась. — Что ж, птенчик мой родной, рассказывай,

— Эбэ прищурилась, и в её тёмных глазах заплясали

лукавые искорки.

— Давненько тебя в родных краях не было. Надолго ли

к любимой бабушке?

Аль проездом, да и обратно в город?

*Урумэ-якутские блины из молочных пенок. В

дословном переводе означает «пенка» — тонкую

плёнку, которая появляется на молоке, если его

долго и медленно прогревать

— Тут дело такое... — Айхана замялась, подбирая

слова.

— Матушка, решила уехать в другой город временно, а мне как она пояснила нечего слоняться без дела и

отправила к тебе. И наказала нам с дедом Еремеем

остановиться у тебя в Айы.

Говорит, здесь толку от меня больше будет.

Она замолчала и отхлебнула густого ягодного морса.

Эбэ встрепенулась, лицо её озарилось радостью, и она даже всплеснула руками.

— Радость-то какая! Айыысыт не зря тебе

мольбы воздавала!

— воскликнула она, поминая небесную

богиню-покровительницу.

— Конечно оставайся, внученька моя милая!

Айхана улыбнулась и, окрылённая, пошла в спальню

— доставать из авоськи чистую одежду.

Переодевшись в простое домашнее платье, она

вернулась на кухню. В домашней перебранке, бабушка

рассказывала внучке старые тюркские истории и

сказания. Свой рассказ пожилая женщина начала

с имени любимой внучки.

А как же иначе?

Ведь это она, Нарыйа, сохранила традиции рода и

дала девочке имя Айхана — Лунная Госпожа.

Нарыйа заговорила о её матери. Не с горечью, не с

осуждением —

скорее, с той спокойной печалью, что приходит к

человеку, много лет прожившему в одиночестве и

научившемуся принимать даже то,

что принять трудно.

— Твоя мать, Мария, — начала она, подкладывая

дрова в огонь,

— а тогда её звали Маарыйа, — всегда была

красивой.

Не той красотой, что бросается в глаза сразу, а той, что раскрывается,

как цветок: медленно, но верно. И глаза у неё были —

не как у тебя, разноцветные, а тёмные, глубокие, как

вода в Тюнге.

Мужчины на неё заглядывались. Но она выбрала

одного. Твоего отца.

Эбэ замолчала, глядя на огонь. Отблески плясали

на её лице, и в них оно казалось моложе.

— Он был не из наших. Не из Айы. Приезжий.

С севера, кажется.

*Эбэ - с якутского наречия бабушка

Молчаливый, спокойный, с руками, что умели и дом

поставить. Я его приняла. Он был хорошим человеком, но он был... из другого теста. Не из нашего корня. И

дочь моя, выйдя за него, сама того не заметив, стала

другой. Отдалилась. Не от меня — от земли. От

тайги. От корней.

Нарыйа вздохнула и поправила платок.

— Когда дед умер — от болезни, что никто не мог

распознать,

— Мария собрала вещи. Быстро, за одну ночь. Сказала:

«Не могу здесь больше. Всё напоминает о нём». И

уехала в город. За лучшей жизнью. Так она сказала.

Я не держала. Мать не должна держать дочь, если та

хочет улететь. Но я знала: она уезжает не за лучшей

жизнью. Она уезжает от себя.

От памяти. От того, что нельзя забыть.

Она повернулась к внучке и посмотрела на неё

долгим, изучающим взглядом.

— Знаешь, Айхана, я ведь сразу поняла: ты пошла

не в неё. Ты пошла в наш род. В тот самый, что

тянулся через поколения — от прадеда, что пришёл

сюда первым, через моих родителей, через меня.

Твоя мать, выйдя замуж, словно обрубила этот

корень. Стала Марией вместо Маарыйи.

Городской вместо таёжной. Чужой среди своих.

А ты... ты вернулась.

Она положила ладонь на руку внучки.

— Я не осуждаю её, рыбка. Жизнь — она у каждого

своя. Но когда ты приехала сюда с сумками и

дипломной работой, я увидела: ты не чужая.

Ты — наша.Та же кровь. Тот же огонь.

И я благодарна твоей матери хотя бы за то, что она родила тебя. А остальное... остальное пусть

рассудит тайга.

Айхана слушала, приоткрыв рот. Имена, их

значения, их тайная сила

— всё это было невероятно, волшебно, живо.

История их семьи и ее корней.Она и не подозревала, что её собственное имя

— Лунная Госпожа — несёт в себе такую глубину.

Спустя долгие, увлекательные рассказы о родовых

именах,

о родителях она решила спросить;

— Эбэ, а что ты можешь рассказать про духов?

Про богов?

Может, сказания какие знаешь?

Эбэ улыбнулась и лукаво прищурилась.

— А кто конкретно тебя интересует, внученька?

Может, о Великом Создателе?

Или о небесной богине, что живёт на востоке и

дарует детей?

— Да, и о них, конечно, тоже... — Айхана замялась, перебирая в памяти всё, что слышала и читала

прежде.

— Но для начала я бы хотела узнать про Лешего...

Ложка в руке Эбэ дрогнула и со стуком упала на

стол, перепачкав скатерть черничным вареньем.

Тишина в кухне вдруг стала густой и вязкой, как

кисель.

— Лешего? — переспросила Эбэ, и голос её

утратил прежнюю певучесть. — Чем тебя привлек

Хозяин Тайги? - спросила старая Нарыйа,но

продолжила ;

— Что ж... — протяжно начала Эбэ, и голос её

вдруг стал глуше, словно она говорила не для внучки, а

для кого-то невидимого, кто мог подслушивать за

стенами.

— Он — Хозяин. Вся тайга, всё зверьё, все тропы

принадлежат ему.

Охотник без его позволения вернётся с пустыми

руками. Или не вернётся вовсе.

Она замолчала, глядя в окно, на бескрайнюю белую

равнину за стеклом.

— Он — даритель и отниматель. Леший может

одарить неслыханной удачей, а может наслать голод, мор на зверей, увести человека в чащу на погибель. Он

многолик. У него десять братьев-воплощений.

А может, он сам в десяти обличьях является — кто

теперь разберёт?

Среди них есть светлые лики и тёмные. Один из них с

вытянутой мордой и длинными руками,

покрытыми мхом...

Айхана вздрогнула, вспомнив жёлтые глаза в чаще.

Но промолчала.

— Леший может покарать за жадность. За гнев.

За гордыню.

— Эбэ перевела дыхание и вдруг резко, будто

очнувшись, посмотрела на внучку уже обычным, строгим взглядом.

— Главное, что тебе нужно знать, дорогая внучка: в лесах тайги нет главнее его. И не будет. Это всё.

— Но, Эбэ-э-э... — протяжно взмолилась Айхана, чувствуя, что самое интересное осталось за кадром.

— Всё! — отрезала бабушка и поднялась из-за

стола.

— Мне ещё дом подмести надобно. А ты ступай, найди деда Еремея.

Он, поди, у прохвоста Даяна ошивается.

Иди вниз с пригорка, там, рядом с сельским

магазином, и найдёшь. И купи у на завтра манной

крупы, деньги вот. Она положила на стол монету, но

девушка слезно протянула:

— Но Эбэ-э-э!..

— Рядом с сельским магазином! — уже строже, не

терпящим возражений тоном повторила бабушка и

отвернулась к печи, давая понять, что разговор

окончен.

Айхане стало обидно — так мало узнала про

Хозяина тайги, а ведь только началось самое

интересное. Но спорить с Эбэ было делом заведомо

проигрышным. Покорно вздохнув, девушка оделась и

вышла на улицу.

Погода в Айы, на удивление, благоволила. Светило

неяркое, но ласковое мартовское солнце, лёгкий

морозец приятно пощипывал щёки.

Снег искрился под ногами тысячами крошечных

алмазов.

Айхана невольно улыбнулась.

«Вот она, настоящая природа, — подумала она, вдыхая чистый, колкий воздух. — Может, бабушка

права, и город вовсе не для меня?»

Она задорно зашагала по укатанной дороге.

Впереди показалась серо-зелёная пристройка с

большой, выцветшей от времени вывеской:

Маҕаһыын.

Магазин, — мысленно перевела Айхана. Многие в

якутских сёлах говорили

на родном языке, но понимали и русский. Правда, в

основном разговорный

— писать на нём здесь умели далеко не все. Грамота в

этих краях была делом необязательным, главное —

уметь читать следы зверя да знаки тайги.

Подойдя к магазину, Айхана сразу заметила деда

Еремея. Тот восседал на покосившемся скамье возле

магазина в компании двух местных.

Картина была та ещё: трое мужиков, окутанных

сизым папиросным дымом,

о чём-то негромко переговаривались.

Первый мужчина выглядел весьма угрюмо,

будто вся эта обстановка его весьма удручала.

