Kitabı oxu: «Самоучитель опричника. История политического розыска в России в XV–XVIII веках»

© Измозик В. С., 2026

© Кром М. М., 2026

© Павлов А. П., 2026

© Анисимов Е. В., 2026

© ООО «Издательство Родина», 2026

Предисловие

Наш век пройдет. Откроются архивы.

И все, что было скрыто до сих пор,

Все тайные истории извивы

Покажут миру славу и позор.

Николай Тихонов

История политического розыска, по сути, начинается с момента возникновения государства. Борьба за власть, стремление ее удержать, постоянная угроза дворцовых переворотов и мятежей заставляла правителей обращать особое внимание, наряду с армией, на службу государственной безопасности. Так же, очень рано, возникают и основные ее компоненты: подслушивание, подглядывание и донос как способы получения информации; пытка как самое надежное средство установления истины и другие методы деятельности, весьма далекие, в частности, от заповедей всех мировых религий, но, к сожалению, неизбежные на определенном этапе исторического развития.

Кстати, элементы политического розыска легко обнаружить и на страницах Библии. Легендарная история гибели Иисуса Христа – это тоже эпизод политического розыска в древней Палестине. Здесь присутствуют все его составляющие: проповеди молодого человека, собирающие и возбуждающие огромные толпы недовольных существующим порядком вещей; опасения местной политической элиты (фарисеев и книжников) и наместника Рима, боящихся социальных взрывов и бунтов; донос Иуды, давший необходимый материал для обвинения проповедника в государственном преступлении; арест и последующие пытки, суд, приговоривший его к смерти, исполнение приговора.

Вместе с тем, само наличие политического розыска с момента появления государства не означало немедленного возникновения специальных служб, осуществляющих эти функции. Лишь по мере развития государства и общества, усложнения их содержания, структур, задач и взаимоотношений политический розыск приобретал все более четкие формы, становясь обязательной составляющей государственного аппарата.

Естественно, что за несколько веков своего официального существования в России органы политического розыска неоднократно трансформировались. Менялись их названия, структура, численность, но неизменной оставалась главная задача: обеспечение внутренней стабильности. Развитие цивилизации и техники вносило свои поправки в методы получения информации, но суть их сохранялась.

Кстати, для обозначения этой деятельности в русском языке существуют два термина: сыск и розыск. Согласно «Словарю русского языка» (М., 1961), слово «сыск» в интересующем нас плане имеет два значения: особый порядок расследования уголовных дел в древнерусском праве, а также выслеживание и розыск преступников, деятелей революционного движения в дореволюционной России. Слово «розыск» объясняется, во-первых, как допрос с применением пыток, официально пыток до XIX в., и во-вторых, как следственные и оперативные действия, производимые для обнаружения преступников, похищенного имущества и т. п. Так что по сути эти термины равнозначны. Но сегодня слово «сыск» чаще употребляется в разговорной речи. Это проявляется и в их производных: «сыскари» и «розыскники», то есть люди, выполняющие эту работу. Поэтому в настоящей работе мы в основном будем пользоваться термином «розыск».

Усложнение взаимоотношений государства и общества привело к формированию системы политического контроля. В России о появлении такой системы можно говорить после создания Третьего отделения в июне 1826 года. Особенно роль политического контроля возросла в XX веке. Переход от аграрного к индустриальному обществу, связанные с этим изменения в образе жизни миллионов людей, объективное включение многих из них в повседневную политическую жизнь предъявило новые требования к политическому контролю и политическому розыску как главной его составляющей. Они должны снабжать руководство страны не только сведениями о террористических и других антиправительственных группах и сообществах, не только о настроениях политической элиты и образованного общества, как ранее, но иметь объективную информацию о политических симпатиях и антипатиях широчайших масс, их реагировании на те или иные акции правительства, постоянно отслеживать изменения настроений в различных регионах, социальных, национальных и религиозных группах, создавая тем самым возможности для необходимой, своевременной и точной корректировки проводимого властью курса.

В условиях современных технологий сохраняется и даже возрастает необходимость политического контроля за различными общественно-политическими, религиозными, культурными, спортивными и другими общественными организациями, под прикрытием которых может скрываться политический экстремизм, угрожающий не только государству, но и обществу в целом. Одновременно в определенной степени меняются способы и формы взаимоотношений органов политического контроля и розыска с обществом. Общество через своих выборных представителей стремится к более жесткому контролю за действиями этих спецслужб, требует их большей открытости, в разумно допустимых рамках. С другой стороны, сами сотрудники политического розыска и контроля все чаще осознают собственную заинтересованность в законодательном оформлении своей деятельности. Исторический опыт подсказывает им, что когда действия их предшественников опирались в значительной степени на секретные инструкции, нередко противореча даже официальному законодательству, эти люди становились, особенно в кризисные периоды, заложниками политических игр и комбинаций.

Таким образом, при изучении истории политических спецслужб мы исходим из следующих определенных терминов. Политический розыск (сыск) – система, включающая выявление специальными структурами с помощью негласных методов лиц, чей образ мысли и деятельность, согласно существующему законодательству и традициям, представляют реальную или мнимую опасность для данного государственного строя и его официальных представителей, пресечение такого поведения, а также предотвращение подобных явлений в будущем. Это означает, что политический розыск в значительной мере является реакцией на уже происшедшее или то, что может произойти.

Под политическим контролем мы понимаем систему регулярного сбора и анализа информации различными ветвями государственного аппарата о настроениях в обществе, отношении различных его слоев к действиям властей, о поведении и намерениях экстремистских и антиправительственных групп и организаций. Политический контроль всегда включает несколько основных элементов: сбор информации, ее оценку, принятие решений, учитывающих настроения общественных групп и слоев и призванных воздействовать в нужном для властей направлении, включая формирование мировоззрения и поведение основной массы населения; а также политический розыск (сыск) и репрессии при наличии угрозы (реальной или мнимой) государству и обществу. Не отменяя репрессий, политический контроль в идеале предполагает определенный крен в сторону аналитической, профилактической деятельности, участия в выработке основных направлений общегосударственной политики с точки зрения того, как она скажется на социальной стабильности.

