Kitabı oxu: «Сказания Гардарики. Книга первая»

Когда мы начинали придумывать и продумывать мир нашей игры, никакой книги у нас не было даже в планах.

Но, как это часто бывает, в ходе прописывания сценария, квестов и прочих элементов, мы поняли, что уже выходим за рамки чисто игрового ЛОРа, а наши персонажи начинают жить вне строчек документации и кода.

Кусочками этих историй мы начали делиться с вами, дорогие подписчики. Увидев, что вам нравится, мы решили – надо двигаться дальше этой неизведанной для нас тропой.

Спасибо вам за поддержку и мотивацию!

Наша группа в ВК

ПРОЛОГ

Влад стоял на коленях и прижимал к груди окровавленное тело маленькой девочки:

– Проснись, пожалуйста! – слезы стекали по щекам.

Казалось, Влад не слышал, как дружина воеводы Дебелта отбила крепость и расправилась с оставшимися греками. Прикладывая нагрудный крест к бледным губам дочери, он твердил снова и снова:

– Проснись, Василисочка! Проснись, доченька! Ааааааа!

Дикий крик, полный боли, заставил всех сражающихся вздрогнуть и замереть. Оставшиеся греки бросили оружие и склонили головы. Дружинники быстро повязали сдавшихся в плен.

– Воевода! – десятник хотел было отрапортовать о победе, но тысяцкий жестом показал заткнуться и вывести всех из покоев жены Влада.

А тот продолжал игнорировать внешний мир, уговаривая проснуться свою Василисочку.

– В минуту великой скорби взываю к тебе, Отец мой! – Влад сидел, прижимая девочку к груди. – Помоги мне! Верни мне семью! Ты всемогущ. Прошу, верни мне хотя бы дочь!

Бессильные слезы уже не лились по грязным щекам мужа, и голос был лишен эмоций. Влад обвел взглядом комнату со сломанной кроватью, где, словно тряпичная кукла, лежал труп жены. Остекленевшие безжизненные глаза ее смотрели в потолок, руки были неестественно вывернуты и раскинуты в разные стороны. Вдруг Лизавета моргнула и взглянула на Влада.

– Бог не услышит тебя. Его здесь нет и не было никогда, – хрипло сорвалось с мертвых губ.

– Сатана? – Влад оцепенел, сжав свободной рукой крест. Голос его дрожал, но скорее от усталости, чем от страха.

– Так тоже меня называли. Имена разные, ветвистые – Сатана, Диавол… Твои предки величали меня Чернобогом. Я верну тебе твоих детей и дам силу, которую никто и никогда не сможет больше забрать у тебя! – тело жены издало звук, похожий на смех.

Влад почувствовал жизнь на своих руках. Его маленькая дочурка громко выдохнула, и на щеках ее снова расцвел румянец.

– Ты же понимаешь, что ничего не дается просто так? Особенно такое, да?

– Что я должен сделать? – Влад не мог отвести взгляд от своей Василисочки.

– Только то, что у тебя хорошо получается, Влад. Воевать! – тело Лизаветы на мгновение замерло, и ее безжизненные глаза полыхнули угрозой. – В двух мирах…

Рука жены сделала странное движение, и часть комнаты потеряла цвет, а стены стали полупрозрачными. Влада уже ничего не удивляло. Воевода не сводил глаз с погибших и испуганных греков. Тела их казались призрачными. Все вокруг стало серым и мертвым. Влад больше почувствовал, чем увидел, как в руках у него появился меч. Одним прыжком он пересек комнату и оказался по ту сторону мира. Клинок, попав в умелые руки воина, засиял разноцветными всполохами, от которых маревые греки рассеивались туманом. У них не было ни единого шанса остановить орудие воеводы.

Развоплотив последнего духа, он остановился и осмотрел комнату. Серость отступила, вернув вместе с цветом и жизнь Василисе. Девочка сидела на полу и затуманенным взором смотрела на разбросанные игрушки. Но главное – она была жива.

Тело убитой жены исчезло. На его месте осталось лишь мутное серое марево, которое постепенно обрело объем и облик покойной Елизаветы.

– Теперь ты должен отомстить всем, моя любовь, – шептал голос мертвой жены, шелестящий и безэмоциональный. – Я всегда буду с тобой, покуда ты служишь новому хозяину. Дети наши тоже. Ты всё сделал правильно, Влад. А теперь иди к своим людям. Не переживай, я присмотрю за Василисой, – тень стала темно-серой и плоской, стекла по кровати, потянулась к тени Влада, сливаясь и подменяя ее собой.

Когда Влад вышел во двор, уже совсем стемнело, и на стенах подожгли факелы. Он скользнул отстраненным взглядом по телам греков, сваленным в кучу и обложенным соломой с ветошью. Тела защитников крепости воевода рассматривал дольше: семьдесят восемь человек, большинству из которых было едва за тринадцатую весну. Детские. Чуть поодаль лежали два тела – его сыновья. Кирилл выполнил просьбу отца – он несся в крепость, словно заяц. И успел ровно в тот момент, когда греческая стрела вошла ему между лопаток. Второй сын – Михаил; ему было всего восемь. Тело его нашли у дверей в женскую часть дома, в одной руке был нож, а в другой игрушечный щит с изображением селезня, пробитого стрелой. Это были подарки Влада в день, когда Михаил стал детским¹. Сцена сама всплыла в памяти Влада.

– Я стану самым сильным и большим воем и буду убивать всех врагов! Как ты, тятя!

– Это не совсем правильно, сын. Ты должен стать сильным воином – да. Но для того, чтобы защищать свой народ.

Воеводе казалось, что с того дня прошла целая жизнь, а не одно лето. Сыновья открыли глаза. Удивленное мальчишеское «Тятя?» заставило Влада вздрогнуть.

Глава 1. Дикие степи

Воины стояли на стенах крепости и смотрели на живой поток из людей, скота и повозок, который словно река стекался из окрестных деревень к воротам города. Вдали виднелся черный дым пожарищ. Небольшой бревенчатый острог, спускавшийся к берегу Днепра, был для жителей пограничья последним шансом на спасение.

– Глупцы! Разве они не знают, что им не позволят взять скот на лодьи? – молодой розовощекий воин с едва проступающим пушком над верхней губой презрительно взглянул на людей. И тут же присел, получив затрещину.

– Глупец тут ты, Виги. Они не пытаются спасти скот, они пытаются оставить копченых без наживы, – Ладожский князь Рулаф поправил рукавицу на ладони. – Большинство здешних людей видели смерть гораздо чаще, чем ты увидишь за всю свою жизнь. Это семьи воев, а не мужиков.

– Да какие ж это вои, тятя, если они свои дома на разграбление отдали? От их поселений дым, а они невредимые со скотом пришли прятаться за стенами, – Виги удивленно посмотрел на отца.

Князь чуть покраснел от злости и хотел было уже наградить нерадивого сына еще одной затрещиной, как его перебил сотник:

– Позволь мне, батька, – сотник положил руку на плечо варяжскому князю и своему старому другу. Тот кивнул.

– Виги, ты не прав. Да, их дома горят, но не печенеги их сожгли. Люди сами спалили свое хозяйство, забрав скот и все, что смогли, чтобы оставить копченых без поживы. В Дикой степи все иначе, не как у нас дома. Внимательно присмотрись, видишь? В толпе одни старики, женщины и дети. Мужи остались палить дома и прикрывать отход своих семей. Тем самым они нам выиграют лишнюю ночь.

Виги покраснел, смутившись своих недавних мыслей. Теперь он видел не чернь напуганную, а семьи воинов.

– Князь! Конники! – с восточной части стены прибежал дружинник. – Десятка три-четыре, сложно сказать точно. Они с заводными едут!

– Разведка? Как думаешь, Мстислав? – князь озадаченно посмотрел на своего сотника.

– Вряд ли, слишком близко подошли и продолжают приближаться. Может, кто-то из наших?

– Возможно… – князь задумчиво пригладил усы.

Через четверть часа к крепости приблизилось три десятка всадников. Это были не печенеги, но и не варяги – отряд хазарских лучников во главе с тарханом. Потрепанные и запыленные, конные воины начали проталкиваться сквозь поток беженцев, торопясь попасть за стены.

– Стоять! – громогласный приказ князя, казалось, заставил остановиться и время. – Куда претесь?

– Пропусти, рус, или пожалеешь, – тархан смотрел в глаза Рулафа с вызовом.

– Хазарин, тебе никак голова на плечах надоела? – не отвел взгляда князь. – Торопыгам у нас один привет – стрела в лоб. А теперь спешивайтесь. Зайдете в порядке прибытия.

– И каков же порядок? – зло щурясь, процедил хазарин.

– Вы войдете последними, – отрезал Рулаф.

Хазарин еще раз окинул взглядом воинов на стенах, по-прежнему натягивающих луки. Выдохнул, пытаясь взять себя в руки.

– Хорошо, рус. Будь по-твоему, но выслушай мою просьбу. Парсбит, подойди, – к нему приблизился щуплый воин, прижимающий к груди какой-то сверток. – Рус, прошу. Это мои дочь и внук. Пропусти их. Пропусти. После мы поможем против орды.

Приглядевшись, князь понял, что щуплый воин в сползающем на глаза шлеме и кольчуге явно с чужого плеча, – на самом деле девушка лет семнадцати. Она испуганно прижимала к себе младенца.

– Хорошо. Пусть проходят. Виги, проследи, чтобы им нашлось место на лодье.

– Спасибо, рус. Теперь мы дождемся своей очереди, а если нет, то можешь рассчитывать на нас! – тархан легонько кивнул, но Рулаф понимал вес этого кивка, который был надежнее, чем коленопреклонение многих бояр Севера.

– Я сейчас спущусь. Как тебя зовут, хазарин?

– Тархан Саркела Госта бар Кьябар. Можешь называть меня Гостята, князь.

Кто-то из дружинников удивленно присвистнул. Тархан с дружиной прошли практически через всю Дикую степь – от самого Дона к Днепру. Но почему сейчас? И именно к этому острогу? Всё это не давало покоя князю, и, кивнув Мстиславу, он направился к спуску со стены.

Спустя некоторое время Рулаф с ближниками вышел к Гостяте.

– Теперь рассказывай, что знаешь, – Рулаф протянул руку хазарину, предлагая спешиться. Тот, фыркнув, покосился на князя и спрыгнул из седла прямиком на землю. Так могут только с детства сидящие на коне.

– Я бы хотел поговорить с глазу на глаз, – Гостята кивнул в сторону сотника, но Рулаф покачал головой.

– Я доверяю ему не меньше, чем себе. Если есть что сказать, говори прямо. И да. Можешь называть меня Рулафом Стимидовичем. А это мой сотник и побратим, Мстислав Труворович.

Мстислав, стоявший рядом, и бровью не повел. Он был наслышан о дерзости хазар. И то, что Саркела теперь принадлежал русам, никак не остудило их пыл. Тархан еще раз искоса посмотрел на сотника. Затем выдохнул и заговорил:

– Орда, князь, огромная орда, в пять-шесть тысяч луков гонит ваших людей сюда. Думается мне, они знают, что острог невелик, и хотят взять всех сразу. Они примерно в пол поприще пути отсюда. У нас не будет шансов уйти. Поэтому грузите своих людей и уходите, мы прикроем. Главное – сохраните жизнь моему внуку. Не дайте моему роду пресечься…

– Мы не уйдем! Все, кого ты видишь, – наши люди, и мой долг защи…

– Князь, он прав. Тебе надо уходить, – внезапно вмешался Мстислав, удивив и Гостяту, и Рулафа. – Я понимаю, что ты, как и любой воин, хочешь остаться здесь. Но и сын твой здесь. Ты можешь отправить отрока домой, но он не готов стать князем. Зная Виги, он вернется через год со всей дружиной в Дикие степи, чтобы отомстить за тебя.

Князь Ладожский Рулаф нахмурился, отчего борозды начинающихся морщин изрезали его лоб, а старый шрам на щеке покраснел. Он задумчиво посмотрел на людской поток, текущий к воротам, затем на причал, от которого лодьи без перерыва переправляли беженцев на противоположный берег Днепра.

– Хорошо. Я с малой дружиной переправлюсь на закате и пошлю гонцов Ярополку в Киев. Вы уходите утром следующего дня. Ты меня понял? – Рулаф грозно посмотрел на своего сотника.

Мстислав грустно ухмыльнулся и положил руку на плечо другу. В глазах сотника читалась твердая решимость биться до последнего вздоха, как тогда на Хортице. Но в этот раз он ослушается приказа своего князя.

– Позаботься о моей семье, Рулаф, – попросил Мстислав.

Лодья с князем и малой дружиной отчалила от берега в тот момент, когда горизонт затянула песчаная буря, поднятая копытами тысяч коней.

– Гостята, следующая лодья придет с рассветом, – Мстислав подошел к стоящему на стене хазарину. – Если выстоим, бери всех, кто будет способен грести, и уходите.

Хазарский тархан посмотрел на варяжского сотника так, как будто прикидывал в мыслях, свихнулся ли уже Мстислав или просто издевается.

– Ты сам-то веришь, что мы переживем эту ночь, рус? Или ты знаешь что-то, о чем не сказал нам?

– Нет, но я знаю, что ты не сказал нам все о себе, кудесник, – сотник приподнял рукав тархана. На предплечье был вытатуирован крылатый пес.

– Я боюсь, рус, мои чары не помогут нам. Могу заставить траву прорасти в засуху, могу не дать погибнуть дереву после удара молнии, но для боя это все бесполезно, – Гостята опустил рукав, – а вот про варягов я кое-что слышал.

– А сегодня еще и увидишь, – многозначительно кивнул Мстислав. – Только своим скажи, чтобы в спины не стреляли. И что бы ни случилось – не открывай ворота, мы будем встречать их вне города. С тобой я оставлю два десятка стрелков, и из ополчения еще сотня наберется.

Гостята посмотрел в сторону орды, чьи отряды разведки уже можно было разглядеть в свете заходящего солнца.

– Слабое утешение, рус. Почти две сотни луков против большой орды. Если бы они не были трусливыми шакалами и не останавливались, мы бы даже помолиться не успели.

– Теперь у тебя есть эта возможность. А также уйти в Ирий не одному.

– Я в Ирий не попаду, сотник. Мне предначертано иное… – Гостята загадочно и горько ухмыльнулся. – Но тебе это и не нужно знать.

– Ну, – варяг протянул руку, – тогда прощай, Госта бар Кьябар.

– Прощай, Мстислав Труворович, – хазарин крепко сжал предплечье сотника, резко подтащил к себе и обнял. – Спасибо, что спасли моего внука.

Ночное небо над степью заволокло тяжелыми тучами; пошел мелкий колючий дождь, пробивающий всю одежду до самого исподнего. Передовые отряды кочевников уже ставили шатры и сооружали загоны для коней, а остальная орда все подходила, и казалось, нет ей ни конца ни края. Никто из кочевников не заметил, как ворота крепости открылись, выпустив две дюжины закутанных в темные одежды фигур, которые быстро скрылись в подлеске. Настроение в лагере было отличное, и даже опустевшие поселения, попадающиеся на пути, его не портили. Все богатство пограничных земель спрятано здесь, за стенами этой маленькой крепости, а после падения заставы Орда двинется дальше на север по Днепру, разоряя эти плодородные земли. Подханок, которому отец поручил передовой отряд и первую атаку крепости, нетерпеливо ерзал в седле. Если он проявит себя и захватит все богатство, отец точно выделит его среди многочисленных братьев. А еще лучше завоевать крепость к приходу хана – тогда, возможно, отец посадит его по правую руку.

– Что у нас? Все готово? – подханок посмотрел на гонца. – Если да, начинайте.

– Слушаюсь, хан, – гонец развернул коня и рысью помчался обратно.

Спешить было некуда. К утру от крепости останутся только обугленные головешки, а все, что за ней, будет принадлежать орде хана Курея – самого могущественного в великой степи. Хана, который…

Конь подханка испуганно всхрапнул и попятился от расстилающегося неподалеку подлеска, нервно дергая ушами. Сын великого Курея повернулся, высматривая, что напугало его жеребца, и сам застыл от дикого ужаса: при свете молнии он увидел выбегающую на опушку стаю огромных волков. Подханок готов был поклясться всеми богами степей: взгляд у зверей был человеческим. И это был взгляд убийц. Душераздирающий вой вожака и вторящей ему стаи превратился в раскат грома. Мстислав и дружина ворвались ураганом в передовой лагерь, сея смерть и панику. Перун ответил на зов – он их ждет.

Раскат грома воодушевил варягов, стоявших на стенах. Они тоже хотели оказаться там – в пылу пляски смерти. Но никто не рискнул ослушаться приказа сотника. Вдруг небо озарили тысячи огней. Задние ряды печенегов решили пожертвовать своими родичами, спасти себя от серой смерти, носившейся перед ними. Гостята застыл с гримасой ужаса на лице. Тысячи подожженных стрел дугой опускались туда, где находились Мстислав с дружиной. Стрелы впивались в обезумевших лошадей, в шатры, в людей. И в огромных серых зверей.

– Им нужна помощь! Помогите же им! – тархан Саркела с красным от отчаяния и ужаса лицом кричал варягам, стоящим рядом.

Воины с мокрыми от слез и дождя лицами смотрели на него слегка отрешенными взглядами – глазами людей, которые уже знали, что умрут. Гостята подбежал к десятнику – старому воину с чернотой на месте левого глаза – и начал орать на него, что им нужно… Нет! Они должны помочь отряду Мстислава. Десятник спокойно проговорил:

– Я не могу, хазарин. Прости. Это приказ Мстислава. Но если ты способен ему помочь, я приоткрою ворота на минуту и выпущу вас. Спаси его, спаси нас.

Хазарин прокричал что-то своим. К нему подвели жеребца. Меньше минуты потребовалось на то, чтобы у ворот собрался весь отряд хазарских воинов. Кони под ними похрапывали и переступали с ноги на ногу, всем видом показывая, что, как только всадник ослабит повод, они сорвутся с места. Одноглазый отворил ворота, и хазары пустили скакунов галопом. С вершины крепости было видно, как они выстроились клином и, не сбавляя темп, понеслись на стену огня.

К этому времени Мстислав лежал на груди, с торчащими из спины стрелами. Взгляд его цеплялся за умирающих вокруг собратьев. Успокаивала мысль о том, что ни один варяг не продал свою жизнь дешево. Оголенные части тела от близкого пожара покрывались мгновенно лопающимися пузырями. По земле прошла дрожь, которая заставила сотника подняться на колени и достать два клинка: прямой и чуть изогнутый, степной. С трудом повернув лицо в сторону предполагаемого прихода конницы печенегов, Мстислав замер. Топот доносился из-за спины. Первая мысль – «Глупая смерть! Они обошли меня!» – сменилась изумлением.

Через его голову перепрыгнул конь; во всаднике сотник узнал хазарского тархана. Тот остановился, пропуская свой отряд вперед, и грустно улыбнулся сотнику:

– Для меня было честью познакомиться с тобой, рус. Но теперь и мое время настало. Я не до конца был честен с тобой…

Гостята вскинул руки в стороны, и языки пламени мгновенно потянулись к нему. Весь пожар устремился к хазарину, обнимая его. Тело Мстислава обожгло резким холодом ветра и дождя. Весь огонь сейчас был на тархане, будто он сам был из огня.

Гостята развернулся и огненной стрелой устремился во главу своего отряда, который безуспешно осыпали стрелами печенеги. Когда тархан поравнялся со своими воинами, они разом вспыхнули так ярко, что на мгновение варяг ослеп, а, проморгавшись, увидел огромного огненного пса с ястребиными крыльями, что мчался сквозь печенежскую орду, оставляя за собой лишь черный прах. Стрелы кочевников впивались в тело божества, превращаясь в угли практически мгновенно. Но каждая из них отнимала силы у зверя, и пламя постепенно угасало. Огромный крылатый пес остановился на холме. Из пасти его струилась кровь. Сейчас он больше напоминал странное животное из далеких южных земель, что похоже на ежа. Сотни обугленных стрел украшали бога-посланника. Радостное улюлюканье степняков, буквально мгновение назад отступавших, теперь приближалось. Пес повернул голову, посмотрел в сторону сотника. Затем, взмыв в небо, расправил огненные крылья, после чего ястребом обрушился на собравшихся противников.

На несколько мгновений Дикая степь озарилась белым светом, а затем раздался раскат грома такой силы, что уши воина не выдержали. Тонкая струйка крови потекла по мочкам, смешиваясь с дождевой водой. Ночь снова стала абсолютно тихой и темной. Вода и холод больше не тревожили сотника. Он последний раз глубоко вздохнул и упал, так и не выронив мечей.

***

Тощий старик, скованный цепями по рукам и ногам, казалось, спал, опустив голову на грудь. От трупа его отличали судорожные подергивания закрытых глаз. Внезапно тело его начало покрываться волдырями, кандалы краснели, а потом белели. От нечеловеческой боли старик издал истошный вопль, заставив троих стражников вбежать в спрятанную в пещерах темницу. Пленник будто горел изнутри. Закончилось все так же быстро, как и началось, оставив лишь запах жженой плоти и волос в подтверждение реальности происходящего.

Старик открыл глаза. Зрачки были скрыты за бельмами, но он уверенно повернул голову к стражникам и словно впился в них взглядом:

– Еще один пал! Осталось двое. Молниерукий может долго скрываться, вначале я позабочусь о Маре. Когда она ошибется – меня уже ничто сдержать не сможет. Вы точно не хотите встать на нужную сторону? – почти неслышный шелестящий голос старика стократно усиливался эхом. – Пока я предлагаю по старой… кхе… дружбе. Старший брат ваш давно мертв, а значит, мертва и данная ему клятва.

Один из стражников отошел от братьев и почти вплотную приблизился к старику. Подвешенный на цепях пленник попытался съежиться. Страж оказался в четыре человеческих роста, ладонь его почти со старика. Он брезгливо окинул взглядом то, что осталось от когда-то здорового мужа.

– Ты думаешь, мы не помним, что было в прошлый раз? Из всего рода выжили лишь четверо. Мы и Святогор. Клятву мы дали не нашему брату, а всему сущему! И смерть Святогора не отменит ее. Просто теперь у меня развязаны руки… – великан схватил ноги старика и с силой сжал их, покуда не побелели костяшки. – Брат всегда был слишком мягок. Особенно к тебе.

– Горыня, оставь его. Пойдем, – второй великан подошел к брату, все еще сжимавшему ноги пленника, и положил руку ему на плечо.

Горыня посмотрел на воющего от боли старика и разжал пальцы. Затем вытер руку о платок, будто прикоснулся к чему-то мерзкому и грязному.

Раздался хруст костей, и бывшие месивом ноги старика снова приобрели свои очертания.

Великаны вышли из темницы, оставив узника восстанавливаться в одиночестве. Когда стихли шаги, тень старика стала объемной, поднялась, отряхивая подол. Мертвая Лизавета стояла перед Владом. Лицо ее почти не выражало эмоций, но все же на нем читалась большая усталость.

– Не надоело играть в Кощея бессмертного? Сколько раз они тебе кости уже ломали? – тень заглянула пленнику в белесые пустые глаза.

Старик злобно зыркнул в ответ и сплюнул.

– Я и есть Кощей! Эта боль стоит того, чтобы ее терпеть! Навия. Пал Симаргл. Ты понимаешь, что это значит?

Тень промолчала.

– Боги теряют свою силу, Лизавета! – злоба начала разгораться в глазах Кощея.

– А нам-то что с этого? – казалось, она была удивлена.

– Не нам, а хозяину! Сегодня пал посланник богов. Теперь никто не заметит тебя, любовь моя.

– Он твой хозяин, а не мой, – тень фыркнула.

– Он стал моим хозяином, потому что я… – старик гневно повысил голос, но тут же успокоился. – Прости меня, Лизавета. Просто сделай то, что я прошу. Найди разбитую душу. Скоро мне пригодится новое тело. Если не ради меня, то ради наших детей.

Тень издала звук, который был похож на свист ветра от сквозняка, затем вытянулась в линию и исчезла под сводом пещеры.

Глава 2. Полон

Старый варяг сидел на завалинке и пытался здоровой рукой примотать что-то наподобие небольшого ухвата на культю, которой оканчивалось его предплечье. Он никак не мог справиться одной рукой, но просить о помощи у невестки или у челяди не позволяла гордость. Вдруг из дома выскочил мальчонка лет пяти и куда-то собрался бежать, но дед его окликнул.

– Годун, а ну-ка, подь сюда, помоги деду.

Недолго думая, Годун подлетел к старику.

– Деда, деда, скажи, а почему нас варягами кличут? – мальчонка забрался на колени кузнеца и придержал прихват у культи.

– Кхе, – старик посмотрел на приспособление на культе. Ухмыльнулся и погладил длинный ус. – Ну тут по-всякому, внучок. В мире много народов, и везде нас по-разному кличут. К примеру, ромеи, те, которых Святослав победил, нас варангами называют. И нурманов тоже. Им все равно, что у нас разные боги и разная правда.

– А нурманы тоже варяги? – Годун удивленно поднял глаза на деда.

– И да, и нет. Для ромеев – да. У них варанг значит «северянин». А для нурманов – нет. Они считают, что наш род идет от волка Фенрира, заклятого врага Одина – их главного бога. Потому нурманы нас называют варгами.

– Это поэтому наша дружина, когда в бой идет, словно волки воет? – Годун явно собирался заваливать вопросами деда до самого конца света.

– А вот об этом тебе тятя расскажет, когда вернется, а пока ступай-ка да матери теперь подсоби, – дед посмотрел в сторону реки и неожиданно помрачнел. Сняв внука с колен, он встал и ушел в кузню. Через некоторое время оттуда начал разноситься звон металла, перекрывая другие звуки в округе.

Для незваных гостей это стало настоящим подарком судьбы. Они напали неожиданно. Дюжина нурманов ворвалась на подворье с гоготом и криком. Старый кузнец схватил раскаленную заготовку меча, отбил брошенный топор, а ухватом отразил удар второго воина. Холоп-помощник кинулся на помощь, но в ту же секунду лезвие меча одного из нурманов вошло в его грудь. Старик завыл волком и бросился в атаку, атакуя то ухватом, то раскаленной заготовкой. Нурманы на секунду опешили, явно не ожидая такой прыти от старика с увечьями. И это промедление стоило жизни их товарищу. Дед ухватом ударил точно в горло воина, кинувшего топор, а меч вонзил в раззявленный рот. Шипение металла и запах паленой плоти вывели нападающих из ступора. Молодой ярл бросил хогспьет в спину старика. Удар был так мощен, что кузнеца бросило вперед, на выставленный противником щит. Удар топора по затылку оборвал жизнь однорукого старика.

– Смелый муж, в Вальхаллу попадет, – нурман вытер топор о рубаху деда и улыбнулся, – наверное. Ульв, как считаешь?

– Я думаю, заготовку можно засчитать за полноценный меч, – хмыкнул Ульв.

– Батя!!! – над утренним подворьем разнесся женский крик. К кузне бежала девушка, отталкивая разбегающихся холопов. Ульв хищно ухмыльнулся и подмигнул своему соратнику:

– Смотри-ка, Скиди, а кузнец-то богаче, чем мы думали! – Ульв спрятал меч. Опасности не было: разве девушка могла быть противником воинам севера, слава о которых гремела по всему миру. – Старику копье железное, а тебе, краса, копье Фрейра. Не бойся, тебе понравится!

Остальные викинги разразились хохотом.

– Ярл, ты потом нам оставь, не проткни ее навылет, как старика! – смех зазвучал еще громче. Ульв в пару прыжков преодолел расстояние от тела кузнеца до крыльца кузни и схватил девушку одной рукой, второй развязывая шнурок штанов.

– Давай, раздвигай ноги! А если будешь хорошо вилять, оставлю тебя себе. Хорошая тир всегда нужна.

Викинг уже почти повалил рыдающую девушку, как вдруг голое бедро ожгло острой болью. Ульв оглянулся. Из бедра торчал небольшой охотничий нож. Рядом со сжатыми добела кулаками стоял мальчишка.

– Беги, мамка! Беги! – тонкий мальчишеский голосок звучал твердо.

Ульв хотел было схватить малого за рубаху, но тот вцепился острыми зубами прямо в протянутую пятерню.

– Ах ты ж щенок! Бердвар, оттащи щенка на драккар и посади на цепь! Бешеная псина.

– Да это не псина, ярл, это какой-то лисенок. Я ему даже имя придумал – Хальфвард². Я себе его оставлю. Люблю боевых трэллов. Будет мне дом охранять вместо пса, а то нынешний уже стар. Да и за родича моего вирой будет. Никто не против?

Новая порция смеха огласила злосчастное утро. Нурманы отрицательно покачали головами. Годун попытался ударить державшего мать викинга, но крепкая затрещина растворила его мир во тьме.

Мальчик очнулся связанным на драккаре, в окружении холопов, которым не удалось сбежать. Годун услышал предсмертный женский крик и треск разгорающихся сена и дерева. Слезы наполнили его глаза; он сжал в маленьком кулачке оберег и начал молиться:

– Мара-богиня, я клянусь, что приведу этого убийцу и кину его к твоим ногам!

Оберег треснул, а произнесенная шепотом клятва из уст ребенка так сильно напугала холопов, что те поспешно отодвинулись подальше. Викинги запрыгнули на палубу с парой тюков, и драккар начал отплывать от берега. Мальчик, не моргая, смотрел на отдаляющийся горящий дом кузнеца на фоне мирного утреннего неба и шепотом повторял клятву. Тень Годуна, растянутая по палубе драккара, стала объемной и коснулась висков мальца.

– Спи! – шуршащий, еле слышный голос тени мгновенно погрузил ребенка в сон.

***

– Греки высаживаются на берег, – запыхавшийся и обливающийся потом юноша подбежал к статному черноволосому мужчине. – Их неисчислимое войско. Я насчитал больше сотни кораблей. Отец, наших людей не хватит.

– Мы и не должны выжить, Кирилл. Задача нашей крепости – продержаться как можно дольше, чтобы остальные воеводы смогли подтянуть дружины в Преслав, – Влад горько ухмыльнулся и протянул поводья своего коня юноше. – Вы с братом отправитесь гонцами к Симеону. Скажи, что греки привели морем великое войско. Возьми мать и сестру. Из вещей только то, что поможет выжить, но не замедлит вас. Ты должен быть быстр, словно заяц. Не медли.

С этими словами мужчина ударил ладонью по крупу коня. Тот с места сорвался в галоп, унося юного гонца по направлению к дому.

Воевода посмотрел в сторону воды, где греки уже начали разбивать лагерь и выгружать животных. Смутное чувство беспокойства, словно червь, исподволь точило его. Симеон теснил на севере венгров, а он, Влад, успешно отбивал все нападения греков тут, на Востоке. Дебелт – хорошая крепость, но не против мощной армии.

«Откуда у греков такое огромное войско? Неужели они смогли заключить мир с арабами? Или смогли их одолеть? Нет. Вряд ли. Иначе бы эта новость разлетелась по всему миру».

– Влад! – громкий отклик вывел воеводу из раздумий. – Влад! Посмотри! – тысяцкий указывал на закат, туда, где находился замок. Из-за крон деревьев поднимался черный дым.

– Они обошли нас! По коням! На Дебелт! Враг дома! – голос Влада, полный ужаса, пронесся над лагерем его войска.

И воевода, не обращая внимания ни на кого, запрыгнул на первого попавшегося коня и со всей силы ударил пятками по бокам животного. Скакун взбрыкнул, но, почуяв властного наездника, понесся во весь карьер по дороге к замку.

***

Резкая боль ожгла ребра Годуна. Сон ушел. Над ним стоял Ульв с тарелкой. Мальчик отвернулся, но запах рыбной похлебки проник в ноздри, и желудок заурчал:

– Так наш Хальфвард голоден, но строит из себя взрослого мужа? Похвально. Может, не трэллом сделаю тебя, а в хирд возьму. Когда норов укротишь, – ярл поставил миску рядом с Годуном и, отвернувшись, начал отдавать приказы хирду. Мальчик сел спиной к миске, но шелестящий голос снова прозвучал в голове.

– Ешь, тебе нужны силы, чтобы мстить. Если ты умрешь от голода, твоя семья останется неотомщенной! Ешь!

Не осознавая, что делает, Годун жадно припал губами к миске. Горячая жирная жидкость наполнила рот. Несмотря на то, что похлебка была пуста, она отлично утоляла голод. В считанные мгновения юный пленник осушил миску, и усталость снова разлилась по телу. Глаза сами закрылись, и, казалось, прошло всего одно мгновение, прежде чем мальчишка услышал крики.

– Впереди драккары русов!

– Одинова мошна! Под чьими парусами? – Ульв встал из-за весел и пошел к носу драккара.

– Рулаф Ладожский.

– Уберите мальчонку. Не нужно, чтобы конунг видел, что мы торговали железом на его земле.

Лодья Рулафа легко скользила по речной глади, весла были убраны, малая дружина варяжского князя возвращалась в Ладогу. Месяц минул с тех пор, как они вернулись из Диких степей. Здесь начинались новгородские земли, часть которых принадлежала варягам. Воины это чувствовали и вели себя расслабленно – брони были сняты, луки убраны, а оружие лежало в большом коробе рядом с кормчим.

Тяжелые думы терзали Рулафа: из трех лодей, которые отправлялись на призыв Великого князя, осталась одна. Кто-то обрел вечный покой в Степи, малая часть решила задержаться в киевской гриди. Среди варягов давно назревал раскол: многие поддерживали младшего Святославовича. Но были и те, кто принял сторону братоубийцы.

Рулаф же не поддерживал никого. Он не считал достойным Владимира, которого нурманы-побратимы называли Вольдемар, иначе бы он кинулся остановить вражду братьев. Он также не радел и за Ярополка, который свои амбиции ставил выше Правды. Но как бы боги ни рассудили, они были его родичами. И он не должен был выбирать между ними. А тех варягов, что встали на сторону Ярополка, он не имеет права останавливать. Кому нести службу – выбор каждого воина. Он понимал их. Уже год ходили слухи, что Владимир возвращается на Русь с большой дружиной нурманов, и многим это не нравилось. Особенно варягам.

– Впереди лодья нурманов, белым машут! – воскликнул впередсмотрящий, выводя князя из горестных дум. Вокруг раздавались приказы.

– Гридь, брони вздеть!

Дружина, как единый организм, облачилась в кольчуги и сняла с бортов щиты.

– Белый-то белый, но их Бог – Бог Лжи! – старший десятник Боян последнюю фразу сказал вполголоса, чтобы его смогли услышать только сам князь и княжич Виги.

– Добро, Боян, согласен с тобой, – проговорил Рулаф.

Вскоре корабли подошли на достаточное для переговоров расстояние.

– Кто такие? Откуда и куда идете? – сильный басовитый голос Ладожского князя прозвучал над водной гладью.

– В Хольмгард из Нидароса. Везем трэллов и оружие. Все законно, – вдруг нурман резко обернулся на возникшую возню и суету на драккаре. – Уберите щенка! Хель его побери! Лови сучоныша!

– Ложь, Князь! Тати они! – на борту появился малец с распухшим от побоев лицом. – Они моего деда и мамку убили!

В следующий момент паренька попытались схватить за волосы, но тот, увернувшись, прыгнул в ледяную воду. Один из викингов примерился было зацепить его гарпуном.

– Стоять! – рык Ладожского князя заставил вздрогнуть не только нурманов, но и варягов, начавших было натягивать тетивы на луках. В этот момент на поверхности воды появилась голова мальца, отплывающего от драккара.

– Виги, помоги хлопцу, – вполголоса сказал Рулаф, а в полный голос прибавил: – Так вы говорите, на торг? Уж не железом ли вы холопов купили?

– Нет, ярл, мы честные купцы. Этот щенок шел вместе с бабой и дедом. Они слабые были, мы их уже в конце брали. Как померли, так мы их в море и скинули. А этот успокоиться не может уже неделю. Забирай его в знак дружбы, – нурман, красный от гнева, смотрел в спину плывущему мальцу. – Может, вы его усмирить сможете, у нас от него только хлопоты, а дорога дальняя.

– Не ярл я тебе, а князь Ладожский Рулаф.

– Мое почтение, конунг Рулаф, – Ульв поклонился. – Я наслышан о тебе и твоем отце. Мое имя Ульв Арнбьорнсон, по прозвищу…

– Мне плевать! – перебил нурмана князь. – Я не хочу знать имя того, кто будет кормить раков. Сначала поклянись именем Тора, что этот парень раб!

Ульв гневно посмотрел на Рулафа, но почти сразу вернул самообладание. Он не был ульфхеднаром или берсерком, а его потрепанный хирд вряд ли бы успел хоть что-то сделать: варягов насчитывалось три полных десятка, да две дюжины на румах. Не лучший момент, чтобы отправиться к Одину.

– Не думаю, что этот щенок рабыни достоин внимания Тора и остальных богов. У них явно есть дела поважнее. Но я не возьму слова обратно – он теперь ваш трэлл. Я очень надеюсь, конунг Рулаф, что когда-нибудь мы встретимся при иных обстоятельствах. И, возможно, ты захочешь нанять мой хирд, – доброжелательно произнес нурман и процедил почти шепотом, – а потом я заставлю тебя проглотить свой поганый язык.

– Хорошо, Ульв Арнбьорнсон, но до тех пор, пока у тебя не будет кого нанимать, я запрещаю тебе и твоим людям вести торговлю на моих землях! – с ухмылкой произнес князь, который умел читать по губам и отлично знал нурманский.

Тем временем парнишку уже втащили на лодью, вытряхнули из мокрого тряпья и растирали отрезом грубой шерсти, чтоб быстрее согрелся.

– Как зовут тебя, отрок?

– Годун, – шмыгнув носом, парень поднял гордые голубые глаза на князя. – Мстиславич. Мой тятя у князя сотником был. Да с похода не вернулся пока, – малец снова шмыгнул носом и разревелся. – Если бы он был дома, он бы спас мамку!

Виги ошеломленно переводил взгляд с мальчика на князя. Рулаф посмотрел на гордого варяжонка, достал кинжал и протянул рукоятью Годуну.

– Служи мне мечом так же, как твой отец служил мне. Я верю, что сам Перун устроил нам эту встречу! – сдавленным от неожиданности голосом произнес князь.

Годун по-детски удивленно захлопал глазами и, оторвав взгляд от кинжала, посмотрел на князя. Потом взял за рукоять двумя руками, перевернул и отдал кинжал обратно Рулафу.

– А где мой тятя? – Годун смотрел на князя. – Он придет?

Рулаф молча отвернулся и посмотрел куда-то на юг. Но вдруг Виги подхватил парнишку на руки. Сердце княжича рвалось на части.

– Я твой тятя. Я уже пришел.

Годун посмотрел на молодого мужчину с подозрением, но усталость, накопившаяся за эти дни, и осознание потери взяли верх, и мальчик опять разрыдался. Он обхватил шею княжича и хлюпающим голосом произнес:

– Ты нашелся, тятя. Почему ты так поздно?

Гнев на нурманов обуял Виги, и он уже собрался было отдать приказ, чтобы лодьи его отца пустились в погоню за драккаром татей, но князь не позволил.

– Сейчас не время для мести, сын. Мы дали слово, что не подвергнем опасности наших гостей, – с этими словами он указал в сторону молодой девушки, кормящей младенца под натянутым куском ткани. Девушка что-то тихо напевала и, казалось, не обращала внимания на происходящее вокруг. Но вдруг она подняла голову и обратилась к Годуну:

– Ты устал, малыш? Иди к нам. Познакомишься с моим сыном.

Годун, все еще хлюпая носом, посмотрел на Виги, затем на Рулафа. Князь кивнул, и Виги поставил мальчика на палубу, подталкивая в сторону Парсбит. Годун никогда прежде не видел таких женщин, как эта: черные вьющиеся волосы заплетены в толстую косу, мешковатая одежда, из-под длинной юбки не видно даже обуви. А на груди висели странные обереги: один был похож не то на цветок, не то на ладонь, второй напоминал звезду с шестью углами.

– Нравятся? – голос женщины заставил посмотреть ей прямо в глаза.

Мальчик обомлел. Голубые глаза с желто-оранжевым цветком вокруг зрачка, казалось, принадлежали сказочному существу, а не живому человеку. Цветок радужки, словно живое пламя костра, двигался.

– А вы кто? – Годун забыл об усталости и печали, его охватила детская любознательность. – Волхва?

Девушка засмеялась тихим, но мелодичным смехом:

– Что ты, я обычная женщина. Меня зовут Парсбит, а тебя как?

– Я Годун. Ты очень красивая, Парсбит.

Девушка снова улыбнулась, и от этой улыбки на душе Годуна стало тепло и спокойно.

– А это кто? – маленький варяг указал на младенца.

– А это мой сын. Его зовут Бача. Мальчик, если по-вашему.

Годун нагнулся, чтобы разглядеть Бачу. Младенец посмотрел волшебными, как у матери, глазами и заулыбался новому знакомому, почти одновременно с этим обмочив покрывало, в которое был завернут.

– Он мне нравится. Можно я буду ему старшим братом? – Годун серьезно посмотрел на девушку, потом на стоявшего неподалеку Виги. – Я буду его защищать и обучать сражаться.

Варяжский княжич потрепал голову названого сына, подмигнул девушке и серьезно ответил:

– Ну только если старшим.

– Я тоже не против, Годун. Будь братом моему сыну! – голос девушки прозвучал одновременно и в ушах, и голове варяжонка. От этого голоса по телу мальчика пронеслись всполохи огня, вытесняя из нутра темное существо, напоминающее среднего размера ящерку. Ящерка молниеносно спряталась в тени Рулафа. Годун поднял руку и попытался обратить на это внимание старших, но не успел. Мир пошатнулся, и мальчик провалился в беспамятство.

* * *

– Влад! Огнепес не умер! Он переродился! – женская тень поднялась по стене и замерла напротив прикованного на цепи старика.

– Симаргл не Жар-птица. Если он умер, значит умер. Я сам это видел!

– Я тебе говорю, что переродился! – повысила было голос Лизавета.

– Эта хитрая псина могла оставить семя. Ты нашла новое тело? – согласился Кощей.

– И да, и нет, милый. Я нашла того, кто сможет освободить тебя. Но он еще слишком мал, – тень подумала про мальчонку, в душе которого начинало прорастать черное зерно.

– О, время! Это все, чего у меня в избытке. Ты должна сделать все, чтобы малец дожил до того возраста, когда он будет готов, – старик улыбнулся, оскалив обломки зубов.

– Там есть маленькая проблемка, – замялась собеседница. – Я не могу к нему прикоснуться!

– Не важно. Веди его снами, управляй его окружением. Позаботься, чтобы он был в безопасности до нужного момента!

Женская тень превратилась в змеиную и просочилась в щель между камнями. Когда она исчезла, старик безумно рассмеялся, и тут же из прохода вышел огромный воин, закатывая рукава.

– Ну, не обессудь, Кощей. Я тебя предупреждал.

Через мгновение из пещеры донесся хруст костей и нечеловеческие вопли боли.

Глава 3. Детский

Годун открыл глаза и осмотрелся. Он понял, что находится в покоях. Мальчик не сразу вспомнил, как попал в Ладогу, а определить, сколько времени провел в беспамятстве, не смог. Рядом с его кроватью слышалось тихое посапывание, и, повернув голову, малец увидел две колыбели. В одной он сразу же узнал маленького смуглого Бачу, а в другой мирно спал незнакомый ему розовощекий и голубоглазый малыш.

– Слава Элохиму, ты проснулся. Ох, и напугал ты нас, Годун, – голос был уставший, но оттого еще более участливый.

Парнишка перевел взгляд. У изголовья кровати сидела Парсбит, в руках она держала кувшин воды и лоскуты ткани для примочек. Девушка теперь выглядела по-иному: волосы все так же убраны, но теперь они лежали двумя косами на плечах. Не было пыли на лице, глаза по-прежнему сияли огнем. Но сейчас она казалась более уставшей, чем в их первую встречу на лодье.

Юная женщина улыбнулась и продолжила:

– Страшная стала, да? Не переживай, это от плохого сна. Мальчишки совсем неугомонные.

– А кто это? – Годун указал пальцем на розовощекого младенца.

– Это Ратибор, сын Рулафа. Твой родич.

– А почему он тут? Где его мама?