А второй — вертлявый, с бегающими глазками, в

засаленной телогрейке

— при виде девушки расплылся в щербатой улыбке.

Видимо, тот самый Даян.

— О-о-о! Никак внучка Нарыйи пожаловала, ИК ,едаки...ик

— Отстань от неё, — буркнул дед Еремей:

- и Айхана сразу поняла, что они уже изрядно

набрались того самого Даяновского самогона.

Речь их была тягучей, а взгляд — плывущим.

— Ай... — протянул Даян, отмахиваясь.

— Иди уже, старый. Я с барышней общаюсь.

Дед Еремей, пошатываясь, поднялся, показал Даяну

внушительную фигу и, ухватив Айхану под руку, решительно повёл прочь. Вёл он её так,

что сам дважды едва не рухнул в сугроб, увлекая за собой и девушку.

Всю дорогу дед Еремей, запинаясь и путаясь в словах, рассказывал Айхане, какой он был дурак, что упустил

такую красивую женщину, как её бабушка.

Что по глупости, из обиды женился на другой

— не по любви, а назло.

Из-за того, что она, Нарыйа, вышла за другого...

И что теперь? А он чем хуже?

Вскоре их нагнал третий — тот самый мрачный, огромный мужик с лицом, изрезанным шрамами.

Он молча перехватил руку Еремея и, взвалив пьяного

старика на себя, почти волоком

дотащил до дома Эбэ. Нарыйа, заслышав возню на

участке, выскочила на крыльцо в чём была — в юбке, в переднике, припорошенном мукой, и в лёгкой

домашней кофте.

Всплеснула руками:

— Ах ты старый хрыч! Что, родные места на

праздник потянули?

Ишь, напился средь бела дня!

Несите его во вторую комнату от печи,

слева которая, — скомандовала она сурово, но без настоящей злобы.

Пока Еремея тащили до кровати, он всячески

пытался доказать свою любовь. То порывался

сплясать, выкрикивая: «Я ещё хоть куда!», то падал

на колено и заплетающимся языком клялся, что

любил всегда только её одну.

Но стоило уложить его на перину, как та, словно

магнит,

утянула старика в царство снов и кисельных берегов.

— Эка его разморило, дурня, на свежем-то воздухе,

— усмехнулась Эбэ,

глядя на мирно захрапевшего Еремея.

— Да таёжный воздух... он такой, —

стеснительно отозвался мужчина.

— Благодарю тебя, Юмэй. Ты всегда был хорошим

мужиком.

Юмэй лишь коротко улыбнулся в ответ и стал

собираться.

— Айхана! «А где крупа?» —вдруг строго спросила

Эбэ, оглядев внучку.

Айхана звонко хлопнула себя по лбу.

— Забыла...

— Эх, дырявая голова! Негоже. Иди обратно и

крупу не забудь.

Эбэ упёрла руки в бока, давая понять, что возражений

не потерпит.

Айхана покорно побрела обратной дорогой к

магазину. Впереди неспешно шагал её новый знакомый

— Юмэй. Девушка догнала его и сердечно

поблагодарила: ведь если бы не он, тащить пьяного

деда Еремея в пригорок ей было бы не под силу.

Девушка быстрым шагом догнала Юмэя и, тронув

его за плечо, сказала:

— Благодарю тебя, молодец.

Мужчина едва заметно улыбнулся и поправил

длинные, до плеч, черные волосы.

— Юмэй. Меня звать Юмэй.

Он чуть повернул голову, словно невзначай

приоткрывая взору девушки свои шрамы — глубокие, белёсые, пересекавшие правую и левую щёку.

Наверное, надеялся, что она испугается и отступит

прочь.

Однако Айхана, напротив, улыбнулась и просто

представилась в ответ.

Удивлённый такой реакцией, Юмэй зашагал

вперёд.

Дойдя до магазина, он молча опустился на ту же

самую покосившуюся скамейку, закурил и уставился

вдаль, не обращая на девушку

больше никакого внимания.

Айхана толкнула тяжёлую дверь и вошла внутрь.

В магазине пахло керосином, мылом и чуть

подпорченной мукой.

Товары были самые необходимые: спички, крупы в

мешках, тушёнка в жестяных банках, соль, сахар да

прочая продовольственная мелочь.

За прилавком, словно царица на троне, восседала

пухлая, розовощёкая барышня лет шестидесяти

шести, с короткой шевелюрой пшеничного цвета, напоминавшей растрёпанное птичье гнездо.

Айхана едва узнала в этой женщине ту самую

заядлую сплетницу Наталью Семёновну, жену

прохвоста Даяна.

— Айхана! Здрава будь, сколько лет, сколько зим!

— затараторила она, едва завидев гостью. — Зачем

пожаловала? Может, спички? Аль яички прикупить?

У нас в этом году яиц — не счесть!

Куры несут и несут, возьми десяточек, дорогая!

Ой, а похорошела-то как!..

— Только крупу. Отборную, перловую, пожалуйста, — мягко, но твёрдо опередила её Айхана.

— Отборную ей... — едва слышно прошипела

Наталья Семёновна, но тут же натянула дежурную

улыбку. Выудив откуда-то из-под прилавка мешочек с

крупой, она водрузила его на столешницу. — Вот.

Пятьдесят копеек.

Айхана выложила монетки и уже стремительно

направилась к выходу, но продавщица окликнула её в

спину:

— Ты надолго ли к нам, ай? Аль как мамка твоя —

приехала мужиков воровать да в город утаскивать?

Айхана замерла. Наталья Семёновна, заметив её

реакцию, тут же замахала руками, но ухмылка

осталась на месте:

— Ты не подумай, я ж шучу! Моя ты хорошая...

— Я так и поняла, — сухо ответила Айхана и

вышла, не оборачиваясь.

На скамейке у магазина Юмэя уже не было. Словно

растворился в морозном воздухе. Айхана поправила

платок и быстрым шагом направилась домой.

Вернувшись домой и управившись с нехитрой

трапезой, Айхана наконец решилась расспросить Эбэ о

загадочном Юмэе.

— Эбэ... — начала она, усаживаясь напротив

бабушки.

— Да, золотце моё? — с интересом отозвалась

та, не отрываясь от вязания.

— Юмэй. Кто он такой? Я раньше не видела его в

здешних краях.

Эбэ отложила спицы и вздохнула. Взгляд её стал

далёким, словно она всматривалась в прошлое.

— Ох, внученька... Ты и не можешь его помнить.

Юмэю было всего день от роду, когда его мать умерла

при родах, отца уже загрыз медведь в тайге.

Мальчишка жил с бабушкой но в семь годков бабушка

покинула его, до восемнадцати лет он молчал, от

боли утраты наверно. Его хотели приютить

некоторые и от тех, кто хотел его приютить, всё

сбегал. Одичал совсем. Живёт он теперь чуть

севернее нашей деревушки, у самого леса, совсем один.

Эбэ помолчала, поджав губы, и продолжила:

— А в семнадцать лет, познав охотничье дело, решил он отомстить за давнюю боль. Решил того

медведя порешить.

Да только то ли рогатина подвела, то ли сам

оступился в бою — подрал его зверь знатно.

Вышел Юмэй к людям и чуть не помер

на центральной дороге.

Местный мужик, Огнеяр, нашёл его ранним утром в

луже собственной крови, почти бездыханного.

Выходили мы его всем селением.

С того времени он к нам и привязался.

Немного ожил, в люди вышел.

Кому крышу подлатает, кому сена натаскает, кому поле вспахать

— одним словом, благодарный и добрый парнишка.

Замкнутый только, но оно и понятно с чего.

Айхана прикрыла рот ладонью. В горле стоял ком.

— О боги... За что же вы так с ним? Какое горе...

— Да, жалко мальчишку, — кивнула Эбэ

и вдруг хитро прищурилась.

— А знаешь что? Завтра я хаан поставлю.

А ты своему новому знакомому кусочек отнесёшь.

Заодно и с местными пообщаешься.

В глазах Эбэ плясали лукавые искорки.

Айхана поняла: бабушка

не просто так отправляет её к Юмэю.

Что-то знает старуха.

Что-то, чего пока не договаривает.

Глава 2 Восход

«Чувства, словно солнце, порой восходят

незаметно — но вот уже весь мир

озаряется их светом».

Евгения Сирин

Утро ясное и морозное. Солнце только-только

поднялось над верхушками елей и лиственниц, окрасив

снега в розовато-золотистые тона. Айхана

проснулась с лёгким сердцем — впервые за долгое

время её не тревожили ни городские заботы, ни

смутные страхи, пережитые на дороге. Сегодня ей

предстояло доброе дело.

Она надела свои утеплённые сапожки и поверх

домашнего платья накинула бабушкин тулуп —

старый, но бережно хранимый, расшитый по подолу и

рукавам затейливой строчкой обережных символов.