Все вышесказанное указывает на важную роль политического розыска и политического контроля в истории государства и общества, в том числе российского. Между тем, знания о собственной истерии российского политического розыска до недавнего времени оставались достаточно поверхностными. Конечно, образованный человек неоднократно слышал словосочетания «тайная канцелярия», «Третье отделение», «охранка» и, в общем, понимает их смысл. Деятельность этих учреждений – благодатный материал для романистов и сценаристов. Но вот с пониманием их внутреннего устройства, целей и задач, которые перед ними ставила верховная власть, степени их реализации дело обстоит гораздо сложнее. Опыт общения со студентами и знакомства с комментариями в интернете показывает, что значительная часть публики, испытывающая интерес к истории, в том числе к деятельности спецслужб, во многом питается мифами или, говоря современным языком, фейками. Выход в последние годы ряда серьезных работ (Анисимов Е. В. Дыба и кнут: политический сыск и русское общество в XVIII в. М., 2000; Он же. Русский застенок. Тайны Тайной канцелярии. М.; СПб.: Центрполиграф: МиМ-Дельта, 2009; Он же. Держава и топор: царская власть, политический сыск и русское общество в XVIII веке. М.: НЛО, 2019; Измозик В. С. «Черные кабинеты»: история российской перлюстрации. XVIII – начало XX века. М.: НЛО, 2015; Лурье Ф. М. Полицейские и провокаторы: Политический сыск в России. 1649–1917. СПб: «ИнКА», 1992; Перегудова 3. И. Политический сыск в России. 1880–1917. М.: РОССПЭН, 2000, и др.) не отменяет необходимости иметь для широкого читателя научно-популярное издание, охватывающее всю историю политического розыска в России до 1917 года. Эта мысль нашла свое воплощение в предлагаемом читателю сборнике. В предварительных обсуждениях авторы сошлись в том, что их работа должна быть интересна и полезна и просто любителю российской истории, и специалисту. Поэтому книга построена по хронологически-тематическому принципу и содержит следующие разделы: исторические и биографические очерки; не публиковавшиеся ранее воспоминания, извлеченные из архивохранилищ; разнообразные документы.

Доктор исторических наук, профессор В. С. Измозик.

Михаил Кром. Зарождение политического розыска в россии (конец XV – первая половина XVI века)

При упоминании о политическом розыске воображению представляются застенки тайной канцелярии, шпики в гороховом пальто, выслеживающие революционеров, а из сравнительно недавнего прошлого – «воронок», остановившийся у ночного подъезда. Гораздо меньше известно широкому читателю о том, как понималась и обеспечивалась государственная безопасность в Московской Руси. Между тем, хотя специальных учреждений, занимавшихся расследованием государственных преступлений, до конца XVII века не было создано, политический розыск как таковой в ту эпоху уже, несомненно, существовал. Проследить истоки какого-либо явления – задача, как правило, весьма трудная; так обстоит дело и в данном случае: до середины XVI века свидетельства об организации политического розыска в России крайне немногочисленны. С другой стороны, до конца XV века об интересующем нас явлении говорить всерьез еще не приходится. Дело в том, что одним из важнейших условий возникновения политического розыска является централизация власти и управления, объединение страны (в эпоху удельной раздробленности розыск едва ли возможен, поскольку разыскиваемые лица легко могли найти убежище на территории соседнего княжества). Не менее важно и другое: сама организация розыска, для того чтобы быть эффективной, требует определенного развития государственного аппарата. Нужен целый штат чиновников.

С конца XV века прослеживается далее уже не прерывавшаяся традиция документального учета и регламентации всех важных сторон государственной жизни. В писцовых книгах велся учет наличного фонда земель, и эти сведения клались в основу налогообложения. Разрядные книги фиксировали назначения воевод на службу в полки. Для нашей темы важно подчеркнуть, что к описываемому времени на Руси окончательно утвердилось обязательное документальное оформление судебных дел. Составлялись протоколы судебных процессов – они назывались «судными списками». Особое внимание историка политического розыска, конечно, привлекут следственные материалы (часть из них сохранилась, начиная с первой четверти XVI века, о других есть упоминания): «роспросные речи» — по-нашему, протоколы допросов; «сказки» – так назывались любые показания, включая доносы; «обыскные списки» – следственные дела; «челобитья» – прошения и т. п. Дела, имевшие политическую окраску и представлявшие особую важность в глазах правительства, хранились в государственном архиве. Об этом свидетельствует дошедшая до нас Опись царского архива, составленная в 60–70-х годах XVI века. Из числа упомянутых там документов, имеющих отношение к политическому розыску, наиболее ранние датируются временем правления Василия III Ивановича (1505–1533).

Материалы в царском архиве хранились в пронумерованных ящиках. Заглянем в некоторые из них. «Ящик 27-й. А в нем списки о князе Иване Рязанском; связска Володи Кузминского; списки старца Максима и Савы Греков, и Берсеневы, и Федка Жареново; списки Петра Карпова Мухина, и Некраса Харламова, и Якова Дмитреева; и обыск Дмитрея Волынского да Ивашка Щекина…» Документы, перечисленные в 27-м ящике, относились в основном к событиям 20-х годов XVI века: побегу в Литву последнего рязанского князя Ивана Ивановича (1521), следствию и суду по делу И. Н. Берсеня-Беклемишева и ученого монаха Максима Грека (1525). Эти документы частично сохранились, и ниже мы познакомимся с ними поближе. К той же эпохе относилось и содержимое 44-го ящика, в нем были «списки – сказка Юрья Малого, и Стефаниды-рязанки, и Ивана Юрьева Сабурова, и Машки-карелянки, и иных немочь великие княгини Соломаниды».

За этим сухим перечнем документов скрывается весьма драматическое событие – развод великого князя Василия III со своей женой Соломонией Сабуровой (1525) «неплодия ради ее» и насильственное пострижение несчастной в монахини. Читателю предстоит в дальнейшем убедиться в том, что данный эпизод, сопровождавшийся следствием, к которому были привлечены близкие к Соломонии лица, имел прямое отношение к истории политического розыска. Большинство же «дел» политического характера, упомянутых в Описи 60–70-х годов XVI века, принадлежало более поздней эпохе – времени царствования Ивана Грозного. Теперь посмотрим, как обстояло дело (выражаясь современным языком) с «правовой базой» политического розыска в Московской Руси. И здесь мы сразу обнаруживаем, что в законодательстве вплоть до середины XVII века понятие о государственных преступлениях и их видах оставалось слабо разработанным. «Практика», то есть преследование лиц, которых верховная власть считала для себя опасными, намного опережала создание соответствующих правовых норм.

Впервые в русском праве государственное преступление как таковое упоминается в памятнике XIV–XV веков – Псковской судной грамоте, хотя там оно не отделено от иных, общеуголовных преступлений: в ст. 7 Грамоты между «коневым татем» (конокрадом) и «зажигалником» (поджигателем) назван еще один особо опасный преступник – «переветник» (то есть изменник, совершивший переход на сторону врага). Все персонажи этой статьи (опять-таки впервые в русском праве) подлежали смертной казни. В Судебнике 1497 года, кодексе общерусского значения, также содержалась статья (по принятой в науке нумерации – 9-я), перечислявшая особо опасные преступления, каравшиеся смертной казнью. Здесь «в компании» с холопом, убившим своего господина, церковным татем (вором) и «зажигалником» оказались также «коромольник», то есть бунтовщик, мятежник или заговорщик, – и загадочный «подымщик», в котором некоторые комментаторы усматривают подстрекателя или зачинщика, поднимающего народ на восстание.