Девушка хотела что-то сказать, но осеклась и нервно затеребила кончик косы.

– Она умерла, да? – Годун с сочувствием посмотрел на малыша. – Как и моя мама. Я буду его охранять и заботиться о нем. И о Баче. Слово воина.

С этими словами юный варяг потянулся за ножом, который обычно висел сбоку на поясе. Не обнаружив его, Годун смущенно посмотрел на Парсбит.

– Ой… Теперь клятва не сработает?

– Ты очень смелый и добрый, Годун. Бог услышит твою клятву, даже если ты не сожмешь оружие. Слова должны быть на сердце, а не на клинке, тогда их сила нерушима, – девушка улыбнулась, преодолевая усталость. Она взяла со стола миску с остывшей кашей и протянула варяжонку.

– Ты еще не до конца окреп, нужно больше есть и набираться сил.

Годун хотел было отказаться, но в животе заурчало, и слюни сами собой наполнили рот. Парсбит уже собралась покормить мальчика как маленького, но тот перехватил ложку и быстро принялся опустошать миску. За этим занятием и застал его Виги. Тихо открыл он двери в опочивальню и оперся на откос.

– Ну наконец-то! Очнулся! Доедай и пойдем. Негоже мужу на женской половине дома находиться, если он не собирается лежать, – княжич подмигнул девушке, отчего та зарделась. Затем заговорщическим шепотом добавил: – Ты же не собираешься пропустить свой день посвящения?

– Посвящения? – Годун опустил ложку, и глаза его засияли.

– Ну а как же? Сегодня князь детских набирает, и ты в первых рядах.

Мальчишка радостно взвизгнул и с мольбой посмотрел на Парсбит.

– Можно? Мне уже лучше! Я уже набрался сил. Честно-честно!

Девушка, все еще с румянцем смущения на щеках, не сводила взгляда с молодого княжича.

– Конечно, можно. Одевайся и беги за батей.

Годун со всей детской серьезностью подошел к подготовке: красная рубаха и тканый пояс с ножом на нем. Шкура волка на плечи – бравый воин Годун готов!

– А портки где забыл? Или ты с голым задом на посвящении будешь? – Виги со смехом наблюдал за подготовкой названого сына.

Годун смутился и принялся натягивать шаровары, которые никак не хотели поддаваться. После очередной тщетной попытки он посмотрел на смеющихся взрослых.

– Вам бы все хиханьки. Нет бы помочь человеку. Эх вы.

Виги сложился пополам в приступе хохота, а Парсбит, приняв серьезный вид и заикаясь от смеха, обратилась к мальчику:

– Воин позволит мне помочь ему натянуть портки?

Дождавшись ответного кивка, девушка одной рукой приподняла мальца под мышки и быстро натянула штаны, ловко подвязав их другой рукой.

– Благодарю, красна девица, – облаченный для посвящения будущий воин с абсолютно невозмутимым и серьезным видом поклонился своей помощнице, после чего посмотрел на княжича. – Я готов. Ведите.

Теперь уже была очередь Виги сдерживать смех и подыгрывать парнишке. Открыв дверь, он указал рукой на лестницу в конце коридора, дождался гордо прошагавшего мимо Годуна, повернулся к смеющейся девушке и подмигнул. Парсбит снова зарделась и отправила княжичу воздушный поцелуй.

Годун вышел во двор детинца, который был полон воинов всех возрастов: от детей, как и он сам, до седых синеусых варягов. Виги подтолкнул названого сына в сторону группы мальчишек лет пяти-семи, а сам направился к центру двора в сторону небольшого загона. Как оказалось, сегодня княжич должен был получить свой пояс и золотую гривну. Да, он участвовал в походах и даже водил десяток и сидел за столом старшей гриди. Но лишь потому что княжич, а не старший.

Виги облачился и прошелся взглядом по собравшимся. Встретившись глазами с Годуном, он подмигнул мальчику. В загон зашел взрослый воин, пяди на две выше княжича и с сединой на висках. Его Годун видел на лодье князя. Кажется, это был кормчий. Он кивнул княжичу, и оба повернулись к крыльцу, на котором уже стоял сам Рулаф:

– Бой до первой крови. Не калечьте друг друга, вам еще ворогов бить, – князь поднял руку и резко ее опустил. Воины разошлись по углам, надевая шлемы.

Кормчий выставил вперед щит. Виги же, напротив, опустил свой и чуть присел. Гуськом он двинулся на гридня, аккуратно уходя вбок. Кормчий, будучи опытным бойцом, сразу раскусил план княжича, так же аккуратно начал поворачиваться, направляя меч в сторону Виги. Расстояние между бойцами постепенно сокращалось до необходимого минимума.

Мощный удар щита о щит ознаменовал начало схватки. Виги нижним ударом устремил клинок в опорную ногу противника, но кормчий немыслимым для Годуна образом подпрыгнул. Пропустив оружие под ногой, он ступней уперся в щит Виги и сбил княжича. Молодой воин, получив направление, кувырком назад ушел от молодецкого удара мечом сверху. Снова небольшое затишье, и аккуратный танец двух воинов. В этот раз первый в атаку пошел кормчий. Поняв, что он может задавить молодого противника массой, опытный боец ринулся на таран, целя своим щитом в щит Виги. Княжич резко подался в сторону, пропуская тяжелого противника мимо, и подставил подножку. В развороте Виги ударил мечом в тыльную часть шлема пролетающего мимо кормчего. Получив дополнительное ускорение, воин приземлился зубами в кромку собственного щита.

Шумевшая толпа вмиг замолчала, наблюдая за лежащим кормчим. И радостно заулюлюкала, когда тот поднялся, сплевывая кровавую юшку. Воин открыл рот и пальцами достал обломок переднего зуба.

– Любо, княсь! Вигислав достоин сидеть за нашим столом, – каждое его «с» сопровождалось присвистом.

– Любо! – возликовала старшая гридь.

Виги с радостью и гордостью посмотрел на отца. Но улыбка почти сразу сошла с лица княжича – князь сидел хмурый. Рулаф поднял руку, и воины притихли.

– Я перед боем дал два условия: до первой крови и без увечий. Десятник младшей гриди Вигислав Рулафович не выполнил оба.

Толпа удивленно загудела. А князь продолжил:

– Первая кровь появилась у него, когда он неудачно кувыркнулся и порезался своим же клинком, – Виги с изумлением взглянул на собственные ноги и обнаружил царапину, из которой тонкой струйкой сочилась красная жидкость.

– Второе условие он нарушил, выбив зуб княжескому старшему гридню и кормчему, за что следует уплатить виру в размере трех кун.

Виги побагровел и попытался что-то сказать, но бывший соперник положил ему руку на плечо.

– Молщи, сейщас он княсь, а не тятя.

– Посему я не могу принять Вигислава в старшую гридь.

– Не любо, Рулаф, – неожиданно прозвучавший старческий голос в полной тишине заставил всех обернуться.

В дверях детинца стоял старик с длинными сизыми усами.

– Не любо, – повторил старик. – По Правде оно, конечно так, да не так. Тут надо учитывать мнение старшей гриди и самого кормчего. Как я вижу, у них нет возражений. Да и желания виру взимать с княжича – тоже. Так-то выходит, что тут правда за воинами и родичами, а не за княжеским словом.

– Ты как мой отец говоришь али как ведун Перунов? – Рулаф прищурил глаза. Только сейчас Вигислав увидел легкую ухмылку на губах князя.

– Как ведун, конечно. Как отец я бы тебя хворостинами по двору гонял, да возраст не тот. Неча моего внука стыдить при родичах.

– Ну, так тому и быть, если старшая гридь не против, и Свейн не хочет взимать виру…

– Не хощу, княсь. С ним ф друщине я больсе с походов насобираю, щем с виры са суб.

– Ну раз так, то Вигислав Рулафович, подойди ко мне. Я тебе золотую гривну вручу.

Виги стоял с поникшей головой и не сразу понял, что произошло. Пока Свейн не подтолкнул его в сторону улыбающихся отца и деда.

– Любо! – князь надел на шею Виги золотой брусок на конопляной веревке.

– Любо! – все собравшиеся на дворе детинца, включая радостного Годуна, вторили князю.

Следующими выходили детские, которые пытались получить пояс отрока. Из тринадцати человек свои поединки выиграли лишь двое. Остальные проигрывали не потому, что были плохо подготовлены: напротив, слишком заученно выглядели их атаки. Более опытные подростки легко читали действия детей и с легкостью парировали выпады. Но двое парней удивили даже бывалых – один являлся то ли даном, то ли нурманом, представили его племянником какого-то ярла Трюггви. Бой его был затянут и скучен. Противники, которые выбрали одинаковое оружие – щиты и топоры, долго ходили друг вокруг друга. Пока отроку это не надоело и он не напал на детского скандинава, за что поплатился и получил тренировочным топором аккурат в ухо. После удара торопыга слегка окосел и шлепнулся лицом в песок, чем вызвал взрыв хохота зрителей.

Второй – варяг. Года на три старше Годуна. Маленький и щуплый на вид, он с легкостью управлялся двумя мечами. Точнее, мечом и саблей. Против него вышел большой розовощекий отрок с жиденькими усами. Если бы не шрам через всю щеку, его можно было бы принять за детского, просто очень большого. Он улыбнулся, взял щит и копье и ринулся в атаку. Младший соперник мечом отразил выпад копья, а саблей ударил по жилам на незащищенных ногах громилы. Жуткий крик отрока заставил старших гридней выбежать на поле поединка. Несмотря на то что оружие было учебным, малец смог покалечить розовощекого. Причем по опечаленным лицам старших гридней стало понятно, что парень уже никогда не будет полноценно передвигаться, ведь деревянная сабля пришлась в аккурат над пяткой, перерезав ножные жилы.

Победителя за ухо выводил из загона поджарый варяг с седыми длинными усами.

– Твой отец гордился бы тобой, но я не твой отец! Ты почто мальца изувечил? А если он ходить не сможет?

– Тогда я буду заботиться о его роде и делиться добычей, – несмотря на то, что парень шел на носочках с запрокинутой набок головой, он казался абсолютно спокойным, – это ведь по Правде.

– Святополк! Отпусти братича³! – Виги пробивался сквозь толпу варягов. – Отпусти, говорю!

Седой варяг отпустил паренька. Ухо, за которое держал дядька-пестун⁴ своего подопечного, стало раза в два больше второго и цветом напоминало сливу.

– Виру требовать будешь, княже?

– Нет, наоборот. В отроки хочу взять. Да десятником над детскими сделать. Мало кто двумя мечами орудовать нынче способен. Станешь обучать и этого, – он вытянул из толпы детей Годуна, – и десяток, в который его зачислят.

– И чем этот малец от других отличается? – Святополк прищурился и оценивающе окинул взглядом мальчишку.

– Это сын Мстислава и мой названый сын. Прошу как друга, а не служивого.

Седой изменился в лице и помрачнел.

– Я жизнью обязан твоему тяте, малец. Пусть так. Мой братич будет учить тебя и присматривать, – он повернулся к недавнему поединщику, – отвечать за него и этот десяток своей головой и не только перед князем, но и передо мной и всем родом. Понятно, Варяжко?

– Да понял я, понял, стыря⁵. Наказание принимаю.

 Годун стоял и ждал своей очереди, выбирая оружие. За этим занятием он не заметил, как к нему подошли Виги со Святополком и худощавым бойцом:

– Что делаешь, малец?

– Думаю, с чем биться буду, – ответил мальчик, не переставая разглядывать деревянный меч. – Мне кажется, этот хороший, да?

Взрослые переглянулись с улыбкой, а худощавый парнишка ответил:

– Драться надо потом, когда из детских в отроки переходишь. В детские берут без испытания боем. Ты Годун?

Мальчик опустил меч и удивленно посмотрел на говорившего:

– Он самый. А ты, Варяжко, добротно отделал того борова.

– Не добротно, – вмешался седовласый. – Мы одна дружина. Мы должны прикрывать друг друга, а не калечить. Паренек теперь со службой, скорее всего, закончит и будет в поле коров пасти.

– Ой, – в глазах Годуна промелькнул ужас. – Он больше не будет воем?!

– Я не хотел, – Варяжко покраснел и опустил глаза. – Ты сам меня учил, стыря. Если противник открылся, бей. Он открылся. Ноги из-за веса у него слабые. Вот я и ударил. Кто ж знал…

– Не кори себя. Просто теперича тебе за вас обоих службу нести. И половину от своей добычи ему отдавать. По Правде так будет, – Виги потрепал новоиспеченного отрока за чуб.

На площади прозвучал призыв подойти всем, кто хочет стать детскими, и Виги подтолкнул названого сына в спину:

– Давай, тебе пора.

Когда Годун вышел из толпы на площадку, усыпанную песком, он увидел группу детей. Пара дюжин мальчишек, смущенно переступая с ноги на ногу, стояла в ряд. Лишь четверо ребятишек сбились в кучку и немного обособленно. Среди них была девочка.

– Вам особое приглашение нужно? Встали в ряд! – Рулаф грозно посмотрел на четверку, и ребятишки, потупив взгляд, заняли место в строю. – Хорошо, а теперь рассчитайтесь на первый-третий.

– Первак.

– Вторяк.

– Третьяк.

– Первак, – мальчик рядом с Годуном обозначил свой порядковый номер и повернул голову в сторону соседа.

– Вторяк, – Годун повторил процедуру, передав слово следующему.

– Третьяк.

Так продолжалось до тех пор, пока последний в ряду не озвучил свой номер.

– Перваки, шаг вперед. Вторяки, на месте. Третьяки, шаг назад, – голос князя был так же тверд, но судя по улыбкам старших варягов, эта процедура умиляла всех собравшихся. – Запомните всех, кого вы видите по левое и правое плечо. Теперь это ваша семья. Ваш десяток. Подойдите друг к другу.

Годун увидел, как к нему подходят несколько ребят и та самая девочка, которая стояла в обособленной четверке. Всего их десяток насчитывал восемь человек. И семь из них с интересом наблюдали за восьмой участницей:

– Как тебя зовут? – Годун заговорил первый.

– А почему ты решила, что можешь стать воином? – спросил второй мальчик, с желтой, словно солома, копной волос.

– Преда меня зовут, – девочка горделиво вздернула носик и повернулась ко второму. – А ты с чего взял, что сам воином станешь, мешок с соломой?

Мальчик покраснел и замахнулся, как тут же маленький кулак прилетел ему в грудь, заставив с громким оханьем плюхнуться на пятую точку. Он пытался выдохнуть, но получались только вдохи. Лицо его быстро побагровело, а на глазах проступили слезы.

– Предслава! – молодой мужской голос прозвучал резко и твердо.

Соломоволосый наконец смог выдохнуть и разрыдался. А девочка после обращения мужчины, видимо, отца, опустила голову, но в глазах читалось ликование.

Взрослый присел на корточки к рыдающему мальчику, чуть отодвинув Годуна:

– Не реви. Ты же воин, – и обратился к девочке: – Ты зачем его ударила?

– Он сам виноват, – Годун встал рядом с Предславой, обращаясь к мужчине. – Негоже на дев руки поднимать, даже если в шутку. Она поделом его огрела. Был бы расторопнее, пострадал бы меньше. Не за что ее бранить.

Отец девочки приподнял бровь и подмигнул дочери:

– Ты посмотри на этого смельчака. Незнамо, кто перед ним и за кого заступается, а на рожон лезет.

– А почто мне знать, кто ты, коли за Правду дочь свою ругаешь, а обидчика защищаешь?

Мужчина расхохотался и, поднимая соломоволосого, обратился к Годуну:

– Ты чей будешь, вой? Я хочу тебя в зятья, когда подрастешь, да только знать надобно род твой.

– Зачем в зятья? – мальчик потупил взгляд и смущенно покраснел, покосившись на улыбающуюся Преду.

Только сейчас он заметил, что вокруг них собралась толпа воинов и наблюдает за происходящим. Рулаф вышел вперед, также улыбаясь:

– Из моего рода он, Владимир. Подойдет такое родство?

Мужчина, просияв, поклонился князю:

– От такого рода только остолбень откажется.

Многие начали смеяться, включая Предславу, а Годун стоял, заливаясь румянцем:

– Чего это меня сватать решили? Я ж не знаю, кто ты. Вдруг мне твой род не подойдет.

Владимир и окружающие взорвались от хохота, а Предслава, улыбаясь, ткнула в плечо своего защитника:

– Мой тятя – Владимир Святославович, князь Новгородский. Подходит тебе такой род?

Годун побледнел и с ужасом посмотрел на Рулафа, а потом на смеющегося Владимира:

– Подходит, наверное. Но я еще не хочу жениться.

Лишь один мужчина не смеялся. Отец соломоволосого стоял, понурив голову:

– Княже, прости моего сына за невежество. Позволь, я его из десятка заберу и выпорю.

Владимир удивленно посмотрел на удрученного отца:

– Так не в моем десятке он, а у Рулафа. Ему судьбу своих воинов решать.

– Останется он, – Рулаф рассек рукой воздух, показав, что решение окончательное. – Дела десятка – это дела десятка. Тут должен десятник разбираться, а не княжеский совет.

Громкий вздох подходящего Варяжки заставил старых воинов вновь рассмеяться.

– Пойдемте. Я вас отведу в детинец. Будем знакомиться, – затем отрок повернулся к Преде: – А тебе отдельную комнату выделят на женской половине. Будешь приходить в детинец по утрам, а почивать там.

На следующее утро, когда солнце еще только пробивалось сквозь кроны вековых деревьев, десяток Варяжки, где находился и Годун, уже собирался в общей зале и готовился к завтраку. Все детские едва не прыгали от радости – впервые они будут есть за единым столом с дружиной. Годун вошел в трапезную вторым и сразу начал взглядом искать Вигислава. Княжич стоял рядом с Владимиром и Рулафом, которые о чем-то спорили. Подойдя ближе, новоиспеченный детский услышал окончание спора старших:

– Я понимаю твою обиду, Владимир, – Рулаф положил руку на плечо родича. – И я признаю, что ты вправе взыскать виру за Олега. Но он – твой старший брат. Мое положение не позволяет мне вставать между вами. Вы – крови Святослава. Твое право на Новгород я поддержу. Но на Киев с тобой не пойду, уж не серчай.

– Ты всегда шел путем разума, сродник. Не серчаю я, но кручинюсь. Волю твою принимаю.

– А я – нет!

Оба князя повернулись на Виги.

– Можешь от меня окончательно отказаться, тятя. Мой меч и моя дружина пойдут с тобой.

Вигислав достал свой меч и повернул рукоятью в сторону Владимира.

Владимир посмотрел на Рулафа. Ладожский князь тяжело вздохнул, но кивнул.

– Коль воин хочет поменять дружину, князь не вправе ему мешать. Такова Правда.

Владимир взял меч и кивнул:

– Да будет так. Я принимаю тебя и твою дружину.

Рулаф не взглянул на сына, лишь сжал чуть сильнее плечо Владимира, после чего отвернулся и направился к своему столу.

Годун, наблюдавший за этим, не решался подойти. Виги сам приблизился к мальцу и потрепал за волосы:

– Ты все слышал, да?

– Мы уходим?

– Не все. Только я с Парсбит и парой человек. Ты останешься здесь.

– Но…

– Не время, Годун, – стоящий рядом Владимир перебил парнишку. – Набирайся сил и усердно учись. Обязательно возьму в свою дружину, когда подрастешь. А Вигислав приедет к тебе еще не раз.

Князь снова улыбнулся, как будто ничего не произошло:

– Ну и кому я еще могу доверить важное задание по защите княжьей дочки? Справишься?

Мальчишка посмотрел на княжича, затем нашел взглядом сидящую на скамье с его десятком маленькую княжну.

– Справлюсь, княже.

Когда трапеза завершилась, дружина Владимира и все, кто к ней решил примкнуть, вышли из-за стола, поблагодарив князя Рулафа.

– Спасибо, родич, за прием теплый, но время не ждет, – князь Новгородский протянул руку хозяину дома. – Ты не передумал?

– Нет, Владимир. Это ваши семейные дела, хоть и аукнутся они всем нам, – Рулаф мрачно посмотрел на стоящего за спиной Владимира сына. – Негоже нам вмешиваться в ваши с братом дела. Даже если я понимаю и принимаю твое право на виру за родича. Я должен заботиться о своих людях и своем городе.

– Добро, Рулаф. Да будет так.

Через три четверти часа лодьи и драккары Владимирова войска отправились вниз по течению. С темного неба хлестал дождь. Острые, словно ежовые колючки, капли били в лицо маленького варяга, провожающего взором последнюю лодью. Сквозь дождь было почти не разобрать фигур, но он продолжал вглядываться туда, где должен был стоять Вигислав. А рядом наверняка замерла Парсбит с Бачой на руках и смотрела на причал. Его, Годуна, мама и папа должны были думать о нем, когда уходили. Сам того не желая, он заплакал.

Вдруг чья-то тяжелая ладонь легла на его плечо. Годун вздрогнул и поднял глаза. Рядом с ним на причале стоял князь Ладожский с Ратибором на руках. По щекам старика стекали струйки воды – то ли от дождя, то ли от тихих отеческих слез.

– Дай боги, свидимся, Виги. Дай боги, в этом мире.

Часть 1 “Годумил”

Глава 1. Чужой Бог

Зеленая стена леса начиналась от самой кромки воды. Вершины могучих вековых деревьев буквально пронзали хмурое серое небо, заставляя его проливаться мелким колючим дождем, от которого озерная гладь покрывалась зыбкой рябью.

Под навесом неспешно плывущей лодьи спал воин. Глаза под закрытыми веками судорожно двигались, желваки напрягались, а костяшки сжатых кулаков побелели. Все выдавало беспокойный сон.

***

Годун посмотрел на протянутый слепой колдуньей металлический диск, отливающий серебром и украшенный по ободку затейливой вязью незнакомых символов. Никогда прежде такой диковинной штуковины видеть ему не приходилось, даже в Царьграде. Нет, ему попадались тарелки целиком из золота и отполированные так, что в них можно было любоваться как в зеркало. Но данная вещица явно предназначалась для иного.

– Это что? – Годун повертел диск в руке и поднял недоуменный взгляд на ведунью.

– Тарелка, – женщина пожала плечами с абсолютно невозмутимым видом.

– Вижу. Зачем она мне? Я попросил тебя показать того, кто стоит за всем этим. Где я могу его найти и как его убить. А это подобие блюда мне на что?

Ведьма усмехнулась, поставила тарелку на стол и положила на нее яблоко.

– А теперь смотри, Пушистый, – ведунья сделала несколько движений руками, и яблоко, словно живое, начало кататься по плоской поверхности. Через некоторое время отражения усатого воина, в ком Годун узнал себя, и слепой колдуньи начали размываться, вместо них возникло расплывчатое изображение, в котором проглядывались сводчатые стены каменного погреба. Годун видел такие у ромеев и болгар. Еще через несколько оборотов яблока из марева начали проявляться фигуры, а в голове Годун услышал все, что происходило в видении.

В тесном каменном подвале их было двое: крепкий муж с собранными в косу черными длинными волосами и седовласый короткостриженный некто – по кровавому месиву на месте лица понять, кто это, было трудно. Длинноволосый повернулся к бочке и, зачерпнув ледяную воду ковшом, жадно осушил его одним глотком.

– Монах, я понимаю, что ты готов принять мученическую смерть. И знаешь, это даже похвально. Не многие вои выдерживали подобные допросы. Но и вопрошающему грош цена, коли он пленника до смерти замордует. Допрос – это целое искусство! – короткий взмах шипованной перчатки, чавкающий звук разрываемой плоти и еле слышный стон узника. – Вначале нужно сломить волю человека. У каждого свои страхи: кто-то боится боли, кто-то смерти, – еще один удар, – они ломаются еще до начала допроса, отрекаются от рода, богов… Так, ты куда уходишь?

Черноволосый придержал голову пленника, безвольно свесившуюся на грудь, зачерпнул в ковш воды и плеснул в лицо, точнее, в то, что от него осталось. Мученик дернулся и снова застонал.

– Вот и славно, а то уйти посреди разговора – проявление высшей степени неуважения к говорящему, – мучитель оперся спиной о стену и снял перчатки. – Так, на чем ты меня перебил? – он наигранно нахмурился, делая вид, что пытается вспомнить, на чем остановился. – Ах да, искусство допросов. Так вот, монах, ты не из этих. Ты не боишься смерти. Ты прям ее желаешь. Считаешь, что твой Бог примет тебя и усадит подле себя?

Слово «Бог» черноволосый прямо выплюнул.

– Думаешь, умерев в муках, обратишь Его внимание на себя? Твой Бог слеп, монах! – лицо истязателя исказилось от ярости. – Он оставил наш мир! Он ненавидит нас и приносит нам только страдания.

– Это не так, Влад… – еле слышный шепот монаха прозвучал необычайно спокойно для человека в его положении. – Ты не прав. Позволь, я…

– Не позволю! – Влад сорвался на крик, брызжа слюной. – Где Он был, когда они убивали мою жену? Где, я спрашиваю? А где Он был, когда надругались над моей дочерью, искалечив ее тело и разум? Где, монах?! В чем проявилась Его любовь?

Черноволосый с силой пнул монаха, который был привязан к стулу. От удара ножки надломились, и пленник повалился назад, стукнувшись головой о каменный пол. Череп хрустнул, словно спелый арбуз.

– Ну нет. Я тебя еще не отпускал! – Влад протянул вперед руку, и над телом появилось белесое туманное облако, в котором проступали очертания седовласого узника. – Твой Бог меня предал. И я познал другого, Настоящего! Он даровал мне силу, о которой, монах, тебе и твоему Богу только мечтать.

– Во что ты превратился, Влад? – дух монаха, скованный невидимыми нитями чар, печально взирал на черноволосого. – Ты отдал свою бессмертную душу за колдовскую силу. Ты предал нашего Бога. Ты кощун… мне жаль тебя. Ради сиюминутной силы ты отказался от величайшего дара.

– Сиюминутной?! – мужчина расхохотался. Его худощавое и изможденное лицо в неверном свете факела стало походить на обтянутый кожей череп, блики пламени плясали на гранях нагрудника, напоминавших ребра, лишь усиливая сходство со скелетом.

– Я бессмертный, монах. Новый Бог даровал мне бессмертие и силу. А душа всего лишь цепь, на которой твой Бог держит тебя, как пса. Но теперь твой Бог – я! – Влад вытащил из-за пояса короткий меч и рассек духа. Лезвие, проходя сквозь туман, казалось, впитывало его, светясь мертвенной зеленью. Влад вытер влагу с клинка рясой мертвого пленника и вышел из темницы.

– Уберите тело, – обронил он стражникам, стоявшим при входе в подземелье.

Годун никогда прежде не видел такого меча, как у этого Влада: рукоять в форме стоячего зайца с перекрестием в виде утки, расправившей крылья.

– И где это? – внутри Годуна все кипело от ненависти к длинноволосому извергу. Кем бы он ни был и насколько б ни был силен, варяг убьет колдуна.

– Это не «где», – ведьма задумчиво смотрела на свое отражение в тарелке, – это «когда». То, что мы сейчас видели, еще не наступило, а когда наступит, ты уже ничего не сможешь сделать. Почему-то тарелка решила, что это ответы на все твои вопросы.

– Где это? – повторил вопрос Годун.

***

Тело Годуна дернулось, разбудив его, вытащив из этого дурного сна. Все вокруг было тихо: та же река, та же лодья и та же дружина, к которой он примкнул в Новгороде. Никто не обращал на него внимания; дурной сон для воина – дело обычное. Призраки врагов и друзей, павших на твоих глазах, всегда с тобой. Варяг натянул накидку на плечи и вышел из-под навеса. Подставив лицо дождю, он наслаждался острыми каплями, которые падали на загорелое лицо и стекали по усам.

Странные сны, тревожащие Годуна с детства и прекратившиеся после принятия веры Единого, снова вернулись в прошлую седмицу. Вытерев капли дождя, катившиеся по бороде и усам, он вгляделся в проплывающий мимо берег. В этих краях вместе с его родными погибло и беззаботное детство, и он не бывал тут уже добрых два десятка лет. Сейчас, когда полюдье подходило к концу, он понял, как же сильно скучал по родной земле. Далеко на Юге, на службе ромеев, и до этого, в дружине князя Ладожского, спасенный юноша избегал мыслей об убитых матушке, деде и отце, и в каждой битве пытался найти свою смерть, но Мара обходила его стороной. Уже четыре месяца, как он вернулся на родину, но до сих пор с наслаждением вдыхает здешний прохладный свежий воздух.

Лодья шла под попутным южным ветром по широкой глади озера. По подсчетам Годуна, с такой доброй погодой они должны были вернуться в Ладогу через четыре-пять дней.

– Годун, – тихий голос Ратибора отвлек варяга от любования проплывающими мимо берегами.

– Годун, – повторил младший сын Рулафа, – скоро причалим. Последнее селение осталось. Там и до дома рукой подать. А в Ладоге отец мой наверняка уже столы готовит. Не помню таких спокойных полюдий, – молодой варяжский княжич довольно улыбнулся. – Давно я на гуляниях варяг не был. Успеем вернуться до Ильина, – и тут же поправился, – до Перунова дня?

Годун ухмыльнулся княжичу. Здесь, на севере, вера предков была сильнее, чем в киевских землях, где уже вовсю ставили ромейские храмы на месте старых капищ.

Вдруг в борт лодьи что-то ударило с глухим звуком. Тут же раздался второй удар.

– Щиты! – голос Ратибора, хоть и не дотягивал до отцовского и братьего басовитостью, прозвучал громко и уверенно. Дружинники вскинули щиты из-за спин и стали прикрывать товарищей на румах.

– К берегу!

Этот приказ княжича тоже был исполнен быстро, и лодья пошла к берегу. Весла вспенивали воду так, словно гребцы хотели сбить из нее масло, как из молока. Как только лодья повернула к берегу, обстрел прекратился. Должно быть, напавшие осознали ошибку и попытались скрыться в чаще. Едва лишь лодья коснулась илистого дна реки, варяги спрыгнули на берег, формируя стену из щитов. Кроме шума, издаваемого дружиной, и плеска воды, не было слышно ничего: птицы затихли, звери попрятались. Стоило Годуну чуть опустить щит, чтобы оглядеться, как в шлем с силой вонзилась стрела.

– Щиты не опускать! – Ратибор снова попытался изобразить бас, но юношеский голос предательски дал петуха на последнем слоге.

В кустах метрах в десяти кто-то засмеялся и тут же затих навеки. Мощный бросок сулицы пришил смешливого татя к земле. Из леса повыскакивали кирьялы в шкурах, вооруженные охотничьими копьями и сетями. С дикими воем и свистом они кинулись на варягов, словно на угодившего в их ловушку медведя. Копьями старались попасть в брешь между щитами, а сетью попытались накрыть дружинников сверху. Хорошая тактика против крупного зверя, да не против двух дюжин опытных воинов. Как только лесовики с сетью подошли достаточно близко, чтобы мешать своим же копейщикам, верхний ряд щитов опустился и охотникам навстречу полетели сулицы. По две на каждого из троих «ловцов». Толстая шкура хорошо спасала от холодов и от костяных да деревянных охотничьих срезов, но была беззащитна против варяжского булата. Словно нож в масло, вошли стальные наконечники копий в тела бедолаг.

– Строй, шаг! – на этот раз голос княжича был тверд. И прикрытая щитами дружина пошла стеной на охотников.

Те, кинувшись вначале на дружинников, теперь в панике тыкали копьями в защитное построение варяг, пытаясь этим их остановить. Кто-то даже додумался ставить копья в упор, как ограждают села. Но охотничье копье – это не заточенное бревно. После пятой команды «шаг» охотники кинулись врассыпную, открыв свои спины варягам. Те же воспользовались приглашением. Щиты опустились, и каждый из дружинников метнул по сулице в убегающих лесовиков.

– Русь! Вольный строй! – с каждым приказом голос княжича звучал все увереннее.

Вдруг лесовики остановились, побросали копья и луки и начали падать на колени, а самый старый из кирьялов вышел вперед, протягивая княжичу копье, которое держал поперек:

– Прости нас, князь! Не убивай! Обознались, – старик с акцентом заговорил с Ратибором, – мы думали, вы свеи.

Княжич посмотрел на своего сотника и Годуна:

– Что думаете? – взгляд Ратибора был суров и холоден.

– Думаю я, княже, они свое отхватили, нужно у них про свеев расспросить, забрать то, что нам причитается, да помочь убитых и раненых до поселения отнести. Виноваты-то они, сами не спорят, но это люди твоего отца. И твои тоже, – сотник Варяжко, с коим Годун был в детских, погладил усы и добавил: – Если мы их вырежем, кто в следующем году пушнину и солонину поставлять будет?

Годун кивком выразил согласие, и княжич, выслушав совет сотника, повернулся к кирьяльскому старейшине.

– Мы не держим на вас зла, и вы на нас не серчайте. Кровь твоих родичей не станет нам раздором? – сын Рулафа прищурился и посмотрел пристально в лицо старому охотнику.

– Увы, княже, не на ваших руках кровь наших родичей. А на руках тех, кто вас со свеями спутал. Мы будем просить богов, чтобы они простили нам эту кровь.

– Не кручинься, старик. Это Темный попутал, – Годун попытался успокоить старика, но лишь напугал еще больше.

– Нету тут служителей Чернобога! – такая реакция насторожила практически всех варягов. – Нету! И не надо поминать его!

– Тише, старик, – Варяжко поднял руки ладонями кверху, – мой друг не это имел в виду. Он хотел сказать, что никто из людей не виноват в этом. Ни живые, ни мертвые. Поэтому успокойся. А еще лучше помогите раненых и мертвых на лодью погрузить, да одного провожатого на нее отрядите, а мы с вами пеше пойдем, вдруг и правда на свеев нарвемся.

Старик кивнул и крикнул что-то остальным на кирьяльском наречии. Охотники встали и принялись помогать покалеченным, перевязывая раны и аккуратно перенося на лодью.

Солнце уже начало клониться на запад, когда лодья с ранеными и мертвыми охотниками двинулась по реке, постепенно скрываясь за ветвями. Варяги выстроились по двое и пошли за провожатыми куда-то в чащу леса. По словам старейшины – впереди было полпоприща пути до селения, куда окрестные рода свозили дань. Годун шел рядом с княжичем.

– Успеем, – проговорил Ратибор.

– Что успеем? – Годун не понял, о чем заговорил вдруг молодой варяг.

– Ты спрашивал, успеем ли мы до Перунова дня воротиться. Так вот тебе ответ – успеем. В этом году хочу в танце поучаствовать, коли отец дозволит.

Варяги шли расслабленно: щиты они перевесили на спины, кто-то тихо пел похабную песенку. Годун ухмыльнулся, проходя мимо поющего воина, и тот сразу замолчал, потупив взгляд.

Примерно через час пути шедший впереди поднял руку со сжатым кулаком вверх. Все остановились. Ратибор и Годун прошли вперед, туда, где стояли недоуменные охотники и Варяжко.

– Батька, смотри… – дружинник показывал на насаженные на палки человеческие черепа, которые были воткнуты вдоль звериной тропы и постепенно терялись в лесу.

– Гридь, строй!

Два коротких слова княжича – и варяги оказались в боевой готовности, двое натягивали тетивы на луки, остальные сомкнули строй вокруг князя, перекрывая его и лучников щитами.

– Варяжко и Первак, берите провожатых и идите на разведку.

Двое старших дружинников, кивнув, быстро вышли из строя. Крадучись, почти бесшумно они скрылись в начавшемся у дороги подлеске, куда за долю секунды до этого ушли охотники. Через час из кустов появился Варяжко вместе с провожатыми.

– Там дальше деревня пустая. Выглядит так, как будто хворь серьезная была зимой. Первак остался все проверить, сказал, к утру догонит.

Остаток дня по пути до поселения отряд не обронил ни слова. Когда дружина вышла к деревне, солнце уже почти скрылось за кронами деревьев и едва пробивалось сквозь листву, подсвечивая всю округу алым.

Еще на подходе варяги заметили, как местные жители поспешно закрывались в домах, как будто это уберегло бы их от крепкой стали и огня. Когда дружинники вошли в деревню, их приветствовал только звонкий лай собак, словно хотевших продемонстрировать друг другу свою отвагу. Самый смелый кобель попытался цапнуть за ногу одного из дружинников, но получил легкий пинок и с визгом отлетел. Больше смельчаков среди хвостатой братии не нашлось.

Лесовики-провожатые что-то прокричали, и местные жители все-таки показались из жилищ, испуганно и недоверчиво разглядывая варягов.

Вскоре дружина подошла к дому старосты. Старик был единственным, кто не прятался, более того – по нему было видно, что он безумно рад прибытию варягов. Старая охотничья куртка из оленьей шкуры мехом внутрь и штаны из такого же или того же самого зверя были украшены беличьими хвостами – старик явно нарядился перед приходом гостей:

– Хвала Велесу, что вы здесь! Мы уже и не чаяли вас живыми дождаться… – староста, пытаясь изобразить поклон, замер на половине пути, ухватившись за поясницу. Затем он махнул охотникам, и те, все еще виновато смотря в сторону княжича, начали расходиться по домам. А некоторые, видимо не местные, объединились по группам и что-то принялись обсуждать.

– Вашими молитвами, – начал Ратибор, и тут взгляд его упал на небольшую суму, в которой было около полудюжины беличьих шкурок и около трех десятков вяленых зайцев. – Что стряслось, старче, год неурожайный али оскорбить решил? – глава варягов кивнул в сторону сиротливой кучки шкурок. – Оброк вы, как я погляжу, не подготовили. Надеюсь, причина уважительная.

– Соберем оброк, и даже сверх того заплатим, только выручи нас, княже! – староста с мольбой упал на землю и прижался лбом к ногам Ратибора. – Помоги нам!

Молодой воин оторопело смотрел на старика, не зная, как реагировать. Годун, стоявший рядом, пришел на выручку. Он легко поднял деда и усадил на пень, заменявший лавку.

– Подсобим, и сверх оброка с вас ничего не возьмем, мы ж не тати. Сказывай уже, отец, что у вас приключилось? Неужели свеи разбойничали вас и оброк украли?

Староста посмотрел на Годуна, пытаясь понять, откуда тут взялся этот варяг, и, видимо, осознав, начал говорить.

– И да, и нет. Свеи только три дня как объявились, одну деревню сожгли. А беда раньше приключилась. Слушай же. Началось все еще в том году, аккурат через месяц после прошлого полюдья. Вначале охотники из окрестных деревень стали в лесу пропадать. Думали, дело обычное, медведь-людоед завелся. Решили в несколько человек ходить. Да только не помогло это, так целыми ватагами и сгинули. А охотники опытные были. Потом пришел к нам гонец от волхва Велесова, дескать, должны мы прийти на родовое вече. Ну я взял с собой среднего сына, а старшего заместо себя старостой поставил, за деревней следить, да и пошел на вече, – взгляд старика снова затуманился и смотрел куда-то за спины варягов. – Погода была тогда…

– Не скоро сказка сказывается, да, дед? – Варяжко, который до этого стоял безмолвно и славился непоколебимым спокойствием, уже начал нетерпеливо притопывать сапогом.

– Да-да, то присказка была… – староста встрепенулся, некоторое время разглядывая варягов так, будто они снова появились из ниоткуда. – Я ж и говорю, погода была солнечная, а тут резко испортилась. Дошли мы, значится, до капища. А там волхв за жилы вздернут на дубе священном, Велесов образ расколот лежит на земле, а на его месте ведьма! – старик засунул руку за пазуху и достал небольшого, потемневшего от долгого ношения деревянного чурбанчика, и начал потирать оберег большим пальцем. Он явно был смертельно напуган.

– Говорит по-нашенски, но плохо очень, видать, из ляхов. Что у нас делает – не знаю. И говорит она, значится: «Нет больше на вашей земле Велеса, будет здесь править Чернобог, а я его волхва». Народ честной, что на вече пришел, знамо дело, спорить взялся: «Как это так? Где это видано, Черному Богу служить? Да ни в жизнь!» Сын мой, голова горячая, так и вовсе вышел вперед с луком и стрелу в нее нацелил. Да так замертво и упал, а тело его иссохло и потемнело, будто он от болезни скончался много лун назад! Ну испугались мы и согласились. Кормили Ведьму да все ей носили, лишь бы не гневалась да не сгубила. Все вас ждали, чтоб вы нас от напасти этой избавили. Ваш же бог – воин, а мы дети Велесовы, нам нет сил воевать с ведьмой.

Дружинники начали перешептываться. Чтобы пресечь нарастающий гомон, княжич поднял руку, приказывая варягам стихнуть. Несколько секунд все молчали, казалось, даже псы вняли призыву. Княжич теребил ус, переводя взгляд то на Годуна, то на Варяжка. Потом произнес, словно отдавал указания на поле брани, коротко и четко:

– Я понял, дед. Разберемся. Дружину размести, – вновь посмотрел на своих родича и десятника, – а нам с вами потолковать надо.

Глава 2. Заколдованный лес

Варяги расположились в трех близстоящих домах, жильцы которых после короткого разговора со старостой любезно согласились переехать к соседям. Рассудив порядок ночных дежурств, дружина ушла спать. Годун растянулся на скамье и почти сразу провалился в сон.

Он видел все со стороны. Даже не так. Он видел все сразу отовсюду. Словно он был воздухом, незримым и вездесущим. Каменные стены, украшенные полотнами, каменные и резные вставки, чучела животных и деревянный трон. Это был именно трон, наподобие того, что есть у Василия Цареградского… И старик, восседающий на этом троне. Годун не встречал его прежде в жизни, но знал, кто это. Каждую ночь тот являлся ему то молодым, то старым, то счастливым, то воющим от безумия и тоски.

Влад сидел спокойно, и лишь легкая ухмылка коснулась его губ, когда бунтовщики ворвались вначале на его подворье, а затем и в палаты. Глупцы, за сто с лишним лет его правления они так ничему и не научились. Он даже не шевельнулся в тот момент, когда заговорщики схватили его и повалили на пол. Интересно, сколько голов их отцов, дедов и братьев сейчас украшали частокол вокруг его подворья? Его подхватили и выволокли за ворота. Солнечный свет вначале резанул старого колдуна по глазам. Но постепенно Влад привык к нему. Страха не было совершенно, только легкое любопытство. Толпа тащила его к сложенной вокруг столба груде дров и хвороста. Никакой фантазии… Пятый или шестой костер на его памяти…

– Сжечь Кощуна! – молодой монах взял факел и подошел к столбу, к которому уже привязали Влада.

Тот улыбнулся еще шире.

– Жги, монах, – разразился истерическим хохотом.

Монах испуганно отшатнулся и кинул факел в обильно политые маслом солому и хворост. Пламя быстро занялось, клубами повалил черный дым, скрывший колдуна, продолжавшего смеяться.

Вдруг руку монаха что-то обожгло. Отвернув рукав, он увидел, как кожа на предплечье начала вспухать пузырями. Истошный вопль за спиной заставил служителя обернуться к толпе – люди падали и с воем катались по земле, кожа бедняг пузырилась и слезала клочьями, как от сильных ожогов.

Ошарашенный монах вскрикнул, когда и его лицо пронзила вспышка боли. Коснувшись пальцами щеки, он почувствовал, как перчатка прилипла к буквально плавящейся плоти. Из последних сил он бросил мутнеющий взгляд на костер, где в языках темного пламени стоял черноволосый муж средних лет и с нескрываемым удовольствием наблюдал, как наводняющий подворье люд плавился и сгорал заживо в невидимом огне.

Годун вскочил на ноги в поту, ощупывая взмокшими ладонями свое лицо. Оно было холодным и немного липким. Воин осмотрелся. Дружина еще спала, а первые лучи солнца уже начали пробиваться через кроны высоких деревьев. Одевшись и подпоясавшись, варяг умылся ледяной водой из бочонка и вышел на подворье, где стояли два варяга.

– Все тихо? Первак вернулся?

Дозорные отрицательно покачали головами, и один добавил:

– Не нравится мне тут, ладно бы свеи, так ведьма эта… Да и люд тут странный, шарахаются от нас, словно мы тати какие, а не вои.

– Не бурчи, Герд, – перебил его второй, явно более опытный варяг из дружины старшего брата. – Мы для них не лучше свеев, разве что не рубим и не жжем, да и то. Вчера мы ж их и порубали. Ты после этого ждал, что они нас хлебом с солью встречать будут? Ты лучше спать иди, мы с Годуном до подъема уж постоим, верно?