Айхана провела пальцами по вышивке:

ромбы, стилизованные фигурки птиц и оленей

— знаки, значения которых она лишь смутно

помнила из детства. Эбэ говорила, что такой узор

отводит дурной глаз и путает следы злым духам.

Теперь, после всего услышанного,

Айхана смотрела на эти стежки с особым чувством.

В руках она несла берестяной туесок, из которого

поднимался густой, сытный пар.

Хаан — кровяная колбаса, только что вынутая из

печи, ещё горячая, истекающая ароматным соком.

Эбэ, вручая туесок, наказала:

«Юмэю передай, да сама с ним посиди, чайку попей.

Он, конечно, неразговорчивый, но с тобой, чую, словом

перемолвится».

Айхана брела по единственной улице посёлка в

сторону леса.

Дома попадались всё реже, заборы становились ниже, а потом и вовсе исчезли. Дорога пошла вверх, на

невысокий пригорок, с которого открывался вид на

бескрайнюю тайгу. Там, на прилеске, почти вплотную

к стене чёрных елей, стоял дом Юмэя.

Она ожидала увидеть покосившуюся избушку или

землянку

— приют одичавшего человека. Но дом оказался на

удивление ладным. Небольшой, но крепкий сруб с

аккуратной крышей, залатанной свежим тёсом.

Из трубы вился лёгкий дымок.

Двор был расчищен от снега,

дрова сложены в ровную поленницу.

Чувствовалась рука хозяина — молчаливого, но

заботливого.

Айхана подошла к двери и негромко постучала.

Тишина.

Она уже хотела постучать снова, как дверь

неожиданно распахнулась.

На пороге стоял Юмэй — в простой холщовой рубахе, с распущенными тёмными волосами, падающими на

плечи. Шрамы на его лице в утреннем свете казались

ещё глубже, ещё белёсее. Он смотрел на неё без

враждебности, но с тем же настороженным

ожиданием, что и вчера.

— Эбэ хаан передала, — Айхана протянула туесок.

— Горячий ещё. Велела тебе отнести.

Юмэй несколько мгновений смотрел на туесок, потом на девушку.

В его глазах что-то дрогнуло. Он молча принял

подарок и посторонился, пропуская её внутрь.

В доме было чисто и просто. У стены — печь, сложенная, видно, умелыми руками. Стол, две лавки, в

углу — топчан, застеленный старым, но чистым

одеялом. На полке — несколько книг,

что удивило Айхану больше всего.

И над всем — горьковатый запах сушёных трав

и смолы.

Юмэй поставил туесок на стол, достал две

глиняные кружки и, не говоря ни слова, налил из

стоявшего на печи чайника тёмного, пахучего отвара.

Пододвинул одну кружку Айхане. Сел напротив.

Айхана отпила глоток — отвар был терпким, согревающим, с привкусом каких-то незнакомых ягод.

Молчание затягивалось, но не было тягостным.

Наконец Юмэй заговорил. Голос его звучал глухо, слова он ронял тяжело, будто каждое давалось с

усилием.

— Эбэ, поди, рассказала тебе про меня?

Айхана кивнула.

— Это она так думает. — Он помолчал, глядя в

свою кружку.

Айхана почувствовала, как по спине пробежал

холодок.

-От тебя бережет? Или от Лешего?

Юмей сменился в лице

- Ты его видела? - спросил он с опаской.

— Да, — тихо ответила она.

— Я видела его. На дороге, когда мы с дедом Еремеем

ехали. Жёлтые глаза.

И лапу... длинную, нечеловеческую.

Юмэй поднял на неё взгляд, и впервые в его глазах

мелькнуло что-то похожее на понимание — и на боль.

— Значит, прознал, — медленно проговорил Юмэй

долго молчал, глядя в темноту за окном. Потом

повернулся к Айхане, и в его глазах она увидела то, чего не замечала раньше, — старую, застарелую боль, присыпанную годами одиночества, но так и не

утихшую.

Юмэй долго молчал, глядя в темноту за окном.

Он тяжело вздохнул и потёр лицо ладонями.

— Я предполагаю, что наш поселок стоит на

границе миров.

-Почему? - спросила Айхана,

но Юмей не ответил, а продолжил.

-И леший — это не добрый старик из сказок.

Тогда, в детстве, я этого не знал.

Да и откуда? Я не помнил даже тепла материнских

рук.

Они умерли, когда мать подарила меня этому миру, отец в тайге, как сказали медведь задрал.

А потом — пустота. Холод. Одиночество.

И одно желание: отомстить. Я рос с этой мыслью.

Дышал ею.

Она заменила мне всё — игрушки, друзей, слова.

Я хотел найти того, кто забрал моих родителей, и убить. Думал — медведь. Готовился.

Учился охоте. Точил рогатину.

— Глупый был. Молодой. Горячий.

Пошёл в тайгу с одной злобой в сердце.

Думал — вот он, зверь, сейчас я ему за всё отплачу.

А встретил... Его. И понял:

ни рогатина, ни пуля, ни самая лютая

ненависть тут не помогут.

Потому что Он — не зверь. Он — Хозяин.

Он не убивает просто так.

И не милует просто так. Он забирает тех, кто

нарушил его закон.

И оставляет тех, кто должен помнить.

Юмэй поднял глаза на Айхану.

В них больше не было слёз — только сухая, спокойная

горечь.

— Я это усвоил, — сказал он твёрдо.

— Не сразу. Через кровь, через шрамы, через годы

молчания.

Лес знает, кто прав, а кто виноват. Лес видит всё.

И Хозяин — его голос, его рука. Я не знаю, чем

провинились мои родители. Может, взяли лишнего.

Может, охотились в запретном месте.

Может, просто оказались не в то время не там, где надо.

Но я больше не ищу виноватых. Я просто живу. И жду.

— Так…Зачем пожаловала, Айхана? — спросил Юмэй

с лёгкой иронией,

и уголки его губ дрогнули в едва заметной усмешке.

— Неужто только кровянку сироте принести?

Да про Лешего и мою историю узнать?

Он опустил голову и из-под бровей, чуть

исподлобья, улыбнулся.

Улыбка эта была странной — не злой, но и не доброй.

Скорее, испытующей. Так смотрят на гостя, который

переступил порог,

но ещё не доказал, что пришёл с миром.

— Эбэ просила тебя отблагодарить, — спокойно, почти монотонно ответила Айхана, держа в руках

кружку с остывающим взваром.

— За помощь. Ты изрядно перебравшего

деда Еремея до дома доволок.

Вот она и передала гостинец.

Юмэй хмыкнул и откинулся к стене.

Теперь он смотрел на неё в упор, ровным, немигающим взглядом.

— Отнюдь... И твоя бабушка сослала тебя с

гостинцами ко мне? За что?

— Он сделал короткую паузу и добавил уже с

откровенной улыбкой:

— Не сватает ли тебя, часом, старая Нарыйа?

— Что-о-о?! — Айхана поперхнулась взваром и

уставилась на него с возмущением. Щёки её

вспыхнули.

— Меня? Да сватать?!

Она перевела дыхание и выпрямилась на лавке.

Голос её зазвучал твёрже,

но без грубости — скорее, как у учительницы, расставляющей всё по местам.

— По доброй человечности она сжалилась над

тобой и передала еды.

А ты о сватовстве думаешь... Расположение ещё

заслужить надо.

Она произнесла это как факт — без лишних

эмоций, без кокетства и без злости. И в эту минуту

сама себе удивилась. С одной стороны,

она остерегалась этого незнакомого человека — кто

он такой, чтобы так с ней говорить?

С другой — все в посёлке жалели сироту, и она

понимала:

за его дерзкой улыбкой прячется что-то иное.

Он выглядел слишком самонадеянным, слишком

уверенным для того, кто живёт один у леса, кого

люди обходят стороной.

Но в этой уверенности сквозила пустота — такая

глубокая, что, казалось, его насмешки были

единственным выходом, чтобы не сойти с ума.

Юмэй молчал. Улыбка медленно сползла с его лица, но взгляд остался прежним — прямым, изучающим.

Он словно что-то решал для себя.

— Расположение, значит, — повторил он

задумчиво.

— Ну что ж. Тогда, может, ещё чаю? Пока

заслуживаю.

Айхана невольно фыркнула. Кажется, этот

странный лесной отшельник начинал ей нравиться.

Не как мужчина — нет. Как человек, который не

боится смотреть в глаза и не прячется за вежливыми

словами.— Хорошо, — сказала она

и подвинула кружку. Юмэй не торопился.

Он смотрел на неё с каким-то новым, причудливым

выражением

— будто примерял к ней невидимую мерку, и пока не

решил, подходит она или нет.

Уголки его губ дрогнули в улыбке.