В новом Судебнике 1550 года, заменившем собой свод законов 1497 года, «подымщик» уже не упоминается, зато в соответствующей статье (61-й), содержавшей перечень преступников, заслуживавших высшей меры наказания, рядом с «коромольником» появился еще один персонаж – «градский здавец». Имелась в виду сдача города неприятелю, причем в данном случае мы, пожалуй, можем указать эпизод, послуживший прецедентом. В июле 1535 года во время очередной войны между Россией и Великим княжеством Литовским польско-литовская армия подошла к городку Гомелю. Тамошним наместником великого князя Московского был князь Дмитрий Щепин Оболенский, и ему надлежало оборонять город от противника. Но после того, как часть гомельского гарнизона перешла на сторону неприятеля, крепость без боя досталась литовцам, великодушно отпустившим Д. Щепина (предварительно его ограбив!) восвояси. Когда неудачливый воевода явился в Москву, его назвали «изменником» и бросили в темницу.

Итак, в середине XVI века в законодательстве имелось лишь два состава преступления, которые можно считать политическими: «крамола» и сдача города врагу, – причем они не были выделены в какую-либо особую группу по сравнению с иными тяжкими преступлениями неполитического характера. Лишь в Соборном уложении 1649 года появилась специальная глава, – «О государьской чести и как его государьское здоровье оберегать», – специально посвященная политическим преступлениям: умыслу против жизни и здоровья государя, различным видам измены царю и государству, «скопу и заговору» против царя и властей. Но хотя в предшествующий период эти виды преступных деяний не были законодательно определены и систематизированы, на практике они, как мы вскоре увидим, уже с конца XV века инкриминировались тем или иным лицам, становившимся жертвами политического розыска.

Во времена Ивана III

От времени Ивана III (1462–1505) никаких документов по интересующей нас теме не сохранилось, и единственным источником, проливающим свет на первые шаги политического розыска, являются летописи. Так, в январе 1493 года в Москве были казнены князь Иван Лукомский, латинский толмач Матияс Лях и двое братьев-смольнян Селевиных. Летописец так передает суть предъявленных им обвинений: Селевины были казнены за то, «что они посылали з грамотами и с вестми человека своего Волынцева к князю великому Александру Литовскому¹. А князя Ивана Лукомского послал к великому князю (Ивану III. – М. К.) служити король польский Казимир, а к целованию его король привел на том, что ему великого князя убита или окормити зельем, да и зелье свое с ним послал, и то зелие у него выняли». За неимением документов по этому «делу» нам трудно судить о том, насколько обоснованными были эти официальные обвинения: действительно ли смольняне Селевины являлись литовскими шпионами, а князь Лукомский по заданию короля Казимира² готовил покушение на жизнь Ивана III, или казненные лица стали жертвами охватившей московский двор в разгар военного конфликта с Литвой «шпиономании»?

Как бы то ни было, приведенный эпизод представляет несомненный интерес для истории политического розыска. Прежде всего он явно свидетельствует о том, что и умысел на жизнь государя, и шпионаж (пересылка грамотами с неприятелем), квалифицированные как государственные преступления лишь в Соборном уложении 1649 года, в реальности считались таковыми еще в конце XV века (и соответственно карались). Кроме того, хотя в летописном сообщении перед нами предстает лишь финал этого драматического эпизода, но некоторые детали рассказа позволяют судить о процедуре розыска, предшествовавшего казни.

Так, в качестве вещественного доказательства фигурировало некое «зелье», изъятое у арестованного князя Ивана Лукомского. Еще одна интересная подробность: по словам летописца, Лукомский оговорил князя Федора Бельского, заявив, что тот «хотел бежати от великого князя в Литву. И князь великий (Иван III. – М. К.) за то велел князя Федора изымали, да послал его в заточение в Галичь». Значит, побег в соседнее государство (в тот момент – вражеское!) рассматривался как измена, и даже само намерение бежать за рубеж считалось преступным. Примечательно и то, что одного показания арестованного оказалось достаточно, чтобы на несколько лет упрятать заподозренное лицо за решетку: Ф. И. Бельский просидел в заточении до 1497 года. Поскольку арестован он был в декабре 1492 года, а казнь князя Лукомского и его «товарищей по несчастью» произошла 31 января 1493 года, то получается, что следствие по одному из первых известных нам политических дел продолжалось несколько месяцев.

Прошло чуть меньше четырех лет, и москвичи снова стали свидетелями казней: так ударами топора «государь всея Руси» пытался разрубить узлы, в которые запутались отношения в его собственной семье. В монархических государствах вопрос о престолонаследии всегда был одним из важнейших; он же давал многочисленные поводы к проведению тщательнейшего розыска, причем участь обвиненных или хотя бы заподозренных нетрудно было предугадать. До самого конца 1490-х годов вопрос о том, кто будет наследником Ивана III, оставался открытым. Смерть его старшего сына Ивана Ивановича Молодого в 1490 году породила династическую проблему. Вокруг сына покойного, Дмитрия-внука (в 1497 году, когда разыгрались описываемые ниже события, ему исполнилось 14 лет), образовалась придворная «партия», главой которой была мать мальчика – Елена-волошанка, дочь молдавского господаря Стефана Великого. Естественно, этот придворный кружок хотел бы видеть на престоле своего кандидата. Но имелся и другой претендент – сын Ивана III от второго брака (с Софьей Палеолог) Василий. Он был знаменем соперничающей группировки, душой которой была мать 18-летнего княжича, Софья.

Итак, две женщины-соперницы, две противоборствующие партии. Гром грянул в декабре 1497 года, когда великий князь Иван Васильевич «всея Русии» положил опалу на сына своего Василия – посадил его «за приставы на его же дворе», то есть, иными словами, – под домашний арест. Если верить летописцу, был раскрыт целый заговор: от своего дьяка Федора Сгромилова княжич Василий узнал, что «отец его, князь великий, хочет пожаловате великим княжением Володимерским и Московским внука своего князя Дмитрея Ивановича…», после чего якобы возник дерзкий замысел, в который, помимо Ф. Сгромилова, были посвящены некоторые служилые люди – дети боярские, «а иных тайно к целованию (креста. – М. К.) приведоша на том, чтобы князю Василью от отца своего великого князя отъехали, да казна пограбите на Вологде и на Белеозере и над князем над Дмитреем израда (измену, вероломство. – М. К) учините». Если такой замысел и существовал, он остался нереализованным. Мы же спустя пятьсот лет не можем, за неимением данных, проверить это летописное сообщение. «И изведав то и обыскав, – продолжает летописец, – князь великий Иван Васильевич злую их мысль, и повелел изменников казните: и казниша их на Москве на реце (на льду. – М. К.) шестерых», а «иных многих детей боярских велел князь великий в тюрму пометати». Опала постигла и жену Ивана III, великую княгиню Софью – мать Василия: к ней-де «приходиша бабы с зелием; обыскав тех баб лихих, князь великий велел их казните, потопите в Москве-реке нощию, а с нею с тех мест нача жити в брежении». Как видим, розыск по делу о неудавшемся заговоре (если таковой имел место в действительности) принял впечатляющие масштабы; велико было и число репрессированных лиц.