– Ты не привык еще к долгим походам. А я соскучился по ним. Хотя бы по рассказам. Иди, отсыпайся, – разрешил Годун.

Герд, розовощекий варяг, что был явно в отроках еще, с благодарностью кивнул и, зевнув, удалился в дом.

– Так о чем ты поговорить хотел, Лютый? – Годун с ухмылкой взглянул на дружинника.

В ответ тот расплылся в широкой улыбке.

– Я хотел тишину послушать, а не нытье молодого. Не серчай.

– Все в порядке, брат.

Остаток дозора прошел в полной тишине, нарушаемой только пением ночных птиц и стрекотом прячущихся в траве сверчков.

Утром Первак не вернулся. К обеду тоже. Тела охотников, что его провожали, были найдены разорванными в лесу, там же обнаружилась серебряная гривна Первака.

Ратибор, после короткого совещания с Варяжком, выделил из дружины десяток тех, кто в лесу лучше ориентируется, и поделил на два отряда. Во главе одного отряда встал Варяжко, а во главу второго, куда входил Годун, встал сам княжич. Остальные дружинники остались в поселении, куда уже прибыли раненые и принесли тела убитых во вчерашней стычке. Когда духота пошла на спад, оба отряда выдвинулись на поиски товарища. Отряд Варяжки направился туда, где были найдены тела охотников и гривна Первака. Отряд Ратибора начал свои поиски с окрестностей оскверненного капища. Представшая перед глазами отряда картина заставила вздрогнуть даже бывалого Годуна, а молодого Герда и вовсе вывернуло: сладковато-приторный запах гниющего мяса проникал в ноздри с каждым вдохом, а между обугленных изваяний Велеса и Мокоши висела верхняя часть тела – все, что осталось от волхва. Внизу, у подножья столбов-чуров, валялись окровавленные обрывки одежды. Мясо, должно быть, давно разорвали и съели лисы и другие падальщики. На окраине поляны лежало тело иссушенного мужчины.

– Тот, кто это сделал, не человек, – Герд все еще стоял на четвереньках и пытался сдерживать судорожные позывы, – это не должно быть человеком!

Очередной приступ скрутил отрока, и он замолчал. Ратибор и остальные дружинники подхватили горе-ратника под руки и отнесли подальше, а Годун и провожатый охотник остались оглядеться. Варяг начал с осмотра лежащего на земле мертвого мужчины. Старая накидка из вывернутой шкуры медведя и несколько обугленных оберегов на шее выдавали в нем сына старосты, который поплатился за свою наглость перечить ведьме. Годун попытался оголить грудь трупа, чтобы увидеть рану, как вдруг тело убитого рассыпалось пеплом. Непроизвольно варяг перекрестился.

– Чур меня, – он поправил крестик и другие обереги на груди и обратился к охотнику: – Помоги снять волхва, не должно ему так висеть.

Местный муж чуть замешкался, то ли пытался понять, что хочет от него вой, то ли вспоминал, не запрещала ли ведьма трогать висящее тело. Но увидя, что Годун начал отвязывать путы, на которых висело тело, он подбежал с другой стороны и принялся помогать. Путы были похожи на ветви ивы, гибкие, но значительно толще и прочнее. Попытки разрезать их засапожником не увенчались успехом, и варяг решил разрубить их.

– Други, хватит сидеть увальнем, помогите лучше, – окликнул он Ратибора и дружинников, – да захватите топоры. Волхва снимать буду.

Княжич оставил одного дружинника присматривать за Гердом, а сам, взяв топоры, пошел на выручку к родичу. Его помощник сообразил, что собирается делать Годун, достал свой топорик и принялся стучать по путам со своей стороны. Но после второго удара по ветви та вдруг сама отпустила руку мертвого волхва и обвила охотника. Дикий вой боли и ужаса заставил обернуться всех дружинников. Ветка изогнулась, словно живая огромная змея, и ударила мужчину оземь. Хруст ломаемых костей, и безумный крик резко оборвался. Колдовские путы начали затаскивать обмякшее тело в густые кусты. Недолго думая, Годун и Ратибор кинулись в заросли бурелома, пытаясь угнаться за ожившей ветвью и бездыханным охотником. Следом за ними кинулись и остальные ратники, включая Герда. Пробираясь сквозь бурелом, друзья потеряли друг друга из виду. О том, что товарищи были неподалеку, свидетельствовали лишь треск веток и тихая ругань, то и дело доносившиеся то с одной, то с другой стороны. Выйдя из чащи, Годун напрягся: он перестал слышать товарищей, которые находились в паре шагов за ним. Обернувшись, воин увидел растрепанный и помятый куст, из которого только что выбрался. И всё.

Бурелом исчез, остались только плотно стоящие деревья. В остальном лес как лес: поют птицы, где-то журчит ручей. И никаких звуков, выдававших присутствие других людей. Воин нырнул обратно в куст, из которого вылез. Ничего не поменялось: он был один.

– Бесовщина! – Годун машинально полез за пазуху, доставая оберег.

– Сам ты бесовщина. Забрался, значится, в гости, еще и обзывается! – голос скрипучий, словно трение старых веток друг о друга, прозвучал над головой. – Чего приперся, значится?

Годун, не раздумывая ни секунды, выхватил меч и сделал короткий сильный выпад, целясь на звук. Меч ударился обо что-то твердое, а мгновением позже на шлем героя опустился мощный удар, словно бы дубины. Свет померк перед глазами, и воин провалился в беспамятство.

Теперь он смотрел на мир с высоты птичьего полета. Земля казалась маленькой, а люди – сущие муравьи. Он видел, как две армии встали друг напротив друга, но не мог разглядеть деталей. Тело было невесомым, Годун двинулся вперед и оказался среди воинов. Оглядевшись, он узнал Его. Влад был моложе, чем в темнице. Он стоял на холме перед войском, среди которого находился Годун. Глаза колдуна чернели.

– Крест побеждает! – возглас командира прозвучал над тяжелой конницей, и сотни голосов поддержали его. Кони начали разгоняться. Сначала шагом, потом трусцой, и вот они уже несутся галопом на одиноко стоящего воина с черными глазами.

– Сегодня ваш крест вас погубит! – Годун не мог слышать голоса Влада, но он улавливал его мысли. И в тот момент, когда катафракты опустили копья, чтобы нанести сокрушительный удар, от черноволосого расплылся белый густой, словно молоко, туман. Он покрыл все, что находилось ниже холма, на котором стоял колдун. Туман поглощал все звуки, а когда он стал рассеиваться, на земле показались багрово-коричневые бурлящие лужи. В одной из них Годун увидел шлем командира, который покрылся ржавчиной. Варяг повернул голову и вздрогнул – Влад смотрел на него. Тело пробрал озноб, а кожа покрылось холодным потом.

Очнулся варяг от прикосновения ледяной воды к лицу. Окружающий лес все еще немного расплывался перед глазами, голова трещала, словно накануне он перебрал браги. Фигура в темном одеянии стояла над варягом с кружкой, в которой, видимо, только что была вода. Еще несколько мгновений потребовалось Годуну, чтобы зрение вернулось окончательно. Над ним возвышалась молодая девушка в перепачканном и заштопанном платье. Длинная ее коса, отливающая темной медью, была тщательно заплетена волосок к волоску. Юная дева пристально смотрела на грудь варяга, где деревянный крестик покоился рядом с Перуновой стрелой. Годун поспешно спрятал обереги под рубаху и, опершись на свободную руку, попытался встать.

– Лежи, воин, нельзя тебе. Сильно тебя прибило, лучше отлежись, – девушка говорила быстро со слегка пшекающим акцентом, и Годун тут же смекнул: это и есть та ведьма, о которой говорил староста.

Княжич огляделся. Почти сразу он нашел то, что искал: щит и меч лежали у ног старого Лешего. Если он прям сейчас ки… Так, стоп. Годун скользнул взглядом вверх по массивным стволам. Над ним и ведьмой нависало огромное лицо, покрытое корой. Ярко-золотые глаза, похожие на две капли застывшего древесного сока, наблюдали за ним, а рот в виде выщербины от большого топора напоминал хитрую ухмылку:

– Хочешь своё – бери, мне оно без надобности, – скрипучий голос снова заставил варяга слегка вздрогнуть. – Попробуешь еще раз ткнуть – уже не встанешь, понял, единовер?

Годун потер голову, в которой по-прежнему звучал колокольный перезвон Царьграда.

– Яснее некуда, дедушка, – воин осторожно склонил гудящую голову, выказывая почтение, и краем глаза заметил, как зелень вокруг лица Лешего краснеет, словно осенняя листва.

– Я бабушка, невежда! – скрипучий голос звучал смущенно и обиженно одновременно.

Теперь уж покраснел и сам Годун, а звонкий девичий смех ведьмы окончательно разрядил обстановку. Она явно была не той, о ком говорил старик.

– Я Вольга, волхва Триглава, – сквозь смех произнесла девушка, – а это Дубрава Святогоровна, Мать здешнего леса. Тебя как звать, ромей?

– Годуном, только я не ромей, – мужчина начал краснеть от возмущения, но понял, что молодая волхва просто пошутила над ним, и договорил уже сконфуженно: – Я варяг…

Вольга чуть не плакала со смеху, а Дубрава трескуче поскрипывала, словно ветки, трущиеся друг о друга на ветру. Она тоже смеялась, понял Годун.

Глава 3. Волк в овечьей шкуре

Пока Вольга рассказывала свою историю Годуну, Дубрава Святогоровна, уже слышавшая ее, уснула, снова слившись с окружающими деревьями. Девушка сопровождала свою повесть созданием видений в пламени костра. Вот волхва сыпанула что-то в огонь, и он стал зеленым. Завороженный этим чудом, воин перестал замечать что-либо вокруг, кроме пляски изумрудных языков пламени. Толчок в спину – и сознание Годуна провалилось в пылающее сияние.

И здесь он не был собой: женское платье, худые руки, судорожно сжимающие небольшую котомку, а ноги несли его куда-то по петлявшим сквозь густой бурелом звериным тропам. Лесу вокруг, казалось, не было ни конца, ни края, и едва ли по нему до сей поры ступала нога человека. Вот уже вторую седмицу девушка шла еле заметными тропинками, уходя все дальше от родного Гнезно и явившихся туда единобожников.

С ранних лет Вольга обладала ведовской силой, так что в пору ее девичества отцовский порог обивали не только сваты, но и прочий окрестный люд, что за помощью обращался. Кому будущее открыть, кого от лихоманки вылечить, а кому и оберег на удачу в походах сделать. Спустя несколько лет на месте небольшого дома разрослось уже целое подворье, отца выбрали старейшиной – шутка ли, отец вещуньи.

Однако беда, вестимо, приходит, когда ее меньше всего ждут. В одночасье к ним во двор ворвались воины младшей гриди Болеслава и именем Единого начали все крушить и жечь, требуя выдать «проклятую ведьму». Триглав всегда оберегал Вольгу, спас он ее и в ту злосчастную ночь. Почуяв недоброе, девушка тихонько собралась, сложив в котомку немного еды, мешочки с целебными травами и заветные обереги, и, выскользнув из светлицы, скрылась в лесу. Так что, когда подворье утонуло в огне, ведунья была уже в добрых трех верстах от родного дома, уходя все глубже в лес. Путь ее лежал на восход, где стоял светлый град из ее снов. Туда, куда еще не простерла свои крылья тьма, окутавшая всю Навь и потихоньку проникающая в Явь. Силы покидали тело, и девушка упала, споткнувшись о корни большого дерева. Мир перед глазами потемнел.

Годун сидел перед мирно потрескивающим костром, освещающем полянку и девушку теплым янтарным светом.

– Что это было? – воин протер глаза. Казалось, доселе он крепко спал, и его резко разбудили.

Вольга с грустью смотрела в огонь:

– Это видение. Не бойся, варяг. Все было не взаправду… – вещунья тяжко вздохнула и добавила: – Для тебя не взаправду.

– Кстати, Годун, почему ты принял веру Единого? – Вольга осмотрела молодого воина с головы до пят. – Я не увидела у тебя истинной веры ни в одного из богов: ни в старых, ни в нового. Так почему ты носишь оберег Единого, но не используешь имя, данное при прохождении обряда?

Годун взял с земли длинную сухую ветку и ткнул ею в угли. Палка быстро вспыхнула и начала потрескивать в такт костру. Воин поднес ее ближе к лицу и принялся вглядываться в пламя. Все-таки правду люди говорят, в огонь можно смотреть бесконечно. Ну по крайней мере до тех пор, пока он не обожжет пальцы.

Волхва терпеливо ждала ответа, не пытаясь вывести варяга из задумчивого состояния. Она видела, что воин постепенно дозревает для откровенной беседы. Когда пламя съело ветку уже наполовину, превратив древесину в пепел, Годун решился.

– Знаешь, ведунья, я не знаю, что тебе ответить. Я не осознавал себя все годы, что прожил до похода к ромеям. Нет, я помню все, что я делал. Виги, который пытался быть мне тятей, его жена Парсбит и ее любовь, которая так и не смогла стереть из памяти убийство моей матери. Помню свадьбу новообретенных родителей, и потом смерть второй матушки, после которой осталась сестра Варвара. Моя вера постепенно терялась, желание отомстить усиливалось, потом провал. Я воевал, пировал, ходил на капища, снова воевал. За князя, за богов, за Правду. Но я не был собой. Я желал только отмщения. Все года от гибели родичей я просыпался и засыпал с одной лишь мыслью: «Пусть боги сведут меня с теми нурманами!» Но шли годы, а боги не слышали меня. И вот Владимир повел нас к ромеям. Этот поход должен был принести столько богатств, сколько нам, молодым воинам, не снилось даже в самых смелых снах. И мечта почти осуществилась. Предатель ромейского кесаря был готов дать Владимиру по мешку золота за каждую сотню, лишь бы мы не вступали в бой, а стояли в стороне. И знаешь что? Владимир их принял, – Годун закрыл глаза, и в памяти всплыли картины того самого дня.

Десять сотен конных воинов, возглавляемые князем Владимиром и его ближниками, неподвижно стояли на склоне холма, плавно спускавшемся в длинный овраг, который отделял защитников Царьграда от воинов Варда Фоки. Пешая дружина укрылась на дне оврага, невидимая покуда для вражеских взглядов.

– Крест побеждает! – донесся до воинов боевой клич ромеев, стоявших на другом краю оврага. И катафракты, опустив копья, ринулись галопом на защитников Царьграда. Годун стоял в пешем строю, как и положено истинному варягу. Рядом с варяжьей сотней располагалась сотня данов. Годун не сильно любил северян, но эти были ничего, особенно их конунг, Олаф Кракабен.

– Строй щитов! – в один голос скомандовали княжич Виги и конунг Олаф.

Первые ряды воинов выстроились так, что даже хазарский лучник не смог бы найти щель в этой стене из круглых щитов. Не ожидавшая засады тяжелая конница Варды Фоки уже спускалась в овраг, набрав ход.

– Сулицы и дротики! – прозвучал хором приказ двух командиров.

То, что происходило дальше, Годун часто потом вспоминал: почти полсотни коротких копий подобно темному рою взмыло над головами воинов, и ни одно не прошло мимо цели. Короткие узкие жала буквально пробивали навылет несущихся во весь опор всадников. Первые ряды конницы смешались, спотыкаясь и падая наземь. Середина строя попыталась развернуть коней и увести на фланги, но их смели собственные задние ряды. На образовавшуюся толпу пал следующий рой копий. Овраг захлестнуло криками умирающих животных и людей, которых топтали и давили соратники. А сверху, словно капли беспощадного железного дождя, продолжали падать копья. Больше сотни лучших ромейских конников погибло прежде, чем Фока смог навести какое-то подобие порядка среди своих воинов и ударить во фланги. Теперь, когда они почти окружили врагов, их уже ничего не могло остановить. Так, наверное, и думал Варда Фока. Но Владимир предвидел подобное развитие атаки. Как только ромеи взяли в кольцо пеших воинов, со стороны Царьграда разнесся громогласный рык тысячи голосов: «РУСЬ!» – и княжья конница, словно лезвие из крепкой стали, врубилась в некогда стройные ряды катафрактов.

Руку Годуна обожгло, и он выронил остаток сгоревшей ветки.

– Хм, – варяг посмотрел на пальцы и продолжил рассказ. – После того как Фока был побит, мы думали, что станем героями, которых воспевают в сагах и былинах. Да, в любой другой стране так бы и было, но не в Царьграде. Героем стал кесарь Василий. А нас посчитали всего лишь «варварами-язычниками, которых он купил». Что ж, возможно, в этом суждении и была толика истины, но победу принесли ему мы, а не его воины. Именно мы сохранили за ним его красные сапоги, а не его люди. Но это уже неважно.

Годун тяжело выдохнул. Даже после стольких лет горечь отравляла душу из-за того, что их самоотверженность и готовность умереть купили. Только воины, стоявшие с ним плечом к плечу, знали, что они умирают не за золото, а ради князя. А может, это был самообман, а умирали они и впрямь ради золота… За стены города разрешили пройти только двум десяткам воев: ближникам Владимира и их родичам.

– Я, как названый сын княжича Ладожского, тоже попал в число приглашенных. Три дня мы пили вино и гуляли местных девок. А после нас пригласили в главный храм Единого в Царьграде. Виги и Олаф часто рассказывали, как грабили подобные соборы на землях франков и англов. Но когда мы вошли под своды храма, то позабыли все, что связывало нас с привычным миром. Мы словно попали в чертоги Единого. Даже те из нас, кто участвовал в походах за золотом служителей Его, потеряли дар речи. Нам хотелось плакать и смеяться, подобно детям. Хотелось упасть на колени, ибо сверху смотрел на нас Единый. И казалось, он пел устами монахов-ромеев для нас. В тот момент я впервые в жизни ощутил, что не хочу мести. Я осознал, что прозябал во тьме, даже не пытаясь жить. И по лицам моих соратников было видно, что и они думают о том же… – Годун снова стих.

Молчание, казалось, длилось вечно, а задумчивый варяг вновь всматривался в пламя костра.

– Кхе-кхе, я-то никуда не тороплюсь… – Вольга попыталась вернуть собеседника в реальность. – А вот твои друзья почти сутки рыщут по лесу в поисках уже двух воинов. Ты так и не ответил на мой вопрос. Почему в тебе нет веры ни в Единого, ни в варяжских богов? Как ты утратил веру в родных богов, я поняла. Но ты не сказал, как утратил веру в Единого.

Годун посмотрел на волхву, будто впервые увидев ее.

– Я не утратил веру, ведунья, с чего ты это взяла? – варяг наложил на себя знак Единого. – Я потерял веру в несущих волю богов. Слишком много жрецов и волхвов попадались, которые путали свою волю с волей их богов. Я вернулся домой, чтобы помочь Владимиру нести слово Единого по всем княжествам. Да увидел я, что Единый тут слаб. Все-таки боги сильнее там, где они рождены. И здесь земли старых богов. Я не утратил веру в них. Я видел, как они помогали моим друзьям, видел, как они помогали и Владимиру в походе на Киев. Как я могу не верить в то, что узрел сам? Да и ты тут колдуешь. Но силы твои явно не от Чернобога, или Темного, как его называют ромеи.

– Все равно, – девушка никак не унималась, – как истинный варяг мог отказаться от той силы, которой боги наделили его, ради того, чтобы стать рабом другого бога? Даже не так. Чтобы выбрать бога, который считает тебя рабом?

Годун нахмурил брови.

– Единый считает нас детьми. Но неразумными, которым нужен пастырь.

– Ну отлично, – Вольга громко усмехнулась. – Дубрава, ты слышала? Единый считает своих последователей овцами, которым нужен пастух.

– Смейся, коль угодно, – Годуна задели слова молодой ведьмы, но он старался сохранять видимое спокойствие. – Единому не нужна моя защита от злых языков, он и так всё видит и слышит.

Молодой княжич вновь уставился на огонь, наблюдая, как языки пламени выплясывают замысловатый танец под ритм потрескивающих поленьев. Скрипучий голос Лешего заставил Годуна вздрогнуть от неожиданности:

– Варяг – единовер. Волк в овечьей шкуре. Хотя, сдается мне, этот варяг даже клыки ни разу не ощерил, – вновь огромное, покрытое корой лицо нависло над воином, и янтарные глаза пристально всматривались куда-то вглубь его души. – Да, так и есть. Он не знает.

Годун отвел взгляд, в голове снова зазвучали колокола.

– Не знаю что? – головная боль нарастала с каждым ударом сердца.

– Не знаешь, кто ты, Годун, – янтарные глаза Лешего продолжали смотреть в душу мужчины, даже сквозь закрытые веки, а голос Матери леса настойчиво звучал в голове: «Годун, Годун…»

– Годун! – голос княжича прозвучал как гром среди ясного неба, и снова на лицо воина полилась ледяная вода. – Очнись, старый ишак!

Годун постарался прикрыться руками, защищаясь.

– Довольно, я очнулся! – варяг открыл глаза и увидел склонившиеся над ним испуганные лица соратников. Он отыскал взглядом Ратибора и спросил:

– Как ты меня назвал?

– Старый ишак. Я не знаю, что это значит. В детстве слышал от одного купца-басурманина, – тот улыбнулся, пожал плечами и протянул руку Годуну.

– Это, мой друг, они так животное называют. Безумно упрямое и с ужасным норовом.

– Тогда ты точно ишак, Годун! – княжич засмеялся, поднимая побратима на ноги. – Ты зачем в овраг нырнул головой вперед? Дождался бы, пока мы на воду выйдем.

Варяг осмотрелся: тот самый заросший по краям кустами терновника овраг, через который они пробирались, когда он «потерялся».

– А где Вольга? – Годун начал искать глазами девушку, но ее не было. – Я нашел ведьму, но она явно не та, о которой говорил староста.

Воины озабоченно переглянулись между собой, княжич тронул рукой без перчатки лоб Годуна:

– О, друже, да у тебя жар. Крепко ты головой о корягу приложился. Возвращаемся в деревню, там недалеко лекарь был.

– Я в порядке. Говорю вам, я ее нашел, мы целый день в лесу провели, ее леший прикрывает, точнее… Лешая, Лешунья… не знаю, как сказать. В общем, Леший-Женщина. Ведьму Вольга зовут, а Лешего Дубрава Святогоровна.

Воины напряглись и сомкнули строй.

– Друже, ты был без сознания не больше дюжины ударов сердца, – княжич уже совсем посерьезнел, ему доводилось видеть, как казалось бы легкие удары по голове превращали людей в помешанных. – Давай ты успокоишься и спрячешь меч.

Только сейчас Годун понял, что он находился в боевой стойке и тыкал в сторону княжича мечом. Испугавшись своих действий, он убрал оружие в ножны, а щит завел за спину.

– Я… Бесовщина какая-то, други, – варяг впервые в жизни по-настоящему испугался. – Давайте вы лучше заберете у меня меч и засапожник. И, – он посмотрел на княжича, – ты, наверное, прав, мне нужен лекарь.

Годун снял с себя воинский пояс и отдал гридню, случайно содрав кожу со свежих ожогов на кончиках пальцев.

Глава 4. Истинная кровь

Туман, белый и плотный, словно молоко, стелился над землей. Отряд варягов пробирался лесными тропами обратно в деревню. Воины угрюмо косились на соратника, который шел с ними, виновато понурив голову. Руки, связанные за спиной тугими кожаными ремнями, уже затекли, а плечи ныли. Годун смотрел лишь себе под ноги. Страх перед мыслью о собственном безумии уже отпустил его, но на душе все равно было тяжело, чувство вины гложило варяга.

Он не мог понять, что за наваждение приключилось с ним. Как он, всегда хладнокровный и спокойный, чуть не напал на соратников и родича? Что-то было не так, не с ним, но с миром. Что-то внутри кричало ему о том, что это морок. Вот только разум в упор не хотел воспринимать этот крик. Да и поди пойми, что именно принять за морок – лесной туман, как в том жутком сне, чащобу и его товарищей, или же его встречу с ведуньей и лешим? Он снова сжал пальцы – боль от свежего ожога мгновенно пронзила руку от кисти до самого плеча. Что-то явно было не так. Еще и белесое марево вызывало детский страх и гнев. Нет. С головой явно что-то странное. Но что?

Молодой княжич, поравнявшись с Годуном, отвлек того от размышлений:

– Годун… Ты знай, я зла на тебя не держу, – Ратибор положил руку на плечо другу, – и ты зла на меня не держи. Ты знаешь, что я бы…

– Я знаю, брат, – он по-прежнему не мог посмотреть княжичу в глаза. – Вы сделали то, что должны. Я бы поступил так же.

Больше отряд не проронил ни слова до самого заката. Красное солнце едва пробивалось сквозь густые кроны деревьев. Для варягов ночные походы никогда не были проблемой, но туман, поднявшийся уже по колено, совсем скрыл и без того еле заметную лесную тропу.

Ратибор приказал становиться на ночлег. Опытные гридни быстро развели костер, и вскоре жаркое пламя разогнало наступающую дымку, словно матерый бер стаю охотничьих псов. Белесая мгла отодвинулась от лагеря шагов на пять, но явно не оставила намерений захватить полянку обратно. Совпадение или нет, но как только туман перестал обволакивать людей, лица их немного прояснились, даже Годуну стало легче. Нет, тяжкие думы не покинули его, но чувство безысходности отступило. Княжич отдал последние распоряжения о страже, и воины легли спать.

Годун закрыл глаза и почти сразу провалился в беспамятство, и даже связанные руки не были помехой. Разбудил его лютый, пробирающий до самых костей, холод. Варяг попытался получше укрыться плащом, но резкая боль ожгла запястья. Костер, у которого они грелись ночью, потух. А всю поляну заволокло густым туманом, сквозь который Годун не видел и собственных ног.

– Ратибор! – голос его прозвучал глухо, словно туман поглощал и звуки. – Уд моржовый… Герд! Богдан! Вы где?

Озноб страха, редкий, но знакомый каждому воину, пробежался от загривка вниз по спине. Он был один. Подобрав под себя колени, Годун сильно качнулся вперед, пытаясь удержать равновесие, но не рассчитал и упал на колени, больно приложившись ими. Но созданное им движение воздуха, заставило немного разойтись туман, и он увидел перед собой тело княжича со вспоротым горлом. Он прыгнул вперед и, немыслимым движением разорвав на руках путы, приземлился на все четыре конечности перед трупом родича.

Годун очнулся перед костром, напротив сидела Вольга, а сверху поблескивали золотом янтарные глаза Лешего. Мать леса смотрела на варяга:

– Да, я права. Он не знает, – Дубрава печально покачала кроной.

– Что за морок?! – Годун вскочил на ноги, отпрянув от костра. – Как я тут оказался?

Оступившись, воин взмахнул руками, чтобы не упасть, и с удивлением понял, что тумана больше нет, а воинский пояс снова при нем. Вначале ведунья смотрела на него недоуменно, а затем на ее лице появилась довольная улыбка.

– Ты посмотри, кажется, у него получилось. Правда, он еще ничего не понял, но получилось же! – она встала и в пояс поклонилась Лешему. – Спасибо тебе, Матерь леса, Дубрава Святогоровна, что дар в нем пробудила. Дальше я сама.

Жилы на висках Годуна вздулись, а желваки на щеках побелели. Он был в ярости оттого, что не понимал происходящее:

– Говори, ведьма, что за игры ты ведешь? Что за морок насылаешь?! Немедля! Еще что-нибудь подобное выкинешь, и гореть тебе на костре. А ты, – он повернулся в сторону Лешего, – будешь служить растопкой для костра!

Он смотрел на них и чувствовал их страх, смешанный с искренней радостью, он слышал сердцебиение Вольги, слышал, как в кроне Дубравы завозилась вспугнутая шумом белка. Он все это слышал, но не ушами. Запах. Он улавливал тончайшие запахи, и он готов был поклясться, если закрыть глаза, он по-прежнему будет видеть все вокруг, и даже больше! Это осознание, словно ушат ледяной воды, которой его за эти сутки потчевали дважды, окатило его, и ярость отступила. Он вдруг понял, что за все это время не проронил ни слова, а рычал по-звериному на девушку и Матерь леса.

– Что… Что со мной происходит? – варяг оторопело стоял, пытаясь унять ту бурю чувств, что бушевала у него внутри.

– Ничего особенного, варяг, просто в тебе просыпается Истинная кровь, – лицо Вольги сияло от радости. – Я слышала, что вы так можете, но не была уверена, а теперь увидела! Дубрава! Это же он! Точно он! Ты можешь больше не защищать меня, я пойду с ним!

Девушка подбежала к Лешему и попыталась обхватить-обнять толстый ствол дерева, затем так же порывисто кинулась на шею варягу, но тут же отшатнулась. Щеки молодой ведьмы рдели от смущения и обуревавших ее чувств.

– Прости, Годун… – она виновато потупила взгляд, – за морок прости и за всё остальное. Я не могла просто так выйти из леса, волхв Чернобога убить меня пытается. И пришло мне видение, что поможет мне серый волк. Но волк необычный, а тот, что не знает, каково это волком быть. Что привык служить, а не вольно жить…

– А я при чем?! – Годун искренне не мог понять, чего девушка хочет от него. – Почему ты решила, что это именно я?!

– Потому что ты и есть Волк, варяг, – скрипучий голос Дубравы уже не пугал Годуна, наоборот, казался ласковым и родным. – Ты один из немногих оставшихся в живых потомков Истинной крови. Потомков Хати, Поедающего месяц. Только его потомки могут обращаться в волков без потери себя. Ты ж наверняка слышал легенду о вас – варягах. О том, что вы – дети Варгов Хати и Сколлья. Это правда лишь наполовину. Вы потомки лишь одного из Братьев – Хати. Потомкам Сколльи повезло меньше. Давно их уже не встречали, память о них осталась только в сказках про злых волколаков. Два брата – и такие разные наследия. Вы всегда были физически слабее волколаков, которые при превращении впадали в безумие. Зато вы, обращаясь, сохраняли разум. Твои предки изгнали безумных родичей на север, за моря. Ты наверняка видел их потомков среди северных воинов. Они называют себя Ульфхеднарами. Они уже не могут полностью превратиться в волков, но, взывая к Истинной крови, обращаются в нечто страшное: получеловека-полузверя. Такого же безумного, как и их предки.

– И ты хочешь сказать, что я могу превращаться в волка? – Годун с усмешкой спросил у ведьмы, которая, разинув рот, слушала Матерь леса.

– Так ты ж уже, – девушка с улыбкой, которая, казалось, никогда не покинет ее лицо, протянула ковш с водой варягу.

Воин попытался взять ковш, но понял, что у него нет рук, а из зыбкой водной глади на него смотрел огромный серый волк с серо-голубыми человеческими глазами. И вновь страх обуял сердце варяга, а шерсть на загривке поднялась. Девушка ласково положила руку ему на широкий лоб.

– Тише, Годун, спокойней. Пока ты не сможешь контролировать свои эмоции, ты не сможешь оборачиваться по желанию, – второй рукой девушка погладила новоиспеченного волка между ушами, а затем потрепала шерсть на шее. – Какой же ты мягкий и теплый.

– Вольга! Я тебе не псина дворовая! – Годун уже был на грани, и терпение его, казалось, вот-вот лопнет. – Скажи, как мне вновь человеком обратиться!

– Ну… Я знаю, что ты должен быть внутренне спокоен. Не так, как всю жизнь, а по-настоящему… – ведьма пожала плечами. – Я… Я не знаю, как объяснить. Но могу помочь отваром, который успокаивает…

– Лей! – волк сильно зажмурил глаза и раззявил пасть, отчего вид его стал совсем уж нелепым. – Ну!

Девушка достала какую-то сухую траву из сумы, запалила ее, а пепел стряхнула в ковш с водой, который все еще стоял перед Годуном.

– Пей! – голос девушки впервые с момента знакомства звучал твердо.

И варяг, привыкший сперва выполнять приказ, а потом его обдумывать, начал лакать. Вода сильно горчила, но Годун поймал себя на мысли, что эта горечь ему нравится. Он не мог понять, были ли это причуды его нового облика или его собственные, но он с жадностью вылакал горьковатый настой. А ведьма стояла рядом и что-то тихо напевала, прославляя Триглава и Перуна.

Подняв голову от ковша, варяг заметил, что на полянке были лишь он и Вольга, а сама местность немного изменилась: теперь поляну не закрывали густые заросли, и она стала больше походить на часть того леса, в который варяги зашли на поиски Первака. Годун не решился бы сказать, как давно они отправились в лес. День или два назад, а может только сегодня утром. Он совсем потерял счет времени.

За этими думами он и не заметил, как снова стал человеком, а запахи притупились. Вольга, видимо, устав от колдовства и ведовства, так и уснула, сидя на коленях, положив одну руку на спину варяга, а второй придерживая пустой ковш. Теперь она выглядела совсем юной девушкой, которой едва минуло семнадцать весен, а припухлость, присущая детям, еще не сошла с лица. Годун аккуратно поднял тихонько посапывающую девушку, уложил на свой плащ, под голову засунул суму с травами, а сам решил встать в дозор.

Проснулся он от шороха в нескольких шагах от места привала.

– Дурень! Уснул! – варяг выругался про себя и аккуратно, почти бесшумно оголил меч. Шорох повторился, и он услышал отчетливое «Тссс, осел!» Годун с шумом убрал меч обратно в ножны.

– Ратибор, твои ратники крадутся, как медведь на пасеку. Совсем перестали гридней этому искусству учить? Твой брат нас за такое бы зимой в море нырять заставил бы… – из высокой травы показалось четверо варягов, все красны как на подбор: двое явно пытались сдержать смех, третий от стыда, а княжич – от гнева.

– Я этого увальня по возвращении отправлю в отроки обратно. Это ж надо все ветки и сучья по пути переломал! Ты не волк, Герд, ты вепрь.

– Батько, дык я ж не специально, ветка того-этого… сама… – попытался оправдаться молодой гридень, но его соратники уже смеялись в полный голос. Герд покраснел еще больше и зло зыркнул на товарищей. Те сразу притихли. «Из этого юнца когда-нибудь выйдет отличный десятник, если не помрет раньше», – промелькнуло в голове Годуна.

– Ладно, довольно, – княжич решительно махнул рукой, и гридни затихли. – Брат, ты лучше скажи, как ты оказался здесь. Мы тебя весь день ищем по лесам: зашел в кусты с нами и не вышел. Мы уж с ног сбились. Если бы не свет костра, в жизни б тебя не сыскали.

Годун пожал плечами и указал на мирно спящую в тени дерева девушку, почти неразличимую в тусклых отблесках тлеющего костра.

– С ее подачи. Это та самая ведьма, о которой староста говорил… – безо всякой задней мысли Годун представил новую знакомую своим друзьям. Варяги напряглись, а Герд даже выхватил меч. – Эй! Спокойно! Она та, да не та…

– В смысле? – Ратибор вопросительно глянул на родича. – Это как так?

Годун рассказал друзьям, как староста их обманул. Поведал все, что с ним приключилось, опустив лишь те части, где он видел ранение княжича и обратился в матерого волка. По мере его рассказа глаза варягов раскрывались все шире:

– Леший баба?! Прям совсем баба? – Герд получил за свой вопрос крепкую затрещину от княжича. – Ай! За что, батька?!

– За язык твой бескостный, что пургу всякую мелет!! Мы у нее в гостях! – пояснил княжич без намека на злость, но голос старался делать как можно тверже. – Теперь вон к тому пню ступай, извинись да отдарки оставь, а то мы тут и сгинем из-за языка твоего…

Герд послушно пошел к пню, развязал суму с едой и, оставив часть на пне, начал что-то повинным голосом нашептывать, периодически кланяясь в пояс. Все время, пока Годун вел свой рассказ, Ратибор старался смотреть на него, но старый воин видел, как молодой княжич косился на девушку. И по взглядам этим было видно, что запала та прямо в сердце молодецкое. Закончив свой сказ, Годун обратился к княжичу.

– Добро б нам эту ночь здесь переждать, а утром дальше двинемся. Она очень устала и вряд ли проснется засветло. Да и меня сон сморил было, когда вы на меня вышли, кабы не Герд, прозевал бы я вас.

– Дело говоришь, друже. Ложись покуда, а хлопцы в дозор встанут. Я тебя разбужу в последнюю смену, будем ее вместе нести и совет держать, как дальше со старостой быть, – Ратибор согласно кивнул.

Годун проснулся оттого, что княжич легонько тряс его за плечо. Открыв глаза, он увидел, что непроглядная тьма ночного леса сменилась серой дымкой рассветного часа. Девушка так же мирно сопела у дерева, разве что теперь она была укрыта двумя плащами: его собственным и плащом Ратибора. Предрассветная пора – одна из самых противных для дозора, но также и самая ответственная. Воин встал, собрал ладонью росу со шлема и ей же обтер лицо – холодная вода всегда помогает быстро проснуться. Княжич терпеливо ждал, когда напарник по дозору завершит утренний ритуал, который свойственен каждому человеку. Как только Годун был готов, он сам подошел к Ратибору.

– Я не все рассказал ночью. Не хотел молодых пугать. У меня было еще одно видение. Не про Вольгу, но про тебя: тебя ранили в шею, когда мы шли обратно. И поэтому, мыслю я, что обратно надо возвращаться другой дорогой. Не знаю я, кто это был. Но думается мне, что те кирьялы следят за нами и не сильно хотят, чтобы мы возвращались. – Годун описал видение княжичу полностью, без утаек. И про безумие, что его охватило, и про туман, и про то, как товарищам в плен сдался, лишь бы не навредить им. – Что думаешь, друже?

Ратибор задумчиво теребил ус на протяжении всего рассказа своего родича и теперь сидел мрачный. Помолчав немного, княжич все-таки спросил:

– Ты уверен, что это не было наваждением и что ведьма тебя не обманула?

– Уверен, она имела много возможностей убить нас по одиночке, но мы живы, а девушка спокойно спит.

Ратибор покивал головой – то ли своим мыслям, то ли соглашаясь с доводами родича. Потом повернулся к Годуну:

– Согласен. Как домой в Ладогу возвратимся, отведем ее к ведуну. Пусть он ее расспросит, что да как. А покуда нам нужно вернуться в деревню и хорошенько со старостой потолковать, – княжич на этой фразе многозначительно хрустнул костяшками пальцев. – Мы из-за него потеряли день, а то и два. Буди остальных, и пойдем.

Легко сказать, да не так-то просто сделать, как оказалось. Варяги от командного голоса проснулись сразу и уже через 10 ударов сердца были готовы продолжать путь. Но не Вольга. Девушка спала крепко, на зависть былинным витязям. Даже когда ее подняли, и Годун перекинул ее через плечо, она просто что-то простонала, но так и не проснулась.

– Сдается мне, брат, она так до самой Ладоги проспит, – Ратибор подмигнул родичу, – ты никак ее всю дорогу на плече нести собрался?

– Нет. Только половину, вторая половина дороги твоя. Сдюжишь? Пора б и тебе уже с отцом и братом в росте сравняться, а то все рядом с ними выглядишь, как отрок рядом с дружинниками, – отшутился Годун, и они оба засмеялись.

На родича трудно обижаться. Тем более если он говорит правду. Весь остаток пути до деревни Вольга спала, лишь на самых подходах вдруг начала ерзать, крутиться и в конце концов проснулась. С удивлением обнаружив, что завернута, будто младенец, в плащи, да к тому ж еще и висит головой вниз на мужском плече, девушка что есть сил завизжала и начала отчаянно брыкаться, норовя пнуть «похитителя». Ей это даже удалось – получив чувствительный тычок под дых, княжич охнул от неожиданности и уронил свою беспокойную ношу.

– Чего голосишь, дуреха? – Годун подоспел вовремя и подхватил ведьму, не дав приложиться головой о придорожный камень и смягчив ее приземление. – Эдак и убиться недолго!

Увидев знакомое лицо, девушка замолчала и зарделась, поняв, что произошло и как выглядело со стороны. А выглядело ее поведение нелепо и недостойно ведуньи Триглава.

– Помоги выпутаться! – приказным тоном обратилась Вольга к Ратибору, у которого от такой дерзости брови поползли наверх. – Чего таращишься? Коли уронил, так помогай теперь!

Годун наклонился к самому уху молодой ведьмы.

– Ты хоть и ведьма, но уважение поимей. Это Ратибор Рулафович, второй сын князя здешних земель.

Услышав, кто перед ней, девушка стала совсем пунцовой, но отступать не собиралась.

– Да хоть сам Князь Киевский. Он меня уронил, вот пусть и помогает подняться, – нарочито громким голосом произнесла девушка и попыталась сердито топнуть ногой, в итоге еще больше запутываясь в плащах. – Я ему не куль с пшеном, так меня кидать.

До домов было рукой подать, а утренний лес еще не вышел из сонно-тихого состояния, так что дружина, оставшаяся в деревне, услышала крики и уже сбегалась, чтобы отвести неведомую угрозу. Явившиеся на шум воины замерли в смятении при виде девушки, туго замотанной в походные плащи и отчитывающей их князя. Ратибор стоял красный как маков цвет и, потупившись, смотрел то на девушку, то на своих людей. Потом, придя в себя, подошел к «заложнице» и засапожником взрезал плащи, из которых Вольга никак не могла выбраться. Увлеченные этой сценой дружинники не заметили, как из окон домов, где прятались лесовики, начал вытекать густой туман, цветом напоминающий молоко, и застилать землю. Все, чего бы ни коснулась эта странная дымка, обращалось в труху. Туман уже подползал к ближайшим воинам, когда князь, наконец, разрезал кокон. Дикий вскрик заставил всех обернуться: молодой дружинник в испуге упал на четвереньки, а туман, словно облако, накрывал его, превращая доброе железо в ржу, а плоть варяга – в черный бурлящий кисель. Все произошло мгновенно, а туман продолжил наползать на варягов.

– Стена щитов! В круг! – голос Ратибора напомнил Годуну тот бой у стен Царьграда под началом Виги.

В несколько ударов сердца дружина приняла боевое построение против бестелесного врага, не зная, как защищаться и атаковать. Но стоя плечом к плечу, они переставали быть отдельными людьми, а превращались в единый организм. Вольга ошарашенно смотрела на медленно надвигающуюся маревую смерть и отступающих варягов.

– Шаг! – княжич не переставал ни на секунду командовать дружиной. – Шаг!

С каждым приказом дружина слаженно отступала назад, а Ратибор судорожно перебирал в уме все способы, которые хоть как-то могли спасти его людей.

– Шаг!

Вдруг он вспомнил утренний разговор с Годуном и видение родича.

– Ты и ты, нужны факелы. Остальные шаг! – княжич указал на Годуна и еще одного воина, которые моментально вышли из строя и начали делать факелы, обматывая свои мечи ветошью, пропитанной маслом. Туман уже почти коснулся носка обуви Годуна, когда масло наконец вспыхнуло, обдав жаром лицо варяга. Взмах перед наступающей пеленой – и белое марево вспыхнуло, словно тополиный пух, и пламя начало поедать туман. Второй воин чуть замешкался, и туман успел окутать его стопу. Потеряв равновесие и вскрикнув от ужасной боли, варяг упал на спину, но ветошь на его мече уже вспыхнула. Он кинул меч перед собой в надвигающийся туман. И снова огонь победил.

Дружина уже в полном составе обматывала мечи промасленной ветошью, делая оружие пригодным против этого странного тумана. Когда мгла уже почти отступила до деревни, в ее клубах вдруг возник староста, в местами прожженной одежде. Это уже не был тот жалкий старик, которого они встретили раньше: черные глаза зловеще блестели, все жилы на лице вздулись и, казалось, змеились поверх кожи, а на лбу тусклым багрянцем тлел знак Чернобога. Его одеяние, сотканное из тумана, беспокойно трепыхалось.

– Жалкая свора псов, спасающая сучку! Вы думаете, огонь остановит меня и моего Хозяина? Преклонитесь перед его мощью! – староста вскинул руки, и все дома и деревья за ним превратились в пепел.

Взметнувшись вверх темной тучей, закрывшей небо, он начал осыпаться на варягов и девушку. Вокруг на пару верст теперь простиралось черное поле. Казалось, здесь несколько дней бушевал страшный пожар.