— Для вас, девица гордая, имеется у меня не

только чай,

— произнёс он медленно, растягивая слова.

— Но и кое-что покрепче.

Он выдержал паузу и поглядел на неё

вопросительно, исподлобья.

Взгляд его был прямым, изучающим. Проверял.

Определённо проверял: испорчена ли она городом?

Побрезгует ли испить настойки сиротки,

что живёт у леса, в избе без половиков? Или, напротив, примет — просто,

без жеманства, как принимают угощение от

равного?

Айхана не была из робких. Она поставила кружку

на стол — спокойно,

без лишнего стука — и улыбнулась открыто, ясно, без

тени смущения.

— А что ж, Юмэй, наливай. Чай мы уж в полдень

испили, а день к вечеру клонится. Можно и покрепче.

Юмэй удивился. Бровь его едва заметно дрогнула, и в тёмных глазах мелькнуло что-то похожее на

уважение. Он ждал отказа — вежливого,

с отговорками. Или, может, испуга. А получил —

согласие, простое и прямое, как у своих, как у тех, кто

вырос на этой земле и не чурается ни крепкого слова, ни крепкого напитка, ни крепкой правды. Айхана же

прекрасно понимала: мужчину, тем более такого

замкнутого, как этот лесной отшельник, на всякие

байки разговорить можно лишь под каплей хмельного.

А иногда — и под чем покрепче. Не потому, что он

слаб.

А потому, что боль свою он привык топить в

молчании, и только хмель мог развязать ему язык, не

унизив, не сломав. Она это чувствовала.

И он, кажется, чувствовал, что она понимает.

Юмэй встал, достал с полки пузатую бутыль из

тёмного стекла и две маленькие стопки — старые, но

чистые. Отрезал куски Хаана и плеснул

в тару густой, пахучей настойки. Одна стопка пахла

апельсином и медом, вторая — ягодой и чем-то

терпким, почти смоляным.

Он протянул ей глиняную кружку, наполненную

мутноватой жидкостью, которая явно бродила — по

краям ещё пузырились крошечные пузырьки, и запах от неё шёл терпкий, хмельной, с неожиданной

цитрусовой ноткой. Айхана приняла кружку, стараясь

не выдать сомнения.

Юмэй же без всяких колебаний осушил свою кружку

в два глотка.

Даже не поморщился. Налил себе вторую — и её

опрокинул так же легко, словно это была простая

вода. Только выдохнул шумно и утёр

губы тыльной стороной ладони. Айхана тем

временем едва осилила первый глоток. Напиток

оказался куда серьёзнее, чем она ожидала. Он обжигал

горло, прокатывался по груди горячей волной, а вкус...

вкус был странный

— отдавал апельсином, но не свежим,

а каким-то забродившим, хмельным,

с горчинкой на донышке. Непривычно. Дико.

Но не противно.

Она закашлялась, прикрыв рот ладонью, и Юмэй, глядя на неё, вдруг усмехнулся.

— Тяжело, горделивая? — спросил он без

насмешки, скорее с любопытством.

— Это настойка на апельсиновых корках.

Забродивший на апельсиновых корках спирт был

коварен. С виду мутноватый, с пузырьками по краям, он пах почти безобидно — цитрусом,

медовой сладостью, летом.

Но стоило жидкости коснуться гортани, как она

вспыхнула.

Не обожгла — именно сожгла, будто кто-то чиркнул

спичкой прямо внутри, и пламя пробежало вниз, в

грудь, вышибая из глаз слёзы.

Айхана закашлялась, прижав ладонь к губам.

Горло саднило, дышать было трудно.

Она зажмурилась, пережидая волну жара,

и вдруг услышала тихий, низкий смех.

Юмэй смеялся. Негромко, скорее про себя, но в его

глазах плясали те самые озорные искры, которые она

уже начинала узнавать.

— А я думал, ты, Айхана, и правда не из робких,

— сказал он, пододвигая к ней кружку с водой.

— А ты вон как... Запей. Это с непривычки.

Бабушкин рецепт: апельсиновые корки, мёд дикий, да

спирт, что гнал ещё мой дед.

Она называла это «солнечный огонь».

Говорила: «Он не обжигает — он греет.

Но сначала надо перетерпеть».

Айхана запила водой, отдышалась. Стыдно не

было.

Скорее, досадно — на себя, что так легко повелась

на обманчивый цитрусовый запах.

— Солнечный огонь, значит, — прохрипела она, вытирая выступившие слёзы. — А ты не говорил, что

он с первого глотка до костей пробирает.

— А ты не спрашивала, — ответил он и снова

наполнил её кружку.

Но теперь — только до половины.

— Второй глоток легче пойдёт.

Ты только не спеши.

Она взяла кружку.

Посмотрела на мутную жидкость, в которой ещё

плясали крошечные пузырьки. И сделала второй

глоток. Медленно. Осторожно.

Давая горлу привыкнуть.

На этот раз огонь не жёг. Он тёк — густой, тягучий, разливаясь теплом по всему телу.

Пахло апельсином, и чем-то ещё — может, тем

самым диким мёдом, что собирала

когда-то давно умершая бабушка Юмэя.

Юмэй долго молчал. Кружка в его руке чуть дрогнула, и он поставил её на стол — медленно, осторожно, словно боялся расплескать не настойку,

а самого себя. Когда он заговорил, голос его звучал

глухо, почти без интонаций, как человек, который

много раз прокручивал эти слова в голове, но вслух

произносил впервые.

— Бабушка перед смертью мне рассказала.

Я тогда мелкий был — что я понимал?

Но она, видно, чувствовала, что уходит. И сказала.

Всё как есть.

Он поднял глаза на Айхану.

В них не было ни страха,

ни жалости к себе — только усталая,

выстраданная горечь.

— Отец мой людей водил по тайге.

Хорошим, говорят,

был проводником — тайгу знал как свои пять пальцев.

Те приезжие его и наняли. Сказали, нужно пройти к

старому зимовью

за перевалом. Он согласился. Попрощался с матерью

— она тогда на сносях была, — пообещал через три

дня вернуться. И ушёл.

Он сглотнул.

— Через три дня он не вернулся. Через неделю —

тоже.

Мать места себе не находила.

А потом... принесли то, что осталось от отца.

В трёх верстах от посёлка. Одежду.

Все сказали — медведь. Шатун.

Юмэй замолчал. В печи треснуло полено, выбросив

сноп искр.

— В тот самый день, когда принесли весть

об отце, мать родила меня.

От горя. Раньше срока. Бабушка говорила: как

услышала она про останки,так и рухнула.

Схватки начались.

Бабушка её обхаживала, молилась

— да разве ж поможешь, когда у женщины сердце

разорвано?

Мать успела только раз взглянуть на меня — и ушла.

Скончалась в родах.

Я и глаз-то её не помню. Только знаю, что красивая

была

— коса до пояса, глаза тёмные, как у меня. И пела она.

Говорят, хорошо пела. Особенно когда отца ждала.

Он перевёл дыхание.

— Так я в один день и родился, и сиротой остался.

Отца не стало.

Матери не стало. Только бабушка и была у меня. А

потом и она...

Юмэй не договорил. Отвернулся к окну.

Айхана сидела, не шевелясь. Тёплый свет печи

падал на лицо Юмэя,

и шрамы его казались сейчас не уродством, а картой

пережитой боли.

Ей хотелось сказать что-то важное, что-то

тёплое,

но слова казались пустыми и ненужными.

— А с чего ты решил, что это Леший его убил? —

спросила она наконец.

— Не медведь?

Юмэй долго смотрел в свою кружку,

прежде чем ответить.

— Не сразу я так думал. Поначалу верил местным

— мол, медведь загрыз. Обычное дело. Но бабушка...

она знала то, чего не говорила другим.

Он поднял глаза на Айхану.

— Моя мать перед смертью, уже в горячке

родовой, всё повторяла

одно и то же: «Надо бежать. Бежать с этого

проклятого места.

Он забрал Савву. И за мной придёт. И за ребёнком».

Бабушка думала, что она бредит. После такого горя

кто угодно рассудком помутится.

Но мать была напугана отнюдь не медведем.

— А чем же? — спросила Айхана, чувствуя, как по

спине бегут мурашки.

Юмэй отвёл взгляд. Голос его стал едва слышным.

— Лучше бы я не знал, чем она так была напугана.

— Расскажи, — взмолилась Айхана.

Он долго молчал. Потом заговорил снова.

Юмэй замолчал, глядя на догорающие угли. Лицо

его, изрезанное шрамами,

в этот миг казалось не просто суровым — древним.

Словно он сам был частью этой тайги, частью её

страшных и великих тайн.

— После смерти бабушки, — начал он глухо, —

я винил всех в этом мире.

И сам мир тоже. За что? Почему? Я был ребёнком, который никому не сделал зла, а у меня отняли всех.