Казалось, партия Дмитрия-внука и Елены Волошанки взяла верх. Ее триумф достиг апогея, когда в феврале 1498 года состоялась торжественная церемония венчания Дмитрия Ивановича на великое княжение Московское и всея Руси. Но фортуна переменчива. Спустя год Василий был освобожден из-под стражи и, в свою очередь, тоже «наречен» великим князем: борьба за место наследника престола разгорелась с новой силой. Следить за всеми ее перипетиями мы не будем – это увело бы нас далеко от темы, сообщим лишь о финале династического кризиса: 11 апреля 1502 года Иван III «положил опалу на внука своего, великого князя Дмитрея Ивановича, и на его матерь, великую княгиню Елену, за малое их прегрешение, с очей сослал и в крепости посадил и до их смерти». В чем состояло это «малое прегрешение», летописцы не сообщают. С этого момента было запрещено величать Дмитрия-внука «великим князем» и поминать его с матерью в церковных службах. А их счастливый соперник Василий 14 апреля, то есть три дня спустя, получил отцовское благословение и был посажен на великое княжение Владимирское и Московское и провозглашен «всеа Русии самодержцем». Так в России стало двумя политическими узниками больше.

К тому времени продолжали томиться в заточении племянники Ивана III, сыновья его брата Андрея Васильевича Большого, князя углицкого, арестованные вместе с отцом в 1491 году (сам князь Андрей Большой умер в темнице в 1493 году). Еще во второй половине XVI века в царском архиве, согласно дошедшей до нас Описи, хранились какие-то документы, связанные с арестом матери Дмитрия-внука, под заголовком «опала великие княгини Волошенки», а также специальные «тетрати, как стерегут княж Ондреевых детей (то есть сыновей Андрея Углицкого. – М. К.) и внука». Любопытно, что само имя «внука» не называлось, словно действовал некий специальный запрет на его упоминание, и к началу XVII века подьячие, разбиравшие государственные бумаги, уже не могли понять, о ком идет речь. Этим, видимо, объясняется появление характерной пометы в Описи архива Посольского приказа 1614 года (к тому времени в Посольском приказе помимо дипломатических материалов оказалось немало документов внутриполитического характера): «Тетрадка 7017-го году (то есть 1508–1509 годов. – М. К.), а в ней писано, как стеречи внука, а имени ему и чей словет, того не написано». Таким образом, существовали специальные инструкции для тюремщиков, стороживших секретного узника, само имя которого не называлось (русский аналог знаменитой «железной маски»?). Упомянутая в Описи «тетрадка» относилась к последнему году жизни Дмитрия-внука: он умер в заточении 14 февраля 1509 года.

Наш рассказ о зарождении политического розыска в России будет неполон, если не упомянуть о государственном преследовании инакомыслящих. И на Западе, и на Востоке Европы церковь издавна в борьбе с вольнодумцами-еретиками прибегала к помощи светских властей. Так было и на Руси, а с объединением русских земель в одно государство подобные мероприятия получили общероссийский масштаб. В конце XV века в Москве и Новгороде возникли кружки вольнодумцев, оспаривавших некоторые догматы православной веры (в литературе их учение получило название «ереси жидовствующих»). Ряд церковных иерархов настаивал на радикальном искоренении ереси (в том числе наиболее активно – волоцкий игумен Иосиф Санин и новгородский архиепископ Геннадий, призывавшие последовать примеру «гишпанского короля», сжигавшего еретиков на кострах), но некоторое время их усилия не имели успеха, поскольку еретикам покровительствовал сам государь. Однако в последние годы правления Ивана III, когда великий князь начал от болезни «изнемогати», и решающее влияние на ход государственных дел стал оказывать его сын и наследник Василий Иванович, с политикой терпимости по отношению к еретикам было покончено. И вот 27 декабря 1504 года в Москве запылали костры: по решению церковного собора и повелению великих князей Ивана Васильевича и Василия Ивановича сожжены были Иван Волк Курицын и двое его товарищей-вольнодумцев. Розыск еретиков велся и по другим городам; казни (на костре) произошли также в Новгороде. Хотя подобные аутодафе, к счастью, не стали на Руси традицией, но в дальнейшем на протяжении XVI–XVII веков сотрудничество светских и церковных властей в преследовании врагов ортодоксальной веры приобрело значительный размах.

Во времена Василия III

От времени правления Василия III (1505–1533) сохранились уже некоторые документы, позволяющие более детально представить себе механизм политического розыска в тогдашней России. Все «дела» политического характера первой трети XVI века, о которых у нас имеются сведения, можно разделить на три категории: династический вопрос и отношения внутри великокняжеской семьи; борьба с инакомыслием; «изменные» дела (чаще всего – о побеге за границу). При Василии III пределы Русского государства еще более расширились за счет ликвидации призрачной самостоятельности Пскова (1510) и Рязани (1521) и отвоевания от Литвы Смоленска (1514). Могущество этого государя – наследника Ивана III – производило большое впечатление на иностранных наблюдателей. Вот что писал о Василии III австрийский дипломат барон Сигизмунд Герберштейн, дважды (в 1517 и 1526 годах) побывавший с дипломатической миссией в Москве: «Властью, которую он имеет над своими подданными, он далеко превосходит всех монархов целого мира. Он довел до конца также и то, что начал его отец, именно: отнял у всех князей и у прочей знати все крепости… Даже своим родным братьям он не поручает крепостей, не доверяя им».

Под пером Герберштейна Василий Иванович предстает тираном, который «всех одинаково гнетет жестоким рабством», но под «всеми» в данном случае надо понимать только знать: именно ей приходилось испытывать на себе подозрительность и суровость скорого на опалы государя. Что же касается рядовых подданных, то они находились на безопасном расстоянии от престола – у тогдашнего нарождающегося московского самодержавия не было возможностей (да и, похоже, стремления) контролировать повседневную жизнь простых крестьян и горожан. Зато недоверие Василия III к своим братьям подмечено австрийским путешественником совершенно справедливо.

Братьев у великого князя (при вступлении его в 1505 году на престол) было четверо: Юрий, Дмитрий, Семен и Андрей. Каждый из них владел несколькими городами на правах удела, т. е. полуавтономной территории. Беспокойство Василия III можно понять: у него самого долго (до 1530 года) не было детей, а братья представляли собой «готовых» претендентов на престол. В свою очередь, великий князь принимал меры предосторожности: он не позволял братьям жениться, дабы они не могли основать собственных династий (лишь в январе 1533 года, когда у самого Василия III уже было двое сыновей, младшему и наиболее покладистому из братьев – Андрею – было, наконец, разрешено жениться), и следил за каждым их шагом через своих тайных агентов при удельных дворах. О том, как была поставлена система слежки за государевыми братьями, явствует из челобитной некоего Ивана Яганова, служившего Василию III осведомителем при дворе его брата Юрия Дмитровского. Челобитная была написана вскоре после смерти великого князя Василия, в конце 1533 или начале 1534 года, когда Яганов попал в опалу, и призвана была напомнить опекунам нового государя – юного Ивана IV – о заслугах просителя. Этот документ настолько колоритен, что трудно удержаться и не привести оттуда несколько цитат³.