– Преклонитесь перед Чернобогом и останетесь жить, а нет – обратитесь в прах, как и все, что вы знали! – голос старика звучал, казалось, отовсюду.

– Ведьма, если ты что-то можешь сделать, сейчас самое время! – Ратибор с каменным лицом посмотрел на Вольгу.

Старик что-то начал напевать и сделал несколько движений руками. Весь пепел, который мгновение назад просто оседал на варягов, начал крутиться, создавая подобие черного бурана, какие бывают в Диких степях. Хлопья пепла начали поблескивать металлом и дождем обрушились на дружину.

– Щиты! – только и успел скомандовать княжич.

Твердые хлопья втыкались в деревянные щиты словно копейные жала. Дружинник, с которым Годун делал факелы, лежал на спине, раскинув руки в стороны, а все его тело было истыкано черными осколками, потому что он не успел спрятаться под щит, а может, не захотел жить калекой. Теперь он ушел в Ирий.

Вдруг мир моргнул: варяги все так же сохраняли строй, но теперь они находились в лесу, а в дюжине шагов от них стоял ошарашенный староста, который не мог понять, что произошло. Вольга, растолкав варягов, вышла вперед.

– Ну что, старик! Не ожидал? Что ты теперь сделаешь на земле моего бога? Здесь нет власти Темного! – ведьма деловито подбоченилась и с вызовом смотрела в глаза волхва Чернобога.

– Ах ты мелкая сучка! – старик вскинул руку в сторону девушки. От его ног начала медленно расползаться невидимая волна, убивающая траву и мелкие кустарники. От стоящей рядом лиственницы стал доноситься треск. Девушка сжала в кулачке оберег, который излучал синий свет.

Вдруг дерево переломилось и начало падать в сторону ведьмы. Вольга еще не успела сообразить, что происходит, как что-то большое и пушистое сбило ее с ног и жалобно взвизгнуло, пришибленное деревом. А потом она услышала чавкающий звук от чего-то тяжелого и острого, входящего в живую плоть, и предсмертный крик старика.

Когда девушка смогла подняться на ноги, она увидела огромного серого волка, лежащего под упавшим деревом. Шея зверя была перепачкана алой кровью. Тело старого колдуна было прибито тяжелой сулицей к дубу. В глазах служителя тьмы предсмертным блеском мелькнула злоба, и вскоре они остекленели. Вольга бросилась к волку, чтобы помочь воинам вытащить его из-под веток.

– Годун! Тебе нельзя умирать! Слышишь! – девушка взялась за морду волка и посмотрела в глаза – зеленые, словно изумруды. – Году… – девушка удивленно осеклась.

– Это не я, – варяг подошел к ней со спины. – Это Ратибор. Он мой родич. И как я, он не знал, на что способна Истинная кровь.

Волк тихонько заскулил и ткнулся носом в колени девушки. А Годун осмотрел рану.

– Княже, ты потерпи. Тут царапина. Твою шкуру отныне таким не возьмешь.

Часть 2 “Хельвеген”

Глава 1. Песнь о доме

Бескрайняя равнина озера, затянутого толстым слоем льда, была припорошена снегом; над ней нависло тяжелое зимнее небо. Вдалеке, там, где весной будет берег, виднелся лес – спасительный для небольшого отряда охотников, которые спешили сойти с открытого места. Наверное, самого опасного участка на их пути. Но иного не было. Если бы они решили обойти озеро по берегу, это заняло бы втрое, а то и вчетверо больше времени.

Охотники в ряд шли на лыжах, меняясь через каждые полторы версты, а встречный ветер отбирал последние силы. В тот миг, когда группа в очередной раз поменяла впереди идущего, сугробы, собранные ветром, вдруг взорвались вихрем сухого снега. Из взвеси белой пелены выскочили фигуры, укутанные в шкуры и размахивающие боевым железом. Воздух содрогнулся от крика. Первый удар – и красная полоса начала прожигать снег, пытаясь добраться до воды. Одна из выскочивших фигур вдруг повалилась назад, роняя оружие. Издавая булькающие звуки, человек извивался на льду, сжимая руками вспоротое горло.

– Бросить оружие, или все здесь ляжете! – возглас застал врасплох выскочивших из сугробов татей.

Только когда ледяная взвесь осела, они увидели своих жертв. Тех, кого они приняли за охотников. Под медвежьими шкурами виднелись пластинчатые доспехи, а вместо луков у «охотников» были хогспьеты и топоры. Перед ними стояли полдюжины хирдманов. И явно не из простых. Об этом говорили не только оружие и доспехи. То, с какой скоростью и хладнокровием был нанесен первый и единственный удар, говорило о том, что лучше послушаться. Нападавшие побросали копья и топоры и зачем-то подняли руки.

– Медвежонок Дьярви? – один из татей сузил глаза и вгляделся в лицо воина, нанесшего удар.

– Так звали меня когда-то, старик. Но я не узнаю тебя.

– Я Аудун, мой конунг, – он упал на колени и жестом показал своим людям поступить так же, после чего достал нож и протянул рукоятью Дьярви. – Прости меня и моих людей и позволь вступить в твой хирд.

Молодой конунг присел на корточки и начал рассматривать разбойника. Суровое лицо предводителя викингов осветила добродушная улыбка:

– Аудун! Старый ты баран! Я же мог порубить тебя и твоих людей! Тебя-то я и искал! Я принимаю твой отряд в свой хирд без испытаний, поднимайся.

С этими словами Дьярви взял нож у Аудуна, перевернул и протянул старому владельцу.

– Мы вторые сутки тут фьорд прочесываем. Хорошо спрятался, старый пройдоха. Веди нас в лагерь, мы голодны. А пока расскажи, почему город моего отца принадлежит какому-то свею.

Разбойники с подозрением смотрели на хирдманов, пока те прятали оружие, а Дьярви жестом приказал им собираться. Но Аудин успокоил своих людей:

– Это Дьярви, сын конунга Трюггви. И наш новый конунг. Ох, Медвежонок, ты многое пропустил. Это всё, что осталось от верных твоему отцу людей. В основном бонды, – Аудин качнул головой в сторону одного своих воинов, – но есть и хирдман, закаленный в виках. Мой племянник Хальфсен. Прости меня, что не уберег твоего отца.

Дьярви хлопнул по плечу старого знакомого.

– Зато ты уберег его людей, Аудун. Я знаю тебя с детства, и ты всегда верно бился за моего отца и выполнял его указы. И если он мертв, а ты нет, то явно не трусость тому причиной. Не вини себя. Лучше покажи, где вы разбили лагерь.

Старик кивнул молодому конунгу. Когда отряд выстроился в боевой порядок и направился в сторону леса, Аудун продолжил:

– Свеи повели свой вик на земли твоего отца. Мы отбили их нападение и заставили бежать. Но они пришли снова, заключив союз с Сигурдом, – на этих словах разбойник сплюнул. – Эта свинья так хотела власти над всей Норвегией, что продалась свеям. Вторую атаку твой отец не пережил. Когда враги ворвались в город, он приказал мне брать твоего брата и верных ему людей. Я так и поступил.

– Бруни с тобой?! – Дьярви было испытал облегчение, но старый хускарл покачал головой.

– Нет, Медвежонок. Твой брат горел местью и сбежал из лагеря первой же ночью. Весь следующий день до самой темноты мы с людьми были заняты поисками. Но след твоего брата обрывался у воды. Рыбак сказал, что Бруни снял кнорр и отправился в земли данов. Я думал, что он поплыл к тебе, и прекратил поиски. Прости.

Дьярви досадливо провел рукой по бороде.

– Возможно так и было, мой друг. Но я там не появлялся достаточно долго. Я и мои братья, – он указал на воинов, что пришли с ним, – воевали в землях франков. Бруни – смелый и удачливый боец. Если он смог снять кнорр, значит, боги ведут его, и Хеймдалль следит за ним.

– Да будет так, Дьярви Трюггвисен.

– Так сколько у тебя людей, Аудун?

– Не у меня, – старый хускарл усмехнулся в усы, – а у тебя, мой конунг.

После этих слов он свистнул через пальцы, и из чащи леса начали выходить люди: старики, женщины и дети. С деревьев спускались юноши и мужчины с луками. Дьярви был ошарашен, он ожидал увидеть максимум сотню человек. А перед ним предстала целая тысяча. Люди кланялись своему новому конунгу, а мужчины протягивали рукояти оружия, принося клятву верности сыну своего погибшего правителя. Пройдя толпу теперь уже своих людей, Дьярви увидел острог, окруженный неглубоким рвом.

– Аудун… – молодой конунг повернулся в сторону хускарла, – как давно погиб мой отец?

– Пошла четвертая зима, Медвежонок. Я надеялся, что кто-нибудь из сыновей Трюггви рано или поздно найдет нас. Вас не было слишком долго.

Утром первого после возвращения дня Дьярви воссел в медовом зале своего личного длинного дома. По правую руку от него сидел на скамье Аудун, рассказывая о том, чем должен заниматься конунг и какие проблемы решает. Оказалось, у людей скопилось множество вопросов к конунгу, которого не было, и все их нужно уладить как можно скорее. Олаф Модисан зарезал козу из стада Мади Асверсона. Ауд переспала с Эйнаром и понесла от него, но он отрекается от ребенка, потому что ждал сына, продолжателя рода, а родилась дочь. Десятилетняя Альва хочет стать воительницей, а отец заставляет ее учить руны и ткацкое искусство и отказывается принимать ее вызов на хольмганг. И еще, и еще, и еще.

Через четверть дня исполнения обязанностей конунга голова Дьярви гудела, словно он перебрал давеча медовухи и пива. Аудун сидел и подсказывал молодому конунгу, как по закону решаются те или иные вопросы. Так продолжалось до тех пор, пока перед Дьярви не явился мужчина, бросивший топор под ноги новоиспеченному конунгу.

– Это топор моего сына. Ты вчера убил его.

Аудун оторопело посмотрел на просителя.

– Эймунд, ты что…

– Заткнись, Аудун. Закон одинаков для всех, и для конунга тоже! – Мужчина резко прервал старого хускарла и пристально смотрел в глаза Дьярви. – Ты убил моего сына, конунг. Ты должен заплатить.

Дьярви растерянно переводил взгляд с вопрошающего на советника и обратно. Затем расстегнул один из золотых браслетов и протянул Эймунду:

– Прости меня за сына и прими выкуп сей.

– Нет! – Эймунд тыльной стороной ладони выбил браслет из рук конунга. – Мой сын стоил в тысячи раз больше. Я вызываю тебя на бой, Дьярви, сын Трюггви.

Усталость молодого конунга как рукой сняло, и он неспешно поднялся.

– Что ж, Эймунд. Я принимаю твой вызов. Мне жаль, что я убил твоего сына. И жаль, что я убью тебя. Поединок чист, мои родичи не будут мстить твоим, в случае моей победы, а твои?

– В случае моей смерти мстить будет некому, – голос Эймунда был холоден, словно сталь. – Все мои родичи погибли, защищая твоего отца.

– Да будет так. Поединок чист и свершится сегодня вечером, – Дьярви раздосадованно покачал головой.

Когда Эймунд вышел, Аудун шумно вздохнул и поднялся со скамьи.

– Пожалуй, на сегодня хватит принимать вопрошающих.

Советник пошел в сторону выхода, жестом показывая вновь вошедшим на дверь. Перед самым выходом он остановился:

– Не заставляй его мучиться, Медвежонок. Постарайся убить сразу. Он достоин Вальхаллы.

До самого вечера Дьярви не выходил из медового зала. Лишь когда солнце начало окрашивать небо в алый, молодой конунг покинул помещение и направился к месту боя.

Это был один из самых тяжелых дней в его жизни. И дело не в том, что он не привык править – всю жизнь его обучали быть воином Одина, а не правителем. Он должен был убить верного человека. Более того, Дьярви понимал, что Эймунд был прав. Именно это терзало юного вождя. Честного боя не будет – Один встанет на защиту своего воина, а не правого. Встречаемые на пути люди приветливо кивали конунгу. Возможно, у богов свои планы на него, Дьярви, сына Трюггви. Но ощущение собственной неправоты терзало душу. Это состояние продолжалось до тех пор, пока Дьярви не вышел на расчищенную площадку, по периметру которой встали воины. Плотный ряд щитов создавал подобие ограждения. С противоположной стороны площадки стоял Эймунд – высокий, хорошо сложенный мужчина. Его оголенный торс был покрыт боевыми шрамами. Пустота окутала разум Дьярви, тревога и тяжкие думы отступили куда-то за нее. «Жаль терять такого опытного хускарла, Всеотец. Но если тебе он нужнее в чертогах, так тому и быть», – пронеслось в голове конунга, когда противник, вооруженный двумя топорами, кинулся на него.

Со стороны могло показаться, что Дьярви просто сделал шаг навстречу противнику, и они с Эймундом разминулись. Если бы не исчезнувшее оружие из рук Дьярви. Эймунд резко развернулся, намереваясь ударить топором по спине конунга, но вдруг выронил один топор – в его груди торчала рукоять меча, а лезвие вышло между лопатками. Он хотел перехватить его двумя руками, и выпустил второй топор. Дьярви подскочил к умирающему противнику и удержал оружие в ладони Эймунда.

– Я не дам тебе по твоей глупости потерять место за столом Одина. Вальхалла тебя ждет, воин.

– Вальхалла, я и… – поток крови ударил изо рта Эймунда, и он поперхнулся, – я иду.

Эймунд посмотрел в глаза молодому конунгу и, сжав свободной рукой предплечье Дьярви, произнес:

– Трюггви, присмотри за Толлэком. Присмотри за ним, – после этих слов Эймунд издал хриплый вздох, и тело его обмякло. Дьярви поднял мужчину и переложил на щиты, которые хирдманы выложили рядом:

– Проводите его с почестями, достойными героя саг, – голос его прозвучал пусто. Эмоций не осталось. Никогда прежде не приходилось ему убивать своих людей. Людей, которые ради него и его рода оставили дом и потеряли все.

«Верность – это главное и единственное, что может дать конунг своим людям. А вовсе не удачу, Дьярви. Только тогда народ отплатит ему тем же. Никогда не пытайтесь обокрасть или обмануть свой хирд или хирды своих ярлов. Только если народ будет знать, что ты готов умереть ради каждого из них, будет готов умереть и за тебя. Конунг – это не главный. Конунг – это первый среди равных. Чуть более везучий, не без этого. Но верность – важнее».

В голове всплыла сцена из детства, когда отец разрешил спор между сыновьями, что же важнее для правителя – удача или сила.

– Погребальная лодка будет готова через час, – Аудун подошел к юному викингу и по-отечески положил руку на плечо. – Ты все сделал правильно.

Дьярви, сидя на срубленном дереве, смотрел на горящую лодку, стоящую посреди ледяного поля. Треск дерева разносился, должно быть, над всем замерзшим озером. В какой-то момент к монотонному треску добавился еще один звук. Едва уловимый звук пения. Песня была полна боли и отчаяния, пробирая до костей, словно морозный ветер. Аудун поежился, кутаясь в лохматую шкуру, покосился в сторону леса и проворчал:

– Ну вот, опять запел. Каждую ночь одно и то же, сколько здесь живем.

Дьярви продолжал пристально смотреть на огонь, тщетно пытаясь вслушаться в слова заунывной песни:

– А кто это? Дух злой или человек?

– Человек. То старый кузнец, что на болотах живет. Местные говорили, что он третье поколение вот так поет. А может и дольше… Охотники говаривали, что кузнеца на наш берег после шторма лютого вынесло и что родом тот из племени данов. То ли его драккар о камни разбился, то ли разграбили его. Но никто из его хирда не выжил, кроме него самого. Удачливый, засранец. Вот и живет он по ту сторону болот и каждую ночь оплакивает своих братьев… – старик пожал плечами. – Видать, совсем обезумел от горя. На торг приходит раз в месяц, но ни с кем не говорит. Мы его Векмегом зовем.

Дьярви покачал головой.

– Не дружину он оплакивает. А любовь потерянную… Ты столько лет в хирде моего отца был и не знаешь языка данов?

Аудун вновь пожал плечами:

– Нет способности к чужим языкам.

Молодой конунг вдруг резко поднялся, взял факел и двинулся в сторону болота.

– Ты куда, Медвежонок?! Ночь же! Опасно сейчас через сугробы идти одному! Вдруг зверь хищный или йотун!

– Молчи, старый! Нет никаких йотунов. А вот поющий ночью дан есть. И я хочу с ним поговорить.

Аудун хотел было что-то добавить, но увидел по лицу Дьярви, что сейчас лучше промолчать. Молодой конунг, придавленный грузом вестей, что на него навалились за последние сутки, хотел совершить что-то безрассудное. Татуировки воина Одина на предплечьях и шее Дьярви – это был несомненный аргумент не в пользу дикого зверя. Обученный берсерк был в десятки раз опасней проснувшегося посреди зимы медведя. Даже без оружия.

– Ну тогда пусть Хеймдалль присмотрит за тобой, Медвежонок.

Дьярви кивнул в знак благодарности, закинул топоры в кольца на ремне, надел лыжи и быстро двинулся в ту сторону, откуда доносилось пение.

Дорога по заснеженному, скованному льдом болоту заняла практически час, прежде чем Дьярви увидел холм, на котором располагался дом кузнеца. Словно замерзший пузырь воздуха, он вырастал над гладью болота. В центре пузыря виднелся сруб, рядом с которым горел костер. Подойти незамеченным у молодого конунга не было и шанса. В какой-то момент пение прекратилось, и над костром поднялся воин, отбросив могучую тень на собственный дом:

– Уходи, и я не убью тебя, – фраза была сказана на местном языке.

Голос мужчины был тверд, а в интонации читалась скорее усталость, чем угроза. Наверняка для местных охотников этой фразы было бы более чем достаточно. Но Дьярви не был охотником.

– Можешь попробовать, старик, но не факт, что боги будут на твоей стороне, – Дьярви произнес свои слова на языке данов. – Меня зовут Дьярви, сын Трюггви. И я не собирался драться с тобой. Но могу, если ты настаиваешь.

Тень старика переменилась с ноги на ногу, он явно решал, как поступить с непрошенным гостем. После чего прозвучал вопрос, который ввел молодого конунга в ступор:

– Ты владеешь тальхарпой, Дьярви, сын Трюггви, или это бурдюк с пивом?

Между воинами было не меньше сотни шагов, даже при более близком расстоянии не каждый муж мог разглядеть и понять, что находилось в заплечной суме Дьярви. Тем более что он стоял к кузнецу лицом.

– Ты там замерз?

– Умею. Но… – Дьярви все еще не мог прийти в себя.

– Тогда поднимайся, я тебя не трону.

Молодой конунг фыркнул себе под нос. Кем бы ни был этот старик, он бы не смог победить обученного берсерка. Но вдруг сомнение проскочило в голове: если он не йотун или ван, а то и вовсе – ас. Когда Дьярви поднялся, то сомнения сразу улетучились. Это был обычный человек. Большой и могучий, но человек. Дьярви сам был почти на голову выше любого из своих людей. Старый кузнец едва ли уступал ему в росте. Хоть в плечах был раза в полтора шире.

– Ты голоден, Дьярви Трюггвисен? – дожидаться ответа кузнец не стал и, взяв миску, зачерпнул ею из котла на костре. Сладкий и необычный запах ударил в нос Дьярви, и в животе заурчало.

– Это называется специи, берсерк. Из далекой восточной страны, где нет снега, а кожа людей похожа на обожженную глину, такая же темная.

Дьярви перестал удивляться чему бы то ни было. Кусочки баранины с кореньями, приправленные этими чудесными «специями», были настолько вкусны, что волна неведомого ранее счастья разлилась по телу. Сладость защекотала небо, а затем обожгла горло так, что из глаз брызнули слезы. Но на удивление, это было приятно.

– На, запей, – старик протянул кубок с молоком.

– А нет чего покрепче?

– Если я дам тебе чего покрепче сейчас, ты завтра спалишь весь лес, когда под кусты пойдешь. И меня проклинать будешь. Так что пей молоко. Покрепче нужно заслужить. Покажешь, как играешь, тогда и поговорим.

Молоко и правда мягко прошло по горлу, убрав жжение и оставив вкус блюда. Прожевав очередной кусок мяса, Дьярви спросил:

– Так как тебя зовут? Я представился, а ты – нет.

– Од.

Дьярви поднял округленные глаза на кузнеца и хотел было что-то спросить, но поперхнулся.

– Тише, юноша. Если ты хотел спросить, не обо мне ли ты слышал саги, – да.

Дьярви откашлялся и, не моргая, уставился на Ода. Кузнец зачерпнул себе еще одну миску из котелка и продолжил есть, не обращая внимания на потерявшего дар речи гостя. Прошло еще несколько минут, прежде чем молодой конунг вновь обрел способность говорить:

– Как ты тут оказался? Почему не вернешься к жене?

Лицо кузнеца омрачилось. И он снова начал напевать под нос свою песню. Дьярви не торопил с ответом и терпеливо ждал, когда хозяин дома решит продолжить разговор.

– Я был молод и заносчив. Не думал о последствиях. Да и кто бы меня в этом мог упрекнуть? В меня влюбилась сама Фрейя. Когда я был в Асгарде, меня называли лучшим кузнецом, что может бросить вызов самим цвергам. Что я, глупец, и сделал. Мы ковали кольца в моем горниле. И я вышел победителем. Цверги не хотели признавать поражение и сказали, что требуют реванша, но уже со своими инструментами и в их кузне. И я согласился. Я спустился в их мир. Мы приступили к работе. Мы должны были выковать сеть, что скрывает всё от взгляда Хеймдалля в любом из миров. Я эту сеть выковал. Но вместо того, чтобы отправить меня к жене, они бросили меня тут. Их цепь оказалась ловушкой, она скрывает мои молитвы от богов. А моей сетью они накрыли это место.

– Так почему ты не уйдешь? – Дьярви неуверенно оглядел кузнеца и холм. Никаких волшебных цепей или сетей он не видел.

– Я не могу. Они сковали мое сердце, а чарами привязали к этому проклятому горну! – Од в сердцах кинул миску в сторону кузнечной печи. – Как только я покидаю холм, я теряю способность говорить. Ты первый, с кем я говорю за сотни лет. Я пытался умереть, чтобы оказаться в Асгарде, но оружие не берет меня. Я не старею и не умираю от голода. Я заперт тут навечно в наказание за самоуверенность и дерзость.

– Неужели нет ни одного способа?

– Есть. Но он практически нереален. Норны должны продолжать плести мою нить судьбы. Но Верданди выронила нить в тот день, когда мое сердце заковали, а Скульд не видит ее. А я не могу покинуть остров, если ты…

– Но ведь я могу! – Дьярви перебил кузнеца, на лице которого застыла гримаса отчаяния. – Я же могу помочь отыскать норнам твою нить. Не думаю, что у них еще какие-то валяются под ногами. Я смертный, значит, смогу ее увидеть. Вот только я не знаю, как и куда идти.

Эмоции на лице Ода сменялись одна за другой, но через некоторое время он смог собраться с мыслями:

– Малец, ты же понимаешь, что это может быть дорога в один конец. Они могут принять тебя, но также просто отрезать твою нить за наглость.

– Зато потом про меня сложат сагу! – молодой конунг с улыбкой пожал плечами. – Ну, я надеюсь. Как минимум, боги узнают, где ты, а значит, и о моих приключениях станет известно. Ну или ты споешь, у тебя неплохо получается.

Старый Од хмыкнул и ушел в дом. Через некоторое время он вернулся с кожаным цилиндром и, открыв с одной стороны, вытащил оттуда свиток и расстелил на столе. Это оказалась карта, от которой Дьярви потерял дар речи.

– Это карта Мидгарда. Здесь отмечены все народы и племена, города, что были четыре сотни лет назад. А также корни Великого Древа, где сидят Норны, – Од начал водить пальцем по карте. – Мы находимся в этом месте. Вот здесь земли франков, а тут – русов. Далее земли народа Син, а за Великим Морем живут другие народы, до них когда-то доходил Рыжебородый.

Дьярви вернулся в город лишь в середине следующего дня и сразу же созвал совет, пригласив на него своих кормчего, старейшину Аудуна и пару хускарлов из своего хирда. Совет занял почти всю оставшуюся часть дня. Причем основное время участники совета потратили на разглядывание и изучение чудо-карты.

– Это карта явно составлена Хеймдаллем. Это работа асов, но не человека, – заключил под конец Аудун. – Я верю в историю Векмега. А с этой картой верю и в успех вылазки Дьярви. Но я не согласен с Бьорном, что нужно идти большим хирдом. Мне кажется, Дьярви и малый хирд смогут сделать больше, так как не будут замечены.

Хускарл Бьорн, который предложил устроить поход большим хирдом, побагровел. Во всей его мимике читалось, что он готов на спор не только словами, но и железом.

– Бьорн, остынь. Старик прав, – Дьярви положил руку на предплечье воина, – ты отберешь пятерых хирдманов, и вместе мы пойдем к Пряхам. Ты, Свен, останешься командовать моими людьми.

Кормчий кивнул, соглашаясь со словами предводителя.

– Аудун, ты, как и все эти годы, будешь заниматься поселением, – продолжал Дьярви.

– А я? – второй хускарл, с такими же татуировками воина Одина, как и у самого Дьярви, исподлобья посмотрел на кормчего. Он явно надеялся, что хирд будет под его началом.

– Сигвальд, ты станешь мной, – все с удивлением посмотрели на молодого конунга. – Пока меня не будет, ты должен чуть-чуть потрепать владения Харальда. Но не перестарайся. Он должен знать, что сыны Трюггви вернулись. Также это должны знать и люди. Верные бонды нам нужны не меньше верных воинов.

Берсерк хищно оскалился.

– О, Медвежонок, не переживай. Это дело я возьму с удовольствием.

– Аудун, проследи, чтобы среди приходящих в поселение не было лазутчиков. Но если таковые будут, Свен знает, как спрашивать с них и вызнавать секреты.

Воины засмеялись, а старик побледнел. Все народы были наслышаны об умении скандинавов допрашивать пленников. Но если сами северяне выделили этот навык у кого-то из своего хирда, это могло значить только одно: смерть, пускай и долгая, – лучшее, что могло случиться с допрашиваемым.

Глава 2. Песнь о силе

Отряд из восьми человек покинул лесное поселение еще до рассвета. Закутанные в шкуры фигуры быстро двигались по снегу вереницей, ловко петляя между деревьями. Следы лыж почти сразу исчезали, заметаемые падающим плотной стеной снегом. Хотя в этом лесу и не было врагов, хирд все равно перемещался так, словно был на землях противника. Еще перед выходом они договорились идти максимально быстро и без привалов до самого заката; пройти четыре поприща – это и летом задача не из простых, что уж говорить о зиме. Благо весь отряд состоял из северян, закаленных в бою викингов, и каждый знал правила зимнего похода. Примерно раз в час впереди идущий менялся с товарищем и уходил в хвост вереницы. Воины шли молча все время, пока шел снег, и лишь когда он прекратился, прозвучали первые за много часов слова.

– Как думаете, до Йоля успеем вернуться? – хриплый от усталости голос Бьорна прозвучал настолько неожиданно, что идущий впереди него хирдман вздрогнул. – Ньорд, ты спал, что ли?

– Нет, слегка призадумался, – часть малого хирда начала смеяться, но Ньорд продолжил, не обращая на них внимания. – Вы представьте. Мы ж одни из немногих, если вообще не единственные за множество десятилетий, кто увидит Норн. Я все думаю, о чем у них спросить. Или попросить. Они же пряхи, значит, могут и сами прясть судьбу.

Смех стих к концу размышлений Ньорда, и каждый из хирдманов погрузился в такое же задумчивое состояние, в котором был сам автор размышлений пару мгновений назад. Вновь воцарилась тишина, нарушаемая лишь поскрипыванием снега под лыжнями.

Первым заговорил Дьярви:

– Я хочу остаться в памяти людей. Жить в Вальхалле хорошо, но существовать в преданиях и сагах ничуть не хуже.

Кто-то одобряюще покивал, а Бьорн решил развить тему:

– Ну тебе, конунг, проще. Ты вкусил мед поэзии при рождении и сам можешь сагу сочинить. А вот нам чего делать? Я бы узнал, даст ли моя женщина мне сына или только дочерей рожать будет.

В этот раз хохот сразил всех участников похода. Бьорн покраснел и решил исправить ситуацию:

– Но зато в дочерях есть неоспоримый плюс – я могу породниться со всеми конунгами севера и Гардарики.

– Только если твои дочери будут похожи на твою жену, а не на тебя!

В этот раз и сам Бьорн захохотал в полный голос. Он и правда не был писаным красавцем, и дело даже не в страшном ожоге, который обезобразил половину лица и лишил воина левого уха. Наоборот, шрам скорее отвлекал от остального.

Хирд уже несколько часов шел по открытой заснеженной равнине, и уносимый ветром смех, должно быть, разлетался на огромные расстояния.

– Ладно, – сквозь смех обратился к своим людям Дьярви, – нам нужно спешить. До вечера следует успеть пройти все поле. Иначе нам…– молодой конунг не договорил. Страшный рев перебил его.

Воины повернулись на звук и оторопели. На снежно-белых громадных конях в нескольких сотнях метров мимо них неслись огромные всадники в ледяных доспехах. Один из всадников остановился и дунул в сторону хирда. Дыхание его подняло снежную пургу. Дьярви прикрыл глаза, но мощный порыв сбил его с ног.

Через мгновение буран накрыл хирд. Дьярви оказался под плотным слоем снега, мир вокруг закрутился. Спустя несколько витков кружение остановилось. Молодой конунг лежал в снежном плену, и непонятно было, в какую сторону двигаться, чтобы выбраться на поверхность. Он попытался посчитать, сколько раз его перевернуло, и смог припомнить пять кувырков. Он поскреб снег над головой, и тот осыпался на лицо. Затем скандинав попробовал пошевелить ногами и второй рукой – конечности ныли, но поддавались и двигались.

«Не так страшно, как могло бы быть», – пронеслась в голове быстрая и успокаивающая мысль. Следующие несколько минут Дьярви аккуратно ковырял снег над головой, утаптывая его спиной и ногами. Постепенно появилось достаточно пространства, чтобы начать откапывать себя двумя руками. Еще несколько минут – и снег над головой просел, осыпавшись на голову и плечи, и свет солнца ударил в лицо.

Пальцы окоченели и не слушались, а кожа потрескалась и приняла синеватый оттенок. По ощущениям Дьярви, он выбирался не более пятнадцати минут, но когда он вылез, солнце уже клонилось к закату, подсвечивая небо золотым. Он огляделся. Рядом не было никого – лишь обломки лыж и несколько сум, которые везли хирдманы. Вдруг рядом снег начал проседать. Конунг упал на колени и принялся руками раскидывать белую холодную крупу. Сгребая вторую порцию, он коснулся чего-то твердого и засунул руку в снег, ухватился за чью-то ладонь.

– Сожми!

Его руку кто-то слабо ухватил, и Дьярви потащил человека на себя, заваливаясь на спину. На поверхности появился торс Ньорда. Лицо было обморожено, а пальцы рук еле-еле двигались.

– Спасибо, – чуть слышно выдохнул воин.

Отдышавшись, они вдвоем начали исследовать место своего снежного погребения. К сожалению, тщетно. Из всего хирда смогли выжить только они. Последним Дьярви и Ньорд откопали Бьорна. Именно он успел в последний момент откинуть своего конунга, но не смог спастись сам – ноги были выломаны, а обломок лыжи торчал в горле. К руке Бьорна намертво примерз его топор.

– Да примет тебя в своих чертогах Всеотец, Бьорн, – Ньорд снял шапку и кивнул павшему товарищу.

– Спасибо тебе, – Дьярви опустился на колени и закрыл ладонью веки своего друга.

Следующий час Дьярви и Ньорд потратили на то, чтобы собрать погребальный костер из обломков лыж и ветоши. Сложив на костер павших товарищей, подожгли.

– Нам надо идти, Дьярви. В Вальхалле узрят этот костер и примут их, – хускарл похлопал по плечу молодого конунга, который смотрел, как языки пламени скрывают тела.

– Да, – Дьярви мотнул головой, отгоняя дурные мысли, – наверняка заметят.

Вдруг он остановился и указал рукой куда-то за костер:

– Ньорд, ты это видишь?

Хускарл, который не успел убрать руку с плеча Дьярви, сильнее его сжал.

Ночное небо над снежной пустыней заиграло зелеными красками, превращаясь в фигуры трех женщин, идущих к костру:

– Давно в Вальхаллу не попадали мидгардцы, погибшие от йотунов. С этим миром явно что-то происходит.

– Это твоих рук дело, сестра?

– Нет, Урд, ты же знаешь.

Женские голоса становились все более различимы с каждым последующим шагом загадочных фигур.

– Да, Скульд, – произнесла Старшая, укутанная в медвежью шкуру, затем пару раз потянула носом, словно принюхиваясь. – Я чувствую, что ты не виновата. Я вижу пряжу судьбы этих людей, и она длинна. Но кто-то обрезал нити.

– Норны… – прошептал Ньорд. – Они сами пришли к нам…

Младшая из женщин с подозрением посмотрела на Дьярви и указала на один из трупов.

– Вместо него должен был быть ты. Но Тьма вмешалась в твою судьбу, притом сама того не желая. Отныне только равное по силе и духу существо сможет отправить тебя в мир мертвых. Ты увидишь Хель раньше, чем попадешь в Асгард! – молодая женщина перевела взгляд на Ньорда, все так же не моргая. – Ты предашь старых богов, и это будет правильно. Они забыли о тебе. Твоя душа всегда будет скользить между мирами, но не сделает выбора принадлежать одному из них.

Воины боялись пошевелиться, оторопело взирая на прях судеб. А когда Дьярви все же набрался смелости задать вопрос, Скульд снова перебила его:

– Ты не найдешь своего брата раньше следующего лета. К тому моменту слава будет идти впереди тебя. Боги ведут тебя и будут присматривать, Фрейя слышит твои песни, когда ты на ее землях. Ты не увидишь богов своих, но они видят и слышат тебя. Ты выполнил клятву, данную Оду, и Фрейя этого не забудет. Совсем скоро она передаст в дар силу, которая предначертана тебе. Доверяй только лисам и волкам, но остерегайся жаб и зайцев. Только знай, что в волчьем логове ты потеряешь голову. Но так должно быть.

– Твой брат ищет тебя в землях Бескостного. С ним все хорошо, – наконец заговорила Верданди и обратилась куда-то за спину воинов. – А у тебя жена носит сына.

Дьярви и Ньорд резко повернулись в ту сторону, куда обращалась средняя из сестер. В паре метров от них стояли павшие друзья, тела которых, казалось, были сотканы из того же света, что и у норн.

– И дух его будет таким же, как у отца, а красота как у матери, – улыбнулась Вернанди.

– Подвиги былые отца его будут с ним всегда, воспетые скальдом-медведем, – заключила старая Урд, после чего взмахнула рукой в сторону солнца. Дьярви и Ньорд взглянули в направлении движения и ничего не увидели, а когда повернулись, женщин и духов уже не было. Лишь костер с догорающей сбруей.

Воины сделали углубление в снегу, достаточное, чтобы скрыть их от незваных гостей. После, перенеся костер в импровизированную землянку, начали готовиться ко сну. Про дозор тоже не забыли. Первым остался дежурить Дьярви, еле уговорив Ньорда отоспаться и набраться сил. Воин долго спорил и пререкался со своим конунгом. Но аргументы: «Во-первых, меня любят боги – ты слышал это. А тебя нет. Во-вторых, я берсерк. И если я усну первый, ты меня до рассвета не поднимешь и будешь сам тут куковать всю ночь» возымели на Ньорна должный эффект, и он, закутавшись в шкуры, почти моментально уснул, оставив Дьярви наедине с мыслями.

Викинг молча смотрел на языки пламени, играющие на обломках лыж и ветоши. Приключения последних пары дней никак не укладывались в голове, и сознание отказывалось воспринимать все события как правду.

Раздавшийся неподалеку хруст снега моментально вывел воина из мира мыслей. Бесшумно конунг подтянул к себе щит и топор и стал прислушиваться: кто-то аккуратно старался подкрасться к лежанке, но снег играл против незнакомца. Дьярви не успел попытаться разбудить своего хирдмана, когда фигура гостя показалась в свете костра.

Почти в полтора человеческих роста, человекоподобное существо наклонилось к огню. Выдвинутая вперед челюсть с торчащими нижними клыками, чуть вздернутый плоский нос и маленькие черные глаза, в которых читался разум, а не звериная натура, – все это в любой другой день заставило бы кровь в жилах Дьярви застыть. Но не сегодня. Мозг продолжал воспринимать окружающее как сон, оттого необычный гость не казался таким уж необычным.

– Присаживайся, – Дьярви жестом указал место напротив себя.

На морде гостя появилось выражение неподдельного удивления, но он кивнул и сел на указанное место.

– Тебе не страшно, человек? – почти рыча произнесло существо.

– Скорее, волнительно. Я никогда не встречал подобных тебе прежде. Только слышал о вас.

Сердце берсерка стучало как бешеное, но он говорил правду. Этот стук был связан с волнением и с ожиданием возможной битвы.

– Понимаю. Мой народ не очень любит людей.

– А ты не боишься нас?

Существо принюхалось, пристально посмотрев вначале на Дьярви, а затем и на спящего Ньорна. Затем кивнуло.

– Боюсь. Люди часто убивали одиноких снежных троллей. А потом пели о подвигах в своих сказаниях. Но я не чувствую в вас злобы и желания убивать. Тем более ты помечен богами, – тролль провел ладонями по своим предплечьям, – значит, ты принадлежишь нашему миру больше, чем миру людей.

Дьярви непроизвольно сам провел ладонью по рукавам, под которыми были татуировки берсерка.

– Мои родичи глупо и жестоко подшутили над твоими людьми, – тролль на мгновение замолчал, покосившись на свежие сугробы, под которыми покоились погибшие. – Хоть они и другого племени, но я принес плату за это. Виру по-вашему.

Тролль вновь замолчал и положил прекрасную тальхарпу с золотыми струнами. Двигался он максимально осторожно и медленно, не отводя взгляда от топора в руках Дьярви. Конунг сам не понял, как орудие оказалось поднятым в его руках, но увидев напряженный взгляд гостя, опустил его на место.

– Я и мое племя – служители Фрейи. Мы надеемся, что вы примете плату и не пойдете мстить. Нас в Мидгарде осталось мало, мы постепенно вымираем. Мы бы хотели покинуть мир живых сами, когда придет наше время.

– Я понял тебя. Я обещаю не поднимать людей на твой народ.

– Я верю тебе, человек. Поэтому позволь вручить тебе еще один дар.

Тролль встал и, перегнувшись через костер, схватил Дьярви за грудки и резко поднял. Берсерк попытался схватить топор, но лишь черканул кончиками пальцев по обуху. Тогда он ухватился за толстые, словно ветки дуба, руки тролля и уперся ногами в грудь существа.

– Ты неправильно понял, человек. Прости, что напугал тебя, – гигант ослабил хватку и виновато посмотрел на конунга. – Позволь мне показать тебе наш дар.

Дьярви все еще упирался и сопротивлялся, когда вдруг тролль подул ему в лицо. Вначале он почувствовал смрадное дыхание, но лишь на мгновение. Морозный воздух проник в самое сердце, и оно пропустило несколько ударов. А после произошло странное. Берсерк почувствовал, как кровь его становится горячее и гуще. В голове прояснилось, а тело обрело свойственную воинам Одина силу и неуязвимость. Он вновь уперся ногами в грудь тролля и откинул его, порвав шкуры, за которые тот держался. Служитель Фрейи громко охнул и повалился на снег. Дьярви кинулся к своим топору и мечу, но вдруг, увидев вместо рук две огромные медвежьи лапы, остановился:

– То эо за ковоттво?! – язык отказывался повиноваться.

– Это истинная сила воина Одина. Вы, люди, сохранили знания, но не умение и магию. Это наша вира тебе за твоих людей. Сила каждого погибшего из твоего хирда теперь навечно с тобой. Ты знаешь, как ей управлять, человек. Ты знаешь, что с ней делать.

Последние слова прозвучали тихо и отдаленно, словно были произнесены на огромном расстоянии, и когда Дьярви посмотрел в сторону, где был тролль, того там не оказалось: лишь ледяной ветер гонял снег. Вспомнив, как успокаиваться и выходить из состояния берсерка, он вдруг почувствовал резкую боль во всем теле, словно каждую кость разбивали невидимым молотом. Не вытерпев, конунг закричал и потерял сознание.

Ньорд проснулся от криков своего конунга. Мгновение потребовалось воину, чтобы вооружиться и оглядеться. Ничего. Лишь мирно спящий Дьярви. «Приснилось, должно быть», – эта мысль успокоила его. Ньорд подкинул обломков в затухающий костер и уселся рядом. Черное зимнее небо все еще играло зелеными красками. Такую красоту Ньорд видел не впервые, но каждый раз не мог отвести глаз от небесного пламени.

На утро, когда Дьярви так и не смог проснуться, Ньорд грязно выругался и принялся мастерить волокушу, чтобы водрузить туда спящего. Сняв варежки, он обнаружил, что два пальца правой руки посинели, а кончики их стали практически черными.

– Одинова мошна. А вы мне были дороги, – он грустно усмехнулся, – вы были со мной с утробы и подарили мне мгновения нежности. Но видимо, пора прощаться. Давайте, поработайте в последний раз.

С этими словами он ухватил шкуры, на которых спал Дьярви, и затащил конунга на волокушу. После он внимательно осмотрел обе руки. Больше отмороженных пальцев у него не было.

– Вот и славно. Доберемся до поселения, я вас похороню.

Ньорд впрягся в импровизированные сани и потащил их, проваливаясь в снег по колено. Все оставшиеся лыжи и обломки были потрачены, теперь вчерашняя дорога заняла бы у него втрое, а то и вчетверо больше времени. Поэтому Ньорд, недолго думая, отправился ровно на юг, как и указывали пряхи. Дважды по пути встречались снежные лисы, но завидя человека, старались уйти подальше. Ньорд шел, не останавливаясь ни на минуту. Вторые сутки без еды – не страшно. В морских походах бывало и не такое. Воды было вдоволь. Если начинала мучить жажда, он набирал в ладонь снег и закидывал себе в рот. Зимнее солнце уже катилось к закату, когда за очередным сугробом открылся вид на поселение.

Открывшаяся картина придала сил воину, и он чуть ли не бегом двинулся в сторону деревни. Солнце окончательно скрылось, когда викинг с волокушами добрался до ворот. Деревня оказалась постоялым двором, обнесенным плотным частоколом, и с массивными воротами:

– Стоять! Кто ты? – голос сверху заставил Ньорда остановиться шагах в пятнадцати. Чутье воина подсказывало, что на него направлен лук, и явно не один.

– Я Ньорд, сын Ульфгради. Со мной Дьярви, сын… – в этот момент он осекся и через мгновение добавил: – Сын Арне. Он без сознания. Мы попали в буран и только вдвоем выжили. Впустите путников, мы заплатим серебром.

Сверху донеслись переговоры на эстском наречии, потом ворота открылись, и из-за них вышли двое бондов. Они подбежали к волокушам и быстро подняли спящего Дьярви.

– Заходи. Мы найдем для вас комнату. Чай не лето, и комнат предостаточно.

Ньорд кивнул и похромал во двор. Двери за его спиной почти моментально закрыли.

– Ты как сам-то, воин? – перед ним возник пухлый седой эст в кожаном фартуке и с охотничьим луком в руке.

– Я нормально. Но от помощи лекаря не отказался бы.

– Лекаря нет, – эст грустно вздохнул, – зато есть ведун и коновал ромейский. Он, конечно, больше по скотине, но может и людей.

Ньорд ухмыльнулся:

– С нашими рожами он больше нам подходит, чем человеческий лекарь.

Пухлый эст проводил его в комнату на втором этаже, куда уже занесли спящего конунга. Ньорд полностью разделся и обнаружил, что нога, на которую он хромал, была такой же, как и обмороженные пальцы руки. Одна ступня уже почернела, а пальцы на второй начали синеть.

– Ну что ж. Вы тоже славно послужили мне, – слезы выступили на глазах воина, – пора мне и с вами прощаться.

Стук в дверь заставил его вздрогнуть, и, смахнув слезы, он подошел к засову.

– Кто?

– Это я, добр человек. Коновала привел.