Отца — ещё до моего рождения.

Мать — в тот самый день, когда я появился на свет.

Бабушку — когда мне было семь. Я остался один.

Совсем один.

Он сжал кружку так, что побелели костяшки

пальцев.

— Сказки про медведя вскружили мне молодому

голову.

Я холил эту обиду годами. Каждую ночь, засыпая в

пустой избе, я представлял, как найду его. Как всажу в

него рогатину.

Как посмотрю в его звериные глаза и скажу:

«Ты отнял у меня всех. Теперь твоя очередь».

Я понимал, что того самого шатуна мне не найти —

сколько лет прошло.

Но я хотел, чтобы ему тоже было больно. Так же

больно, как мне.

Они же в стаях ходят, думал я. Вот и он бы узнал, каково это — терять своих. Глупый был. Молодой.

Он горько усмехнулся.

— Когда мне исполнилось семнадцать зим, я взял

старую рогатину покойного деда и пошёл в тайгу.

Убить медведя.

В печи треснуло полено. Айхана сидела, затаив

дыхание.

— Шёл я недолго. Вышел в чащу, и стало

смеркаться. Сначала просто лес был — обычный, тихий. А потом... потом появилось ощущение.

Будто кто-то смотрит. Не на меня — а прямо мне в

душу.

Будто заглядывает в самую глубину и видит всё: мою

злость, мою боль,

мою глупую, детскую жажду мести. Я озирался —

никого.

Только ели, только снег, только тишина. А

ощущение не уходило.

Он перевёл дыхание.

— А потом стемнело. И я встретил его. Хозяина

Тайги.

— Лешего, — прошептала Айхана.

— Да, — кивнул Юмэй. — Он стоял среди елей.

Огромный.

Выше любого человека, выше самого большого

медведя. Морда вытянутая, глаза жёлтые, горят, как

плошки с маслом, весь покрытый мхом.

И длинные лапы из коряг, до самой земли, с пальцами, как корни старой сосны.

Он стоял и чего-то ждал. Не нападал.

Просто смотрел. А я...

Юмэй запнулся.

— А я рассудком помутился, когда увидел кулон

отца. На одной из его коряг.

— Как ты узнал про кулон? — спросила Айхана, подавшись вперёд.

Юмэй медленно, словно через силу, распахнул

ворот рубахи.

На груди, на толстой цепи, висел массивный кулон.

Сразу было видно — работа профессионального

кузнеца, не безделушка. Тяжёлый, тёмного металла.

И изображена на нём была голова волка. Оскаленная

пасть. Пустые глазницы.

Волк смотрел на Айхану и словно ждал чего-то.

— Это гордость нашей семьи, — тихо сказал

Юмэй.

— Из поколения в поколение передавался по мужской

линии.

Отец должен был мне его отдать. Но не успел.

Отдал дед.

Перед тем, как пропасть в тайге.

Сказал: «Носи, внук. Может, убережёт».

Он убрал кулон обратно, запахнул рубаху.

— Вот как увидел я его на той коряге — так всё и

помутилось.

Отцовский кулон... у Него... на коряге... или на ветке

— не помню.

В глазах потемнело. А дальше — всё как в тумане.

Помню только,

как он схватил меня за горло. Лапа у него — не лапа, рука.

Длинные пальцы сдавили так, что искры из глаз

посыпались.

Поднял над землёй, как щенка.

Трепал меня знатно — лицо, грудь, спину.

А потом выкинул из леса. Будто нашкодившего

котёнка.

Швырнул через кусты — и я покатился в снег, ломая ветки, не чувствуя тела.

Юмэй перевёл дыхание. Голос его дрогнул.

— Я еле дополз до главной дороги. И отключился.

Сказали, в отключке я пробыл долго. Все рёбра

переломал.

Чудом остался жить.

Он поднял глаза на Айхану. В них стояла та самая

пустота, которую она заметила ещё при первой

встрече.

— Вот так я и узнал, что такое лес и его хозяин -

Леший. Не по сказкам.

Не по байкам старух. А вот этими самыми руками.

Этим самым горлом.

Он провёл пальцами по шрамам на лице.

— С тех пор я здесь живу. У леса. Ближе к Нему.

Не потому что хочу.

А потому что знаю: если Он захочет меня забрать

— заберёт.

Хоть в посёлке, хоть в городе, хоть на другом краю

земли.

А здесь я хотя бы смотрю ему в глаза. Когда

Он приходит.

— Твоя бабушка Нарыйа не рассказала тебе, что бы беду не накликать,

— заговорил вдруг Юмэй, глядя в сторону.

— Вообще странно, что она тебя отправила

к проклятому в гости.

Местные молодые барышни меня избегают.

Да и мужчины не приветливы.

Думают, что я несчастливый. Что приношу беды.

Он помолчал и добавил тише:

— Тебе бы тоже сторониться меня.

— НЕТ.

Слово хлестнуло, как кнут по мёрзлой земле.

Айхана выпрямилась на лавке, и глаза её — карий и

голубой

— вспыхнули одновременно, словно два огня из-под

одной брови.

— Глупости какие! — отрезала она.

— Проклят ты или нет — это не имеет значения.

Ты не виноват в том, что сделали или не сделали

твои родители.

Свои корни надо уважать, но не забывать, что ты

тоже человек.

И у тебя своя личность. А они... они просто глупые, что считают тебя таким.

Юмэй смотрел на неё с удивлением.

- Человек...да - с улыбкой и насмешкой подметил он.

Он ждал чего угодно — вежливого молчания, испуга, желания поскорее уйти. А получил — отпор.

Яростный, но какой-то... тёплый.

— Людям виднее, — пожал он плечами, но улыбка уже тронула его губы.

— Ходят и шарахаются от меня.

А мне, право, всё равно, что они обо мне говорят.

— Он усмехнулся.

— У них времени много, вот и судачат.

А мне, плотнику, судачить некогда.

Они насудачатся — и ко мне бегут.

Кому кровать новую сколотить, кому крышу

подлатать, кому стул.

Я не обижаюсь.

Он поднял глаза на Айхану и просверлил её долгим, изучающим взглядом.

В нём читался вопрос. Проверка. Ждал ли он, что она

сейчас засобирается домой?

— Вруны твои односельчане, — строго сказала

девушка и прищурилась.

— Я вот с тобой, который час сижу. Бабушкину

апельсиновую настойку пью.

И со мной ничего не случилось.

Она икнула, прикрыла рот ладонью и, не

дожидаясь, пока Юмэй что-то скажет, опрокинула

остатки настойки одним глотком.

Зажмурилась. Выдохнула.

Юмэй смотрел на неё, и улыбка его становилась

всё шире.

— О-о-о, — протянул он.

— Кто-то изрядно надрался.

А ещё на деда Еремея что-то наговаривала...

Он ловко убрал кружку от девушки подальше

— к своему краю стола.

— Ни... ик... в одном... ик... глазу! —

заплетающимся языком проговорила Айхана и

потянулась за кружкой.

Юмэй отодвинул её ещё дальше.

— Оно и видно, — сказал он, и в его голосе, обычно

глухом и сдержанном, зазвучало что-то новое.

Тёплое. Почти нежное.

Айхана возмущённо фыркнула, но вместо гневной

тирады у неё вышло лишь новое «ик». Она сдалась, откинулась к стене и вдруг улыбнулась

— широко, открыто, по-детски.

Юмэй смотрел на неё. На раскрасневшиеся щёки.

На чёрную косу,

что выбилась из-под платка. На то, как она смешно

хмурит брови,

пытаясь сохранить серьёзный вид.

И впервые за много лет ему не хотелось, чтобы гость уходил.

Айхана посмотрела на стену — быть может, в надежде найти настенные часы.

Но часов в избе Юмэя не водилось.

Тогда она перевела взгляд на окно.

И вместо утренней красоты, которую ожидала

увидеть, заметила,

как последний лучик солнца цепляется за край тайги, окрашивая снега в розовато-золотистые тона.

Закат.

— О боги... Уже вечереет! — вырвалось у неё.

Она резко встала из-за стола — и тут же

пожалела об этом.

Комната слегка качнулась. Апельсиновая настойка, такая обманчиво-сладкая на вкус, теперь напоминала

о себе горячей,

хмельной волной.

Айхана постаралась придать лицу

самое трезвое выражение и начала собираться.

Одела один сапог. Получилось не сразу — нога

почему-то не хотела попадать в голенище. Пока она

боролась с непослушной обувью, то проговорила:

— Благодарю вас, хозяин, за радушный приём.

Однако вечереет... Ик...

Она прикрыла рот рукой и улыбнулась —

смущённо, но без стыда.

Юмэй, наблюдавший за ней от печи, улыбнулся в ответ.

Потом отлепился от стены и подошёл ближе.