«Наперед сего, – писал Яганов, обращаясь к великому князю Ивану Васильевичу, коему недавно минуло три года, – служил есми, государь, отцу твоему великому князю Василью: что слышев о лихе и о добре, и яз государю сказывал, а которые дети боярские княж Юрьевы Ивановича приказывали к отцу твоему со мною великие, страшные, смертоносные (!) дела, и яз, государь, те все дела государю доносил, и отец твой меня за то ялся (обещал. – М. К.) жаловати своим жалованьем… и велел ми государь своего дела везде искати…». Итак, своих информаторов сей «искатель государева дела» находил в самом окружении князя Юрия – среди дмитровских детей боярских.

Как можно понять из цитируемого документа, секретные агенты, подобные Яганову, приносили специальную присягу на имя государя: «А в записи, государь, в твоей целовальной написано, – напоминал Яганов, – слышев о лихе и о добре, сказати тобе, государю, и твоим бояром». Но наш герой видел в доносительстве не только свой служебный долг, но и моральную обязанность: «Ино, государь, тот ли добр, которой что слышев да не скажет?»

Как видим, слежка и доносительство с самого начала являлись основными методами политического розыска в России. Доносительство насаждалось самой верховной властью с использованием традиционных стимулов – кнута и пряника. Тот же Яганов, упомянув о «жалованье», которое великий князь сулил своим верным слугам-осведомителям, ниже дает понять, что грозило государевым подданным за недонесение: «Не сказали жестоких речей на Якова на Дмитриева отцу твоему (напомню, что Яганов пишет Ивану IV и имеет в виду его покойного отца, Василия III. – М. К.) Башмак Литомин да Губа Дедков, и отец твой хотел их казнити». В чем конкретно обвинялся упомянутый выше Яков Дмитриев, мы (по недостатку документов) не знаем, но в том, что «дело» на него действительно было «заведено» (выражаясь языком нынешнего уголовно-процессуального права), можно быть уверенным: в Описи царского архива XVI века значатся некие «списки» Якова Дмитриева, а также не менее загадочные (для нас) «списки смоленские, бранья Якова Дмитреева и смольнян на Москву…»⁴.

Необходимым условием для процветания доносительства является освобождение доносчиков от ответственности в случае сообщения ими ложных сведений. И сам Яганов, и (судя по его челобитной) Василий III это прекрасно понимали. Прося освободить его из тюрьмы (куда он попал, как можно понять, как раз за донос), Иван Яганов подкрепляет свою просьбу «государственными резонами»: ведь если он, служа государю, «скончает свой живот» «нужною (голодною. – М. К.) смертью», то «вперед, государь, кто что слышит о твоем деле, о лихе и о добре, ино сказати не мочно…». А вот покойный государь Василий, которого Яганов ставит наследнику в пример, «какову речь кто ему скажет, будет сойдетца – и он ее ставил в дело, а будет не сойдетца на дело, и он пущал мимо уши; а хто скажет, тому пени не чинил и суда ему не давал в своем деле». Сама лексика этого документа чрезвычайно выразительна («ставил в дело», «сойдется» и т. п.) и удивительно напоминает жаргон сыскных учреждений гораздо более близких к нам времен.

Стоит ли удивляться, что при такой системе слежки великий князь вовремя узнавал не только обо всех действиях своих удельных братцев, но даже об их намерениях. Так, в январе 1511 года, когда князь Семен Калужский «восходе» (по словам летописи) «бежати в Литву от брата своего Великого князя Василия Ивановича всеа Руси», «князь велики сведав то, посла к нему и велел ему у себя бьгги, и хоте на него опалу свою положит…». Пример Яганова показывает, каким образом государь мог «сведать» о замысле своего брата, и, хотя покаяние князя Семена и «печалование» (ходатайство) за него митрополита Симона спасло виновного в таком дерзком умысле государева брата от опалы, но сам эпизод весьма показателен.

Даже такое, казалось бы, сугубо семейное дело, как развод, если речь шла о великом князе, приобретало государственное значение и, стало быть, могло послужить поводом к проведению политического розыска. Первый брак Василия III – с Соломонией Сабуровой – оказался бездетным. Между тем для продолжения династии государю нужен был наследник. И вот на 20-м году супружеской жизни Василий Иванович решил развестись с женой. Решение это далось великому князю нелегко: требовалось не только преодолеть сопротивление самой Соломонии (не желающей менять великокняжеские палаты на монашескую келью) и ее родни, но и пойти против общественного мнения, ибо, по церковным канонам, бесплодие супруги не являлось достаточным основанием для развода. Но династические интересы взяли верх, и в ноябре 1525 года было начато следствие по делу Соломонии. К розыску был привлечен широкий круг лиц, включая весьма высокопоставленных. Выше мы уже упоминали о том, что в царском архиве в специальном ящике (под № 44) хранились материалы по этому «делу». Здесь были показания («сказки») казначея Юрия Дмитриевича Траханиота (возможно, в связи с данным инцидентом попавшего в опалу), брата Соломонии Ивана Юрьевича Сабурова, а также двух ворожей – Стефаниды-рязанки и Машки-карелянки. Допрашивали их всех «про немочь великие княгини Соломаниды». Вероятно, следователям было приказано найти благовидный предлог для развода – им могла быть тяжелая болезнь («немочь») великой княгини. До наших дней сохранился протокол одного из этих допросов – показания И. Ю. Сабурова.

23 ноября 1525 года брат великой княгини Иван Сабуров заявил на следствии, что по просьбе Соломонии разыскал и привел к ней некую «жонку» Стефаниду-рязанку, которая, осмотрев «пациентку», сказала, что детей у великой княгини не будет, и, «заговорив» воду в рукомойнике, велела ей той водой смачиваться – чтобы ее князь великий любил; по совету той же Стефаниды (из Описи царского архива мы знаем уже, что она тоже была подвергнута допросу) Соломония смачивала водой из «заговоренного» рукомойника платье своего мужа – великого князя. Под протоколом допроса Сабурова стоит его подпись: «К сей памяти яз Иван руку приложил». А на обороте документа сделана интересная канцелярская помета: «Да Иван жо говорил: а что ми, господине, говорити? (Видимо, не названный по имени следователь требовал от него дальнейших подробностей. – М. К.) Того мне неиспамятовати, сколко ко мне о тех делех жонок и мужиков прохаживало».