Ньорд отодвинул засов, и в комнату вошли двое – старый эст и жрец-единобожник. Ньорд хотел было возмутиться, но жрец жестом показал молчать, а затем повелел принести несколько ведер горячей воды, полотенца, горящие угли, пилу для копыт и деревянную досочку:

– В зубы.

Только утром следующего дня Дьярви открыл глаза. Запах крови, мочи, жженой плоти и пива с кашей вызвали приступ рвоты. Конунг повернулся набок и извергнул желчь. Осознание того, что он лежит не в снегу, а на кровати, пришло не сразу. Он присел и увидел комнату: две кровати, бадья для купания и сундук для вещей, на котором догорали свечи. На второй кровати сидел Ньорд.

– Хвала богам, ты очнулся. Я слышал, что берсерки спят, как медведи, по полгода, но никогда не думал, что это правда.

Улыбка на лице Ньорда успокаивающе подействовала на воина, и он уже хотел было отпустить колкость в ответ, но вдруг увидел, что Ньорд был весь в засохшей крови:

– Что с тобой произошло? Кто это сделал? – он спрыгнул с кровати и подбежал к другу.

Состояние Ньорда заставило сердце Дьярви замереть: вместо левой ноги культя от колена, ступня правой тоже отсутствовала, как и кисть с той же стороны.

– Все нормально, конунг. Просто не стоять мне теперь в стене щитов, – Ньорд улыбнулся добродушно. – Хоть левая не подвела. Умереть с оружием в руках мне все еще удастся. Ну а мстить за меня можно разве что ветру и морозу. Но не будешь же ты по двору за ними с топором бегать и виру требовать?

Дьярви оторопело смотрел на боевого товарища. Жизнерадостность и неумение жаловаться всегда были основными качествами Ньорда, и не раз именно они спасали весь хирд.

– И что теперь?

– Ну а что? Я уже давно задумывался бондом стать. Серебра достаточно, а вот конечностей теперь не очень, – Ньорд засмеялся, и этот смех заразил Дьярви. Он не смог сдерживать эмоции, но слезы сами потекли по щекам и бороде.

Глава 3. Песнь о славе

Следующие несколько недель, пока Ньорд привыкал к отсутствию конечностей, Дьярви искал способы передать весточку своему хирду, а лучше сразу Аудину.

Но владелец корчмы сразу дал понять, что пока стоит лед – никого ждать не стоит, да и выходить далеко – себе на погибель. И вообще чудо, что Ньорд дошел до них. Как выяснилось, корчма в летнее время находилась практически на берегу, и не корчма это вовсе, а полноценный постоялый двор с причалом, мастеровыми и волоками. Но все это летом. А чудо – потому что пришли они как раз со стороны моря. Но все эти доводы не успокоили молодого конунга, а лишь раззадорили. Он вспомнил встречу с норнами и обратился к Фрейе – помочь ему найти своих людей или предупредить их.

Как он и ожидал, чуда не произошло. Не открылись магические врата, в комнате не явился Аудин или кто-то из его хирда.

– Если бы я не стоял рядом, Медвежонок, я бы тоже подумал, что это сон, – Ньорд, зевая, взглянул на молящегося Дьярви. – Но я своими глазами видел их. А если твои и мои глаза узрели одно и то же, то вряд ли они нам врут. Помогут тебе боги. Просто не засыпай их просьбами. Они не любят просьб и жалоб.

Молодой конунг задумчиво кивнул. Ньорд был прав – постоянно просить о чем-то богов себе дороже. Тем более так часто. И без жертв.

– Я вниз, попрошу еды и пива. Ты будешь?

Ответом ему послужил затяжной храп увечного хирдмана. Конунг аккуратно вышел из комнаты и спустился в общую залу, где были только хозяин и его дети, которые постоянно держали столы в чистоте.

– Эске, – Дьярви обратился к хозяину, – осталось ли еще пиво?

– Ну а как же, осенью запаслись. Сейчас подам. Похлебку рыбную будешь?

– Неси. Но вначале пиво.

Хозяин кивнул седой головой и удалился на кухню, оставив Дьярви наедине с собой. Молодой человек огляделся и увидел свою новую тальхарпу, подаренную троллем. Аккуратно сняв чехол, он осмотрел ее. Вроде бы непримечательная на первый взгляд, она явно была изготовлена мастером. То, что издали казалось обычными царапинами, на самом деле представляло собой начертания рун, а золотые струны – не что иное, как нити из волос. Дьярви начал изучать рунические знаки и ухмыльнулся от неожиданности – это были слова из саги о Рагнаре Меховые штаны:

«Безупречен будь, вождь,

Буде мир соблюсти желаешь».

– Умеешь играть? – голос старого эста вывел конунга из задумчивого состояния.

– Умею, да настроения нет.

– Так я не прошу сыграть. Вы нам и так, считай, всю зиму оплатили. Запасы бы пропали, если бы зима задержалась, и мы в минусе были бы. Так что вы для нас – подарок богов. Ну а сыграешь, когда настроение будет. В счет проживания, конечно.

– Ну до весны мы всяко отплатим. Спасибо тебе.

Вдруг входная дверь распахнулась, и в нее вбежал взлохмаченный младший сын владельца корчмы.

– Там вои идут! Десятка полтора, если не больше!

Корчмарь схватил со стены лук и колчан с охотничьими стрелами и кинулся на стены. Дьярви, недолго думая, побежал по лестнице в комнату. Схватив топор и щит, он тоже поспешил на стену.

– Либо ты откроешь и накормишь, либо мы тут все сожжем! Мы три дня по снегу премся, а ты, сын эстской шлюхи и ледяного тролля, нам отказываешь?

– Я вам сказал, нет прокорма для такого хирда, зима! Да и комнаты не готовы!

– Ты знаешь хоть, чьи мы люди, мешок с дерьмом?

– Да хоть от самого Одина. Говорю же – нет еды.

Воин побагровел и повернулся к хирду. Через несколько секунд вышли трое хирдманов и начали готовить луки. Остальные сформировали стену щитов, прикрывая лучников.

– Ну, ссыкливый пес, сам виноват.

Дьярви подошел к Эске и вполголоса проговорил:

– А может, и не придется ждать весны. Сможешь открыть ворота? Я выйду объяснить, что они не правы.

– В одной рубахе-то? Ты уж прости, но… – эст хотел возразить гостю, но тот поднял рукава, оголяя татуировки берсерка, и эст запнулся, а потом велел старшим сыновьям выпустить Дьярви.

– Не стреляйте! К вам идет наш человек говорить, – слова старого Эске прозвучали с необычайной гордостью. Никогда еще он не называл ни одного викинга «наш человек», а уже тем более целого берсерка. Особенно берсерка.

Стена щитов не шелохнулась, но раздался звук опущенных луков. Дверь в воротах открылась, и из нее вышел Дьярви с щитом и топором. Рукава рубахи он закатал повыше, чтобы татуировки были лучше видны. Неожиданное подкрепление эстов в виде настоящего берсерка явно поубавило желание брать штурмом постоялый двор, и из стены щитов вытолкнули самого горластого, того, с красным лицом:

– Ты кто? – воинственного настроения у крикуна поубавилось, и он нервно перебирал рукой по древку копья, явно думая, как бы его поудачнее кинуть, чтобы прожить лишнее мгновение.

– Я постоялец этой корчмы и гость добрейшего человека, которого ты называл отпрыском эстской шлюхи и ледяного тролля. А ты? Я слышал, как ты говорил о том, что вы хирд какого-то известного ярла, но не расслышал какого именно.

– Я посланник не ярла, а конунга Харальда. Мое имя Скиди, сын Фроуда.

– Так ты тот самый Скиди Тихий? – Дьярви доброжелательно улыбнулся. Посланник Харальда покраснел, но сдержал свой гнев, зыркнув на татуировки.

– Некоторые так меня зовут, да. Но я против.

– Ну тогда слушай сюда, Тихий, – тон Дьярви переменился, и доброжелательность исчезла. – Передай своему конунгу, что это земли конунга Дьярви, сына Трюггви. А чтобы ты запомнил мои слова лучше, вот тебе на память, – с этими словами Дьярви сделал один резкий прыжок в сторону Скиди.

Посланник, как оказалось, был не очень хорошим бойцом, поэтому даже не успел выставить защиту, а лишь завыл от боли, когда на землю упало его отрубленное ухо. В хирде были опытные воины, и, в отличие от Скиди, они сразу среагировали на движение берсерка. Стена щитов бесполезна против одиночного воина, поэтому они сформировали полукольцо, направив на Дьярви копья и хогспьеты. Лучники выпустили стрелы по движущейся мишени, но лишь одна стрела вскользь прошлась по предплечью воина.

Дикий рев, который издал Дьярви, леденил кровь, но то, что случилось дальше, навсегда осталось в памяти выживших. Дьярви прыгнул в сторону лучников, глаза его были полны звериного безумия, руки превратились в огромные медвежьи лапы, а тело покрылось густым мехом.

Первым ударом медведь размозжил голову лучника. Копья викингов не могли пробить шкуру безумного медведя. Скиди попытался сбежать, но не успел – медведь-Дьярви, раскидав атакующих его воинов, кинулся на него и когтями разорвал спину, выпотрошив посланника. После этого он остановился и повернулся к выжившим. Те, не зная, становиться ли им в строй или пытаться и дальше атаковать врозь, просто замерли и смотрели на получеловека-полумедведя.

– У меня нет с вами вражды, – прорычал берсерк, – если желаете сменить хозяина, я с радостью приму вас в хирд. Но не всех. Кто-то из вас должен доставить послание Харальду, – на этих словах он указал лапой на разорванное тело Скиди. – А после этого я приму и их в свой хирд.

По лицам нападающих воинов стало заметно, что они немного расслабились. Они принялись обсуждать свои действия, не прекращая поглядывать на берсерка. После нескольких минут все выжившие сложили оружие, направив лезвия в свою сторону, а рукояти и древки по направлению к Дьярви. Вперед вышел не самый старый, но, видимо, один из опытнейших воинов:

– Меня зовут Фольке, а это мои люди. Мы выслушали твои условия и готовы пойти на них, если ты выслушаешь наши.

Дьярви почесал мохнатой лапой обросший шерстью торс и кивнул.

– Мы остаемся при оружии, сейчас и впредь. И рассчитываем на долю в добыче, равную остальным твоим форингам.

Дьярви фыркнул. Было непонятно, смех это или он просто чихнул. Он тут же добавил:

– Вы и на хольдов не тянете. Единственный, кто меня смог поцарапать, отправился в Вальхаллу, остальные же даже этого не сумели. Долю дренгов могу дать.

Фольке обратился к своему хирду, и они вернулись к обсуждению. Дьярви почувствовал, как силы его истощаются, и превратился обратно в человека. В этот раз обращение далось менее болезненно, он даже сдержал желание закричать. Но обратившись в человека, понял, что это была ошибка. Нет, воины не накинулись на него. Не все викинги были людьми слова, но все они были купцами. И если разговор дошел до торгов, то можно было им доверять. Просто шерсть и медвежья шкура не давали пробиться холоду до костей. А человеческая кожа не обладает такими свойствами. Обнаженного Дьярви резко обдало морозом, отчего он моментально покрылся мурашками. Это заметил и Фольке:

– Я думаю, нам стоит зайти в тепло, конунг. Иначе вы так себе уд отморозите. А мы нанимаемся к вою, а не к скопцу.

Стоявшие на стенах эсты хотели было воспротивиться, но старый Эске пинками и бранью погнал сыновей быстрее открывать ворота.

Как только ворота отворились, Эске выбежал с медвежьей шкурой и накинул ее на плечи молодого берсерка, а воинам небрежно указал на вход. Лишь расположившись в общей зале, Фольке вернулся к торгам.

– Нет, Дьярви Трюггвисен, доля дренгов нас не устраивает. Мы предлагаем следующее. До того, как ты испытаешь нас в морском бою, мы согласимся на долю дренгов. После же оставшимся ты поднимешь доли до хускарла.

Дьярви плюнул на ладонь и протянул Фольке. Тот почти моментально повторил жест, и они пожали друг другу руки. Сделка была заключена.

Дьярви попросил пару человек из своего нового хирда подняться с ним и помочь спустить Ньорда. Через четверть часа нижний этаж загудел, словно сейчас была не зима, а середина лета.

Дьярви познакомился со всеми воинами, коих оказалось без малого два с половиной десятка, и выяснил, что хирд был крайне разномастный. Основную часть: дюжину человек, включая и Фольке, – составляли даны. Еще восемь были из свеев, а также два кирьяла и рус из вятичей. Собственно, кирьялов было трое, и все они отменные лучники. Но Дьярви сократил их число. Третий не приходился никому родичем, и никаких претензий они выдвигать новому конунгу не стали. Фольке, судя по всему, подружился с Ньордом. Выяснилось, что они дальние родичи по стороне матери Фольке.

Узнав о том, как Ньорд лишился конечностей, воины зауважали его еще больше. Не каждому хватило бы смелости повторить такое. А еще намекнули Дьярви, что неплохо было бы Ньорду выплачивать долю, равную доле самого конунга, с каждого похода в будущем и до конца дней.

На утро, как и было оговорено, несколько человек, снаряженных максимально удобно для зимнего похода, захватив с собой голову Скиди, отправились к конунгу Харальду. Дьярви вырезал несколько строк для Аудина и объяснил, как найти поселение.

Отряд вышел за ворота задолго до того, как солнце успело подняться, а к моменту, когда оно начало заходить, к воротам корчмы пришел отряд, состоящий из Аудина, Свена и еще пары воинов. Оказалось, что поселение все это время находилось в двух часах хода на восток от корчмы. И скрыто оно было так, что Эске клялся, что никогда не слышал о поселении и не встречал людей в лесу при охоте. Аудин посмотрел на Дьярви с довольной улыбкой.

– Я же говорил, твой город найти не просто, если не знать, где искать. Эске, давай отойдем?

Аудин взял под локоть седого владельца корчмы и отвел его за дальний стол, где было потише. А через четверть часа они вернулись: Аудин с довольной улыбкой, а хозяин в глубокой задумчивости.

– Дьярви, мы договорились, что Эске поможет нам в нашем плане. И его постоялый двор станет твоей резиденцией. Сюда мы будем созывать всех, кто захочет присоединиться, и здесь же ты будешь принимать гонцов и послов от Харальда.

– Только с вас охрана и плата за год вперед. Иначе я в случае чего, совсем без этого… А у меня дети и две жены, – Эске чуть виновато посмотрел на Дьярви. – Только не обижайся.

Дьярви растекся в улыбке, достал подсумок и вытащил из него золотой крест, украшенный камнями:

– Я думаю, тут даже за несколько лет. Хватит?

Присвистнули все сидящие в зале, а глаза старого эста жадно забегали по драгоценности:

– Даже более чем. Считай, ты купил мою корчму и младшую жену, если потребно будет.

Только сейчас Ньорд вспомнил о «коновале» и о том, что тот был единобожником.

– А жрец против не будет?

– Нет, – Эске не отводил горящего взора с креста, – он почти не выходит из комнаты и что-то все время пишет.

Как было и договорено, с наступлением весны в корчму стали стекаться бонды и воины, готовые присоединиться к Дьярви. И после клятвы и непродолжительного разговора хирдманы провожали прибывших в поселение, которое постепенно превращалось в полноценный город. Когда море оттаяло, Дьярви начал водить свой хирд в близкие походы, разоряя поселения, которые не хотели присоединяться к нему и оставались верны Харальду. Так продолжалось до самой осени, пока однажды к причалу не встал драккар со знаменем Харальда и оттуда не сошли на берег пять десятков воинов с лысеющим ярлом.

Ярлом оказался старый знакомый Дьярви, бывший дренг его отца, который был в десятке Харальда-предателя. Вначале Дьярви подумал, что ярл попытается атаковать корчму, но ярл Олаф прибыл с предложением о союзе от Харальда. Переговоры длились уже больше часа, когда молодой конунг недовольно посмотрел за дверь корчмы и поморщился.

– Ненавижу осень! Боги придумали это время, чтобы поиздеваться!

Олаф, сидевший напротив, нахмурился и ответил:

– Ты не можешь сидеть до лета, Дьярви.

– Дай мне тальхарпу, закажи пива вдоволь, и тогда я с тобой поспорю насчет этого, Олаф, – Дьярви хлопнул собеседника по плечу и тоже уселся. Часть сидевших за соседними столами воинов засмеялись, а ярл резко поднялся, нахмурив густые брови:

– То есть ты отказываешься присоединиться к походу?

Дьярви повернулся к смеющимся:

– Кто-нибудь слышал, чтобы я сказал это? – затем конунг перевел взгляд на собеседника. – Мой драккар присоединится…

– Вот и славно, – Олаф уже было хотел сесть обратно.

– …Если твой конунг поднимет долю в три раза!

После этих слов хирд Дьярви одобрительно загудел.

– Да ты щенок! – лицо Олафа побагровело. – Ты и трети от предложенного не стоишь! Была бы моя воля!

Дьярви резко встал, ударив по дубовому столу с такой силой, что доски треснули.

– Но воля не твоя, Олаф. Либо заткнешься и передашь мои условия конунгу, либо я вырежу их на твоей шкуре и отправлю в ларе. Отдельно от тебя. Как Скиди. Хочешь к нему присоединиться?

Олаф, не увидев поддержки среди своих воинов, решил сбавить тон и заговорил спокойнее:

– Нет, конунг Дьярви, я не хочу закончить как Скиди. Но и ты пойми, я не могу торговаться с тобой, хоть и представляю Харальда. Такое должны обсуждать конунги напрямую.

Дьярви улыбнулся. Трюк со столом отлично срабатывал не в первый раз. Но еще одни такие переговоры стол явно не переживет – трещины и подрубленные ножки становились заметны невооруженным взглядом.

– Вот тут я согласен. Мы поплывем напрямую к Харальду.

– Отлично, сколько людей ты возьмешь?

– Пятьдесят драккаров.

Олаф побледнел. Он знал, что Дьярви успел набрать войско, но чтобы такое… Харальд, объединившийся с ним и еще с несколькими ярлами, вряд ли способен выставить такую армию.

– Как видишь, Олаф, не все забыли моего отца. А те, кто и забыл, не слишком довольны твоим конунгом.

На самом деле Дьярви не обладал и пятой частью обозначенного войска. Но ведь ни Харальд, ни Олаф об этом не знали. Как и не знали, где находится город Дьярви.

– Мы не сможем разместить такое количество драккаров, Медвежонок, – затея Олафа разговаривать с заносчивым сопляком, коим он представлял Дьярви, пока плыл сюда, провалилась полностью. – Максимум четыре драккара.

– Семь – и по рукам, – Дьярви протянул ладонь Олафу. – Семь драккаров в городе и сорок три при входе во фьорд. Фольке, Свен, предупредите людей, – он кивнул своим хускарлам, пристально смотря в глаза ярла. – Мы выходим утром.

Холодок пробежал по спине Олафа, и он заерзал на скамье. Двое воинов, хлопнув Дьярви по плечам с двух сторон, почти синхронно встали со своих мест и вышли на улицу, попутно раздавая приказы о подготовке к утреннему отплытию.

Глава 4. Песнь о мести

Едва солнце коснулось моря, восемь драккаров встали на весла. Семь из них украшал стяг конунга Дьярви, который стоял на носу одного из кораблей и пытался сдержать улыбку: после стольких лет он наконец увидит свой родной город. Еще когда он был мальчишкой, жрецы узрели в нем дар берсерка, и отец отправил его в земли к данам, где жил старый наставник воинов Одина.

Брызги соленой холодной воды обжигали кожу на лице молодого конунга, но ему было все равно. Через пару часов драккары вошли во фьорд, в глубине которого находился огромный город. Уже отсюда было видно, что у причалов стояло больше десятка драккаров, а кнорров и того больше. И все это по праву принадлежало его, Дьярви, роду.

Драккар Олафа чуть ускорился. Явно этот трус хотел успеть доложить своему хозяину, что сын убитого им конунга Трюггви сейчас прибудет в город. И что в его подчинении более пятидесяти драккаров.

– Сбавить ход! – Дьярви решил дать ему этот шанс. Вначале его, а затем и три других корабля стали плыть медленнее.

Когда драккары причалили, он увидел собирающийся у пристани народ, а от длинного дома шел Олаф рядом с рыжеволосым статным воином в дорогой кольчуге. Должно быть, это Харальд. Дьярви не помнил его, но знал, что тот был хускарлом при его отце. Или даже ярлом.

– Я рад приветствовать тебя дома, Дьярви Трюггвисен! – нарочито громко проговорил Харальд, чтобы как можно больше людей слышали его. – Для тебя и твоих людей подготовлены лучшие комнаты.

– Лучшая комната та, которая принадлежала моему отцу, – все еще улыбаясь, произнес молодой конунг. – Благодарен, что ты следил за моим домом все эти годы, но теперь я вернулся, и в этом нет нужны, ярл Харальд.

Выпад попал в самое сердце. Харальд побагровел, но выражение лица его не изменилось, и он попытался парировать:

– Я не помню традиции, чтобы ярлы занимались наместничеством. Твои земли с другой стороны фьорда. А тут правит народ. И народ выбирает конунга. И за время твоего отсутствия они выбрали меня, – он сделал небольшой поклон в сторону собравшихся людей, выказывая им благодарность.

– Но я помню и другую традицию. Кажется, она называлась «Созвать Тинг» и заявить там свои права или уличить нидинга. Ничего не изменилось, Законоговоритель? – Дьярви посмотрел на человека, который стоял за Харальдом.

Толпа замолчала и посмотрела на него. Харальд пытался что-то быстро ответить, но не мог подобрать слова.

– Нет, Дьярви, сын Трюггви, законы не изменились. Но в словах твоих можно услышать обвинение. Заяви открыто, в чем ты пытаешься уличить конунга Харальда.

– Я, Дьярви, сын конунга Трюггви, обвиняю конунга Харальда и ярла Олафа в убийстве моих родителей и заявляю о своем праве на кровную месть. Призываю в свидетели всех асов и ванов.

Толпа взволнованно зашепталась. Харальд, багровый от ярости, сделал шаг вперед.

– Что ты себе позволяешь, мальчишка? Я был предан твоему отцу! А где был ты, когда его убивали? За такие слова тебя надо выпороть!

– Ну, ты, конечно, можешь попробовать, но сдается мне, у тебя ручки коротки да силенок маловато, – Дьярви ухмыльнулся.

Олаф пытался одернуть разъяренного конунга, но Харальд полностью потерял самообладание:

– Еще одно такое слово, щенок, и я прикажу своему хирду…

– А я прикажу своему, – спокойным тоном перебил его молодой берсерк. – И поляжет множество замечательных мужей. Город моего отца будет уничтожен, а ты сбежишь, как и твой прихвостень, пока мои люди будут грабить город и насильничать твою жену.

– Хольмганг! Сейчас же! – ярость затуманила разум Харальда окончательно, и он произнес то, что так хотел услышать Дьярви.

Брось Дьярви вызов сам, он бы выставил себя юнцом, коим его хотел представить Харальд. Теперь же народ видел, что Харальд потерял самообладание при первом же обвинении.

– Я принимаю вызов. Условие?

– Я просто убью тебя, грязный щенок.

– Законоговоритель, скажи, что и как?

Мужчина посмотрел на Харальда, будто увидел в нем змею, а не старого знакомого. Только сейчас он осознал, что Харальд и правда убил старого конунга и решился бросить этот вызов, чтобы избежать позорной смерти. Последний шанс умереть с оружием в руках.

– Бой насмерть на главной площади. Ограничений нет. Через полчаса.

Толпа начала расходиться, чтобы рассказать своим родным о произошедшем. И для того, чтобы занять самые выгодные места. Харальд еще брызгал слюной и сыпал проклятиями в сторону молодого конунга, когда Олаф увел его. Дьярви стоял и улыбался. Когда Харальд и его люди скрылись за поворотом, он подозвал Фольке:

– Знаешь, где живет Олаф?

Хускарл кивнул.

– Тогда возьми людей, и принесите на мой драккар эту свинью. Я боюсь, он может сбежать, пока я буду разделываться с Харальдом. Очень не хотелось бы за ним гоняться по окрестным лесам.

Второй кивок, и Фольке пошел к своим людям, отдавая приказы и формируя группу из наиболее подходящих воинов. А Дьярви с десятком хирдманов отправился на главную площадь, где уже расчистили поле для будущего боя и поставили скамейки.

Дьярви заметил, как кто-то делал ставки. Несколько мальчишек бегали среди толпы и старались аккуратно стащить мошну у зевак.

Харальд уже был на арене, в боевом доспехе, со щитом и хогспьетом. Дьярви перелез через ограждение, демонстративно снял с себя доспех и откинул щит. Оголившись по пояс, он выставил напоказ татуировки берсерка. Харальд, который вначале рвался в бой, слегка побледнел. Больше всего Дьярви любил этот миг – когда противник вдруг осознает, что он абсолютно бессилен против него. Но это обычная реакция человека на берсерка.

– Я оторву тебе руки и ими же забью тебя насмерть, – тихий и спокойный тон Дьярви вкупе с хищной улыбкой сделали свое дело.

Предатель кинулся на молодого берсерка, пытаясь первым же движением убить противника. Дьярви лишь отпрыгнул в сторону, легко уворачиваясь от тяжеловооруженного воина. Хогспьет Харальда вылетел вперед и пронзил грудь стоящего за ограждением бонда.

Гнев заволок разум старого конунга, и, оттолкнув ногой тело, он освободил свое оружие.

– Не мешайся, падаль!

Народ кинулся на помощь упавшему горожанину, а Харальд, словно разъяренный бык, вновь бросился на Дьярви. Он наносил удары в то место, где находился противник. И ни один из них не достигал цели. Конунг игрался с ним. Спустя минуту тщетных попыток пот струился по лицу Харальда, а в руках и ногах ощущалась тяжесть оружия.

Дьярви в очередной раз увернулся от хогспьета и перекатом добрался до стойки с топорами:

– Пора заканчивать, – голос молодого конунга сорвался на рык, и перед всеми явился огромный зверь, напоминающий получеловека-полумедведя.

Крики женщин и детей, разбегающихся с площади, отвлекли Дьярви. Но молниеносная реакция берсерка позволила отбить обухом брошенный хогспьет. На долю секунды взгляды берсерка и предателя пересеклись. И случилось то, что не могло произойти с настоящим викингом – Харальд побледнел от страха и обмочился.

– И это ваш конунг?! – Дьярви топорищем указал на Харальда и обратился к оставшимся воинам, которые с ужасом и интересом продолжали наблюдать за поединком. – Сыкло, убившее моего отца во сне!

Последние слова были сказаны с отвращением, и полузверь сплюнул перед собой, опуская топор.

– Сгинь с моих глаз, трус. Ты не достоин Вальхаллы.

Харальд, недолго думая, перепрыгнул через заграждение и побежал прочь. Люди молча расступались и провожали его оторопелыми взглядами. Тяжелый доспех не позволял двигаться быстро, поэтому Харальд скинул вначале щит, затем шлем, и в тот момент, когда он выпустил меч, Дьярви со всей медвежьей силой метнул свой топор. Свист летящего оружия заставил обернуться убегающего, и лезвие вошло ровно между глаз, проламывая череп с хлюпающим звуком. Словно бы кто-то уронил переспелый арбуз. Удар был такой мощный, что Харальда отбросило назад, и голова окончательно лопнула от удара о камни.

В этот момент Дьярви ощутил слабость, наступающую после ухода духа медведя. Месть случилась самым удачным способом. Толпа по-прежнему безмолствовала, как вдруг на одной из улиц послышались звуки боя. Хирд Дьярви, как и он сам, кинулись в ту сторону и увидели раненого в шею Фольке. Рядом с ним лежало несколько тел воинов Олафа.

– Его здесь не было. Это была зас… – Фольке закашлялся кровью и не договорил.

Неожиданно для самого себя, Дьярви почувствовал легкое прикосновение невидимой ладони к щеке, и силы не только вернулись в тело, но и приумножились, словно после долгого и хорошего отдыха.

– Не дайте ему умереть. Отнесите на драккар, – конунг кинулся к причалу, откуда отплывал корабль викингов с белым китом на парусе.

К моменту, когда Дьярви добежал до пирса, чужой драккар уже выходил из фьорда. Запрыгнув на один из готовых к отправке кораблей, он приказал пуститься в погоню.

– Мы бы с радостью, но это драккар Асгрима Кита, самый быстрый из здесь представленных. Даже если мы попытаемся, мы не сможем нагнать его, – старый дренг пожал плечами. – Так что не обижайся, Дьярви. Но мы тебе не сможем помочь.

Сплюнув себе под ноги, Дьярви спрыгнул с корабля и уже шагом двинулся к своим. Как раз в момент, когда он подходил, воины принесли бледного Фольке. Хускарл так крепко сжимал свой меч, что костяшки побелели. Он посмотрел на Дьярви и произнес:

– Прости, я не смог.

– Тут нет твоей вины. В другой раз сможешь. В первый раз топором получаешь, что ли? – конунг пытался взбодрить своего друга, понимая, что рана смертельна.

– Дьярви, сыграй мне, – Фольке глазами указал на тальхарпу, лежащую на скамье. – Сыграй мне про Фрейю.

Молодой воин взял в руки инструмент и, выполняя последнюю волю своего друга, запел:

Ветер кидает русые волосы.

Ноги не ступают, не тревожат капельки росы.

Кожа цвета лотоса, на спине лежит коса.

Ванадис парит, войны млеют от голоса.

Лицо Фольке расслабилось в улыбке. А Дьярви продолжал:

Поле уснёт, битва была так жестока.

Спи вместе с ним, провожу я до чертога.

Руку возьми, если больше нету мочи,

И отдохни, этот бой уже окончен.

Умирающий хускарл поднял свободную руку, словно касался чьего-то лица, и продолжил, перебив друга:

Подари мне любовь,

Богиня любви – Фрейя, закипает моя кровь.

Во славу богов свою душу тебе отдаю,

За твою красоту лягу я в этом бою.

А через мгновение рука опала безвольной плетью, ударившись о палубу. Дьярви продолжал играть и петь. Закрыв глаза, он увидел, как полупрозрачную фигуру Фольке вела златовласая дева к вратам, из-за которых бил яркий свет. Дьярви не прекратил пение, когда тень его друга, ведомая богиней, прошла сквозь врата и исчезла.

Это не миф, не легенда и не сказка,

Мир будет жить, если есть любовь и ласка.

Лишь допев последние строки, Дьярви отложил тальхарпу. Он открыл глаза и увидел, как перед драккаром собрались жители города и завороженно слушали его, а на лицах их была скорбь – скорбь по человеку, которого они не знали, но разделили боль своего нового конунга. Вперед толпы вышел Законоговоритель:

– Конунг Дьярви, прости нас за то, что мы поверили лжи Харальда. Его имя навечно будет забыто. Твоя месть свершена и…

– Пока нет, – Дьярви перебил его, – остался Олаф. Если ты знаешь, куда он мог отплыть, ты бы искупил свою вину, старик.

Законоговоритель на минуту задумался, но вдруг какой-то мальчишка прокричал:

– Он убежал в земли свеев, что над Восточным морем. На том драккаре должен был мой отец поплыть, но он бой смотрел и не успел. Они планировали только вечером отплыть.

Дьярви достал кусок серебряной руды и кинул парню, после чего добавил:

– Проводите Фольке достойно, а я отплываю. Я возьму только один драккар. Остальные мои люди останутся здесь. Сигвальд, Свен, – подозвал он старших из своего хирда, – назначаю вас быть тут моими глазами, ушами и голосом. Передайте весть Аудину. Больше нет нужды скрываться, люди могут вернуться домой.

Хускарлы кивнули, после чего вдвоем аккуратно подняли тело Фольке и вынесли на пристань. Дьярви же начал готовить драккар к отплытию. Неважно, насколько быстр корабль, если ты знаешь его конечный пункт.

Двое суток прошло с тех пор, как драккар пустился в погоню, и трое – с того времени, как у Дьярви была возможность поспать. Несколько раз драккар швартовался возле мелких поселений, воины узнавали, не проходил ли тут корабль с белым китом на парусах. Но все тщетно. Молодой конунг уже было решил, что боги шутили над ним, заставив поверить в собственную удачу. Лишь на третью ночь, поддавшись уговорам хирда, Дьярви решил поспать. Сон долго не шел к нему, викинг ворочался, но шум волн, ударявшихся о корму, и легкое покачивание драккара в конце концов сделали свое дело. Конунг уснул и почти сразу провалился в странный сон.

Он сидел в лодке, а напротив него занимал место Векмег. Старый кузнец сильно преобразился: теперь это был высокий широкоплечий юноша с белоснежной улыбкой. Он лишь отдаленно напоминал того старика, которого Дьярви встретил прошлой зимой. Но берсерк знал – это был именно Од.

– Я так и не сказал тебе спасибо, Трюггвисен. Ты воссоединил меня с женой.

– Да брось. Я не сделал ровным счетом ничего. Тут сыграла роль моя удача, не более.

– Удача в руках тех, кто действует. Если бы ты не пошел искать норн, ты бы их и не нашел. И не узнала бы Фрейя, что я жив. В благодарность я помогу тебе. Но ты должен сделать ровно так, как я скажу.

Дьярви подался вперед, показывая всем видом, что он внимательно слушает.

– Ты должен будешь идти один. Как проснешься, попроси спустить на воду лодку. Хирд вместе с драккаром отправь домой. Как только ты потеряешь их из виду, садись на весла и греби на восток так долго, как сможешь. Как силы твои будут практически на исходе, ты встретишь белого кита.

– Так себе помощь, если быть откровенным. От русов я слышал сагу, в которой пелось «иди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что».

Од нахмурился:

– Удача в руках тех, кто действует, Медвежонок, – он ударил ладонью в лоб Дьярви. – Пора тебе стать медведем.

Конунг подскочил было, пытаясь схватить руку кузнеца, но лишь свалился со скамьи. Воины покосились на своего конунга. На небе уже вовсю светило солнце, периодически перекрываемое прозрачными тонкими облаками, которые не могли подарить даже тень. Парус был поставлен, но легкий ветерок едва ли мог его пошевелить, не говоря уже о том, чтобы потянуть за собой драккар. Дьярви зачерпнул рукой соленую холодную воду из-за борта и плеснул в лицо. Впервые за несколько дней он знал, что ему делать.

– Мне приснился вещий сон, – конунг залез на скамью, которая еще недавно была его ложем, и обратился к команде. – В нем мне явился Од и сказал, что поиски я должен продолжить один. Я посылаю вас домой. Оставьте мне лодку и припасов на два дня. Если во время пути домой вы поторгуете железом, моя доля распределяется равномерно между вами. Искать меня не надо. И ждать тоже. Но я вернусь с братом еще до того, как первый снег застелет земли.

Команда недоуменно переглянулась. Нет, никто и в мыслях не допустил, что конунг мог двинуться умом. Но оставить его одного в открытом море?

– Ты зачем нас хочешь сгубить, Дьярви? Как мы объясним, что оставили тебя одного в море, да еще и без припасов? – кормчий насупил брови и отеческим тоном обратился к берсерку. – Вещий сон – это хорошо. Теперь ты знаешь, что тебе делать. Но я не позволю, чтобы этих воинов судили за твою глупость, ты уж прости.

Дьярви хотел было разозлиться, но кормчий был прав. Если они вернутся в город и расскажут, что оставили его одного посреди открытой воды, их убьют.

– Тогда ты поведешь их прямиком к Аудину. Скажешь ему следующее: «Во снах ко мне явился Векмег и указал дорогу. Поведал, что медвежонок должен стать медведем. Карта останется у меня». Он поймет и подтвердит вашу невиновность.

Кормчий еще долго спорил и отговаривал Дьярви, но того было не остановить. Все попытки переубедить конунга были тщетны. Единственное, что получилось сделать, – перенести его отплытие на следующее утро, так как уже темнело, и вода начинала бушевать сильнее – спускать лодку было опасно. Эту ночь Дьярви спал как младенец.

Когда он проснулся, кормчий уже подготовил все необходимое. Воины скинули в море одноместное судно, отчего то чуть не перевернулось. Чудесным образом встречная волна подхватила лодку и выправила положение, опустив днищем на воду и сохранив все припасы.

– Ну я же вам говорил! – обращая внимание всего хирда на произошедшее, радостно произнес конунг. – Это воля богов!

Еще пять минут потребовалось Дьярви, чтобы перебраться в лодку и отвести ее от драккара. Он полулежа наблюдал, как его корабль шел на полном ходу на запад, и, дождавшись, когда тот исчезнет за горизонтом, сел за весла.

Почти до заката он греб в полную силу, но понял, что такая тактика была большой ошибкой. Когда небо окрасилось в алые цвета, плечи конунга ныли от усталости. Окажись он в такой ситуации не по собственной воле, он старался бы беречь силы. Но Од дал четкое указание – он должен ослабнуть, чтобы догнать драккар, на котором сбежал Олаф.

Дьярви продолжал грести, когда алое небо сменилось на темно-синее, а солнце заменили Луна и звезды. Он греб и тогда, когда солнце вновь появилось впереди. Ему казалось, что руки его стали весить в два раза больше, а весла – во все двадцать. Он несколько раз был готов уснуть, но пустой желудок не позволял мозгу выключиться. Взмахнув в очередной раз веслами, руки безвольно повисли. Конунг устало завалился назад и, повернув голову, увидел вдалеке приближающуюся точку. С каждой секундой точка росла, пока не превратилась в драккар. На парусе которого развевался стяг Асгрима Кита.

– Спасибо Од. Отдарок так отдарок.

Непонятно откуда взявшиеся силы вновь наполнили Дьярви, и он, словно бы и не было предыдущего дня, с удвоенной яростью налег на весла, повернув лодку навстречу кораблю.

Крики ужаса и боли разлетались над беспокойными водами Восточного моря и тонули в буйной пляске волн. Впрочем, вряд ли кто-то отважился бы подойти ближе, заслышав их.

– С-стой! П-пожалуйста, пощади! – старый хускарл полулежал в луже собственных экскрементов.

Палуба драккара была залита кровью. Старик попытался подняться, но поскользнулся на теплом и липком месиве, что буквально несколько минут назад было его ярлом. Хускарл с ужасом смотрел на огромную фигуру полузверя, нависшую над ним.

Огромный человекоподобный медведь слегка наклонил голову набок и, выкинув разорванное тело ярла Олафа за борт, взглянул на хускарла:

– И что взамен? – слова давались берсерку с трудом. Звериная челюсть неудобна для человеческой речи.

– Я р-раскажу, к-куда мы п-продали твоего б-брата, Д-дьярви Т-трюггвисен.

Медвежья морда склонилась почти к самому лицу дренга, обдав его резким смрадом звериного пота и человеческой крови:

– Хорошо.

Берсерк перепрыгнул на свою лодку. Почти сразу оттуда донесся хруст ломаемых костей и рев боли, переходящий в человеческий крик.

Старик сидел неподвижно, боясь пошевелиться. Еще четверть часа назад хирд, к которому присоединился Старый Скегги, насчитывал четыре дюжины бравых воинов и опытных викингов, а теперь он сидел один среди разорванных или переломанных тел на драккаре, который захватил безумный берсерк. Нет, Скегги и раньше видел берсерков, но никогда они не отдавались зверю полностью. Они всегда сохраняли человеческое обличие. Шаги по палубе заставили Скегги вздрогнуть и поднять глаза: огромный молодой воин смотрел на него черными как смоль глазами.

– Вставай и помоги навести тут порядок.

Скегги вновь попытался подняться и вновь поскользнулся на луже крови. Дьярви тяжело выдохнул и протянул руку.

– Давай, старик, надо успеть, пока солнце не скрылось. Вначале отмоем мой новый драккар, затем тебя. От тебя воняет, хм… страхом.

– С-спасибо, – Скегги сконфуженно поднялся и посмотрел на свои штаны. – Ты у-умеешь п-пугать, Д-дьярви, с-сын Т-трюггви.

– Так ты не со страха говорить разучился? И еще, как зовут тебя? – Дьярви удивленно приподнял бровь.

– С-скегги Б-болтун, ярл. Я б-был в х-хирде ярла Х-харальда п-перед тем, к-как он решил п-предать тв-воего отца. Я о-отказался у-участвовать, и он и-изгнал меня.

– Значит, Один не зря свел нас, Скегги. Бери тряпку и помогай.

Дьярви оторвал кусок чьей-то рубахи и кинул Скегги, а сам начал скидывать тела и то, что от них осталось, за борт. Лодья мирно раскачивалась на волнах, омываемая бурой от крови водой.

– Как звали этот драккар, Скегги?

– С-скидбладн-нир, ярл.

– Хорошее имя. Он и правда так быстр?

– П-пока им управляло больше л-людей – да. С-сейчас нам п-поможет только в-ветер и б-боги.

– Значит, нужно довериться богам и набрать хирд.

Простодушие и спокойствие берсерка пугало хускарла больше, чем ярость его звериного обличья. Но, Одинова мошна, этот парень был везучей всех на свете, за исключением самого Скегги. Когда доски палубы были отмыты от крови, Дьярви поставил пустое ведро и повернулся к Скегги.

– Ну, теперь твоя очередь, Болтун. Прыгай за борт или тебе помочь? – сказано было это с такой серьезностью и так, что старик не понял, была ли это шутка.

– В-в смысле?

– Ты просил пощадить тебя, я пощадил. Ты ж не думал, что я найму труса в свой хирд?

– Но я же еще не рас-сказал тебе про б-брата, ярл!

Дьярви почесал бороду и кивнул.

– Согласен. Я отдам тебе свою лодку. Оттуда ты мне назовешь город и имена всех, кто повинен в смерти моего отца и пленении брата. Если скажешь всё – оставлю весла.

Старый Скегги помрачнел и понуро опустил голову. Молодой ярл был прав, обозвав его трусом. Это одна из причин, почему он дожил до преклонных лет. Хускарл попытался взять меч и щит, но Дьярви отрицательно покачал головой.

– Только лодка и нож, Болтун. И по веслу за каждый ответ на мои вопросы.

Тяжело вздохнув, старик перебрался на лодку и посмотрел на драккар, на борту которого стоял берсерк:

– Т-твоего б-брата ув-везли в С-сигтун.

– Одно есть, – Дьярви перекинул весло в лодку.

– К-конунг Х-харальд и Олаф, – Скегги снова тяжело вздохнул, – ты эт-то и так з-з-знал? Но был-ло ли теб-бе из-звест-т-тно, что с ними вошли в сг-гов-вор С-скиди, п-прозван-ный Бе-бесшумный, и Аудун, который был Законоговорителем при твоем отце?

Словно копьем, последнее имя поразило в грудь молодого конунга.

– А-ха! У-удивил? Я же с-сказал, я п-полезен.

– Да. Удивил. Как и договаривались, – Дьярви перекинул второе весло. – Второе!

Весло ударилось о борт лодки и упало в воду. Скегги попытался его подцепить, но безуспешно. Старик снова тяжело вздохнул и прыгнул в холодную воду. Дьярви довольно хмыкнул, глядя на седую голову среди волн и плавник хищной рыбины, приплывшей на запах крови. Дикий вопль сменился бульканьем почти сразу, и вода окрасилась алым. Дьярви еще раз прошелся по драккару взад-вперед. Расправил парус и взглянул в небо.

– Один! Отец и покровитель! Взываю к тебе я, твой воин! Даруй мне ветер в парус, чтобы вывел он меня к земле. Помоги исполнить гейс, данный тебе!

Вначале не происходило ничего. Дьярви просто стоял с запрокинутой головой и всматривался в серое северное небо. Вдруг легкий порыв ветра тронул его растрепанную бороду. Затем еще один порыв, уже сильнее. Улыбка радости коснулась губ молодого ярла. Он лег на доски палубы и смотрел, как ветер усиливается и наполняет парус его нового корабля. Глаза викинга незаметно закрылись, а дыхание стало спокойным и ровным.

Глава 5. Песнь о Воле

Звуки ударов железа о дерево разбудили воина Одина. Он резко раскрыл глаза и аккуратно достал топоры из поясных колец. Небо отдавало багрянцем, а парус опал.

«Сколько я спал?» – глупая мысль, опередив другие, первой всплыла в сознании, но тут же другая, более правильная, заняла ее место: «Сколько тех, кто пытается захватить мой драккар?»