Айхана, стоя на одной ноге, с сапогом в руках, вдруг осознала, что он совсем рядом.

Ближе, чем нужно. Она отступила на шаг и

почувствовала спиной холодную стену избы.

Глаза её расширились — не от страха,

а от непонимания. Чего он хочет?

Юмэй заметил её взгляд. Резким движением он

сдёрнул с петельки у двери старый бушлат и накинул

на плечи.

— Одну тебя отпускать опасно, — сказал он

спокойно.

— Уснёшь в сугробе по дороге. А мне перед Нарыйей

отвечать.

Айхана, всё ещё прижимаясь спиной к стене, взяла

второй сапог и принялась натягивать его, балансируя

на одной ноге.

— Я не пьяна, — заявила она с достоинством.

В этот самый миг сапог предательски соскользнул

с пятки, и Айхана, потеряв равновесие, начала

заваливаться вбок — прямо с высоты своего роста.

Юмэй поймал её на лету. Одна его рука легла ей под

спину, другая придержала за плечо.

На мгновение они замерли.

Лицо Юмэя оказалось совсем близко.

— Да я вижу, — проговорил он, и в его голосе

звучала откровенная,

тёплая усмешка.

— Гордая женщина.

Казалось, ещё секунда — и он поцелует её

- хотелось ему этого больше всего, но Айхана резко

встала на ноги и направилась к выходу.

Юмэй быстро накинул ботинки, на ходу застегнул

бушлат и в несколько шагов догнал Айхану.

Девушка пыталась идти прямо, но дорожка под

ногами предательски вихляла.

Он молча, без лишних слов, взял её под руку.

Айхана вопросительно посмотрела на него —

карий глаз строго, голубой с любопытством.

— Не переживай, — сказал он спокойно.

— Простая мера осторожности.

Твоя бабушка мне голову оторвёт, если ты в сугробе

уснёшь.

Она хотела возразить, но передумала.

Они вышли на центральную

дорогу и медленно побрели к дому Эбэ, тихо

переговариваясь о красивых родных местах — о тайге, о том, как закатное солнце красит снега в розовый.

Не дойдя до магазина, они увидели, как с

просёлочной дороги на центральную вышли трое.

Впереди, под руку с высоким темноволосым

мужчиной, шла девушка

— кровь с молоком, очень красивая, с яркими голубыми

глазами.

Тёплое платье, синий тулуп, расшитый по вороту, а

на голове — ни платка, ни шали, только волнистые

волосы цвета спелой пшеницы,

распущенные по плечам. По довольному, чуть

надменному выражению лица Айхана сразу узнала в

ней дочку местной продавщицы Натальи Семёновны.

Зоряна.

Чуть поодаль, по левую руку от пары, шла вторая

девушка — в черном платке, статная, с такими же

голубыми глазами, но смотревшая иначе: холодно, цепко, без тени улыбки. По всему было видно — не

пальцем деланная. Сразу ясно: эта просто так не

хихикает.

А под правую руку Зоряны горделиво вышагивал

молодой мужчина с тёмными, как уголь, волосами и

очень строгим взглядом. Он смотрел так, будто вся

эта деревня — и дорога, и магазин, и люди на ней

— принадлежит ему. Архан.

Завидев Юмэя под руку с незнакомой девицей, Архан резко сменился в лице. Сначала — удивление.

Потом — насмешка, густо замешанная на презрении.

Он, не утруждая себя приветствием, с видом

барина окликнул Юмэя.

Юмэй остановился, но к мужчине не пошёл.

Напротив — Архан сам направился к нему, оставив

девушек стоять поодаль.

— Юмэй, братишка! — Архан развёл руки, изображая радушие, но в голосе звучала откровенная

издёвка. — Ты, никак, барышней обзавёлся?

Где хоть нашёл её? В лесу? Из болота вытащил?

Он захохотал, довольный собственной шуткой.

К нему тут же подплыла Зоряна.

— Посмотри, Архан, Юмэй себе лесную нимфу из

болота достал! — подхватила она и захихикала, прикрывая рот ладошкой.

Вторая девушка молчала.

Юмэй хотел пройти мимо, но Айхана, которой

после апельсиновой настойки было море по колено, остановилась и резко обернулась.

— Ты язык-то прикуси! — выпалила она, запинаясь, но с неожиданной для пьяного человека твёрдостью.

— Никто никого не нашёл. Я внучка Нарыйи.

И ты слышишь? Да, ты, морда кирпичная!

Ещё раз обидишь моего друга

— я тебя на вилы посажу!

Архан удивлённо вскинул брови и хмыкнул.

— М-м-м, у красавицы и коготки имеются.

— Он оглядел её с головы до ног, и улыбка его стала

ещё шире, ещё неприятнее.

— Ты только смотри, девка:

с волками жить — по-волчьи выть.

Шла бы ты до бабки своей и не связывалась с волчьим

отродьем. Он и вся его семейка прокляты.

Все подохли. И этот подохнет — вопрос времени.

Не глупи. Не связывайся с уродом.

У нас мужиков на селе достаточно

— кого-нибудь и тебе подберём...

Договорить он не успел. Юмэй шагнул вперёд.

— Иди, Архан, по добру по здорову. А то...

— А то что? — перебил его Архан, скрестив руки

на груди,

и в голосе его звучало всё то же покровительственное

превосходство.

— А то будешь собирать зубы по земле, — тихо, почти лениво произнёс Юмэй. — И новые твой

богатый батька тебе не оплатит.

Лицо Архана исказилось.

Он замахнулся, но между ними вдруг встала Айхана

— руки в стороны, глаза горят,

коса растрепалась по плечам.

— Не смей его трогать, хулиган! — крикнула она.

— Не смей!

Архан замер. Опустил руку. Усмехнулся.

— Теперь за юбкой девки прячешься?

— Он упёр руки в боки и обернулся к Зоряне.

Та, словно по команде, залилась громким, наигранным хохотом.

И тут Юмэй улыбнулся.

Той самой улыбкой, которую

Айхана уже видела в избе, — волчьей.

— Ты, Архан, за отцовской спиной всю жизнь

прячешься, — сказал он негромко, но так, что

услышали все. — За его кошельком. За его именем. А я

хоть за юбкой — да за своей дамы.

Смех Зоряны оборвался. Вторая девушка впервые

перевела взгляд на Юмэя

— и в её глазах мелькнуло что-то похожее на

уважение.

— Пошли, — бросил Архан сквозь зубы и, схватив Зоряну за локоть, потянул прочь.

— Незачем с проклятым разговаривать.

Ещё заразимся.

Троица скрылась за поворотом. Айхана выдохнула

и вдруг почувствовала, что её всё ещё держит за

локоть Юмэй.

Крепко. Надёжно.

— Идём, юбченка моя, — сказал он тихо и улыбчиво.

— Темнеет.

И они побрели дальше.

Айхана, всё ещё бормоча что-то про вилы и

кирпичные морды, послушно зашагала рядом. До дома

Эбэ дошли быстро. Нарыйа, заслышав шаги, выскочила

на крыльцо, всплеснула руками, но, увидев состояние

внучки,

только покачала головой. Юмэй передал весёлую

спутницу с рук на руки.

— Благодарю тебя, Юмэй, — сказала Эбэ, оглядывая Айхану.

— Что внучку мою до дома довёл, да в целости и

сохранности.

«Где ж моя рыбка так наклюкалась?» —спросила

бабушка, укладывая, любимую внучку. Юмэй опустил

глаза, как нашкодивший ребёнок.

Потом поднял — и ответил честно, не пряча взгляда:

— Ты ругай меня, Нарыйа, не её. Это я угостил. Запасы

апельсиновой настойки по рецепту старой Куннэй.Эбэ

стыдливо погрозила ему пальцем, но тут же, не

удержавшись, обняла — крепко, по-матерински, как обнимала когда-то его бабушку.

— Ладно уж, молодые. Всё бывает.

Посидели-то хорошо?

— Да, — ответил Юмэй. — Айхана — хороший

собеседник.

И хороший слушатель. Как проснётся, передайте

привет.

И передайте, что она может приходить и

обращаться ко мне по любой просьбе.Эбэ улыбнулась

и проводила гостя.Нарыйа осторожно раздела внучку, уложила в постель, поправила одеяло. Айхана что-то

пробормотала во сне, прижала к себе косматого

медвежонка и затихла.

—Юмэй брёл по тропам поселения.

Погода стояла удивительно тёплая для марта

— лёгкий морозец,

не больше десяти градусов. Он шёл, не разбирая

дороги, пока ноги сами не вынесли его к озеру.

Там, на старом замшелом пне, он сел и задумался.

О чём?

Может, об Айхане.