Ситуация в общем ясна: несчастная Соломония, всеми силами пытаясь сохранить привязанность мужа, прибегла к услугам знахарей и ворожей. Но то, что нам может показаться безобидной любовной магией, в средневековую эпоху легко могло быть истолковано как стремление «испортить» государя, околдовать его – со всеми вытекающими отсюда для виновных последствиями. Великий князь мог быть доволен результатами следствия: теперь в случае, если бы Соломония стала противиться «добровольному» пострижению в монахини, у Василия III имелись веские основания для предания жены церковному суду по обвинению в колдовстве. Но до этого дело не дошло. 28 ноября (то есть на пятый день после упомянутого выше допроса И. Ю. Сабурова) «князь великий возложи на великую княгиню Соломаниду опалу. И ноября в 29 день Великая княгини Соломания пострижена бысть в церквии безплодия ради у Рожества Пречистые на Рве и нареченна бысть инока Софья», – сообщает летописец. Василий III обошелся без судебного фарса: все было сделано келейно (в буквальном смысле монашеской кельи!), «по-семейному». Великая княгиня Соломония стала инокиней Софьей. Официальные летописи изображают постриг как ее добровольное решение, между тем австрийский посол С. Герберштейн, побывавший в Москве в 1526 году, когда толки по поводу развода и нового брака великого князя⁵ еще не улеглись, приоткрывает завесу тайны над этой семейной драмой. По его словам, в монастыре Соломония сорвала с себя поданный ей монашеский куколь и растоптала его ногами. Тогда «Иоанн Шигона, один из первых советников, не только выразил ей резкое порицание, но и ударил ее плеткой, прибавив: „Неужели ты дерзаешь противиться воле государя? Неужели медлишь исполнить его веление?“. После этого она, упав духом, громко заявила перед всеми, что надевает куколь против воли и по принуждению и призывает Бога в мстители столь великой обиды, нанесенной ей».

Промелькнувшее выше имя Ивана Шигоны стоит запомнить: доверенное лицо Василия III, он был посвящен во все тайны придворной жизни первой трети XVI века и причастен к расследованию целого ряда особо секретных политических дел. В феврале того же 1525 года, незадолго до описанных выше событий, в Москве велось следствие по делу ученого монаха Максима Грека и близких к нему лиц. Едва ли не впервые в отечественной истории арестованным инкриминировались не действия, а «вольные речи» – в том числе по вопросам политики. Афонский монах Максим, прозванный на Руси «Греком», прибыл в Москву в 1518 году по приглашению великого князя для перевода греческих книг. Мудрый старец стал вскоре центром притяжения жаждущих просвещения людей, молодых и убеленных сединами. Так возник кружок, в котором обсуждались религиозные, философские и политические проблемы. В него входили, судя по сохранившимся материалам следственного дела, Иван Никитич Берсень Беклемишев (придворный, служивший еще Ивану III, а при его сыне попавший после 1517 года в опалу), Василий Михайлович Тучков, князь Андрей Иванович Холмский (В. М. Тучков и А. И. Холмский в ту пору были еще молодыми людьми), Иван Данилович Сабуров (двоюродный брат Соломонии), князь Иван Васильевич Токмак и др. Согласно показаниям келейника Максима, Афанасия, все перечисленные, кроме Берсеня Беклемишева, в разговорах с ученым греком секретных тем не касались, а «спиралися (т. е. спорили. – М. К.) меж себя о книжном, и нас тогды, – говорил Афанасий, – Максим и вон не высылает; а коли к нему придет Берсень, и он нас вышлет тогды всех вон, а с Берсенем сидят долго один на один».

Естественно, следователи туг же поинтересовались у Максима Грека, о чем это он беседовал с глазу на глаз с И. Н. Беклемишевым. В своих показаниях многоопытный старец постарался все крамольные речи приписать своему собеседнику Берсеню, а от себя по возможности отвести подозрения в нелояльности к государю. Он охотно и подробно изложил содержание высказываний своего друга, который, оказывается, критиковал и митрополита («я з того не ведаю, есть ли митрополит на Москве? …учителна слова от него нет никоторого, а непечялуется ни о ком…»), и даже самого Великого князя: «Добр деи был отец великого князя Васильев князь великий Иван и до людей ласков, – говорил будто бы Берсень Максиму, – …а нынешней государь не по тому, людей мало жалует…», «государь деи упрям и встречи против собя (то есть возражений. – М. К.) не любит, кто ему встречю говорит, и он на того опалается…».

Особенное недовольство Берсеня (в передаче Максима Грека) вызывали перемена обычаев и невнимание великого князя к советам людей старых, умудренных опытом: «…которая земля переставливает обычьи свои, и та земля недолго стоит; а здесь у нас старые обычьи князь велики переменил: ино на нас которого добра чаяти? …лугче старых обычнее держатся, и людей жаловати, и старых почитати; а ныне деи государь наш запершыся сам-третей (втроем. – М. К.) у постели всякие дела делает». Не одобрял Берсень и внешнюю политику правительства: «Ныне отвсюды брани, ни с кем нам миру нет: ни с Литовским, ни с Крымским, ни с Казанью, – все нам недрузи, а наше нестроенье». На очной ставке («поставили Берсеня с Максимом с очи на очи и прочли список, что Максим на Берсеня сказывал») Иван Беклемишев отрицал все приписанные ему старцем высказывания, но ученый грек продолжал настаивать на истинности своих показаний. «Чистосердечные» признания Максима погубили его друга Берсеня (по окончании следствия тот был казнен), но едва ли помогли ему самому.

Ученый монах, имевший собственное суждение по религиозным и политическим вопросам и приобретший в Москве большой авторитет благодаря своей энциклопедической образованности, Максим Грек стал неудобен церковным и светским властям. По словам Берсеня, сказанным на следствии, Федко Жареный (митрополичий дьяк, приятель Ивана Беклемишева. – М. К.) говорил ему, когда они оба находились еще на свободе, «а Максима уж изымали», что «велят мне Максима клепати…». Тот же Федко признался Берсеню, что великий князь присылал к нему троецкого игумена со словами: «Толко мне солжи на Максима, и яз тебя пожалую». Таким образом, судьба святогорского старца была предрешена.

Как духовное лицо, Максим Грек был предан суду церковного собора во главе с митрополитом Даниилом, но проходил этот суд в великокняжеских палатах (по крайней мере, часть заседаний) в присутствии самого Василия III, его братьев и бояр. Таким образом, инока судили как государственного преступника. В обвинениях не было недостатка: помимо отклонений в толковании некоторых канонических текстов, старцу Максиму инкриминировалось непризнание права русской церкви на автокефалию, т. е. независимость от константинопольского патриарха, хула на государя (Максим-де называл великого князя Василия «гонителем и мучителем нечистивым») и даже прямая измена – якобы он вместе с другим греческим монахом Саввой «посылали грамоты к турскаго пашам и к самому турскому царю (султану. – М. К.), поднимая его на благочестивая и христолюбиваго государя и великаго князя Василия Ивановичи и на всю его благочестивую державу».