– Назовитесь, и я не убью вас сразу! – молодой ярл дотянулся до щита и прикрыл голову, на случай если кто-то из захватчиков мог стрелять на звук. Наличие живого человека на драккаре явно повергло в ступор захватчиков.

– Второй раз я спрашивать не буду. Кто пытается захватить мой драккар?

– Я вижу на драккаре стяг Асгрима Кита, но не вижу его людей и слышу не его голос. Так с чего я должен верить тому, что этот драккар твой?

Говоривший с явным ирландским акцентом тоже не спешил вылезать из-за щита.

– Я купил его железом. И отныне этот драккар мой. Хочешь оспорить – выходи, незнакомец, – Дьярви встал в полный рост, приглашающе раскинув руки в стороны.

Теперь, поднявшись, он увидел захватчиков – несколько десятков – укрывшись за щитами, они стояли на широкой палубе кнорра. Заприметив лишь одного, хоть и большого, воина, они опустили щиты. Вперед вышел рыжеволосый мужчина с небольшим серебряным крестом на груди.

– Нет, воин, оспаривать твое право на драккар не собираюсь. Мы – мирные торговцы трэллами, а не боевой хирд, – он внимательно посмотрел на татуированное тело Дьярви. – Хотя я бы послушал историю, как драккар с единственным че… хм… берсерком оказался в открытом море. К тому же, сдается мне, тебе не помешали бы лишние руки? – Ирландец указал на сложенные весла, после чего убрал щит за спину, а меч в ножны.

– Меня зовут Шенах из Комераха. Как я уже сказал, мы торговцы живым товаром, а ты, судя по черным глазам и татуировкам, Дьярви Трюггвисен, не так ли? – Шенах, не дожидаясь ответа, снял шлем и опустил голову. – Прими мои соболезнования. Я уверен, бог покарает обидчиков твоего рода.

– Не бог, а я, – Дьярви произнес слова абсолютно спокойно. – Я принимаю твои соболезнования, Шенах из Комераха. И приму твою помощь.

Шенах улыбнулся, отчего его лицо напомнило лисью морду. Повернувшись к своим людям, он торопливо произнес что-то на родном языке. Из каждого десятка вышло по три человека и переправилось на драккар. Ирландцы быстро уселись за весла, оставив оружие рядом.

– Могу ли я пригласить тебя ко мне или могу ли я рассчитывать на твое гостеприимство?

– Да, ты можешь подняться на мой драккар, ирландец.

Как и подобает настоящим ирландцам, все они оказались достаточно шумными ребятами. Дьярви даже было подумал, что зря согласился на их помощь, но бочонок эля и неизвестно откуда появившаяся тальхарпа сгладили первое впечатление. Конунг рассказал, как захватил драккар в одиночку. Рулевые определяли направление по звездам, когда Шенах вдруг спросил Дьярви:

– Ты хочешь убить Олафа?

Берсерк, который уже чуть окосел от пива, резко кивнул, громко рыгнув:

– Я ему отрублю руки и ими же вырву ему глаза, затем…

– Чччч, я понял, – Шенах прикрыл одной рукой свой рот, а пальцами второй попросил молодого ярла остановиться. Теперь уже рыгнул ирландец и после громкого выдоха продолжил: – А что, если я предложу тебе месть, которая доставит Олафу больше боли?

– Кровавого орла? Нееет. Он упрямый. Он стерпит и попадет в Вальхаллу, а видеть там этот кусок троллиного дерьма я не желаю.

– Ты меня не понял, мой друг. Не такую боль. Давай поможем ему потерять все, что у него есть? От богатства до уважения! – Ирландец на этих словах многозначительно поднял палец и после паузы продолжил: – Он ведь что? Властолюбивый, корыстный и… этот…

– Сердобольный?

– Нееее. Ну… Такой… Как его… Тщеславный! Во!

Дьярви серьезно посмотрел на Шенаха остекленевшими глазами, затем резко улыбнулся:

– А знаешь что, лисья твоя морда? Я тебя люблю! Я буду называть тебя Лисом. Потому что ты хитрый словно Локи, и рыжий!

Ирландец улыбнулся в ответ:

– Тогда я назову тебя Хельвеген! Потому что встреча с тобой – дорога в один конец.

– Хельвеген… – Дьярви повторил слово, словно пытался распробовать его на вкус, – дорога к Хель… Мне нравится, мой друг Лис. Дьярви, прозванный Хельвеген. Да, определенно звучит.

Берсерк зачерпнул было еще пива, но силы оставили воина, и он захрапел, выронив кубок из рук. Лис посмотрел на внезапно уснувшего нурмана:

– И во всей этой твоей саге, Дьярви, я не понял лишь одного… Как ты на лодке догнал драккар… Не могут тебя любить боги сильнее, чем меня, сын Трюггви, не могут, – произнес Шенах из Комереха вторую фразу чуть тише. – Вяжите, он готов.

Дьярви очнулся, лежа лицом в пол и почти задыхаясь от дикого смрада застойного воздуха. Пахло мочой, тухлой рыбой и человеческим потом. Сделал попытку встать, но понял, что ноги туго связаны вместе с руками, которые были заведены за спину и примотаны к ступням. Молодой ярл попробовал пробудить в себе звериную ярость, но лишь усугубил головную боль и похмелье.

– Одинова мошна! Дьярви, ты глупейший из всех глупцов! – он выругался на себя вслух и услышал звон цепей в противоположном углу помещения. – Кто здесь?

Цепи зазвенели громче, и на слабый свет, пробивавшийся из щелей в досках, выполз юноша. Один глаз его закрывала повязка, другой же, полузакрытый из-за налившегося синяка, смотрел на Дьярви карим, почти черным взором.

– Это я, Бруни, – он попытался подлезть к Дьярви ближе, но длины цепи не хватило.

– Брат? Как ты тут оказался?

Вдруг яркий свет сверху ударил в глаза Дьярви и Бруни, но почти сразу тень перекрыла его:

– О! Я вижу, вы проснулись, – довольный голос Шенаха заставил конунга дернуться. – Тише, тише. Я понимаю твои эмоции, но и ты пойми. Я человек подневольный. У меня есть заказ. Я получил задаток и ударил по рукам с одним ярлом еще до нашего знакомства.

– Я вырежу тебе лживый язык, Лис! Ты продал меня Олафу!

– Кто сказал, что заказ от Олафа, берсерк? – Лис приподнял одну бровь, отчего его лицо стало еще хитрее. – Я помогу тебе отомстить предателю. Но вначале я получу свои деньги за вас. Он предложил серебро по вашему весу. Ты бы отказался?

Дьярви хотел ответить что-то дерзкое и обидное, но поймал себя на мысли, что ему приятно было услышать такую цену за свою голову.

– Пожалуй, что нет, Шенах. Я бы не отказался от такой сделки.

– Вот и я не смог. А если бы я не согласился сейчас, как бы я объяснил это своим ребятам?

И тут Дьярви не нашелся, что ответить. Отец всегда учил их с Бруни: «Настоящий ярл сделает так, чтобы каждый его хирдман стал ярлом. Потому что тогда они сделают его конунгом».

– Шенах из Комераха никогда не дает пустых обещаний, Дьярви Трюггвисен! – ирландец раздосадованно цокнул и сморщился. – Я обещал заказчику доставить тебя и Бруни целыми и невредимыми. И я сделаю это. Ну… Насколько это возможно. Твоего брата мои ребята нашли уже таким. Так что, друзья… Мы ведь друзья? Отдыхайте. Скоро я вас доставлю, получу деньги и стану вашим соратником. А пока вы мои пленники. Если захотите есть, пить или по нужде, кричите.

Голова Лиса исчезла, и проем снова закрылся, погрузив братьев во тьму.

– Прости, Дьярви, – голос Бруни был расстроенным, – я навлек на тебя проблемы и не смог защитить дом. Я не имею право быть твоим родичем.

– Заткнись, брат. Ты сделал все правильно. И то, что произошло, – не более чем игра богов.

– Почему ты так думаешь?

– Я не думаю. Я знаю, брат. Я видел норн и они поведали мне о судьбе. Пока все их предсказания сбывались, кроме доверия Лисам. Не совсем так, как они предсказывали, но всегда так, как должны. По их наставлению я плыл двое суток на лодке именно в то место, где оказался трижды проклятый Асгрим с дружиной. Норны обещали, что если я найду его и отомщу, это приведет меня к тебе.

– Я хочу вспороть брюхо этому подлому ублюдку. Он заставил вздернуть меня на мачте, но старый трюк с трубкой помог мне выжить, брат, – Бруни потер шею, а затем потянулся к лицу. – После того как я не умер, он решил, что будет смешная шутка, если вырвать мне глаз.

Дьярви не видел всех движений брата в темноте, зато слышал боль и ярость в голосе. Будь берсерк хотя бы вполовину так же зол, он бы смог разбудить зверя. Если бы не похмелье…

– Я разочарую тебя, брат. Я нашел его первым. И поверь, он страдал перед смертью не меньше. А теперь, когда я отыскал тебя, мы вдвоем уничтожим Олафа. И я почему-то верю Шенаху. Он смелый и хитрый муж. Как и подобает любимцу Одина.

– Дай угадаю, норны нашептали?

Странное спокойствие и уверенность воцарились в душе Дьярви:

– В этот раз нет, маленький Бруни. Я просто знаю, что сделал бы так же. Боги его любят. Но не так сильно, как меня, брат.

Глаза Дьярви постепенно начали привыкать к темноте, и он наконец смог рассмотреть и брата, и место, где находился. Узкое длинное помещение. Потолок был настолько низкий, что даже если бы Дьярви высвободился, у него не получилось бы разогнуться в полный рост. Единственный вход – это небольшой люк, из которого с ними разговаривал Лис.

«Хитро, Шенах, очень хитро…» – Дьярви поймал себя на мысли, что ему действительно нравится этот ирландец. За следующие несколько часов тело конунга совсем затекло, а мышцы одеревенели. Теперь он не мог даже раскачиваться.

– Бруни, ты есть хочешь? Я бы сейчас кабана зажевал. Даже сырого, – ответом ему послужили лишь поскрипывание верхних досок и удары воды о корму. – Бруни, ты что уснул, что ли?

Из угла, где лежал брат, послышался стон, но вскоре воцарилась тишина. Дьярви вновь попытался дернуться, но путы только сильнее врезались в его плоть. Дикий прилив злости придал ему сил, которых хватило, чтобы громко заорать.

– Эй! Хель вас побери!

Тени, перекрывшие щели между досками, стали ответом на крик пленника.

– Позовите Ли… Шенаха. Я хочу говорить с ним!

Сверху донеслась ирландская речь. Через несколько секунд послышался скрежет отодвигаемого ящика, и подпол залил яркий свет.

– Да, мой друг. Ты хотел говорить?

– Мой брат не отзывается уже несколько минут. Посмотри, что с ним.

Лис выругался на родном языке и нырнул в подпол, что-то крикнув своим хирдманам. Гуськом он пробрался к Бруни и снова выругался.

– Быстрее. У него сильный жар. И повязку на глаз сменить надо.

– Развяжи меня, Лис. Я умею ухаживать за ранеными. Нас учили.

– Я тебя развяжу, а через час повторю судьбу Асгрима и его хирда? Ну нет, Дьярви.

– Клянусь перед всеми асами, я не нападу на тебя до конца сделки и до тех пор пока ты держишь слово.

– А на мой хирд? – свет не попадал на лицо Шенаха, но Дьярви был уверен, что он улыбается.

– Клянусь перед всеми асами и своим местом в Чертогах, что я не нападу на тебя и на твой хирд до конца сделки и до тех пор пока ты держишь слово, Шенах из Комераха.

Сверху спустился один из ирландцев и передал Лису ведро воды и какие-то тряпки. Шенах что-то сказал ему на родном языке, хирдман начал было спорить, но затем выдохнул и достал засапожник.

– Я перережу веревки, – произнес он, стоя на корточках рядом с Дьярви.

– Да хоть горло, я все равно ничего сделать не могу. Только меч в руку тогда вложи.

Ирландец довольно хрюкнул, шутка явно пришлась по душе. Он освободил вначале ноги, которые тут же упали на доски. Дьярви попытался пошевелить хотя бы пальцами, но ничего не вышло. Затем были срезаны и путы с рук.

Берсерк зажмурился, ожидая жесткого приземления лицом, но неожиданно для себя упал на овечью шкуру, любезно подложенную освободителем. Со стороны Бруни раздался сдавленный стон. Дьярви попробовал дернуться в сторону брата, но тело словно пронзило тысячью игл.

– Я бы советовал тебе так не делать, берсерк. Кровь снова расходится по жилам и мышцам. Отдыхай. Я сам, – голос Лиса был спокоен и максимально сосредоточен. – У твоего брата жар, и рана на месте глаза воспалилась от соли и крови. Я смогу сохранить его жизнь, но вероятно, он все-таки лишится глаза. Прости.

На этих словах Бруни издал короткий вопль и затем часто и громко задышал.

– Потерпи, Трюггвисен. Тебя отец не просто так назвал Бруни⁶.

Еще один вопль – и Бруни затих. Шенах снова завозился с водой и через несколько минут подполз на четвереньках к Дьярви.

– Твой брат спит, – голос его был уставший, а лицо и одежда забрызганы кровью. – Глаз ему я вырезал вместе с веком, они загноились. Сейчас я ему наложил повязку, но ее следует менять каждые три часа. Чистую пресную воду я буду передавать. Здесь исцеляющая мазь. После того как промоешь рану, нужно смазать повязку и приложить. Мы доберемся до места через день при худшем из вариантов, – Лис закрыл глаза, тяжело выдохнул и продолжил: – Я сейчас уйду спать. Мои люди будут спускаться и помогать. А тебе нужно выспаться. Две смены ты спишь, третья твоя. Ты все запомнил?

Дьярви, тело которого все еще плохо слушалось, с усилием кивнул.

– Спасибо, Лис. Очень жаль, что мы не познакомились при других обстоятельствах. Я бы нанял тебя в свой хирд.

– Либо я тебя, молодой конунг, – ухмылка вновь пробежала по уставшему лицу ирландца. – Но это разговоры на будущее, а сейчас спать.

Шенах прополз к отверстию в потолке и, уперевшись ладонями о палубу, вылез. В этот раз ирландцы не закрыли тайник, и через люк Дьярви мог наблюдать серое небо и иногда кроны деревьев. Вдруг мысль, словно бронебойная стрела, вонзилась в его сознание, и он окликнул стоящего наверху хирдмана.

– А где мы? Куда мы плывем?

– В Белоозеро, северянин. К русам.

Дьярви перевернулся со спины на живот и начал судорожно вспоминать, встречался ли он хоть с одним русом или варягом, но на ум ничего не приходило. Нет, он наверняка с ними пересекался в крупных городах, но никого не знал лично. Все, что было ему известно, он почерпнул из рассказов отца, который ходил в хирде с молодым тогда конунгом Вальдемаром и его дядей. Нет, наверняка это не русы. Может, сарацин, которого он выкинул с торговой площади позапрошлым летом?.. Но откуда бы он узнал о брате и его семье? Вряд ли… Раздумывая, кто же мог выступить заказчиком Шенаха, Дьярви провалился в странный сон.

По земле, усыпанной вулканическим пеплом, мчался он в образе медведя, а рядом с ним бежала стая волков и брат. На них неслось огромное черное облако, настолько плотное, что свет не мог пройти сквозь него. Когда облако их поглотило, шерсть на нем задымилась, а волки вдруг жалобно заскулили. Запахло паленым, а тела волков начало сминать, словно были они ветошью в руках прачки. Хруст ломаемых костей, вой волков и странный нарастающий гул, словно где-то били в огромный металлический чан:

– Дун… Дун… Кдун… Кадун… Гадун…

Черное облако прошло насквозь, и Дьярви увидел, что их осталось только двое – он и огромный волк с голубыми человеческими глазами. Волк тяжело дышал, шерсть его тлела. Облако остановилось и начало формироваться в фигуру человека, такого же черного. Лица не было, но берсерк чувствовал на себе его изучающий взгляд.

– А ты как тут оказался, северянин? У меня нет к тебе дел. Только к нему, – черный человек указал на волка, – уходи, дитя Одина.

Дьярви резко проснулся, как раз в тот момент, когда к нему подполз Шенах.

– Просыпайся, Трюггвисен. Твоя очередь следить за братом.

Три следующих дня кнорр Лиса пробирался сквозь ледяную воду при полном штиле. Все это время Дьярви и Бруни были в одиночестве, за исключением тех минут, когда к ним спускали еду и пресную воду. Дважды появлялся и Шенах, осматривал голову молодого дана, менял компрессы и справлялся о самочувствии «дорогих гостей».

Наконец, Дьярви почувствовал, а точнее, наоборот, не почувствовал движения судна. Через мгновение люк открылся, и в проеме показалсь рыжая голова Лиса:

– Мы прибыли, как он? – вопрос хоть и был адресован Дьярви, но ирландец не сводил взгляда с младшего брата. – Он может идти или принести волокушу?

– Я в порядке, спасибо, – голос Бруни был хриплым, но он старался говорить бодро. – Ты спас мне жизнь, поэтому при следующей нашей встрече я тебя не убью. Я это сделаю во время третьей, рыжая твоя морда!

Лицо Шенаха растянулось в улыбке.

– Ну вот и славно, поднимайтесь тогда. Вам помыться надо.

Дьярви поморщился, когда лучи солнца коснулись глаз и ослепили его. Несколько мгновений потребовалось берсерку, чтобы привыкнуть к свету. На горизонте виднелась земля, покрытая деревьями. С такого расстояния было тяжело что-либо разглядеть, но чутье подсказывало Дьярви, что в этих землях он еще не бывал. Стоящий рядом Бруни тоже вглядывался в сторону горизонта и удивленно присвистнул:

– Земли кирьялов? Ирландец, твои заказчики местные охотники, что ли? Не думал, что буду продан в трэллы за пару шкурок. Обидно.

Стоящий рядом делец ухмыльнулся и обратился к своему ярлу:

– Шенах, эти двое недооценивают нас.

– Собственно, как и все нурманы, – подмигнул Лис своему человеку и добавил, объясняя пленникам: – Это земли русов. Или свеев. Тут сложно сказать наверняка. Корабли оставим здесь и пойдем на лодках. Не нужно нам лишнее внимание.

Только в этот момент берсерк вспомнил, что он недавно стал обладателем собственного драккара, известного под именем Скидбладнир, в честь легендарного драккара Фрейра, о чем не упустил возможность напомнить.

– Я же говорил тебе, Хельвеген, мы честные торговцы трэллами и наемники. Мы не претендуем ни на что, кроме того, что нам причитается, – произнес Лис и пожал плечами в ответ на удивление Дьярви. – Ты купил драккар железом, он принадлежит тебе. Хотя я бы потом с тобой поторговался за него. Но серебром.

Ирландцы сели на весла лодок и повели их в заросли камыша и рогоза. По тому, как они уверенно держали курс, было понятно, что здесь они частые гости. А высокие заросли прекрасно скрывали их от посторонних взглядов. Вдобавок, пленники, которые были без повязок на глазах, никак бы не смогли запомнить весь этот маршрут. Дьярви поначалу пытался искать ориентиры, но после очередного поворота ему вовсе начало казаться, что они плавают кругами, и оставил эту затею. Прошло еще какое-то время, прежде чем днище лодки уперлось в берег.

– Ну вот и приплыли, – Лис растекся в своей коронной улыбке.

Его люди спрыгнули в воду, оставив лодки без привязи. Шенах выбрался последним, жестом приглашая братьев последовать за ним. Пройдя буквально с десяток шагов, Дьярви ахнул. Как только они вышли из зарослей, он увидел небольшое скопление людей, среди которых был Ньорд. Заприметив людей Шенаха, группа северян развернулась к ним. Это были люди Дьярви, все, кроме одного, того самого коновала-единобожника, что спас Ньорда прошлой зимой. Сейчас он стоял в ромейском доспехе, и в стати его не было и намека на богобоязненного жреца.

– Шенах. Ты выполнил все договоренности, даже сверх того, – единобожник протянул увесистый мешок, в котором что-то звякнуло. – Я надеюсь, мы еще встретимся.

Лис взял плату и слегка поклонился:

– С ромеями всегда приятно иметь дела. Даст бог, еще свидимся, Феофан из Евхаита.

Затем он махнул своим людям, и ирландцы бесшумно исчезли в зарослях высокой травы, словно бы их тут и не было. Дьярви оторопело смотрел на своих людей. Он не мог поверить, что они предали его. Кто угодно, но не Ньорд. Нет, тут явно что-то иное.

– Гадаешь, что мы тут делаем, конунг? – первым заговорил ромей.

– Скорее, кого из предателей убью первым, – Дьярви не смотрел на него. Взгляд был направлен на Ньорда. – Как ты мог, друг?

– Предателей?! – глаза Ньорда округлились, а лицо стало цвета вареного рака. – Ты считаешь, что я бы предал тебя, после того как стал… тем, кем я стал? – целой рукой Ньорд кинул к ногам братьев кожаный мешок, пропитанный кровью. Из мешка выкатилась голова Аудуна, распухшая и вонючая, но узнаваемая.

– Вот кто предатель. Именно он подговорил Харальда убить твоего отца. Но Харальд его обманул, и тогда он начал искать тебя и брата, – продолжил как ни в чем не бывало Феофан. – Я был нанят им для переговоров с Лисом. Но когда я увидел вас зимой, планы мои изменились. Вы – достойные мужи, если ваши воины готовы жертвовать собой за вас. Но вам нельзя возвращаться на родину. Я собрал всех верных и привел сюда. Я предлагаю вам работу, Дьярви. Вы не сильно любите свеев, а моему императору нужно, чтобы они не смогли в следующем году собрать поход в Константинополь или, как вы его называете, Миклагард. На землях русов у вас будет свободный торг с ромейским двором, по лучшим ценам. За это вы будете пощипывать свейских купцов, – он снял перчатку и плюнул на руку. – По рукам?

Дьярви стоял и виновато смотрел на своих людей. Внутри бушевал шквал эмоций. Боги его любят. Но чувство юмора у них плохое.

– По рукам, ромей.

Вдруг Феофан улыбнулся и на языке русов сказал:

– Боже упаси! Я не ромей, хотя и служу Царьграду. Меня зовут Милослав. Я из ростовских бояр буду.

Дьярви озадаченно посмотрел на коновала:

– Тогда зачем тебе это все?

– Хоть это и не твое дело, но все же поведаю. Служил я Владимиру, долго служил. Еще с полоцкого похода. И Киев брали потом вместе. И в Царьград ходили. И Корсунь. Вот там-то и познакомился я с ромейскими людьми. Купили они меня, задорого. Князь Новгородский знает. Цельным архонтом аллагии сделали. И попросили за Владимиром присматривать. Да за детьми его. Чтобы отпрыски подвигов деда не повторяли.

– Ты предал своего конунга, и мы должны тебе доверять? – Дьярви недовольно рыкнул, а его люди начали обнажать оружие.

– Эх, северяне, вечно вы не дослушаете и драться лезете, – Милослав-Феофан покачал головой и горько усмехнулся. – Ромеям я даю только ту информацию, что Владимир позволит показать им. А Владимиру – что греки показывать не хотят. У греков это называется «политика».

Шенах, стоящий в нескольких шагах и старательно пересчитывавший золотые ромейские монеты, присвистнул и ответил на ломанном языке русов:

– Ох, не того человека Лисом прозвали.

– Так и зачем тебе мой хирд? – Дьярви не мог понять, что происходит, но затея нравилась ему все меньше.

– Я же сказал – не дать свеям собрать флот для похода на Царьград. Владимиру невыгодно, если его овец будут стричь дважды, а Царьграду – если незнакомые варвары попытаются навязать новую дань. Все просто. Ну и для подогрева интереса. Ты же не думал, что Аудун сам пришел к мысли подвинуть твоего отца и поставить Харальда, который является родичем Эрика Победоносного?

Дьярви молча сел на траву и схватился за голову. Только сейчас отдельные истории начали складываться в единую сагу. Сагу о Хитром Эрике, желавшем стать конунгом всех конунгов.

– Я лично ему сердце вырву! – Бруни выплюнул эти слова. – Дай мне слово, брат!

Дьярви поднял взгляд на родича, затем перевел его на Милослава:

– Политика… уж лучше быть бедным, но воином, чем это… Я даю тебе слово, Бруни, ты вырвешь ему сердце, а тело его будут жрать падальщики.

– Вот и славно, – Милослав мило улыбнулся. – Жду вас в Ростове со всей дружиной, сыны Трюггви, к концу следующего месяца.

Глава 6. Песнь о чужих землях.

***

Конунг Эрик вскочил со стула и ударом ноги опрокинул стоящую рядом скамью:

– Как это возможно?! Я знал, что Аудуну нельзя доверять! Этот старик был слишком глуп и тщеславен!

Сидящая рядом девушка успокаивающе погладила мужа по руке:

– Успокойся, Эрик. Все к лучшему. Этот мальчишка своими руками сделал то, что я и советовала тебе. Осталось лишь отловить его и отправить к Хель.

Конунг повернулся к молодой жене, и гримаса гнева моментально сменилась взглядом любящего мужа:

– И снова ты права, моя любовь. Боги любят меня, раз послали мне в жены самую прекрасную и премудрую из женщин.

Стоящий в дверном проходе хускарл отвел глаза, когда Эрик и Сигрид страстно поцеловались. И если бы он не подал голоса, то скорее всего конунг взял бы свою жену прям при нем, но гонец их отвлек:

– Прошу прощения, конунг и куна. Но что мне сказать людям?

Эрик махнул рукой в сторону выхода и, не переставая целовать жену, произнес:

– Найдите Медвежонка и принесите мне их с братом шкуры. И снаряди мой кнорр, завтра мы выходим собирать дань с этих охотников да медоделов.

***

Дьярви и Бруни потребовалось меньше месяца, чтобы созвать все свое войско в Ростов. Более тридцати даккаров смогли собрать братья со всех подвластных им земель.

Милослав смотрел с холма на порт, положив руку на плечо стоявшего рядом богатого воина:

– …Твой отец хочет нарушить традицию предков и отдать престол великого князя твоему брату Глебу, а тебя и родичей твоих, что Рагнедой рождены, оставить удельными князьями.

– И поэтому ты решил, что нурманы – лучший способ напомнить ему о порядке предков?

– Нет, Георгий. Я вспомнил, что твой отец смог полагаться только на них, когда твой дядька так же решил нарушить старые устои. Твой старший брат слишком глуп и самонадеян. Поэтому Святополк недостоин престола. Он больше воитель, чем правитель. Твое же оружие – мудрость.

– Можешь не называть меня греческим именем? Я тебя просил, кажется.

– Как скажешь, Ярослав.

Милослав замолк и резко улыбнулся. К ним поднималась пара скандинавских воинов, один из которых был явным великаном, даже по меркам нурманов, а второй – с зияющей чернотой в пустой глазнице:

– Конунг Дьярви, конунг Бруни. Я необычайно рад видеть, что вы все-таки приняли предложение.

– Мы же слово дали, – пожал плечами одноглазый нурман, – а это?

– Мое имя – Ярослав Владимирович, князь Ростовский, – богато одетый муж кивнул братьям.

– Дьярви Трюггвисен, прозванный Хельвеген, а это мой брат Бруни Трюггвисен, прозванный Одинслегур. Мы рады знакомству, конунг Ярцислейв Вольдемарсон, – Дьярви отвесил такой же кивок в знак почтения.

Ярослав улыбнулся. Одним движением Дьярви показал почтение и уважение, а еще то, что считает себя как минимум равным ростовскому князю.

– Я наслышан о твоих похождениях, конунг Дьярви. Тебя не иначе как Бог при рождении поцеловал. Если то, что о тебе рассказывают, хоть вполовину правда, я рад, что ты сейчас со всеми лодьями, а не малой дружиной, пришел в мой город.

– Поверь, князь, молва не договаривает о нашем госте и трети, – Милослав дружелюбно улыбнулся и попытался положить руку на плечо берсерку, но смог похлопать только между лопаток. – Я бы опасался его, даже если бы он пришел один и без оружия.

Нурманы рассмеялись над шуткой боярина, а Ярослав оценивающе посмотрел на гостей.

– Я бы с радостью послушал, если вы не против.

– Он? Против? Конунг, да вы будете просить моего брата прекратить, но не сможете, – Бруни аккуратно ткнул кулаком в мешок за спиной родича. – Дайте ему пива и попросите достать тальхарпу, и на месяц торговля в Хольмгарде встанет.

Ярослав растянулся в улыбке:

– Вот на это бы я посмотрел! И готов дать мешок серебром, что это невозможно.

Дьярви вначале хотел что-то ответить брату, но, услышав про серебро, плюнул в ладонь и протянул Ярославу с улыбкой:

– По рукам, конунг.

Бруни не соврал. Всю неделю Ростов гулял на нежданном пиру, где скандинавские воины наперебой рассказывали былины и небылицы о своем князе Дьярви, что обращался в медведя и что в одиночку на драккаре переплыл море, и о его брате Бруни, который, словно Один, три дня был повешен предателями рода, а после перегрыз веревку и дал бой обидчикам. И о том, как братья мстили всем изменникам отца, уничтожая целые города в одиночку.

Но все это было за пределами княжеских хором, где старшая гридь Ярослава вместе со своим князем, конунгами Трюггвисенами и их малым хирдом обсуждали сотрудничество и противодействие свейскому конунгу Эрику.

– Я уже сказал Милославу, что мои люди готовы отправить в Хель конунга Эрика. Наших сил сейчас достаточно, чтобы напасть на свеев и перебить всех, кто встанет на его сторону! – чуть захмелевший Дьярви махнул рукой, словно в ней был топор.

– Но у него союз с данами, друг мой, – князь Ярослав приобнял за плечи молодого конунга и опустошил свой кубок. – Если нурманы объявят войну свеям, даны будут выступать на стороне Эрика.

– Да? – Дьярви хотел было выпить, но остановил кубок у самого рта, затем и вовсе поставил на стол. – Данов я уважаю, я среди них вырос. Я не имею к ним вражды.

– Поэтому я предлагаю устраивать рейд на свейские города небольшие и на свейских данников, чтобы вынудить Эрика выйти в поход и уже в морской битве его убрать.

– Но это значительно меньше денег. Я таким походом не прокормлю своих людей!

– Я готов оплачивать полуторную ставку каждому из твоих воинов и содержать их в Ростове. И не претендую на приобретенное тобой в этих походах.

Дьярви хмыкнул и осушил наконец свой кубок, обтер усы и абсолютно трезвым и хитрым взглядом посмотрел на Ярослава:

– И в чем твоя выгода? Твой советник поведал мне замечательное слово «политика». Так вот. Какую политику ты ведешь?

Ярослав, который весь вечер всячески напаивал гостей, сам лишь делая вид, что пьет, хмыкнул и довольно улыбнулся:

– Ты слишком сдержан для нурмана.

– Ты хотел сказать, умен? – с другого края от князя подсел Бруни, такой же трезвый, как и его брат. – Мы увидели, как ты попросил трель подливать тебе из другого кувшина. Но ты же не расстроился, что мы попросили пить из него же?

Хищная улыбка одноглазого нурмана ни капли не напугала князя русов, и он довольно улыбнулся, а затем, неожиданно для братьев, рассмеялся:

– Вот теперь я понимаю тебя, Милослав, почему ты заплатил Лису их вес золотом, – Ярослав привстал и махнул рукой боярину подойти к ним. – Вы стоите каждой куны!

Братья оторопело переглянулись.

– Ты прав, мой большой друг, тут «политика», – продолжил Ярослав. – Вы же знаете сына Эрика Олафа? Я хочу стать его зятем!

Братья напряглись и приподнялись.

– Вы успокойтесь. Олаф и Эрик не сильно ладят, после того как Эрик, как поговаривают, убил свою первую жену, мать Олафа, и женился на какой-то молодой красавице, а ее братьев сделал первыми наследниками на княжение.

Тут Дьярви и Бруни снова переглянулись и присели:

– Он сделал кровником собственного сына?

– И лишил его наследования, – кивнул князь. – Так вот. То, что рассказывал вам Милослав, – правда лишь наполовину. Вторую половину я вам поведал. Ты спрашивал, Дьярви, в чем моя выгода? Мой ответ прост: конунгом всех свеев станет отец моей жены, который будет обязан мне своим престолом. А Олаф – человек слова. И большой веры в Единого.

– Ну а если его дочь не пойдет за тебя? – Бруни спросил у Ярослава, пытаясь понять весь план князя русов. – Не снасильничаешь же ты ее.

Дьярви на мгновение было подумал, что князь разозлится, но удивился снисходительной и доброй улыбке:

– Конечно нет, мой друг. Ингигерда совсем юна, и раньше срока я не прикоснусь к ней. Но я не думаю, что Олаф будет против отдать за меня свою дочь, когда она созреет. Ростов – славный город, но я и новый заложил. Чуть севернее и на реке. Большой город будет, богатый. Так что, хоть я и не стану князем всех русов, княжество мое не на голых камнях.

Последнее замечание прозвучало как колкость в сторону молодых конунгов, но оба предпочли пропустить его мимо ушей. Тем более, сложно спорить с правдой. Земли русов были богаче и приятнее, чем земли нурманов.

Дьярви встал и протянул руку Ярославу:

– Мне нравится твой план, конунг. Но есть условие. Когда мы убьем Эрика, ты отдашь за меня или моего брата свою первую дочь.

Ярослав чуть заметно поджал губы и посмотрел на Милослава. Боярин еле уловимо кивнул, и князь плюнул в свою ладонь и ударил ею о ладонь Дьярви:

– Бог в свидетелях. Я отдам дочь за того из вас, кто станет князем всех ваших земель.

Громкий хлопок удара ладони о ладонь попал во мгновение общей тишины в зале. Все варяги и хирдманы повернулись в сторону князя и конунгов. Дьярви улыбнулся, а Бруни посмотрел на недоуменных воинов и, подняв многозначительно палец вверх, произнес:

– Вот так и происходит настоящая «политика»! Скол!

Все собравшиеся радостным возгласом поддержали слова брата-конунга:

– Скол!

Ярослав положил руки на плечи братьев, что продолжали сидеть от него по правую и левую стороны:

– Ну теперь можно без утаек! Матрена, принеси лучшего меда мне и молодым конунгам. А ты, Дьярви, может, споешь пару саг?

Девушка, которая весь день подливала квас князю и нурманам, улыбнулась и побежала к двери, попутно подгоняя других треллей. Дьярви хотел было сопротивляться, но Бруни предательски подмигнул князю русов и достал из заплечной сумы брата тальхарпу, от вида которой привстали и князь, и его советник:

– Вот так диво!

Реакция раззадорила берсерка, и он, взяв инструмент, запел свою самую любимую сагу – про молодого и отважного княжича, что искал смерти в бою, но волею богов всегда выходил победителем:

Воин ты, воин, чем ты недоволен?

А не от того ли, что в бою не пал?

В Вальхалле ждет Один и глаз не сводит,

Но пока ты жив — вали толпы наповал!

Когда Дьярви закончил петь первую из саг, Ярослав встал и захлопал, смахивая слезу со щеки:

– Ты воистину достоин того инструмента, что у тебя есть! Даже если бы ты отказался от похода, я уже счастлив, что познакомился с тобой! Любо!

К концу седмицы, бравшей свое начало от прибытия войска Трюггвисенов, веселье начало сходить на нет, а драккары и кнорры северян ушли на север. По договоренности с князем Ростовским, все люди Трюггвисенов остались в недавно заложенном городе под названием Медвежий угол. Услышав название, все до одного хирдманы Дьярви радостно заулюлюкали, а Бруни улыбнулся и сказал, что если нет никаких одноглазых углов, то и медвежий сгодится.

Первая вылазка на свейских данников случилась за две недели до начала полюдья. Милослав оказался необычайно полезен и помогал доставать информацию братьям для успешных атак на мелкие отряды свеев и свейские деревни.

Почти ни с одной из кирьяльских деревень не возникло проблем. Местные старосты спокойно отдавали свейскую дань хирдманам Трюггвисенов.

Олло, один из первых кирьялов, примкнувших к хирду Дьярви еще позапрошлой зимой, рассказывал братьям о своих землях и своем народе. Например, выяснилось, что охотники не сильно заботились о том, кто сейчас владеет их землями. Бывало, что за год трижды менялся владелец: свеи, русы, нурманы. Им было все равно.

– Зверя и рыбы на всех хватит, так зачем подвергать свою жизнь опасности? – Олло шел впереди хирда со стрелой, наложенной на тетиву. – Ну а если совсем туго, можно уйти поглубже в лес на месяц-другой. Туда воины обычно не суются.

– А бывает необычно? – Дьярви всматривался в кроны вековых деревьев, но не мог разглядеть никого, кроме белок. – Например, сейчас.

– Бывает, конечно, – Олло поднял руку со стрелой и помахал ею в воздухе, – но обычно это либо означает смерть зашедшим в лес воинам, либо переговоры. Как сейчас.

Внезапно он резко отшатнулся, и охотничий срез с белым опереньем вошел рядом с тем местом, где находилась его ступня. Скандинавские воины в одно мгновение выстроили стену щитов, прикрывая своих конунгов.

– Успокойтесь, все нормально, – Олло правой рукой поднял лук над головой, а левой вытащил стрелу из земли, – мой род готов нас встретить.

– Какие они гостеприимные у тебя, – Бруни взглянул на стрелу. – Полпяди – и оставили бы тебя калекой, прибив ногу к земле.

– Мои родичи с такого расстояния не мажут, – кирьял-хирдман улыбнулся одноглазому конунгу, – если бы хотели убить, мы бы уже напоминали ежей.

С деревьев неожиданно спрыгнула дюжина укутанных в шкуры и замаскированных ветками людей.

– Олло! Мы думали, что духи врут нашим глазам! – Из группы вышел старик, похожий на самого Олло. – Ты кого привел и зачем?

– Это конунг Дьярви и его брат конунг Бруни, отец, – Олло вздернул подбородок и горделиво выпятил грудь. – Я служу у них хирдманом.

– Лучший следопыт в нашем хирде, – Дьярви вышел вперед и протянул руку старому охотнику.

Старик вначале отшатнулся от подошедшего великана, но затем улыбнулся и ответил на рукопожатие скандинава:

– Спасибо, что уберегли моего сына. Пойдемте, мы проведем вас в деревню.

Следующие четверть часа хирд следовал за кирьялами звериными тропами сквозь густой лес, пока не вышел на опушку, где стояло пять землянок, укрытых ветками. Если бы не дым, хирдманы прошли бы поляну и никогда бы не догадались, что эта опушка – временная деревня местных охотников.

Пока хирдманы располагались и снимали доспехи, охотники подготовили столы и снедь. Но больше всего северные гости удивились бане. Оказалось, одна из землянок, откуда валил пар, была обустроена для помывки по всем правилам. Недолго думая, братья разделись и зашли в жаркое влажное помещение, пропахшее еловой смолой и другими пахучими травами. Приятное тепло окутало все тело, а усталость вышла вместе с потом.

– Вот что-что, а эти охотники знают, как без походных жен можно хорошенько расслабиться, – сказал Бруни с блаженной улыбкой, обтираясь дубовым веником, – согласен, брат?

Ответом послужило лишь умиротворенное сонное «угу».

Глава 7. Песнь о свершившемся гейсе

За день, проведенный в лагере охотников, братья узнали много нового о жизни в этих местах. Но главной была новость о том, что в двух днях пути на юг по реке русы спалили целую деревню, оставив лишь пепелище. Но родичи Олло оказались согласны с их действиями:

– Хоть и родичи они нам были, но их вождь умом тронулся, ходили слухи, что с темными духами дела ведет. Охоту на ведунью объявил, которая в лесах у нас прячется. Да вот только скажи, нурман, как можно скрываться месяц в наших лесах, да так, чтобы мы даже следов не нашли? – Старый охотник прищурился и посмотрел на конунга. – Тут либо духи леса ей помогали, но тогда она никакого зла совершить не могла, либо ее и не было вовсе.

Дьярви пожал плечами, а Бруни поддержал:

– Чудеса разные бывают, но если ведьма действительно существовала, а вы ее следов найти не смогли – она явно любимица богов. А боги абы кому удачу такую не даруют!

– То-то и оно. Но я верю, что она была. После того как русы деревню спалили – среди погорельцев видели молодуху, что княжича выхаживала.

Дьярви удивился:

– А зачем княжича выхаживать? Он увечный, что ли?

Старик пожал плечами:

– Ну к нам он здоровым приходил. А оттуда – увечный. Да и молодухи с ними этой не было, когда с нас дань собирали. Видать, это и есть та ведунья, что в лесах пряталась. А деревню сожгли за то, что княжича ранили. Чтобы остальным неповадно было.

На этих словах охотника Бруни одобрительно кивнул, а отец Олло продолжил:

– Потому и говорю – русы правы. Либо надо было всех класть в лесах на подходе, да тела в болота прятать, либо просто дать оброк, и пущай себе идут дальше. Водился ли мой родич с темными духами, али нет – не узнаем мы, но то, что он без толики ума был, так это точно.

– Ну про русов понятно, а свеи что?

– Ну а что свеи? Через неделю придут, и им заплатим, они и уйдут. Если полоумные какие не захотят, как мой родич, выделиться.

– А если полоумным поможет опытный хирд нурманов? – Дьярви хитро и хищно улыбнулся, так что старый охотник поежился.

– Так они потом больший отряд пришлют и спалят-таки, – отец Олло отрицательно помотал головой, – уж лучше мы просто заплатим, и пусть идут.

Но тут в разговор включился и сам Олло:

– Отец, послушай. А если поступить так, как при встрече с бером-шатуном?

Старик призадумался и кивнул:

– А может и сработать… Если вы будете в нашей деревне, а мы все прикинемся мертвыми – медведи пусть сами отношения выясняют.

Дьярви дружелюбно похлопал по спине охотника, от чего старик чуть не поперхнулся куском жареной оленины.

– На том и порешали! Ну а дань вашу свеям – себе оставите. Либо мы можем в Ростове или Киеве сторговать ее и вам передать все вырученное.

Старик явно что-то прикинул в уме и ударил в ладонь Дьярви:

– Так тому и быть. На каши и сторгуемся.

***

Прошла неделя с тех пор, как хирд Дьярви остановился в основной деревне кирьялов, куда все рода свозили дань свеям. Многие данники и внимания не обращали – северяне и северяне. В план Дьярви, Олло и его отец решили не посвящать остальных подающих: чтобы сорока на хвосте не разнесла. После того как последний род принес свою часть дани, нурманы и род Олло начали подготовку деревни, обливая все медвежьей кровью, разбрасывая куски мяса и костей по периметру и вокруг поселения. Дьярви с хирдом разрубили часть частокола, будто и впрямь вломились в деревеньку. Когда все было готово, заговорщики разошлись каждый по своим местам в ожидании гостей.

Дьярви и Бруни сидели в доме старосты, который любезно уступил его нурманскому хирду. Северян было немного – всего семь воинов, не считая Олло и братьев Трюггвисенов. Остальной хирд расположился чуть ниже по течению и был готов пуститься в путь, как только конунги вернутся.

Жаркая и влажная погода, предвещающая скорое начало осенних дождей, не прибавляла боевого настроения воинам, как и прозябание в комарином логове. Но жизнь воинов – это не только битвы, достойные саг, но и такие скучные монотонные дни.

Так же медленно и вальяжно по морю с севера плыл кнорр со стягом свейского конунга Эрика, подходящего к очередному поселению кирьяльских данников.

– Лодки на воду! – Эрик прошелся сквозь ряды сидящих на румах воинов. – Брони вздеть!

Свейские команды, отданные громким и властным голосом, разнеслись по тихому и спокойному лесу, напугав ворон, гнездившихся на верхушках вековых сосен.

Бруни и Дьярви, сидевшие на скамье, также услышали команды Эрика и жестами отдали приказ остальным хирдманам рассредоточиться и подготовиться к бою, а родичам Олло – занять позиции в кронах деревьев и бить только бронебойными стрелами. Сами же конунги, надев кольчуги, постарались занять самые вызывающие и расслабленные позы.

Ждать пришлось прилично. Прошло не меньше получаса, прежде чем за воротами частокола послышались тяжелые шаги вооруженных воинов севера.

Ворота были открыты, а все вокруг залито кровью, и валялись куски подгнивающего мяса.