О том, как она не побоялась встать между ним и

Арханом. О том, как сидела в его избе и пила

бабушкину настойку, не морщась, не отводя глаз. О

том, как обняла его — просто так, не попросив ничего

взамен. А может, о словах Архана. «Волчье отродье».

«Проклятый». «Все подохли — и этот подохнет».

Он поднял глаза к звёздному вечернему небу.

Млечный путь раскинулся над тайгой,

как серебряная река. Тихо. Торжественной

в эту сладкую тишину врезался голос.

— Эй, Юмэй!

Он обернулся. К озеру шёл Архан. Но теперь не в

сопровождении дам

— с ним были двое. По левую руку — Борис, сын

ткачихи Глаши, по кличке Крысолов: плечистый, коренастый, с туповатым выражением на смазливом

лице. По правую — Албан, сын доярки Зинаиды: молчаливый, мрачный, с кулаками, похожими на

кувалды.Юмэй встал с пня и повернулся к ним лицом.

— Чего тебе, Архан? Архан подался вперёд.

Злоба перекосила его красивое, породистое лицо.

— Кому ты там зубы хотел пересчитать?

Юмэй не успел ответить.

Краем глаза он заметил движение сбоку

— и пропустил удар.

Кулак Бориса врезался ему в скулу, голова

дёрнулась, мир на секунду поплыл. Он упал. А дальше

— град ударов. Первый пришёлся в поддых.

Юмэй захрипел, хватая ртом воздух.

Второй — по рёбрам.

Третий — в лицо. Четвёртый — снова в живот.

Старые шрамы налились кровью, из носа хлынуло

горячее, на коже сразу проступили синяки.

Он не кричал. Не звал на помощь.

Когда Юмэй захрипел особенно страшно, мужики

остановились.

Переглянулись. — Хватит, — скомандовал Архан.

Они горделиво, не торопясь, пошли прочь от избитого

тела, распростёртого на снегу.

Но далеко уйти не успели. Сорваться на бег их

заставил громкий выстрел и хриплый крик старого

деда, неизвестного им. Юмэй остался лежать у озера.

Кровь капала на снег, окрашивая его в чёрный под

звёздами.

Где-то далеко лаяли собаки. А над тайгой, в

серебряной

реке Млечного пути, безучастно мерцали звёзды.

Мужчина подошёл к избитому Юмэю тяжелым, неровным шагом

— прихрамывая на левую ногу. В правой руке он всё

ещё сжимал старое ружьё, из ствола которого

поднималась тонкая струйка дыма.

Остановился над телом, покачал головой, присел на

корточки.

— Эх, парень... — прохрипел он, и голос его был

похож на скрип старого дерева. — Опять они за своё.

Он осторожно, почти бережно похлопал Юмэя

по спине — туда, где не было крови и синяков.

— Ты живой, парень?

Юмэй хотел ответить. Губы его дрогнули, но из

горла вырвался только хрип. Глаза закатились, и он

провалился в темноту.

Мужчина вздохнул. Убрал ружьё за спину, пристроил поудобнее.

Потом, кряхтя и ругая старые кости, осторожно

взвалил бесчувственное тело парня на плечо. Юмэй

был нелёгким, но мужчина, видно, привык таскать

тяжести.

— И чего вы всё никак не угомонитесь? — забурчал

он себе под нос, трогаясь в путь. — То одни, то

другие... Тайга большая, всем места хватит, а вы всё делите, всё грызётесь... Эх, молодёжь...

Он побрёл по просёлочной дороге в сторону леса.

Эх, парень, парень... Кому ж ты дорогу перешёл?

Ай, знаю кому. Архану-Барскому сынку. У него рука

лёгкая, да злоба тяжёлая. Весь в отца.

Он остановился перевести дух, поправил Юмэя на

плече и снова зашагал. Дорога уходила в лес, и вскоре

деревня скрылась за деревьями. Только звёзды

смотрели на них сверху, равнодушные и прекрасные.

— Ничего, парень. У меня отлежишься. Травы есть, бинты есть выкарабкаешься.

Лес сомкнулся за ними, и тишина снова накрыла

тайгу. Только шаги старого человека хрустели по

снегу, да где-то в глубине чащи ухал филин.

Глава 3 Рассвет

Юмэй очнулся ближе к полудню. Первым, что он

почувствовал, была боль — тупая, глубокая, разлитая

по всему телу. Рёбра ныли при каждом вдохе, напоминая о себе старой, знакомой болячкой.

Нос саднило невыносимо — кажется, сломан.

Он попытался втянуть воздух через ноздри и тут же

пожалел:

острая вспышка заставила зажмуриться.

Он с трудом приподнялся на локтях и огляделся.

Грудь и плечи были стянуты старыми,

но чистыми бинтами.

Кое-где сквозь марлю проступала зелёнка.

Чья-то заботливая,

умелая рука обработала каждую ссадину,

каждый кровоподтёк.

Пахло травами — сушёными, горьковатыми, лекарственными.

Изба была незнакомой. Маленькая, но уютная: печь, стол, лавка, в углу — топчан, на котором он

лежал. У стены — старое ружьё.

На полке — пучки сушёных трав

и глиняные горшочки с мазями.

Юмэй никогда здесь не был, но что-то в этом доме

казалось смутно знакомым.

Будто он знал его когда-то. Очень давно.

Он спустил босые ноги на холодный пол, посидел

так с минуту, собираясь с силами. Потом встал, превозмогая боль, и медленно, держась за стену, подошёл к ведру, что стояло у старого умывальника.

Зачерпнул ковшом воды и жадно, долго пил.

Холодная вода обожгла горло, но принесла облегчение.

В этот момент в окне показалось лицо —

морщинистое, обветренное, с седой щетиной и

выцветшими от времени голубыми глазами.

Старик смотрел на него сквозь мутноватое

стекло и улыбался.

— Очнулся, боец?

Он постучал костяшками пальцев по раме и, не

дожидаясь ответа, скрылся. Через мгновение

скрипнула дверь, и в избу, прихрамывая, вошёл тот

самый мужчина, что вчера спугнул выстрелом Архана

с дружками.

Теперь, при дневном свете, Юмэй разглядел его как

следует.

Седые, давно не стриженные волосы, лицо, изрезанное

глубокими морщинами, как кора старой лиственницы.

На левой ноге — старый, грубо сработанный протез, которым он пристукивал при ходьбе.

Глаза — блёклые, но не безумные, а какие-то...

слишком спокойные.

Слишком много видевшие.

— Дядя Тейрун... — выдохнул Юмэй хрипло и

удивлённо.

Старик кивнул и, прихрамывая, прошёл к печи.

— Узнал, значит. А я уж думал, забыл. Двадцать

лет прошло.

Ты тогда совсем пацаном был.

Юмэй медленно опустил ковш. Он помнил. Смутно, обрывками, но помнил. Этот человек был другом его

отца. Они вместе ходили в тайгу,

вместе охотились. Когда отец пропал, дядя Сергей

ещё приходил к бабушке — помогал по хозяйству, носил дрова.

А потом вдруг исчез.

Поговаривали, что ушёл на север, в старатели.

Другие шептались, что он тоже встречался

с Хозяином и не выжил. Но Юмэй не знал, чему

верить.

— А я думал, ты на севере, — сказал он глухо.

Тейр усмехнулся в усы.

— Был и на севере. Долго был. А потом вернулся.

Только в деревню не пошёл. Поселился у Чёрного ручья, в старой избушке. Здесь тихо. И никто не мешает.

Он помешал в котелке деревянной ложкой и вдруг, не оборачиваясь, спросил:

— Я тут тебя подлатал, боец, как смог. Нос, кажется, сломан.

Рёбра целы — я прощупал. Но синяки будут знатные.

Драться-то ты, видать, так и не научился.

Юмэй ничего не ответил. Он стоял, держась за

край стола,

и смотрел на старика. В голове роились десятки

вопросов.

— Садись, — сказал Тейрун. — Похлёбка поспела.

Поешь — и расскажешь,

за что тебя Архан с дружками так отделал.

И что за девка с тобой была.

— Внучка Нарыйи.- отаетил Юмей

— Я видел, как вы шли. И глаза разные — редкость.

Я таких глаз лет сорок не видел.

Он разлил похлёбку по мискам и подвинул одну

Юмэю.

— Ешь, боец.

Юмэй замер с ложкой в руке.

— что там произошло?

Сергей поднял на него свои выцветшие глаза. В них

не было безумия

— только усталость и странный, почти

нечеловеческий покой.

Сергей стоял у печи, помешивая похлёбку, и

говорил не оборачиваясь.

Голос его звучал глухо, но тепло — так говорят

старые люди, которые многое повидали и уже не

нуждаются в громких словах.

— Подрали они тебя знатно. Еле дотащил тебя.

Тяжёлый ты, парень. Большой уже совсем.

Помню, как ты пацаном у бабки на крыльце сидел —

воробей воробьём.