Последнее обвинение было наиболее опасным, но для его доказательства у следователей не оказалось серьезных улик, а сами Савва и Максим упорно отрицали факт переписки с султаном и пашами. Похоже, что и судьи не приняли этого клеветнического обвинения всерьез (оно основывалось лишь на одном, не слишком определенном свидетельском показании) – в противном случае приговор, вынесенный Савве и Максиму, следовало признать необъяснимо мягким. Некоторые пункты обвинения Максим признал (в частности, относительно неканоничности поставления митрополита в Москве) и был осужден на строгое заточение в Иосифо-Волоколамском монастыре. Участь его недавних собеседников оказалась куда суровее: Берсень Беклемишев был казнен, а Федору Жареному вырезали язык за слишком смелые речи, сказанные как-то о государе (после допросов и очных ставок Федор вынужден был сознаться, что говорил однажды о великом князе, что тот «жесток и немилостив»). Так был разгромлен кружок, участники которого позволяли себе иметь собственное мнение о происходящем в стране, не совпадавшее с воззрениями властей предержащих.

Но и в заточении «доброжелатели» не оставили опального монаха в покое: в Москву доносили о том, что Максим не считает себя виновным и, мало того, снова «мудрствует» и (вопреки запрету) послания пишет разным лицам. Тогда в мае 1531 года Максим Грек был доставлен в Москву и вновь предстал перед церковным судом (на этот раз светская власть лишь наблюдала за процессом, не вмешиваясь в него прямо). Там же оказался еще один строптивый инок – Вассиан (в миру – князь Василий Иванович Патрикеев). Его вместе с Максимом обвинили в умышленном искажении переводимых с греческого богослужебных книг, в хуле на русских чудотворцев и иных прегрешениях. Осужденные иноки были заточены по монастырям. «Мудрствующих» без разрешения начальства людей в тогдашней Московии было немного, и они, подобно Максиму Греку, были все на виду: задача розыска в данном случае состояла лишь в сборе достаточного количества компрометирующих их сведений и свидетельств. Куда труднее было выявить тех, кто пытался бежать за границу: по каждому факту «измены» (включая удавшиеся и неудачные попытки побега) проводилось тщательное расследование. Таких дел было сравнительно много, а круг беглецов – весьма широк.

В первую очередь в намерении бежать в Литву (а других вариантов эмиграции из России в описываемое время не было) подозревались знатные лица: удельные князья, бояре и т. д. В старину у военных слуг существовало право «отъезда»: они могли (по крайней мере в принципе) перейти, «отъехать», от одного князя на службу к другому. С образованием единого Русского государства с этим правом было покончено: «отъезд» с великокняжеской службы куда-либо теперь расценивался как «измена». Стремясь привязать к себе своих слуг покрепче, московские государи заставляли их целовать крест в пожизненной неотступной службе, а для большей надежности требовали, чтобы о данном человеке поручились (на определенную, весьма значительную сумму) другие знатные лица и дворяне. В каждом конкретном случае об актах присяги и поручительства составлялись специальные записи, хранившиеся в государственном архиве. Самые ранние из дошедших до нас крестоцеловальных и поручных грамот датированы 1474 годом и относятся к князю Даниле Дмитриевичу Холмскому. Oт XVI же века сохранились десятки подобных грамот.

Поводом к составлению таких «гарантийных» документов обычно служила опала на того или иного князя или боярина. Прощение государем опальному его вины (реальной или мнимой) обязательно сопровождалось присягой помилованного на кресте и выдачей его на поруки. Соответствующие записи оформлялись по единому образцу и содержали ряд обязательных пунктов. Чтобы не быть голословным, процитирую один из подобных документов – крестоцеловальную запись князя Ивана Федоровича Бельского от 20 сентября 1524 года. Начинается грамота со стереотипного упоминания о некоем «проступке» князя И. Ф. Бельского⁶, за который он «бил челом» государю Василию Ивановичу всея Руси и, по ходатайству митрополита Даниила и других церковных иерархов (также стандартная формула. – М. К.), был прощен. Далее князь Иван Бельский принимает на себя ряд обязательств: «Мне, князю Ивану, от своего государя, от великого князя Василья Ивановича всеа Русии и от его детей из их земли в Литву к Жигимонту королю Польскому и великому князю Литовскому и к их детем, или кто иной государь будет на Польской земле и на Великом княжестве Литовском, никак не отьехати; также мне, князю Ивану, и ко государя своего великого князя Василья Ивановича ecea Русии братье, ни инуды никуды никак не отьехати и до своего живота» (т. е. пожизненно. – М. К.). Затем он обещал никоим образом не вступать в контакт с правителем Польши и Литвы и его подданными, а своему государю Василию Ивановичу всея Руси, его жене и детям (еще не родившимся! – М. К.) – «добра… хотети везде во всем в правду, безо всякие хитрости»; «лиха» им «ни думати, ни делати никакими делы», если же князь Иван услышит или узнает что-либо о «лиходее» государевом, он обязуется доложить об этом великому князю. Все эти обязательства Бельский скрепил присягой – целованием креста у гроба св. Петра (в Успенском соборе Кремля) – и дачей этой грамоты за подписью и печатью митрополита Даниила.

Несмотря на все эти гарантии, побеги за рубеж оставались в первой половине XVI века широко распространенным явлением, а донос на кого-либо с обвинением в намерении «отъехать» в Литву – верным способом свести счеты со своими недругами.

На юго-западной окраине Русского государства в первой четверти XVI столетия существовали два полусамостоятельных княжества – Новгород-Северское и Стародубское. Первое из них принадлежало тезке Василия III, князю Василию Ивановичу Шемячичу, а второе – другому тезке, князю Василию Семеновичу, женатому на государевой свояченице (сестре Соломонии Сабуровой, Марии). Свояк всячески старался доказать великому князю свою преданность, в том числе и с помощью постоянных доносов на соседа – князя Василия Шемячича (при этом, возможно, Василий Стародубский не только демонстрировал лояльность государю, но и рассчитывал при случае получить хотя бы часть владений оговоренного им соседа). Сохранившиеся документы 1517 года дают представление о мерах, принятых Василием III после получения очередного такого «сигнала».

В июле указанного года князь Василий Семенович прислал к великому князю в Москву своего человека Иванка, а в сопроводительной грамоте написал, что тот Иванко вернулся из литовского плена и сообщил, что слышал в Литве о гонце, присланном Шемячичем к воеводе Олбрахту Гаштольду: Шемячич-де «хочет королю служить и с городы». Сходное известие Василий III получил от князя Федора Пронского, который, ссылаясь на своего «человека», ранее служившего в уделе Шемячича, доносил, что тот сносился с королем и Гаштольдом, «да и из Литвы у него люди были от кораля».

Великий князь отреагировал немедленно: на Северщину к Шемячичу и к находившимся там же государевым воеводам (уделы двух князей Василиев находились на границе с Литвой, с которой тогда шла война) были посланы специальные эмиссары Иван Юрьевич Шигона Поджогин и дьяк Иван Телешов. Им была дана подробная инструкция, согласно которой они должны были уведомить Василия Шемячича о неблагоприятных для него слухах, дошедших до государя, и убедить князя приехать без опаски в Москву. Не успели еще посланцы Василия III добраться до цели своего назначения, как в столице появился гонец от Шемячича с «речами» к государю: новгород-северский князь, прослышав о доносе на него Василия Стародубского, поспещил с ответными мерами.