– Стена щитов! – Эрик поднял щит и пропустил вперед себя часть хирдманов. – Смотреть в оба!

– Да мы не то чтобы скрываемся, Эрик, – лениво отозвался Дьярви. – Вы чего в дверях замерли, заходите.

Хирд Эрика выстроил стену щитов и медленно вошел в деревню. На столе сидел одноглазый воин, а второй, похожий на него, но только лицом, ибо ростом был на голову выше любого из присутствующих, точил топор о кожаный ремень.

– Вот так встреча. Медвежонок и Одноглазый Трюггвисены, – Эрик сделал вид, что рад встрече, но в каждом движении читалась готовность к битве. – Я слышал, вы убили всех обидчиков вашего отца и вернули себе земли?

– Ну значит, слава о нас идет впереди наших драккаров, – Бруни пожал плечами. – А мы слышали, что ты подмял под себя данов и теперь целыми днями кувыркаешься с молодой женой?

– Мы уж не думали, что ты сползешь с нее и вспомнишь, что ты сын севера, а не ленивый боров, – Дьярви подмигнул Эрику. – Ты пока тут, твой сын занимается ее бедрами?

Эрик покраснел и, брызжа слюной, прошипел:

– Не смей говорить о ней так, молокосос.

– Тише, Эрик! Мы же не хотели тебя расстроить, – Бруни выставил руки ладонями вперед. – Мы и правда не думали, что ты сам ходишь за данью. А почему не сын?

Эрик хотел что-то ответить, но Дьярви опередил его:

– Ну так ходят слухи, что старый Эрик променял его на братьев своей новой подсти… Прости, жены.

– Порвать сучонышей! – Эрик больше не мог терпеть такой наглости и, встав в стену щитов, пошел в первом ряду.

– Ты смотри, Бруни, старый боров еще на что-то способен, – Дьярви развернулся к наступающим свеям и перехватил топор поудобнее.

Кровь густым горячим потоком растеклась по его венам, внутренний зверь хотел взорваться и растерзать каждого из идущих навстречу, но он обещал брату. Над его головой пролетел Бруни, прыгнувший со стола. Свеи, следившие только за берсерком, даже не заметили, как одноглазый воин, перепрыгнув малый хирд, оказался сзади.

Задний еще не успел перестроиться, а меч одноглазого конунга уже сократил их численность на одного. Как только они опустили щиты, развернувшись к Бруни, откуда-то сверху посыпались стрелы, прошивающие доспех словно ветошь.

– Держать строй! Поднять щиты! – Эрик пытался прекратить сумятицу и кричать как можно громче, чтобы оставшиеся на кнорре воины успели к ним и ударили в спину.

Шум боя разносился на многие сотни метров, и услышали его не только воины Эрика, но и скучавшие по битве люди братьев Трюггвисенов. Они подошли ровно в тот момент, когда большая часть свеев выгружалась с лодей на берег, оставив на кнорре пару дренгов. Драккар врезался в стоящих по грудь в воде воинов, сметая их и затягивая под днище. Те, кто успел выбежать на сушу, попытались сформировать строй, но с драккара на них спрыгивали хирдманы, рубя еще в прыжке.

Эрик крутился из стороны в сторону, взятый в кольцо нурманскими воинами.

– Что вам надо? Выкуп? Сколько? Золото по весу устроит?

Дьярви обухом выбил меч из руки Эрика:

– Не, старый боров, это много за тебя. Ты и говна по весу не стоишь.

– Тогда чего вам надо? – свейский конунг впервые в жизни не знал, что ему делать.

– Как говорит наш знакомый – «политика», – Бруни подошел вплотную к свею и вогнал нож в самое сердце. – Это тебе за нашего отца.

Нурманы добили всех свеев, оставив в живых только двух дренгов.

Отрубив голову Эрика, Дьярви закинул ее на лодку, туда же сложили и недельный запас еды:

– Вы еще слишком юны, чтобы быть причастным к смерти наших отца и матери. А потому я дарую вам честь стать нашими посланниками. Отвезите голову вашего бывшего конунга его жене. И идите в хирд Олафа. Скажите ему, что сыновья Трюггви не имеют к нему кровной вражды, но готовы выплатить виру за родича.

Когда лодка с юными свеями скрылась за очередным склоном, Бруни подошел к брату:

– Ну… Вот, кажется, и все. Месть свершилась, гейс наш выполнен. Можем возвращаться.

– Не думаю, брат, – Дьярви отрицательно покачал головой. – Остался еще один убийца. Но, увы, я не знаю где его искать.

– Ты про Ульва? Он и в нашем детстве-то седым был. Я не думаю, что мы его найдем в этой жизни, Медвежонок.

Дьярви тяжело вздохнул:

– Ну, может, ты и прав. Но мысль о том, что он пирует в обители воинов, меня печалит.

Бруни похлопал брата по плечу:

– Ну я думаю, там наш отец о нем позаботится. Так что, отправляемся домой?

– Нет. Вначале нужно выполнить обещание Милославу и изрядно потрепать свейских хускарлов, чтобы у них не было мысли идти на Царьград. Да и парням мы обещали долю. А сейчас у нас только старый кнорр за треть свейской дани. Идем на юг до Кенугарда, а по пути обираем всех свейских данников.

– Южнее их мало, там русы заправляют.

– Значит, собираем с них дань под видом свеев, брат, – Дьярви улыбнулся и указал на стяг Олафа, развивающийся на кнорре.

– Хех, – Бруни ухмыльнулся и провел ладонью по бороде, – не слишком ли ты переобщался с Ярославом?

– В смысле?

– Политика, брат, политика.

Юные сообщники рассмеялись и пошли на драккар, команда которого стала вполовину меньше.

Часть 3 “Сыны Ладоги”

Глава 1. Вопрос чести

Двое полоняников сидели спиной к борту драккара, отплывающего от пристани. Один рус, явно из купеческих, второй молодой хазарин. Знающий люд сразу признал бы в купце Вадима Фролыча. Муж был видный и даже имел двор свой в Охриде, по слухам полученный в дар от кесаря Болгарского за принятие веры, и в Киеве. Вадим Фролыч являлся частым гостем в княжьих палатах, поэтому некоторые небезосновательно считали его глазами и ушами князя Владимира, а с недавних пор и кесаря Василия. И вот этот славный муж сидел теперь связанный на нурманском драккаре и сокрушался, мол, не иначе бес его дернул нанять этого трижды проклятого хазарина в телохранители. Его спутник в ответ на это повернул голову:

– Ты, рус, помнишь, какую задачу мне поставил? Сделать все возможное, чтобы ты доплыл до Ладоги сытый, целый и невредимый…

– И поэтому, бес, ты нас северянам сдал?!

– Не сдал, а сэкономил твои деньги, – хазарин ухмыльнулся. – И заметь, провернул я это без дополнительной платы с твоей стороны.

Купец аж побагровел от возмущения:

– Без дополнительной платы? Да ты, хазарин, никак белены объелся?! Да я тебе за такую службу и четверти дирхема не дам!

– Тише, рус, ты же не хочешь, чтобы наши новые друзья узнали, что ты никакой не кровник князя Ладожского, которого тот ищет по всей Руси? Пока они уверены, что за живого тебя в Ладоге причитается серебро по твоему весу, ты будешь их самым любимым гостем… – тут пленник расплылся в улыбке, и его подкрученные усы, словно две змеи, поползли к глазам. – А теперь я спать, и тебе советую, Вадим Фролыч.

– А что мы будем делать, когда приплывем? Нас же прибьют на месте! – никак не мог угомониться купец.

– Не прибьют, не успеют. Бачу знают в Ладоге, – парень хитро подмигнул купцу и добавил на чистом, без акцента, языке: – Я варяг, а не хазарин.

Воистину это был прекрасный поход для конунга Дьярви по прозвищу Хельвеген. Вначале они отлично торговали железом, разжившись еще одним кнорром да двумя десятками мечей франкской работы. По счастливой «случайности» все это принадлежало одному свейскому конунгу, который весной собирался пойти походом на Царьград, но «рассвирепевшие нурманы» все испортили.

Прибыв в Кенугард, они не менее успешно торговали серебром: каждый меч его кормчий выменял на две собольих и четыре беличьих шкуры. Корабль, правда, был худ. Но на юге русы не сильно разбираются в таких вещах, потому они и приплыли аж сюда, а не в Хольмгард. И не зря: корабль Дьярви обменял у одного болгарина на доспехи десятника купеческих телохранителей, явно ромейской работы, пластинчатый нагрудник и шлем катафракта с закрывающей все лицо кольчужной маской. На кой болгарину сдался свейский драккар, Дьярви не интересовался, зато знал, что если человеку что-то очень надо, он готов за это и мать родную продать, не говоря уж о доспехах…

Да и после торга удача не оставила их: в харчевне они узнали, что купец-рус всего с одним хазарским телохранителем, что сидел в углу, – кровник князя Рулафа из Альдейгьи. И награду за него князь обещал весьма щедрую: серебро по весу пленника и свободный торг в своих землях, а с учетом того, что братья Трюггвисены обобрали часть его данников, нужно было отдариваться прилично.

– Не бывало еще такого удачного вика со времен легендарного Лодброка… – так высказался Бруни после того, как драккар Дьярви отплыл в сторону Ладоги.

Сам конунг довольно ухмылялся, поигрывая на тальхарпе и напевая свою любимую сагу. Пленники вели себя тихо: видимо, купец надеялся выторговать свою жизнь у Рулафа. А его охранник и вовсе дремал. Окинув хазарина цепким взглядом, ярл мысленно кивнул самому себе: коли князь решит, что степняк ему не нужен, то Дьярви наймет его к себе в хирд. Хельвеген не понаслышке знал, что хороший лучник иногда куда ценнее даже опытного хускарла.

Драккар «Хуггин» оправдывал свое название и был одним из самых быстрых на всем Севере, но даже он не успел проскочить сквозь столпившиеся возле берега большие и малые суда, и викинги откровенно скучали, ожидая своей очереди. Солнце уже окрасило воду в красный, когда «Хуггин» получил разрешение встать у пристани. Дьярви взял кормчего и своего брата, а также двух полоняников и повел прямиком в княжьи палаты.

– Кто таков?! – страж у внутренних ворот детинца перегородил им дорогу. – По какому делу?

– Мое имя Дьярви Трюггвисон, известный как Дьярви Хельвеген. А это мой брат Бруни Трюггвисен, известный как Одинслегур, – ответил нурман. – Я и мои люди привезли то, что хотел бы заполучить Рулаф, и мы пришли торговаться… – великан кивнул на две мужские фигуры с мешками на головах.

Стражник недоуменно посмотрел на полоняников, задумчиво покрутив длинный ус.

– Ладно, проходите. Только вот оружие придется оставить у входа: у князя праздник.

И снова удача! Пьяный старый Рулаф вполовину не так ловок в торгах, как трезвый! Да и пир есть пир. На хорошем пиру всегда рады скальду.

– У входа, так у входа, – Дьярви был в отличном расположении духа. Если удача и дальше его не оставит, впору будет получить имя «Любимец богов».

Когда Дьярви с друзьями вошли в зал, он понял, что попал на свадьбу. И это была первая шутка богов над поверившими в свою исключительную удачу братьев Трюггвисенов. Теперь обычай не позволит ему торговать, только если…

– Кхм-кхм… – Дьярви громко кашлянул, обращая на себя внимание всех сидящих. Музыка притихла, и гости, галдящие за столами, обернулись взглянуть на нежданных гостей. – Конунг Альдегьи Рулаф, прости нам столь наглое появление и дозволь слово молвить… – нурман поклонился.

– Тебе не за что просить прощения, северянин. Если только ты не принес черную весть в этот светлый день… – князь улыбнулся и встал из-за стола, чуть-чуть шатаясь. – Говори, и, если слово твое доброе, милости просим к нам на пир!

Дьярви украдкой выдохнул. Похоже, удача все еще была на его стороне. Он махнул своим людям рукой, и те вывели двух полоняников вперед:

– Князь, позволь показать тебе, кого мы нашли в Кенугарде! – конунг улыбнулся и добавил, стягивая мешки с голов пленников: – Мы пришли за обещанной наградой, но готовы взять четверть от положенного в честь события!

В зале воцарилась тишина. Рус и его охранник стояли со связанными за спиной руками и слегка опущенными головами. Вдруг хазарин сделал шаг вперед и громко сказал:

– С днем свадьбы тебя, брат! Да будут боги к тебе милостивы, а жена подарит кучу детишек, что удачей пойдут в меня! – затем повернулся к Рулафу и поклонился. – Тятя, не серчай. Я просто хотел успеть к празднику…

Ратибор, сидящий за центральным столом в свадебной рубахе, в один прыжок перемахнул его, опрокинув по пути чей-то кубок. Подхватив за пояс хазарина, поднял того в воздух, радостно смеясь:

– Брат! Живой!!

Рулаф, судя по лицу, был в смятении: то ли обнять названого сына, то ли выпороть его прилюдно. Вдруг с женской половины сорвалась девушка с темными и длинными волосами, собранными в длинную косу, и также бросилась обнимать хазарина. В еще большем смятении были Дьярви и купец-полоняник.

– Ты, нурман! – Рулаф обернулся к Дьярви. – Сядешь за старший стол, ибо вернул мне сына целым. И что хочешь проси за то, что этот наглец обманом привел тебя сюда. А вот второго я в первый раз вижу. Хотя… подожди! Батюшки! Так это ж Вадим Ленивый, купец Киевский. Как нынче Киев-град, Вадим Фролыч? – Рулаф не мог долго делать вид, что зол на проступок младшего сына.

– Вашими молитвами, князь, – Вадим Фролыч слегка поклонился в знак почтения. – Однако ж, дозволь просьбу малую? Раз уже все прояснилось, пусть уж нас развяжут? Руки онемели, да и поясница побаливает.

Дьярви наконец пришел в себя и освободил руки купцу.

А хазарина Ратибор уже увлек к столу и усадил по правую руку от себя, к ним же и присоединилась девушка с длинной косой. Она мимолетно взглянула на огромного нурмана ровно в тот момент, когда он посмотрел на нее. Глаза девушки, коричневые, словно каштан, украшал оранжевый цветок, обрамляющий зрачок. Никогда прежде Дьярви не видел подобных глаз. Разве что у хазарина, ее брата, но у него они были значительно менее прекрасны. Девушка зарделась и отвела взгляд. Молодой конунг поспешил последовать ее примеру.

Все гости улыбались и кивали приветственно, а старшая гридь чуть сдвинулась, организуя три свободных места. Бруни и кормчий уже уселись за длинный стол, оставив место для Дьярви. Но он решил сделать вид, что выискивал место, а не засматривался на девушку с дивными глазами. Конунг обвел взглядом всю залу: гости смеялись, но не над ним, а над случившимся. Воистину, боги его любят. Часто шутят, но любят.

Дьярви обратил внимание, что лишь один загорелый варяг пристально следил за каждым его действием и единственный не смеялся. Он подсел именно к нему:

– Дьярви Хельвеген. Конунг всех нурман, – викинг протянул руку варягу.

– Годун. Варяг, – рус посмотрел на протянутую руку и отвернулся. Не ожидавший такого, Дьярви дернул наглеца за плечо, пытаясь развернуть к себе лицом:

– Годун, значит… Почто ведешь себя негоже? Обиду я тебе учинил какую или родичи мои? – поведение варяга задело нурмана за живое. – Или я, по-твоему, не достоин с тобой рядом сидеть?

– Отпусти, – прошипел сквозь зубы Годун. – Добром прошу, отпусти, нурман.

Сидевший рядом старый, с синевой в усах, варяг положил руку на плечо гостя:

– Не принимай близко к сердцу, Дьярви-конунг. У него есть повод не любить твой народ. Я Варяжко, сотник Ратибора. Если хочешь говорить, давай со мной… – с благодушной ухмылкой протянул он руку Дьярви. – Сегодня праздник, так давай веселиться, а ссоры ныне ни к чему.

Дьярви еще раз посмотрел на Годуна, недовольно цокнул языком, но тут же взялся за предплечье второго варяга, а левой, свободной рукой поднял кубок с медом и громко произнес:

– За молодых! Сколь!

– Сколь! – тост ярла поддержали все, а жених с невестой, чью голову украшали уложенные венцом длинные рыжие косы, начали целоваться.

За весельем все уже начали забывать о неприятном инциденте между варягом и нурманом. Старый князь, уже совсем красный от пива и меда, приподнялся из-за стола и, перекрикивая шум гуляющих, обратился к Дьярви.

– Нурман, слыхал я, что ты скальд достойный? – князь кивнул в сторону своего младшего сына и подмигнул. – Порадуй-ка нас песнями да сагами! Подайте гусли конунгу!

Несколько теремных девок кинулись куда-то во двор. Но девушка с чудесными глазами остановила их и пошла сама. Через некоторое время принесла она старые гусли. А когда отдавала их нурману, как бы невзначай коснулась его ладони и сразу зарделась:

– Варвара, дочь княжича Вигислава, – со смущенной улыбкой произнесла девушка.

– Дьярви Трюггвисен, конунг, – неожиданно голос подвел молодого конунга, и он смог лишь смущенно прошептать эти слова.

Юная дева засмеялась, за что словила недовольный взгляд сидящего напротив отца, и, зардевшись еще сильнее, убежала за женскую часть стола.

Дьярви не мог оторвать от нее взгляда, но когда он повернулся и увидел суровое лицо старшего из сыновей Рулафа, начал пристально рассматривать принесенный инструмент:

– Э нет, князь, не прогневайся, но на таком пусть твои скоморохи да глумилы играют… – он отложил в сторону поданные челядью гусли. – Слыхал я, будто у вас в Хольмгарде был купец Садко, которому сам царь морской свои гусли даровал. Вот инструмент, который заслуживает, чтобы на нем играли, а этим только ворон пугать. Песню я тебе и так спою, – конунг достал свою необычную тальхарпу с золотыми струнами и маленький предмет, похожий на натянутый лук:

Блеск меча, и головы летят,

Нет печали, будто ты дитя.

Свора воинов, словно воронов,

Где чья сторона…

У Дьярви оказался сильный голос, которым он искусно владел. Он спел песню, затем отложил инструмент и прочитал свежесочиненную вису молодым и хозяину дома. Народ гулял и пил, и нурманы совсем расслабились и веселились вместе со всеми.

И вот настал момент, когда Рулаф взял большой рог и поднялся в полный рост:

– Меня видно?! – князь посмотрел на гостей, сидевших за столами, по-прежнему ломившимися от яств.

– Нет! – хором ответил зал.

– Да! – ответили нурманы.

Все ошарашенно посмотрели на Дьярви и Бруни, а они, в свою очередь, – на остальных гостей. Первым пришел в себя Годун:

– Вы хотите сказать, столы князя недостаточно богаты для вас?

– Нет, мы… – попытался было оправдаться младший брат Дьярви.

– Вы неблагодарные псы! Наш князь пустил вас, незваных, за свой стол, а вы вместо уважения выказываете недовольство?!

– Годун, не надо, они не знали… – Ратибор понял уже, что Годун хочет сделать, но было поздно.

– Они оскорбили моего князя, Ратибор! Это вопрос чести. Я вызываю вас на перекресток, – он взглянул в глаза Дьярви. – Надеюсь, у тебя достанет смелости самому выйти…

В зале повисла гробовая тишина. Вызов был брошен, причем за дело. Князь не может его отменить, а нурманы не смеют отказаться. Но вдруг Дьярви улыбнулся:

– Хольмганг так хольмганг, варяг, – он подмигнул брату. – Князь, что если я убью твоего человека во время священного поединка?

– Поединок чист, – сухо молвил князь, потом, потерев ус, добавил: – До первой крови.

Шансов, что эти два воина не убьют друг друга, было мало, опыт читался в каждом их движении. Рулаф все же надеялся, что с таким условием поединка смерти удастся избежать.

– Завтра, как рассветет, на перекрестке у внешних ворот города. Оружие выбирайте сами, – князь обвел тяжелым взглядом молчащих людей, а затем добавил: – А теперь оба вон. Вам нет места за моим столом до завтрашнего обеда.

Годун удивленно посмотрел на своего князя.

– Оба, я сказал.

Варяг покраснел и заиграл желваками. Он знал, что князь прав. Тот видел: Годун весь вечер искал повод.

Воин встал из-за стола и в полной тишине покинул терем. Через несколько секунд Дьярви последовал за ним, но перед выходом повернулся к князю:

– Прости, конунг, мы имеем схожий обычай, но разное исполнение. Менее всего я хотел обидеть тебя и оскорбить твой дом… – Дьярви говорил на нурманском, но почти все сидевшие понимали его. – Ответь, прошу, что за муха укусила твоего хускарла?

Рулаф, кивая, выслушал великана.

– Ты похож на одного нурмана, который убил семью этого хускарла, не более… – также на нурманском ответил князь.

– Тогда я его понимаю, – Дьярви вновь перешел на язык русов, – еще раз прости меня и моих людей, князь.

Викинг скрылся за дверьми.

Князь посмотрел на гостей, притихших за столами. Затем поднял рог снова:

– Меня видно?!

– Нет! – на этот раз зал ответил единогласно.

Тусклое северное солнце только поднималось из-за высоких крон окрестного леса, а у южных ворот города уже собралась огромная толпа. Там были и землепашцы, и ремесленники, и торговцы, и служивые. Люди обступили перекресток, на котором стояли трое: князь, варяг и нурман. Огромный северный воин был почти на голову выше варяга, но в данном случае это не являлось преимуществом. И нурман это знал. Князь что-то обсудил с воинами, после чего обратился к собравшимся:

– Бой чистый и до первой крови. Одна замена щита. Призываю людей Ладоги в свидетели. Да свершится воля богов, – князь вышел с перекрестка и сел в вынесенное для него резное кресло.

Противники разошлись в разные стороны и, надев щиты, начали воинский танец. Оба знали, что соперник хорош, а нурман видел по глазам варяга, что тот постарается сделать первую кровь последней.

– Что ж, в этом и кроется его слабость… – Дьярви следил за тем, как жилистый варяг аккуратно идет приступами, сокращая дистанцию, пытается зайти со стороны щита. Он тоже старался держаться лицом к противнику, высматривая уязвимые места.

Когда их взгляды схлестнулись, Дьярви увидел в глазах Годуна знакомую и ему самому звериную ярость. Словно почуяв это, варяг ухмыльнулся, но улыбка его больше напоминала волчий оскал.

Внезапно воины остановились, изрядно озадачив этим собравшихся зевак, которые уже вовсю делали ставки. Не сговариваясь, варяг и нурман отбросили оружие, и рванулись враг к врагу, напрочь позабыв о всякой осторожности. Над утренней Ладогой разнеслось, сплетаясь воедино, жуткое волчье и медвежье рычание.

Ошеломленная толпа шарахнулась от перекрестка, где теперь стояли два огромных зверя. После короткого замешательства, Дьярви-медведь взревел, поднялся на задние лапы и двинулся к противнику, явно намереваясь обрушиться на него со всей силы и растоптать. Серый же, напротив, припал к земле и длинным прыжком метнулся навстречу, целя клыками в горло врага. Бурый великан успел отмахнуться, так что капкан волчьей пасти клацнул впустую, но, чтобы устоять, Дьярви пришлось опуститься на все лапы. Сметенный мощной медвежьей оплеухой, Годун-волк кубарем отлетел к обочине, но тут же вскочил, ошалело мотая лобастой башкой.

И вот уже дикие звери кружат один против другого, как мгновение, а может, вечность назад, кружились воины в доспехах. Верткий и подвижный Годун пытался измотать своего массивного и тяжелого врага, постоянно заходя медведю в бок и норовя снова укусить если не за горло, то хотя бы за плечо и бок. Косолапый пока вполне успевал уворачиваться от нападавшего на него волка, рыча и отмахиваясь когтистыми лапами, но уже не пытался подняться во весь рост.

Впрочем, жутковатый хоровод длился не так уж и долго: почти невидимый простому глазу рывок – и Годуну удается-таки полоснуть клыками по плечу медведя, который не остается в долгу, и очередная оплеуха опрокидывает волка навзничь. Дьярви огорченно ревет, поднимаясь на задние лапы, показывая всем длинную рваную рану на лохматом плече. Первая кровь, поединок окончен. Однако в этот же момент поднялся и отлетевший в сторону волк. Из длинных царапин на его морде сочилась темная кровь. Видимо, боги решили, что в этом поединке правых нет. Но не было восторженных криков и ликования толпы. По одну сторону перекрестка стоял князь, его сыновья, невестка и старшая гридь, по другую хирд Дьярви.

Медведь и волк снова приняли человеческий облик. Тяжело дыша, они смотрели друг на друга несколько ударов сердца. Дьярви с добродушной, насколько это возможно, улыбкой снова протянул Годуну руку, но варяг отвернулся, так и не приняв ее. Злость все еще клокотала в нем. Пусть теперь он и видел перед собой не родича убийц своей семьи, а достойного противника. И будь этот человек не нурманом, возможно, Годун даже побратался бы с ним. Но гордость не позволяла варягу даже пожать Дьярви руку.

Рулаф с горькой усмешкой смотрел на этих двух воинов.

– Вольга, помоги этим остолопам. Весь народ распугали… – князь взглянул на молодую невестку и подмигнул. – Сможешь сделать так, чтобы у них не осталось ран и шрамов, но врезалось в память, что сие поведение недостойно воина?

– Уж не сомневайтесь, – ведьма хитро улыбнулась, – день они этот запомнят… И сполна за все получат: и за народ, который напугали, и за свадьбу мою испорченную. У меня чешутся руки начать их лечить…

Услышав, что их ждет, оба молодых мужчины порядком сникли.

Глава 2. Торг сталью и серебром

Быстро разлетаются слухи по земле, и еще быстрее обрастают они небылицами. Почти седмицу Годун провел в княжеском детинце под пристальным наблюдением ведьмы, а история его боя с нурманом все дополнялась и украшалась. К тому моменту, когда Вольга, окончательно убедившись, что рана больше не гниет и начала затягиваться, смилостивилась и позволила варягу выйти в город, рассказы о поединке уже мало чем походили на правду.

Годун еще не знал, что стал былинным витязем, да его это и не волновало. Все дни, что варяг лежал, девушка поила его горькой настойкой и заставляла есть склизкую пересоленную кашу. Ведьма уверяла, что это то, что воину необходимо сейчас. Одно радовало: точно такое же лечение было прописано и берсерку.

После недельного вынужденного поста Годун первым делом отправился в кружало. Даже самое дешевое пойло показалось теперь варягу слаще меда. Верно люди говорят: все познается в сравнении. Здесь-то Годун и узнал о страшном побоище, произошедшем на утро после свадьбы княжича.

Сами Перун и Тор пожаловали на рассвете к стенам города, решили силами помериться и выставили бойцов: оба сильны и огромны, словно былинные великаны. И схлестнулись воины. Как ударят по щитам – гром, а мечи их молниям подобны. И бились они три дня и три ночи, разбив сотни щитов друг другу и затупив тысячи мечей. А как не осталось у них оружия больше целого, сняли они брони и сошлись в рукопашной, в одном исподнем. Но и тут бились они на равных, и неясно было, кто же из воинов сильнее.

Тогда Громовержец и Молниерукий обратили великанов в ужасных зверей: огромного волка и такого же бера. Кинулись звери один на другого и замертво упали, нанеся друг другу страшные раны. И вышел тогда князь к богам и попросил их сохранить жизни воинам-великанам и, сделав их человеческого роста, отдать к нему в дружину. А взамен выбрать двух лучших бойцов из княжеских гостей. Тор и Перун долго думали, да и указали – Годуна Ромейского и Дьярви-Скальда. Забрали боги их, а великанам отрубили по пальцу и обратили персты эти в воинов, точь-в-точь обликом как Годун и Дьярви, только силы великой и в ведовстве сведущих. И всяк в бою – как лучший десяток варягов, включая самого князя и его сыновей.

Годун вначале не обращал внимания на косые взгляды и, уткнувшись лицом в чарку, мирно потягивал пиво. Вдруг тяжелая рука упала на его плечо, и варягу пришлось повернуть голову. Рядом с ним с улыбкой сел Дьярви и громогласно произнес:

– Хозяин, тащи мне то же самое, что у моего друга в чарке плещется! – нурман кивнул кабатчику, после чего снова повернулся к Годуну. – Не серчай, что снова без приглашения, и спасибо за бой. Давно я так не веселился. Ты добрый воин, и я обязательно должен сложить сагу о нашем хольмганге. Хотя простой люд справляется с этим лучше любого из скальдов. Слыхал уже? Мы с тобой – персты великанов! – нурман громко расхохотался.

Годун не разделял его веселья и все еще испытывал неприязнь к морскому ярлу, хоть и понимал разумом, что Дьярви не виновен ни в одной из его бед. Ну кроме этих слухов, да и тут лишь наполовину. Нурман продолжал рассказывать что-то, но новоиспеченный витязь слушал его едва ли вполуха, пока не уловил что-то важное.

– …и вот Ратибор предложил моему хирду присоединиться к нему и вместе пойти на эстов, которые промышляют тир. Решили выходить через день.

Годун поперхнулся пивом, откашлялся и посмотрел на морского ярла:

– Княжич хочет пойти в вик с вами?! Почему я узнаю об этом от тебя, а не от него?

– Точно! – раскрасневшееся от хмеля лицо воина Одина просияло. – Я вспомнил, зачем тебя искал! Тебя ж князь зовет! Сказал срочно явиться в палаты для обсуждения похода… – а потом, повернувшись к кабатчику, громогласно произнес: – Хозяин! Еще бочонок! И я плачу за всех!

Варяг быстрым шагом покинул кружало, бормоча под нос ругательства. Словно лесной вепрь, Годун несся через город, и прохожие шарахались по сторонам при виде разъяренного воина. Дорогу, которая в обычный день занимала минут пятнадцать, он преодолел за пять. Входя в детинец, рус проигнорировал приветствие стоявших на страже дружинников и, чуть не прибив дверью теремную бабу, ворвался в княжьи покои.

– Ратибор! Какого лешего?! Зачем ты позвал хирд этого заносчивого нурмана? Тебе людей мало? Или мы не так хороши, как северяне?

Только сейчас он заметил, что в покоях находился не только Ратибор, но и весь воинский совет: все три княжича, два сотника Рулафа, Варяжко и, собственно, князь.

– И тебе доброго дня, Годун, – князь посмотрел на воина абсолютно спокойно, даже с легкой усмешкой. – Я слышал, что тебе стало лучше. А теперь еще и увидел. Ты уже совсем окреп.

Сидевшие за столом улыбнулись, а Годун почувствовал, как уши его стремительно краснеют.

– Здрав буде, князь. Опоздал я, не серчай. Больно уж гонец болтливый попался… – Годун смущенно посмотрел на Рулафа. – Но ответь все ж, отчего Дьярви принят на службу?

– Коли причина будет уважительная, ты оставишь наконец свое недовольство и поменяешь отношение? – Ратибор хитро потирал ус.

– Вы князья и воеводы, вам и решать, но…

– Да или нет, Годун? – князь резко оборвал новоиспеченного витязя. – Довольно уже прикрываться волей княжеской и холопничать. Мой сын принял тебя в род. Или ты забыл?

Годун нервно облизал губы. Князь был прав во всем. Варяг еще юнцом был принят в род Рулафа и теперь сам являлся для дружинников если не княжичем, то уж точно не обычным ближником. А прикрываться приказами – последнее дело для любого воина.

– Да. Слово даю, что не стану впредь спорить и не выкажу недовольства в сторону этого нурмана.

– Вот и славно. А теперь слушай вот что, – князь начал рассказывать свой план, ткнув пальцем в карту со странными буквами.

– Что за диво-карта? – глаза Годуна округлились от удивления. – Откуда?

– Подарок на свадьбу от северян, – Ратибор пожал плечами. – Я посчитал, что это достойное подношение, и предложил им присоединиться к нашему вику.

Теперь уже Годун потирал ус. Это, бесспорно, был очень дорогой подарок, и приглашение в совместный поход – меньшее, что мог предложить княжич.

– Кхм, закончили? – спросил князь и, дождавшись кивка смущенных княжичей, продолжил посвящение в детали плана.

И чем больше Годун узнавал, тем сильнее его лицо светилось радостью, и тем шире расползалась хищная улыбка-оскал.

Глава 3. Старый новый враг

Лодьи варягов пришвартовались к причалу, а на берегу уже собралась целая делегация во главе с ярлсконой Сигрид и ее дружиной. Первым на деревянный помост спрыгнул молодой жених. Высокий и крепкий юноша двигался с грацией настоящего воина. Всеволод походил статью на своего деда Святослава больше, чем кто-либо из его братьев. Холодные голубые, почти прозрачные, глаза прирожденного хищника скользнули по собравшимся на берегу. Те, кто не был воином, опускали головы в поклоне, лишь бы не встречаться взглядом с наследником Владимира, или, как называли здесь конунга всех русов, Вольдемара.

Всеволод улыбнулся в усы: ему всегда нравилась эта реакция смердов. Даже некоторые воины из окружения коны втянули шеи под взглядом князя. Улыбка Всеволода стала шире, и он, наконец, повернулся к ярлсконе и небрежно поклонился:

– Скальды не врали, ты действительно прекрасна, Эрика. И прими соболезнования по поводу твоего мужа. Он был…

Ярлскона побагровела, но быстро взяла себя в руки, перебив хвалебную речь молодого князя:

– Меня зовут Сигрид, конунг Виссавильд, Эрик – мой покойный муж.

Всеволод покосился на своего писаря, стоявшего слева от него, и махнул рукой.

– Я прошу прощения, обещаю выдать плетей этому дурню. А впрочем, неважно. Изволь взглянуть на мои свадебные дары, Эр… – князь быстро поправился, – Сигрид.

Казалось, дружина только и ждала небрежного взмаха рукой, который сделал Всеволод. Из лодей начали доставать огромные сбитые ларцы, богато украшенные резьбой, и большие тюки. Жених пристально следил за каждым из тюков и, увидев, как из лодьи выпрыгивает Виги, снова улыбнулся.

Сын князя Рулафа был почти на голову выше всех на пристани, включая рослых свеев. В руках варяжского великана блестела маленькая шкатулка, которую он хотел передать князю максимально незаметно. Естественно, все собравшиеся увидели и шкатулку, и Виги. Сигрид подалась чуть вперед, а на лице появился девичий интерес. Но почти сразу девушка вспомнила, что она – гордая ярлскона и воительница, а не какая-то девица, и снова приняла надменный вид. Воины вскрывали лари, и Всеволод рассказывал, что в них шелка, жемчуга, доспехи и оружие, шкуры различного пушного зверя. Но ярлскона пропускала все мимо ушей и просто кивала. Она ждала шкатулку. Через четверть часа презентации свадебных даров Всеволод достал ящичек и лично подал в руки невесты.

– Этот ларец изготовлен лучшими мастерами далекой сказочной страны Хин, где живут люди, умеющие летать. Кудесники могут пускать огонь из рук, а их мастера из железа плетут ларцы, словно корзины из веток.

Сигрид почти выхватила подарок из рук князя и тут же выронила: золотая коробочка, обильно украшенная жемчугом и самоцветами, несла в себе знамение конца времен. Огромный змей обвивал шкатулку, глаза горели огнем рубинов, но вызывали ужас, а не восхищение. При падении ларец открылся и оттуда выпал гребень в виде головы ермундганда, а зубы из открытой пасти, длинные и острые, служили зубчиками расчески.

– Я простила тебе, рус, неуважение к своему павшему мужу! Я простила тебе мысли о том, что ты, сын братоубийцы и предателя богов, достоин моей руки. Но вручить мне гребень с Убийцей Тора! Этого я простить не могу! – она повернулась к хирдманам и громким шепотом, но так, чтобы слышали все, добавила: – Убить.

Почти одновременно с ее словами в лодьи варягов полетели зажженные стрелы. Виги сбил Всеволода и повалил на землю, когда топор одного из свеев пролетел там, где мгновение назад была голова князя. Старший сын князя Ладожского схватил щит и проревел.

– Гридь! Стена щитов!

На его зов откликнулись всего пятеро варягов. Ровно столько осталось в состоянии вести бой – весь помост был багровый и скользкий от крови, а вокруг лежали остальные варяги, утыканные стрелами, словно соломенные куклы в детинце. Никто, кроме десятников и Всеслава, не облачился в брони. Виги увидел небольшую брешь, которую прикрывали двое свеев с луками. Именно туда и ломанулись оставшиеся варяги. Всеслав начал приходить в себя от потрясения, и его глаза заполыхали гневом.

– Дочь брехливой лисы! Виги, проведи нас в город! Мы спляшем с Перуном на ее костях и выберемся отсюда только в Ирий!

Виги, что был вдвое старше князя, лишь кивнул. Князь не ошибься, но лишь наполовину.. Первый лучник достал топор и замахнулся, когда мощный удар меча Виги, стоявшего на три головы ниже, срубил ему ногу в колене. Вопль боли и звук падающего тела отняли последнюю храбрость у второго дренга, который находился рядом, и он пустился наутек, но нож, запущенный кем-то из варягов, вошел аккурат под основание черепа юнца.

Свеи не спешили в погоню. Хирдманы Сигрид неторопливо ходили по трупам и раненым варягам и отрубали головы, скидывая тела в воду, а головы, словно это были кочаны капусты, клали на берег, к ногам своей коны.

Брешь вела на пустую улицу, где в обычное время явно стояли мастеровые. На выходе с улицы уже выросла стена щитов. Первый ряд свеев пригнулся, а второй выпустил стрелы, которые с глухим стуком ударились в щиты варягов и деревянные столбы домов.

– В кузню! – басовитый и твердый голос ладожского княжича заставил подчиниться даже более родовитого родича.

Варяжская полудюжина ворвалась в ближайший дом, который оказался пуст. В момент, когда Виги затворил двери, Всеслав просунул засов, заперев вход. Снаружи послышались топот и ругань.

– И что дальше? – отдышавшись, спросил молодой князь. – Выходов больше нет. Только через дымоотвод, но там даже детский не пролезет.

Виги осмотрелся, глаза постепенно привыкали к темноте. Каменный пол и такие же стены на половину высоты строения, толстые деревянные балки, державшие крышу, большой камень-наковальня, и печь с мехами.

Он интуитивно нащупал на шее прядь волос его любимой Парсбит. «Вот и пришло время, милая. Скоро свидимся». В голове княжича молниеносно пронеслись картинки: рождение дочери Варвары, смерть при родах жены, которая заклинала никогда не расставаться с этим амулетом, неисполнимое желание заслужить уважение Рулафа, уход в дружину Владимира.

– Ты же хотел устроить пляску, князь? – хищная улыбка Виги в темноте выглядела еще страшнее. Он распоясался, стягивая кольчужную рубашку.

Всеслав хмыкнул и тоже начал снимать доспехи. Вскоре все выжившие варяги стояли с обнаженным торсом; тела, украшенные многочисленными шрамами от опасных и не очень ран, блестели от пота.

– Распаляйте меха, восхвалим Сварога! И спляшем во славу Перуна! – Всеслав сейчас еще больше походил на своего деда. Возможно, Святослав с таким же безумным воодушевлением повел свою рать в последний бой против орды. Второй раз повторять не пришлось, и варяги запалили меха. Звуки начинающей работать кузни заставили свеев притихнуть, они и до этого не особо хотели врываться в темное помещение с узким проходом. Каждый из них понимал, что первые, кто попытаются ворваться, умрут в считанные секунды. И вряд ли с честью.

Огонь разыгрался в жаровне, а варяги начали обмазывать лица сажей. Виги взял метлу и запалил ее. Затем об нее поджог солому. Через несколько минут вся кузня запылала. Варяги облили доспехи водой и вновь облачились. Вымочив ветошь и тряпки, они обмотали ими доспехи. Восхваляющая песня Сварогу постепенно вводила их в транс, они не чувствовали жара. Огонь с кузни, видимо, начал перекидываться на соседние дома, потому что за дверью началась суета, послышался топот убегающих людей. Свеи принялись таранить дверь.

Удар.

– Ждем, – князь считал время между ударами.

Удар.

– Ждем.

Снова удар и сразу после него князь скинул засов, а Виги распахнул дверь. Столп огня ударил в свеев на очередном замахе, по инерции первый воин влетел в полыхающую кузню, а остальные упали.

– Перун! – словно гром, прозвучало над городом ярлсконы Сигрид.

Варяги, дымящиеся от перепада температур, вырвались из горящей кузни за доли секунды до обрушения крыши. Они были без щитов. Никто из них не собирался воевать. Они вышли убивать и как можно дороже продать свои жизни. Один за другим падали скошенные свейские дренги и хускарлы. Казалось, оружие не способно взять дымящихся русов. Сварог встал на защиту народа своего младшего брата – огонь уже охватил почти всю улицу и только разгорался. Варяги рубили всех, кто пытался остановить огонь.

Сигрид, наблюдавшая за этой сценой, не сразу заметила надвигающуюся со стороны неба яркую точку.

– Смотри, – один из братьев толкнул ее в бок и указал куда-то наверх.

Девушка подняла голову в тот момент, когда яркий огненный смерч столкнулся с землей. На одно мгновение ей показалось, что ладожский княжич стоит в объятиях женщины. Волна паники поглотила ее мысли и эмоции. Чувство необратимости и большой опасности подобно огню пронеслось у нее в голове.

Варяги танцевали во славу Перуна до тех пор, пока огонь Сварога не поглотил их. Несколько часов потребовалось оставшимся в живых свеям на то, чтобы потушить пламя, пожирающее город.

Ярлскона пнула обгоревшее тело одного из варяжских сватов. На месте, где она видела княжича с женщиной, остался только оплавленный меч. Очевидно одно – поход на Ладогу неизбежен.

– Обезглавьте всех. И трубите поход. Мы идем на Ладогу!

– А что делать с телами?

– Тела в море, а головы берите с собой. И возьмите ромейского трэлла. Он пригодится.

– Сваты возвращаются! – радостная новость разлетелась по Ладоге.

Князь с невесткой, Бачой и купцом Вадимом стояли на стене и смотрели, как со стороны моря идут лодьи и драккары со стягом Всеволода, Виги и ярлсконы Сигрид. Вдруг одна из свейских лодий заревела и выплюнула огонь, который соприкоснулся с водой и продолжил гореть. Люди на стенах восхищенно захлопали и заулюлюкали. Все, кроме старого князя. Колени Рулафа подогнулись, и он едва не рухнул со стены, пойманный в последний момент названым сыном:

– Тятя, что такое? – Бача недоуменно посмотрел на князя и увидел животный страх в глазах старика.

– Греческий огонь, – Рулаф еле выговаривал слова пересохшим ртом. – У них греческий огонь. Это не сваты.

Второй рев свейского драккара – и шедшая впереди лодья со стягом Всеволода вспыхнула, словно сухая ветошь. Еще мгновение назад ликовавшая толпа замолчала. Треск полыхающего дерева и звук расходящейся воды под драккарами заполнил тишину. Со стороны свейских драккаров послышались радостные возгласы и пение. Тысячи тысяч голосов слились единым голосом и пели песню победы.

– Сотня драккаров! – пораженный голос Бачи заставил вздрогнуть стоящих рядом.

– Что?

– Я говорю, что насчитал сотню драккаров. На каждом из них примерно по двадцать копий, не считая тех, кто на румах. Если с гребцами, то по пятьдесят. Они пришли не по Ладогу. Они хотят все земли Новгорода. Боже, что же Всеволод там сотворил?

Вадим хотел было удивиться зоркости княжича, но вспомнил, что перед ним не варяг, а хазарин, и лишь тяжело выдохнул:

– Значит, остается только молиться.

Князь, бледный от ужаса, повернулся к купцу:

– Не помогут твои молитвы, единовер. Да и от наших проку нет. Ты же хотел сегодня уходить, Ленивый. Я прав?

– Собирался. Даже обозы собрал. Но видимо, не судьба, – Вадим потер лоб, стирая испарину.

– Ты сейчас же покинешь город. Вместе с моим сыном и невесткой. Вы пойдете в Новгород так быстро, насколько это возможно. Несколько дней такой осады Ладога выдержит, – Рулаф отдавал приказ, не сводя холодный взгляд с киевлянина. – Бегите сразу к Ярославу. Он хоть и мальчишка, но семи пядей во лбу. Он сможет придумать, как остановить свеев.