А теперь вон какой вымахал.

Крупнее батьки своего.

Он обернулся и посмотрел на Юмэя долгим, изучающим взглядом.

Морщины на его лице разгладились, словно он увидел

не избитого парня

с синяками и сломанным носом, а что-то другое.

Что-то из прошлого.

— А глаза у тебя — материнские. Такие же

красивые.

Тёмные, глубокие.

Она на тебя так же смотрела бы, если бы дожила.

Юмэй опустил взгляд в миску. Ком подступил к

горлу. Он не привык к таким разговорам. Да и кто с

ним говорил о матери?

Бабушка — та всё больше о травах да о хозяйстве.

А чужие и вовсе обходили стороной.

А этот старик, старый друг отца, смотрел на него

и видел не проклятого сироту, а сына своих давно

ушедших друзей.

— Ты знал мою мать? — спросил он хрипло.

— Знал. И отца твоего знал. Мы с ним не один пуд

соли вместе съели.

По тайге ходили, зимовья ставили, от медведей

бегали, у костра ночами сидели. Он мне жизнь спас

однажды. А я ему — не сумел.

Тейрун замолчал, глядя на огонь.

Потом тряхнул головой, прогоняя тяжёлые мысли.

— Ладно, боец. Ешь давай. А то простынет.

Юмэй взял ложку и начал есть — медленно, осторожно, превозмогая боль в сломанном носу.

Похлёбка была густая, наваристая, с незнакомыми

травами. Она согревала изнутри.

— Спасибо, — сказал он негромко. — За то, что

вытащил.

Дядя Тейр махнул рукой.

— Не за что. Ты мне не чужой, парень. Кровь Саввы

— не вода.

Он присел на лавку напротив, положил руки на

стол.

Глаза его стали серьёзными — такими серьёзными, что Юмэй невольно отложил ложку.

— Дай нос посмотрю, — сказал Тейрун, поднимаясь.

Юмэй не успел ни ответить, ни отстраниться.

Старик подошёл вплотную, взял его лицо в две

шершавые, мозолистые ладони, на мгновение

заглянул

в глаза — и резким, точным движением вправил хрящ

на место.

Крик, который издал Юмэй, был таким, какого он

сам от себя не ожидал.

Из глаз брызнули слёзы, в голове вспыхнуло белым, на

губах выступила кровь. Он зажмурился, пережидая

волну боли.

А потом — отпустило. Дышать стало легче. Нос

саднил, но уже не так,

как раньше. Юмэй часто задышал, приходя в себя, вытер

рукавом кровь с губ и благодарно кивнул дяде.

Старик усмехнулся в усы.

— Вот и всё. До свадьбы заживёт. А кричишь ты, боец, будто тебя режут.

Он вернулся к печи, зачерпнул ковшом воды, плеснул в чистую тряпицу и протянул Юмэю.

— Приложи к переносице. Холодное. К вечеру

отпустит.

Юмэй послушно прижал тряпицу к носу и снова сел

на топчан.

— Спасибо, вам, — сказал он глухо.

Сергей вернулся на лавку, сложил руки на столе и

посмотрел на Юмэя долгим, изучающим взглядом.

Весь его облик вдруг изменился.

Это был уже не просто старый отшельник, бурчащий себе под нос. Это был человек, который

долго носил в себе правду и теперь решился её

отдать.

— За отцом твоим должок у меня, — сказал он

тихо.

— Он мне жизнь спас. А я ему... не сумел.

Двадцать лет прошло, а я всё думаю:

может, если бы я тогда не пошёл с ними, всё было

бы иначе.

Или и меня бы там положили, и некому было бы

тебе теперь это рассказывать.

Юмэй молчал.

— Я расскажу тебе, парень, — сказал Тейрун.

— Ты вырос. Ты должен знать.

В это время в доме Эбэ проснулась Айхана.

Солнце стояло уже высоко, заливая горницу ярким, почти весенним светом. Девушка села на кровати, поморщилась — в висках стучало, во рту пересохло, а

воспоминания о вчерашнем вечере были смутными и

какими-то обрывочными. Кажется, она кричала про

вилы. И про кирпичную морду. О боги.

Она накинула халат и, щурясь от света, вышла на

кухню. Эбэ стояла у печи и, завидев внучку, не

осуждающе покачала головой, а, напротив, улыбнулась — тепло, с лёгкой хитринкой.

— Проснулась, моя девочка? — спросила она, и в

голосе её звучала не укоризна, а ласка.

— Бабуль, не начинай, — протяжно, держась за

голову, простонала Айхана.

Эбэ молча протянула ей стакан воды.

Девушка осушила его в один глоток — жадно, будто

пересекла пустыню. Бабушка налила ещё и поставила

рядом.

— Была я тут в магазине, — заговорила она, и

голос её стал серьёзнее.

— И слышала новость. Юмэя вчера побили.

Айхана замерла со стаканом в руке.

— Мужики, — продолжила Эбэ, глядя на внучку в

упор.

— За длинный язык.

Только я слишком хорошо знаю Юмэя.

И длинный язык, моя милая, явно не у него.

У тебя вчера был.

Айхана поперхнулась водой.

Закашлялась, пролила несколько капель на халат.

— Что? — выдохнула она, отставляя стакан.

— Побили? Кто? Архан?!

— Архан с дружками, — кивнула Эбэ.

— У озера. Избили и бросили.

А куда он потом делся — никто не знает.

Дома его нет, в деревне не видели. Может, в лес ушёл, как раненый зверь.

Эбэ вышла на крыльцо, всплеснула руками и только

и успела крикнуть вдогонку:

— Дома его нет, внучка! Нет его дома!

Она быстрым шагом прошла через всю деревню.

У магазина на лавке сидел Даян и что-то

сосредоточенно строгал ножом. Увидев

запыхавшуюся Айхану, он хмыкнул в усы, но ничего не

сказал

— только проводил её долгим, изучающим взглядом.

У дома Юмэя было пусто. Дверь не заперта.

Внутри — холодная печь, недопитый взвар в кружке, та самая пузатая бутыль на столе.

И тишина. Гулкая, давящая тишина.

Айхана постояла на пороге, чувствуя, как к горлу

подступает тревога. Потом резко развернулась и

быстрым шагом вернулась на центральную улицу.

Даян всё так же сидел на лавке у магазина.

— Даян! — окликнула она, подходя. — Ты не видел

Юмэя? Где он?

Даян открыл было рот, но ответить не успел.

К ним неспешно,

вальяжной походкой приблизился Архан.

Один, без вчерашних дружков и без Зоряны.

На скуле у него красовался свежий синяк, а на руке, которой он вчера замахивался, темнели сбитые

костяшки.

Видно, Юмэй всё-таки достал его хоть раз, прежде

чем упасть.

— Юмэя? — переспросил Архан, растягивая слова.

— А зачем он тебе, красавица? Неужто соскучилась?

Айхана резко обернулась к нему. Карий глаз

сверкнул гневом,

голубой — ледяным презрением.

— Где он? — отчеканила она, не удостоив его

приветствием.

— Откуда ж мне знать? — Архан пожал плечами и

ухмыльнулся.

— Может, в лес убежал. Волчье отродье — ему в лесу

самое место.

А может, отлеживается где. Мы с парнями вчера с

ним... поговорили.

По-мужски. За язык длинный.

И за то, что к чужим девкам липнет.

Он шагнул ближе, и Айхана почувствовала запах

перегара и дорогого табака.

Архан стоял, вальяжно сунув руки в карманы, и на

губах его играла самодовольная ухмылка. Он не

торопился уходить.

Напротив — шагнул ближе, заступив Айхане дорогу.

— А ты, я смотрю, горячая девка, — протянул он, оглядывая её с головы до ног так, словно

приценивался.

— И красивая.Глаза разные — редкость. Я таких

никогда не видел.

Он обошёл её, как обходят лошадь на ярмарке, и

остановился напротив, заслоняя солнце.

— Чего тебе этот волчонок? Он же проклятый.

Вся семейка его — проклята.

Ты с ним посидела — и уже он битый валяется где-то.

А со мной посидишь — я тебя и до города на вездеходе

домчу,

и подарков надарю. У меня отец — первый человек в

деревне.

Всё моё будет.

И ты можешь быть моей.

Айхана отступила на шаг, но не отвела взгляда.

— Я не вещь, — сказала она холодно. — И не твоя.

— Пока не моя, — легко согласился Архан и снова

шагнул к ней.

— Но это дело поправимое. Привыкнешь. Я упрямый.

Если чего хочу — всегда получаю.

А конкурентов... — он многозначительно хмыкнул и

кивнул куда-то

в сторону леса, — конкурентов я убираю. Вот и Юмэй

твой...

поговорили с ним душевно. Теперь не скоро встанет.

Если вообще встанет.