«Речь» Василия Шемячича, которую зачитал его слуга Степан Рагозин, начиналась с крайнего уничижения: «Холоп твой господарев Василей Иванов челом бьет», – и это говорил удельный князь, властитель обширной области с несколькими городами! Демонстрируя свое смирение и покорность, Шемячич старался в то же время убедить государя в ложности возведенных на него (как он выразился) «безделиц», подчеркивая, что князь Василий Стародубский и прежде уже его «обговаривал», и ныне старается это сделать – по принципу: «Любо деи тем брата⁷ своего князя Васильа Ивановича уморю, или сам от господаря за то в гневу буду, а одному деи тому быти уж так». Шемячич просил государя позволить ему лично прибыть в Москву и стать «с очи на очи» с тем, кто на него наговаривает; пусть великий князь «обыщет», разберется и защитит своего верного слугу от подобных «безлепиц».

Шемячичу было послано разрешение на приезд в столицу, а Шигоне и Телешову, находившимся на Северщине, – новые инструкции. В августе Василий Шемячич прибыл в Москву и получил от великого князя заверение: «Мы как наперед того безлепичным речем не потакали, так и ныне тому не потакуем, а тебя есмя слугу своего как наперед того жаловали, так и ныне жалуем… а опытали есмя, что то речи на тебя безлепичные, и мы им и ныне не верим…» Интересно, однако, что в упомянутой выше новой инструкции Шигоне и Телешову, этим великокняжеским посланцам, предписывалось: «…ехали бы …ко князю к Василью Семеновичу, да говорили бы есте ему от нас речь о береженье …да похвальную бы есте ему речь говорили».

Последняя деталь очень важна: она показывает, что Василий III, вопреки приведенным выше декларациям, поощрял доносы (о чем прямо писал уже известный нам Иван Яганов в своей челобитной), и что на самом деле он не питал доверия к Шемячичу. Действительно, хотя в 1517 году тому удалось выпутаться из описанной выше неприятной ситуации, и своего недруга новгород-северский князь пережил (Василий Стародубский умер в 1518 году), но в 1523 году Шемячич снова был вызван в Москву (под данные митрополитом гарантии его неприкосновенности), арестован и остаток дней провел в заточении. Если Василия Шемячича лишь подозревали в намерении перейти на службу к королю, то последнему рязанскому князю Ивану Ивановичу действительно удалось в августе 1521 года бежать в Литву. По горячим следам было наряжено следствие (отрывок розыскного дела сохранился): лица из окружения Ивана Рязанского были подвергнуты допросу (а один из них – Дмитрий Сунбулов – и пыткам) с целью выяснения – кто был посвящен в замысел побега, где в данный момент находится князь Иван и т. п.

Но, оказывается, доносы, влекшие за собой розыск по делу о предполагаемой измене, практиковались не только в кругах высшей знати, но и в среде провинциальных служилых людей – детей боярских. В этой связи большой интерес представляет дело 1523–1524 годов о доносе Федора Крыжина на муромских детей боярских Ф. И. Каргашина, братьев Щукиных и Ивана Белого, будто бы намеревавшихся бежать в Литву.

Как только донос дошел до великого князя, в Муром воеводе князю Б. И. Горбатому был послан приказ доставить подозреваемых в Москву. Расследование дела было поручено боярину Михаилу Юрьевичу Захарьину и уже неоднократно упоминавшемуся нами Шигоне Поджогину. На следствии доносчик подтвердил свои показания, оговоренные же им лица заявили, «что их Федко Крыжин поклепал по недружбе». Так, Степана Щукина он «поклепал, потому что жил с ним в суседстве», и у них недавно была земельная тяжба. Кроме того, Крыжин был сослуживцем подследственных и, как выяснилось, частенько «бегал» от службы, а Щукины и Иван Белый докладывали об этом по начальству, в результате чего дезертира дважды с приставами приводили на службу из поместья, а когда дьяки выдавали служивым государево жалованье, то, как заявил на следствии Степан Щукин, «мы… сказывали все на того Федка (Крыжина. – М. К.) то, что он емлет жалованье, а на службу не ездит и с службе бегает». Когда это подтвердилось, дьяки жалованья Крыжину не дали. «И он… рнясь тому (т. е. гневаясь за то. – М. К.), да нас обговаривает», – закончил С. Щукин. В конце концов «боаре спросили Федка Крыжина: чем их уличаешь, есть ли у тебя какой довод, что они хотели бежати в Литву? И Федко Крыжин довода у себя не сказал никакова». На этом, надо полагать, дело было закрыто, как сказали бы нынешние юристы, «за отсутствием состава преступления».

После смерти Василия III в декабре 1533 года в стране разразился затяжной политический кризис. Наследнику покойного государя, будущему грозному царю Ивану Васильевичу, было в то время три года от роду. Разгорелась яростная борьба за власть, за право управлять страной от имени юного великого князя. Серьезные опасения опекунам Ивана IV внушали дяди мальчика, братья покойного Василия III Юрий Дмитровский и Андрей Старицкий: а что, если у кого-либо из них возникнет соблазн свергнуть малолетнего племянника и самому занять престол? Старшим из оставшихся в живых братьев Василия III был Юрий, он-то и мог в первую очередь выступить в качестве претендента на трон. Велись разговоры о том, что некоторые знатные лица, в частности, князь Андрей Михайлович Шуйский, собирались перейти на службу к Юрию Дмитровскому. Пытался ли дмитровский удельный князь перезывать к себе государевых служилых людей, или инициатива такого перехода принадлежала князю А. М. Шуйскому, – сказать определенно на основе дошедших до нас свидетельств (крайне противоречивых) нельзя. Но каковы бы ни были истинные намерения Юрия, опекуны Ивана IV не стали дожидаться дальнейшего развития событий и нанесли упреждающий удар: 11 декабря 1533 года, неделю спустя после смерти Василия III, брат покойного, князь дмитровский, был «пойман» и заключен под стражу. В 1536 году он умер в заточении.

Этот инцидент коснулся многих лиц: вместе с Юрием были арестованы его удельные бояре и дьяки; с другой стороны, в заточение на несколько лет угодил упомянутый выше князь А. М. Шуйский. Естественно, всем этим арестам предшествовали некие следственные мероприятия: следы их обнаруживаются в Описи царского архива, в одном из ящиков которого хранилась «выпись Третьяка Тишкова (дьяка князя Юрия Дмитровского. – М. К.) на князя Ондрея Шуйского». Важные указания на то, в чьих руках находились нити следствия по «дмитровскому делу», содержит уже известный нам документ – челобитная Ивана Яганова.