Вадим Фролыч выдержал взгляд с максимальным спокойствием, которое мог изобразить в данной ситуации:

– Не успеем. Но есть иное предложение, Рулаф, – обращение к князю, как к равному удивило всех, кто слышал разговор. – Я не успею увезти все. Но я могу снарядить двух самых быстрых коней. Твой сын отлично сидит в седле и знает, как обращаться с животиной. Он может уйти вместе с Вольгой и прибыть в Новгород на день, а то и на полтора раньше, чем обоз. А я тут останусь, – он с теплотой посмотрел на княжича-хазарина. – У меня тут товара на пуд золота, и просто так я с ним не расстанусь.

Свеи разбили лагерь поодаль от города и со смехом и шутками наблюдали, как живущие за пределами стен люди сбивались толпами, чтобы попасть внутрь. Они никуда не торопились: ранняя осень была не менее благоприятная для пополнения запасов, чем лето. К концу первого дня за воротами главной варяжской столицы спрятались последние жители. За гонцов свеи не переживали – в лесу уже расположились отряды разведки, которые могли бы перехватить любого, кто попытался бы пробиться в Хольмгард.

Утро следующего дня удивило свеев неожиданным гостем. От города к лагерю шел, чуть переваливаясь из стороны в сторону, муж купеческого вида с поднятым над головой белым щитом. Пройдя половину пути, он остановился и наклонился, опершись на колени. Ярлскона, наблюдавшая эту картину со своими ближниками с жалостью, граничащей с брезгливостью, отправила своего хускарла на переговоры.

– Арне, пойди узнай у этого борова, что хотят русы.

Высокий светловолосый воин хищно оскалился и быстро, словно куница по веткам, побежал в сторону купца. Когда до толстого руса осталось не больше десяти шагов, Арне остановился и заговорил на нурманском.

– Как зовут тебя, рус? И о чем ты пришел договариваться?

Вадим покачал головой, показывая, что не знает языка, и заговорил на ромейском:

– Я не понимаю тебя. Я Иоанн, купец из Охрида, меня послал с вестью старый Рулаф, так как больше некому. У вас кто-нибудь говорит на ромейском?

Арне с досадой посмотрел на толстяка, выругался и повернулся в сторону лагеря:

– Этот куль с салом ромей. Позовите трэлла, пусть переведет.

Вадим еле заметно хитро ухмыльнулся и тут же снова превратился в испуганного неуклюжего ромея. Через четверть часа из свейского лагеря появился обритый наголо смуглый мужчина. Он шел, опустив взгляд себе под ноги, неестественная худоба и шрамы от ожогов было первое, что бросилось в глаза Вадима. Трэлл продвигался, теребя нательный крест и что-то нашептывая. Как только он подошел достаточно близко, купец смог разобрать «алла́ ри́сэ има́с апо́ ту пониру́».

– Амен, – произнес Вадим, сделав крестное знамя.

Трэлл вздрогнул от неожиданности и поднял удивленно-испуганный взгляд на купца.

– Кто ты, брат во христе?

– Меня зовут Иоанн, я купец из Охрида, брат. Я постараюсь тебе помочь, но и ты должен помочь мне. Ты понял?

– Что он говорит, трэлл? – Арне переступал с ноги на ногу. Непонимание разговора этих двоих выводило его из себя.

– Он сказать, что он из Охрида, торговец мехом. Пришел говорить за себя и за город, – произнес ромей на ломанном нурманском, снова опустив взгляд. Только сейчас Вадим заметил кипящую ненависть в глазах ромея.

– Узнай, о чем он хочет договориться, – слова «купец из Охрида» подзадорили свея. Торг золотом – второе любимое занятие викинга после торга железом. Ромей кивнул и продолжил беседу с купцом.

– Я так понимаю, переводчик тебе не нужен, брат? – Вадим кивнул утвердительно, и ромей продолжил: – Тогда зачем тебе понадобился я? Пожалуйста, говори то, что мне следует перевести, и то, что ты хочешь от меня.

– Для начала скажи мне свое имя. Ты прав. Когда я увидел огонь на воде, я понял, что у них должен быть ромей. Я хотел убедиться, что ты не по доброй воле им помогаешь, брат, – Вадим кивнул. – Скажи им, что я буду биться с лучшим их воином, и если он победит – город откроет ворота.

Трэлл поднял глаза и начал буравить ими лицо Вадима, пытаясь найти свидетельство безумия.

– Ты хочешь драться против этих зверей? Господи, помилуй. Зачем ты посылаешь мне такие испытания!

– Успокойся, брат. Я знаю, что делаю. Мне нужно, чтобы ты помог мне. Ты должен взорвать амфоры с огнем. Вряд ли мы выживем. Но мы послужим карой Господней для этих безбожников.

Взволнованный вид ромея заставил Арне напрячься:

– Что он говорит, трэлл?

Ромей, не отрываясь, смотрел на Вадима:

– Он хочет биться за город с лучшим из хускарлов, – проговорил ромей на нурманском и добавил на ромейском: – Меня зовут Феофан из Евхаита. Да поможет нам Бог.

Свей рассмеялся в полный голос.

– Ну если хочет, пусть стоит здесь. Скажи ему, через четверть часа мы выставим бойца. Пойдем, трэлл. Я хочу рассказать эту шутку всем!

Хускарл пинком подогнал ромея в сторону лагеря. Когда они дошли до ярлсконы, раздался смех сотен людей. Купец достал нательный крест, поцеловал его и заговорил тихо на родном языке:

– Ну что, Феофан. Теперь судьба тысяч человек в наших с тобой руках. Помилуй нас Господь, – Вадима начало потряхивать от нахлынувших эмоций и от ожидания предстоящей схватки. – Помилуй нас Господь.

Через обещанную четверть часа из лагеря вышел рослый воин. Он помахал хогспьетом, затем перехватил его и кинул в сторону Вадима. Между воином и купцом было не менее двух сотен шагов, и копье пролетело ровно половину пути прежде, чем воткнулось в землю.

– Матерь божья, помоги! – Вадим снова поцеловал нательный крест и принялся снимать одежду, которая мешала.

Воин подошел к торчащему из земли древку и также начал разоблачаться. Сняв кольчугу и рубаху, он остался лишь в штанах и с голым торсом, украшенным родовыми татуировками и причудливыми узорами на предплечьях, напоминающих те, что были у Дьярви, – татуировки воина Одина.

Вдруг рус, которого должны были напугать эти изображения, как и любого, истерично захохотал. Спроси кто у Вадима, чем вызван приступ смеха, он бы не смог ответить. Скорее всего, таким образом тело сбрасывало напряжение, которое копилось в нем с самого утра, а теперь, когда он понял, что план провален, то осмеивал самоуверенность и собственную глупость.

«И на что ты рассчитывал, остолбень? Ты думал, свеи купятся на твой спектакль с увальнем неуклюжим и выставят отрока в противники?»

Свейский ульфхеднар недоуменно посмотрел на дико смеющегося противника, потом в сторону лагеря и пожал плечами. Он привык видеть иные реакции: ужас, ожидание неминуемой смерти, но никак не радость.

– И ты как смеяться? – плохо говоривший на языке русов свей обратился к купцу. – Убиваться будем, или ты ум потерял?

Вадим, согнувшийся от хохота пополам, поднял руку с развернутой в сторону противника ладонью.

– Погодь, молодец. Дай отдыша-ахах-ться, – он пытался подавить приступ, затаив дыхание. – Ууууф… Прошу простить. Вспомнил смешную историю, как волк за тремя кабанами охотился. Потом расскажу. Условия будут?

Ульфхеднар понимающе кивнул.

– Я тоже любить смешные истории. И кабанина. Условия были до смерти. Победишь ты – останется только кона и ее хирд, остальные уйдут. Победить я – уйти смерды из Ладоги, а вои сгореть с город.

Вадим сделал вид, будто обдумывает выдвинутые условия, после чего кивнул, взял в одну руку клевец в виде кабаньего клыка, а во вторую булаву.

– А ты с чем будешь? – Вадим уже знал ответ, но старался тянуть время.

Свей посмотрел на выбор руса и хмыкнул:

– Значит, волк и кабан. И правда смешно.

А затем его кости начали выгибаться, и он завыл от невыносимой боли. Пальцы удлинились, челюсть с хрустом выдвинулась вперед, превратившись в звериную пасть с острыми зубами, а глаза потускнели, затянувшись желтой пленкой.

– Матерь божья, не отвернись от мя, – Вадим в очередной раз поцеловал крест и, спрятав его под кольчугу, опустил шлем. Из лагеря свеев донеслись радостные крики, когда ульфхеднар предстал в своем зверином обличии. Громкие звуки разъярили волка, и он с места прыгнул на руса, который как раз в этот момент поудобнее перехватил булаву и ударил снизу вверх. Хрямк – прыгнувший зверь перевернулся в воздухе и упал на спину. Лобная кость его проломилась, и из нее потекла кровь.

Вадим посмотрел на булаву, рукоять которой треснула, потом на лежащего с раскинутыми лапами ульфхеднара и истерически засмеялся. В лагере свеев воцарилась тишина.

– Хах, Господи! Спасибо тебе, что направил руку мою! – он достал из-за пазухи крест и принялся его целовать, поворачиваясь к городским стенам. – Я убил оборотня одним ударом! Ха-ха!

На стенах начали махать руками и улюлюкать, Вадим поднял руки и замахал в ответ, радостно крича. Вдруг острая боль обожгла спину. Рус чуть повернул голову и увидел окровавленную лапу зверя.

Прыжок вперед. Кувырок. Разворот. Снова кувырок в сторону. Попытка встать на ноги. Блокировать удар лапой. Все действия купца были настолько молниеносны, что попроси кто Вадима рассказать – он вряд ли припомнил бы детали. Когда он смог встать в позицию, то увидел, как зверь с проломленным черепом готовится к очередному прыжку. Глаза ульфхеднара были еще более мутными – должно быть, первый удар сильно подкосил боевые качества волколака. Но мертвым он не выглядел совершенно. Вадим снова перехватил булаву. Еще один удар она должна была выдержать. Зверь покосился на правую руку купца и прыгать не стал. Вместо этого он начал медленно кружить вокруг Вадима.

– Ну давай, тварь, нападай, – Вадим старался держать оборотня в поле зрения. – Или боишься?

Волколак презрительно рыкнул, но ближе не подошел. Вдруг в висках Вадима застучало, и мир перед глазами поплыл. На очередном повороте купец оступился и припал на одно колено. Зверь, который, казалось этого и ждал, кинулся и вгрызся в правое плечо, прокусывая и кольчугу, и поддоспешник, впиваясь острыми клыками в плоть купца. Адская боль пронзила руку Вадима, и он выпустил булаву. Волк повалил его на спину, прибивая передними лапами плечи. Только когда спина коснулась земли, Вадим понял, что делал зверь. Боль отступила, он чувствовал, как ульфхеднар пытался вырвать руку из сустава, слышал хруст собственных костей, но боли не было. Левой рукой он пытался нащупать выпавший клевец. Вдруг тело зверя обмякло. К русу вернулся слух, и до него долетели звуки, которые пропали с началом боя.

– Вадим Фролыч! Нееет!

– Бача! Стой!

– Вер тикх, хер ек ком!

Мир, который так резко вернулся, начал плавно исчезать. Вадим смотрел на серое северное небо, на котором лучи утреннего солнца пытались пробить плотный слой туч.

Как только ворота закрылись за купцом, Бача с Вольгой отправились в конюшни, а Рулаф вернулся на стену руководить обороной. Князь наблюдал за происходящим перед стенами города и непроизвольно гладил навершие своего меча.

– Хоть бы у этого пронырливого вятича все вышло… Не подведи, Вадим Фролыч. Выиграй нам время, – старый князь не сводил глаз с купца и отдавал приказы по подготовке к обороне. – Масло нагреть, принести чаны. Выдать всем мужам луки.

Когда князь увидел, что к Вадиму ведут трэлла, он удивился, но вятич держал слово, и времени у защитников города прибавлялось.

– Тятя, мы готовы, – голос Бачи заставил отвлечься старого князя от наблюдения. Молодой варяг был верхом на боевом жеребце, а рядом на ездовом сидела Вольга на мужской манер. Издали эту пару можно было бы принять за двух отроков, если бы не дорогой меч и степной лук у Бачи, свисающие по разным сторонам седла. Из доспехов у них не было ничего.

– Вы голыми хотите проскочить?

– А как иначе, тятя? Игла в походе мошну тянет. До Новгорода три дня пути, если не по тракту. А тут любой час дорог.

– Да и я ведовством помочь смогу. Может, от глаз вражеских укрою, а может, и с духами леса договорюсь, чтобы путь-дорожку лесную указали.

– Ваша правда, дети мои, – князь Ладожский с грустью и любовью посмотрел на юношу и девушку. – Береги сестрицу свою, а ты брата.

Рулаф еще раз внимательно окинул взглядом всадников и задержался на колчане сына. Колчан был заполнен лишь на треть боевыми стрелами, остальные охотничьи.

– Игра в походе, тятя, – княжич горделиво поднял подбородок.

Князь ухмыльнулся. Малец был смышлен и ловок не по годам. Да и удачей боги – или бог – его не обделили. А сейчас, на коне, со вздернутым подбородком, он был максимально похож на своего деда, который пал вместе с Мстиславом, защищая переправу много зим тому назад.

– Будьте осторожны, дети. Открыть ворота!

Двери приоткрылись, и юноша с девушкой выехали за стены как раз в тот момент, когда со стороны лагеря свеев донеслось улюлюканье и радостные крики.

Рулаф повернулся посмотреть на происходящее, как звуки стихли также внезапно, как и зазвучали. Огромный зверь, запах которого пробуждает в варягах опасение и ненависть, лежал навзничь, а купец стоял с окровавленной булавой в правой руке и чем-то в левой. Расстояние не позволяло разглядеть. Вадим повернулся к городу лицом и начал радостно трясти оружием, как вдруг волколак, опираясь на передние лапы, начал вставать.

– Обернись! – Рулаф сам не ожидал от себя этого крика. – Обернись, дурья башка!

Защитники, видевшие эту же сцену, принялись кричать и махать руками, пытаясь предупредить купца, но тот был слишком далеко. Волколак старался двигаться аккуратно, видимо, рана была серьезная. Но для этих существ смертельны лишь булат и волчьи клыки оборотней-варягов. Волколак стремительно прыгнул на стоящего к нему спиной противника и сбил его с ног. Купец кубарем покатился вперед. Рулаф услышал звуки взводимой тетивы.

– Стоять! Это его бой! Мы не можем мешать!

– Правильно, Рулаф, правильно, – прошуршал где-то в ухе тонкий голос, и тень отделилась от князя, устремив свой взгляд в сторону волколака. – Василиса, не подведи.

Князь не услышал голос тени, все его внимание было направлено на Вадима. Тот отбивался так, что даже матерые варяги уважительно качали головами. Но все знали итог. Он не выстоит в бою против волколака. В подтверждение этой грустной мысли раздался вопль боли купца, и зверь повалил его на землю, явно намереваясь разорвать. Вдруг Рулаф увидел, как от ворот на полном галопе несется конь, а всадник на его спине натягивает тетиву, выпуская стрелу.

– Бача! Нееет!

***

Вадим очнулся от резкого оранжевого света, ударившего сквозь закрытые веки. Он попытался проморгаться, но сияние все равно ослепляло. Звуки, далекие звуки битвы. Вдруг резкий удар в грудь откинул купца назад.

– Бача, стой!

Над головой, лежащего под телом волколака, купца промелькнула тень лошади. Земля задрожала от грома голосов и топота тысячи воинов. Вадим Фролыч постарался приподняться, и, на удивление, это получилось абсолютно спокойно. Боли не было. Купец попытался отодвинуть лежащую на ногах тушу зверя, но руки прошли сквозь нее. От неожиданности Вадим попятился и увидел собственное тело, истерзанное зубами и клыками свейского волколака.

– Матерь божья, как так? – купец перекрестился.

– Симаргл нас призвал, друже, – голос незнакомца заставил Вадима вздрогнуть и резко развернуться.

За его спиной собирались разные люди, в основном вои, но были и другие свободные граждане. Объединяло их одно – все как один, они были сотканы из призрачного оранжевого огня.

Вперед всей огненной армии вышел старый воин с длинными усами и, поравнявшись с Вадимом, проговорил:

– Твой малец нас из-за Кромки вернул?

Вадим все так же оторопело молчал.

– Значит, ты не знал, кто он, – воин ухмыльнулся в усы и погладил их широкой ладонью.

Купец в очередной раз попытался проморгаться, но это снова не помогло. Он повернулся в сторону несущегося на войско свеев Бачи и увидел, что все живые двигаются словно в кисельной реке. Медленно и плавно, слова их были максимально растянуты, оттого и совершенно не понятны. Огненный воин хлопнул по плечу купца и спросил:

– Ты так и будешь смотреть, как хлопец один на тьму идет? Или поведешь в атаку?

– Что? – Купец никак не мог понять, сон ли это, или взаправду

– Достань свой кабаний клык, и поведи нас в атаку, Вадим Фролыч. Симаргл ради тебя на погибель пошел!

Призрачная толпа одобряюще загудела, подгоняя погибшего купца к действию.

Сердце его заколотилось сильнее, и Вадим понял, что свет, все время бивший в глаза, исходил от него самого:

– Братцы, во имя всего святого! Кем бы ни был ваш бог – из старых или новых! Поможем Ба… Симарглу! Русь!

Огненная толпа загудела, словно пожарище в густом лесу, и ринулась в атаку.

Через пару мгновений призрачная армия догнала молодого воина, а еще через секунду выстроила вокруг него стену щитов.

Сулицы и стрелы свеев, влетающие в огненный строй, вспыхивали, словно щепа. Но вместе с тем вспыхивали и гасли один за другим и призрачные воины.

Бача, со слезами на глазах и искаженным от душевной боли лицом, казалось, не замечал огненного войска, которое невольно призвал.

– Бей! – Вадим взмахнул клевцом.

Огненная волна, появившаяся позади Бачи, захлестнула вначале стену щитов, а затем и причал с драккарами. Крики горящих заживо людей разносились над Ладогой.

Неожиданная ворожба закончилась в тот момент, когда конный Бача, сам не понимая как, оказался на свейском драккаре. Конь под ним похрапывал и выплясывал, отбивая попытки свеев сомкнуть кольцо. Юноша проявлял настоящие чудеса ловкости, выпуская сразу по две стрелы за раз. Кровь в его висках бешено стучала.

– Так их, Горбунок! – Бача подзадоривал своего коня, который мощным ударом задних копыт снес в ледяную воду огромного хускарла, попытавшегося атаковать копьем сзади.

Молодой княжич вошел в кураж и чувствовал себя непобедимым, крутясь в седле, словно юла, и сокращал численность свейского хирда.

Вдруг конь под ним жалобно заржал и резко встал на дыбы. Бача, не ожидавший такого, скатился по крупу своего боевого товарища и кувырком покатился к корме. Варяг-хазарин вскочил на ноги почти мгновенно, повернувшись лицом к противнику. И остолбенел: выжившие свеи стояли с белесыми глазами и безвольно, словно куклы на веревочках, покачивались из стороны в сторону. Перед ними находились трое – высокий и статный седоволосый юноша, который походил на свея еще меньше, чем Бача – на варяга. Второй – с волнистыми золотыми волосами чуть ниже плеч и с селезнем на щите. И девушка, с такими же, как у второго воина, золотыми волосами. Это, должно быть, самая прекрасная девушка, которую видел Бача. Молодые люди были облачены в доспехи, а девушка – в полупрозрачную мокрую нижнюю рубаху. При иных обстоятельствах Бача забыл бы обо всем и постарался бы утащить ее куда-нибудь на сеновал вести беседы.

Глаза всей троицы были черными, а от рук исходил белесый туман:

– Семаргл… Глупый пес, плохой пес. Ты забыл, где твое место, видимо?

Бача убрал лук, обнажая два степных меча. Свой же голос ему казался чужим – более певучим и низким:

– Мне кажется, ребята, вы немного ошиблись мирами. Я, как и подобает хорошему проводнику, с удовольствием отправлю вас в обитель мертвых. Кто хочет первым?

Сердце Бачи бешено колотилось. Сила, которая клокотала в нем еще совсем недавно, растаяла, и он совершенно не понимал, как ее вернуть. Заколдованные свеи выстроились полукругом, организовывая своеобразную площадку. На центр вышел златовласый и мечом указал на место перед собой:

– Прошу, посланник богов.

Бача глубоко вдохнул, как когда-то его учил Вадим, и постарался отогнать волнение и мысли далеко за пределы разума. Есть только он и этот седовласый. Выдох и снова вдох. Мир начал меркнуть. Вначале пропали звуки, а затем и окружающие реалии. Осталась лишь палуба драккара, круг из свейских воинов и златовласый:

– Ну что, ты готов, пес?

Бача в танце пустился на противника, выписывая восьмерки двумя мечами. Златовласый воин стоял спокойно, и в тот момент, когда клинки Бачи должны были воткнуться в его плоть, он сделал еле заметное движение в сторону, пропуская хазарина. Лезвия взрезали воздух и ударили по палубе.

– Ты бы аккуратнее, парень. Видно же, что сталь добротная. Я бы хотел ее себе забрать потом.

Слова далеким эхом прозвучали в голове Бачи; где-то там же, за пределами сознания, вспыхнуло чувство злости и обиды, но ударившись о кокон спокойствия, схлынуло, словно волна.

Бача моментально принял защитную стойку, и вовремя – словно молния, серебряный клинок противника сверкнул там, где мгновение назад была шея княжича. Златовласый начал движение в бок, не сводя глаз с хазарина. Каждое движение несло в себе опасность, и стоило Баче чуть-чуть ошибиться, как тут же последовал колющий удар в район лица. От неожиданности кокон спокойствия распался, и хазарин наотмашь саданул мечами. Это даже был не выпад – казалось, падающий княжич просто хотел ухватиться за руку златовласого. Левый клинок воя сильно ударил по лезвию противника и разлетелся, словно полено от удара топора, меч, который был в правой руке, пришелся чуть выше оголенной кисти златовласого. Дикий вопль окончательно выбил Бачу из состояния спокойствия. Рука противника с мечом упала на палубу, а златовласый схватился за культю второй, здоровой рукой.

– Селезень! – К златовласому кинулась девушка, и свейские воины безвольно упали на палубу, словно это были не люди, а тряпичные куклы.

Бача прыгнул к зажатому в отрубленной руке клинку в тот момент, когда седовласый кинулся на него, но рев страшного зверя прозвучал над водной гладью, а на драккар, где происходила битва, полился жидкий огонь.

– Все в воду!!! Это греческий огонь!!! – седовласый, еще мгновение назад готовый убить княжича, вытолкнул сестру и брата за борт.

Бача последовал за ними. В полете он смог увидеть, как жидкий огонь залил седовласого и его брата, который в падении прикрыл собой девушку.

Вода больно ударила княжича в спину и выбила из легких весь воздух. Мир померк, и тело хазарина медленно начало погружаться в глубины…

А на кнорре боярин ростовский Милослав, ромейский архонт аллагии Феофан и свейский трель с выражением хищного безумия на лице заливали все вокруг жидким пламенем, сжигая свейский флот, словно сухую ветошь:

– В руки твои, Господи, передаю мя!

Кнорр с боярином уже сам горел, но даже и не думал уходить – вода на десятки метров пылала оранжевым пламенем.

***

Дружина Рулафа врезалась в разрозненные ряды свеев в тот момент, когда огненный пес исчез так же неожиданно, как и появился, пролетев в сторону драккаров захватчиков. Варяжская дружина восприняла это как знак богов о победе над врагом. И только Рулаф, нанося удар за ударом по ошеломленным и растерянным свейским воинам, не испытывал радости от появления посланника богов. Он помнил, что в прошлый раз огненный пес пришел тогда, когда пал его лучший друг и родич.

И теперь старый князь пытался разглядеть среди обожженных тел своего младшего сына. Защитники Ладоги теснили свеев к воде, как вдруг гул перекрыл звуки боя. И отступающие, и теснящие замерли и с ужасом в глазах посмотрели на корабли. Струя огня, горящего даже на воде, вылетела со стоящего позади всех драккара. Соседний корабль вспыхнул моментально.

– Уходим за стены! – сотник варягов схватил за плечо своего князя.

– Отступаем!

Командующие ополчением могли бы не отдавать этот приказ. Никто не хотел встречаться с греческим огнем или оказаться где-то поблизости.

– Уводи людей! Мне нужно найти Бачу!

Свеи бросали оружие и бежали вместе с варягами, в попытке укрыться за стенами города. Зарево на воде уже перекрывало свет заходящего солнца. Князь Рулаф на руках нес бездыханное мокрое тело младшего сына к воротам своего города.

Огонь не пощадил ни одного свея. Армия была разбита. Малая часть уцелевших ушла как напоминание Сигрид: война только начинается.

Глава 4. Морской поход Ратибора

Прошел уже месяц, как дружина княжича Ратибора и хирд ярла Дьярви охотились на эстов, торгующих трэллами. И эта охота была одной из лучших по трем причинам. Во-первых, эсты не являлись серьезными противниками дружине Ратибора. Во-вторых, с варягами был берсерк, который умел и любил вести бой на палубе. А в-третьих, освобожденные и выжившие эсты хотели перейти на сторону победителей. Дьярви разжился еще двумя драккарами, а хирд его вырос на две дюжины эстских хускарлов, которые с радостью сменили сторону исключительно благодаря дипломатическому дару и удаче новоиспеченного морского ярла.

– Удачливый ярл лучше кормежки рыб, – говорил Дьярви спокойным, почти ласковым голосом. – Если вы считаете, что вашим друзьям повезло умереть в бою, вы ошибаетесь. Я лично каждому оторвал руки, чтобы они не могли пировать за столами Вальхаллы. А теперь решение за вами: либо я вам отрублю руки и скину в воду, либо вы нанимаетесь в мой хирд.

И они нанимались. Первую битву переживали далеко не все. Но те, кто выстоял, становились полноценными хирдманами с долей в добыче. Сейчас Дьярви плыл на лодье варягов, так как свои он отправил в Ладогу отвезти новых подданных Рулафу.

Он играл с княжичем в хнефатафл, когда его отвлек сотник.

– Дьярви, там ваши, кажется… – Варяжко указал куда-то вперед.

Конунг, прикрыв глаза от солнца ладонью, всмотрелся в указанном направлении: два драккара шли один за другим, на мачте переднего развевался серый стяг с Золотым волком.

– Ах, ты ж, Хель меня побери! – Дьярви оскалился. – Это конунг Ульв Арнбьорнсон со своим хирдом. Терпеть его не могу, мерзкий трусливый стервятник на подкормки у свеев.

Годун, до этого момента не обращавший на разговоры никакого внимания, вдруг резко поднялся и подошел к сотнику и Дьярви.

– Ты назвал его Ульвом? Сколько ему лет? – варяг пристально посмотрел ему в глаза, и Дьярви вновь увидел в них ненависть, которую запомнил еще в их первую встречу.

– Брат, спокойнее, я не знаю, сколько ему. Он уже старик, но все еще крепко держит свой хирд. Может, полста лет ему и есть. Что такое?

– Варяжко, Ратибор, это мой кровник.

Княжич посмотрел на друга, затем на сотника. Варяжко, который знал историю Годуна еще со времен детских, кивнул:

– Поворачивай на нурманов. Щиты вздеть.

Две брошенные княжичем короткие фразы – и дружина в считанные секунды превратилась из мирных гребцов в опаснейших воинов.

– На румы. Грести.

Еще две коротких фразы – и лодья, набирая ход, устремилась навстречу драккарам.

– Конунг, там русы к нам идут полным ходом. Кажется, эти дурни одним неполным хирдом хотят нас взять… – рулевой жадно облизнул губы.

– Один к нам благосклонен. Если дичь сама направляется в рот, мы должны ее отведать, – Ульв не сомневался в своей удаче: без малого три полных хирда, которые располагались на двух драккарах, жили, мягко говоря, в тесноте. Зато теперь к ним в руки шел отличный корабль русов. – Разводи в клещи и готовь крючья.

Лодья аккуратно прошла между бортов двух драккаров и оказалась выше почти на один человеческий рост. Это был первый из промахов Ульва, который стоил ему потери одного драккара в первые же минуты боя: противник не начал спрыгивать на его суда, а скинул два облитых маслом якорных камня сверху на одно из судов и… Прошли клещи: его хирдманы не смогли зацепиться за лодью русов. Отойдя на полкормы, русы огненными стрелами подожгли вражеское судно.

Второй свой промах Ульв осознал слишком поздно, когда волчий вой раздался над водной гладью: русы оказались варягами.

– Поворачивай бортом. Уводи от огня! – голос рулевого был еле слышен сквозь варяжский вой и крики прыгающих в воду людей, охваченных огнем.

Развернувшись, нурманы и варяги вновь сошлись борт в борт. На этот раз людям Ульва удалось сцепиться с лодьей. Свирепые воины Севера стали взбираться наверх, но и тут их ждал очередной сюрприз: четверо варягов выпрыгнули на драккар – один на корму, трое на центр палубы. Волчий вой вперемешку со звоном вдруг утонули в громоподобном реве голодного медведя.

– С ними берсерк! – ошеломленный Ульв с ужасом смотрел на корму, где огромный зверь рвал всех, до кого мог дотянуться. Старый нурман понял, что это его последний бой и сегодня он встретится со Всеотцом и сядет за его стол в Вальхалле.

– Неееет! – Ульв с отчаянием посмотрел на стоявшего перед ним варяга, потом на свою отрубленную руку, все еще сжимающую хогспьет. – Дай мне оружие, прошу, дай мне погибнуть с оружием, вои…

– Мое имя «щенок Хальфвард», помнишь меня, пес? – Годун плюнул Ульву в лицо, приставляя нож к горлу врага.

– Ты… Ах ты, мерзкий арх-хх… – Ульв дернулся вперед, пытаясь дотянуться до своего засапожника и надеясь, что Один зачтет его за настоящее боевое железо. Лезвие, прижатое к горлу, проткнуло нижнюю челюсть и язык, но нурману было плевать, он исхитрился все-таки достать свой нож.

– Аррххх… – рыча и захлебываясь кровью, конунг бросился на Годуна, целя ему в шею. Один удар обухом топора по затылку, и мир Ульва погрузился во тьму.

Конунг пришел в себя на своем драккаре, привязанным к мачте, без кистей рук и с подрезанными жилами на ногах. «Я клянусь всеми богами, что отомщу тебе, даже из Хель!» – скрипя зубами от бессилия, подумал он.

Вдруг на озерной глади появился пузырь воздуха, словно вода вскипала. Затем еще один. Из пучины начал доноситься низкий гул, а вода в озере уже бурлила, как в огромном котле…

Темные воды озера никогда не были спокойными, и мало кто мог похвастать, что ходил по Ладоге и остался сухим. Но то, что видели сейчас перед собой варяги, вселяло ужас даже в таких отважных воинов. Дружина во главе с Варяжкой непроизвольно собралась в строй. Дьярви потянул топоры из поясных колец. Ратибор наложил стрелу на лук в трех кормах от драккара Ульва.

На поверхность озера поднимался мертвый город. Холодная вода стекала по домам, сложенным из разбитых лодей и драккаров.

– На весла! Гребем к берегу! Во имя Перуна, Тора и Христа, гребите! – Ратибор сам ухватился за рукоять руля, пока кормчий перекладывал парус, отворачивая нос корабля от возникшего препятствия.

– Что это? Хель решила познакомиться с нами лично? – Дьярви, который впервые в жизни испытал подобие страха, тоже налег на руль, помогая княжичу.

– Хуже! Это Чудо-Юдо-ры… – голос Годуна прервал душераздирающий вой огромного чудовища, проглотившего драккар с привязанным конунгом в считанные секунды. Теперь на поверхности воды появился и сам громадный зверь, похожий на ящера, на спине которого стоял небольшой город. Лодью сильно качнуло. Дьярви, пытаясь удержаться, схватился за Годуна, и оба воина свалились в холодную темную воду Ладожского озера. В то же мгновение гигантская тень чудовища накрыла обоих, а водовороты от плавников затянули воинов глубже

Глава 5. По ту сторону Кромки

Тьма рассеялась и свет снова смог пробиться сквозь толщу воды. Вынырнув, воины оказались на поверхности черной глади воды, по которой их плыл крепко сбитый плот из зеленоватых от наросшей тины бревен. Взобравшись на него, они увидели впереди берег и серую равнину, в центре нее раскинулся город. От друзей по несчастью равнину отделяла кроваво-красная река, берущая начало из озера, по которому сейчас плыли варяг и нурман. Дьярви почесал бороду, осматриваясь:

– Не так я смерть свою представлял. Навь – чудесный мир, где нет боли и мучений, где отдыхают души людей, пострадавших и выполнивших свое предназначение в Яви. И я буду рада встретиться со своей богиней, – говорила мне одна волхва Мары, которую мы когда-то нашли. Рассказывала про ваш загробный мир. И знаешь что, варяг? Она явно ошибалась. Лучше бы она в Ирий так хотела… Хотя я теперь и в нем не уверен, – викинг стряхнул падающий с хмурого неба на плечи пепел.

Серые хлопья оседали на поверхности, словно высасывая краски из этого мира, а касаясь воды, вспенивались и растворялись в ней. Казалось, сама энергия жизни медленно и болезненно уходила в красную воду, оплакивая несбывшиеся победы и доблести. А вода в ответ лишь насмешливо молчала.

– Я хочу напомнить тебе, что ты сам нас сюда привел, скальд. Это мы по твоей милости и глупости оказались тут. И я не собираюсь здесь долго оставаться. По крайней мере, я на это надеюсь.

Воины снова осмотрелись и приметили пристань, от которой шла тропа, давно протоптанная и еще помнящая ступни несчастных, навеки погребенных в этом мрачном месте. Она еще не заросла, что само по себе радовало и вселяло надежду.

– Ну что, поплыли? Поглядим, куда приведет нас та тропа, варяг? – Дьярви огляделся в поисках того, что могло бы стать веслом.

Годун настороженно посмотрел на красную пузырящуюся жижу и опустил туда руку. На мгновение мужчинам показалось, что вокруг что-то зажурчало. Дьярви резко выдернул руку варяга из воды, чем вызвал снисходительную улыбку. Варяг был в полном порядке.

Около часа они гребли руками в сторону причала, который никак не хотел приближаться.

– Одинова мошна, ощущение, что мы стоим на месте! – возмутился Годун. Но не успел договорить, как мимо над их головами с диким свистом что-то пронеслось. Дьярви озадаченно посмотрел на это нечто, потом на Годуна.

– Клянусь бородой Одина, это огромная летающая бочка. Кому расскажу, не поверят ведь! – проговорил он ошарашенно. – Ты ведь видел?

– Видел. Ступа это. Только большая. И теперь у нас с тобой либо будут проблемы, либо большие проблемы. В детстве нас пугали, что так летает Яга, – варяг достал из-за пазухи обереги и сжал так, что дерево впилось в мозолистые ладони. – Хранительница миров и сильнейшая из ведуний.

– Спасибо на добром слове, молодец, – старческий женский голос заставил вздрогнуть обоих от неожиданности. – Чьих будете? И как здесь очутились? Живым духом пахнете, да не видала я, чтобы вы заходили.

Над головами зависла огромная ступа, из которой, положив голову на ладони, смотрела женщина. Половина лица ее была молода и очень красива, а вторая представляла собой иссохшую плоть, а глаз покрывало бельмо.

– Это же Хель… – с ужасом в голосе прошептал нурман. – Ваша Яга – это Хель. А ваша Навь – это и есть Хельхейм. Мы обречены, мой друг. Асы не забрали меня к себе, а отправили сюда. Надо было погибнуть в драке с этой проклятой рыбиной, а не дать ей просто себя сожрать, как червя.

Яга улыбнулась еще шире. Точнее, та часть лица, что была живой. Потом начала копошиться на дне ступы и что-то бубнить себе под нос. Не найдя того, что искала, чертыхнулась и обратилась к Дьярви:

– Забавный ты, дитя Одина. Большой какой, а смерти боишься. Хотя нет, – она начала принюхиваться, из-за чего ее нос стал казаться непропорционально большим. – Ты боишься умереть вот так, как сейчас. Без боя. Но от судьбы не уйдешь.

Ведьма вновь принюхалась и, задумчиво почесав подбородок, добавила:

– В общем, как там обычно говорят, доберетесь до моей избы – я вас накормлю да спать уложу, а на утро съем! – Яга разразилась скрипучим смехом. – Да пошутила я, молодцы, уберите свои кулаки, негоже на женщину руки поднимать. Завтра с утра и решим, живые вы или мертвые. Пахнете как живые, но мертвая вода вам не вредит, – Яга указала на руки мужей, которые были по локоть в озере. – Утро вечера мудренее, как известно.

Она снова улыбнулась, потом что-то тихо произнесла, и ступа с диким свистом полетела в сторону реки:

– Но коль живые – не верьте глазам! – Напоследок крикнула старая ведьма, не оборачиваясь на воинов.

Нурман и варяг замерли, провожая ее взглядом. Когда она скрылась из виду, Годун проговорил:

– Большие проблемы. Это явно сулит большие проблемы.

Когда путники добрались до черного причала, над горизонтом из-за туч уже пробилось заходящее солнце.

На берегу были люди, которые занимались разгрузкой лодьи. Всмотревшись, Годун узнал среди них Варяжко, который спрыгнул с борта с заплечной сумой. Ножны его были пусты, как и взгляд.

– Варяжко! Стой! – Дьярви радостно замахал руками и тут же осел, а улыбка сползла с его лица: вслед за сотником спрыгнул его, Дьярви, брат. Он также был безоружен. А потом и третий, четвертый – все, кто остался на злосчастной лодье. Серые лица, белесые глаза, а с одежды и волос стекала черная вода. Последним спрыгнул княжич.

Варяжко повернулся на крик Дьярви и указал в его сторону остальным – бывшие соратники взглянули сквозь воинов на заходящее солнце, после чего хирд развернулся и пошел прочь от причала. Все, кроме княжича, который продолжал смотреть на подплывающих Годуна и Дьярви. Как только плот ударился о берег, варяг со всех ног рванул к Ратибору.

– Что случилось, брат! Как так? – он схватил за плечи княжича и заглянул в глаза, затянутые белесой пленкой.

– Так бывает, Годун. Не всем суждено пировать в Ирии. Такова моя судьба, – он постучал себя по груди, потом запустил руку за пазуху. – На, передай любимой моей, что не сработал ее заговор. Но не переживай. Я даже мертвый еще пригожусь.

После этих слов княжич вложил что-то в руку Годуна, а затем издал пронзительный вой, обернувшись в большого серого волка, и повторил.

– Я тебе еще пригожусь, брат.

Где-то вдалеке князю ответил многоголосый волчий хор.

– Не все варяги попадают в Ирий, и тут им тоже нужен князь.

Волк с белесыми глазами ткнулся лбом в грудь живого брата, после чего развернулся и в два прыжка нагнал свою стаю. А Годун и Дьярви стояли, молча провожая друзей взглядом.

– Я увековечу память о них в саге. В ней они погибнут в яростной битве с этой Рыбой. Ты не против, варяг? – Дьярви произнес это, не сводя взгляда с опустевшей дороги. Годун повернулся с желанием сломать челюсть нурману за такие шутки, но увидел, что скальд был абсолютно серьезен, а в его словах не было ни капли иронии.

– Ты думаешь, кривда помо… – начал было Годун, но Дьярви резко оборвал его:

– А ты думаешь, стоит рассказать, как князь с дружиной просто были сожраны рыбиной размером с Нидарос и им не доведется пировать в Вальхалле? Нет, варяг. Они будут величайшими героями.

Весь путь до избушки Яги попутчики молчали. Мир вокруг был погружен в мертвую тишину: ни шорохов от звериных лап, ни щебета птиц. Только звук шагов да журчащая где-то неподалеку вода. Местность, по которой они шли уже не один час, тоже не менялась: одинаковые холмы, покрытые пеплом, и застывшее на горизонте алое солнце, окрашивающее неподвижные облака мрачным багрянцем. Если бы не следы позади, Годун подумал бы, что они ходят по кругу.

Поднявшись на очередной холм, они увидели у подножья гладкий черный мост. Издали казалось, что часть этого мира просто вырезали. Лучи солнца, брызги красной реки и падающий пепел – все поглощалось тьмой, из которой была соткана переправа. Подойдя ближе, воины остановились было перед мостом, но тут Дьярви громко выдохнул и, размахнувшись руками, прыгнул вперед. Коснувшись настила, скальд закрыл глаза и схватил топор по привычке, словно готовясь к бою. Но ничего не произошло. Даже звука не последовало. На мгновение он даже подумал, что оглох, но звуки текущей под мостом реки успокоили. Варяг, который наблюдал за действиями друга, хмыкнул, постоял десяток ударов сердца и уверенно вступил на странную переправу.

– То есть ты знал, что ничего не случится? – подозрительно прищурился Дьярви.

– Нет, ждал, поглотит ли тебя мост или нет… – Годун с абсолютно непроницаемым лицом посмотрел на нурмана, потом лицо его растянулось в улыбке. – Видел бы ты свое лицо. Да, я знал, что ничего не произойдет.

Дьярви плюнул под ноги, хотел было обидеться, но, глядя на улыбку попутчика, сам невольно улыбнулся. А потом, представив, как нелепо смотрелся со стороны, и вовсе рассмеялся. Должно быть, этот мир скорби и боли еще никогда не слышал смеха, но каждый его звук словно бы вдыхал жизнь в окрестности: облака вдруг поплыли по небу, а солнце начало медленно закатываться за горизонт. На мгновение даже показалось, что где-то вдалеке запели птицы.

Дьярви умолк, увидев, как варяг предостерегающе поднес палец к губам. Нет. Все было так же тихо, а облака и солнце по-прежнему неподвижны.

Воины перешли на другой берег. Чуть поодаль начинался дремучий лес. А на опушке возвышалась домовина, стоявшая на высоких пнях, напоминавших издали птичьи лапы.

– Вот и пришли… – кивнул в сторону строения Годун.

– И что теперь? – нурман с сомнением смотрел на избу, которая вряд ли бы вместила обоих воинов одновременно, если бы им вдруг удалось пролезть сквозь крохотное окошко. – Как мы туда попадем?

– У нас в старых сказаниях, если витязи набредали на такие избы в лесу, говорили так, – Годун потер усы и неожиданно для собеседника проорал: – Изба-изба, стань к лесу задом, а ко мне передом!

На шум из окошка высунулась Яга, недобро зыркнула на варяга и пробурчала:

– Ты совсем баламошка али только здесь с головой дружить перестал? Чего орешь? – ведьма покрутила костистым пальцем у виска. – Коли так неймется, заходите уже. Будто ты не знаешь, где вход…

Нурман фыркнул, сдерживая смех, а Годун покраснел от смущения. Обойдя домовину, они увидели узкую и низкую дверь, в которую Годун пробрался на полусогнутых, а Дьярви и вовсе пришлось сесть на крыльцо и протиснуться боком.

Но когда наконец нурман попал в избу, он даже присвистнул от удивления: внутри домовина была на диво просторна, и, встав в полный рост, он не задевал потолок. По центру светлицы стоял большой дубовый стол, окруженный массивными лавками, укрытыми толстыми звериными шкурами.

Яга деловито застелила стол нарядной белой скатертью с затейливой вышивкой и хлопнула в ладоши. Гости разинули рты, глядя как одно за другим из воздуха появляются блюда с яствами – да такими, что и князь вряд ли когда вкушал.

– Чего встали, увальни. Садитесь и ешьте, – ухмыльнулась старуха и ткнула костлявым пальцем в Дьярви. – А ты, последователь асов, слюни подотри, захлебнешься еще, не ровен час…

Воины ели, а ведьма молча смотрела на них, и во взгляде ее читалось нечто странное. Примерно так бабка смотрит на нерадивых внуков, радуясь, что у них отменный аппетит. А когда скатерть, вот так чудо, обновилась, превращая обглоданные кости в целые окорока, а огрызки – в целые плоды, Яга заговорила:

– Ну и доколе вы удами меряться-то будете? Кто больше да громче, а кто ловчее и быстрее. У обоих уж седина в бородах, а все как дети малые, никак в толк не возьмете, что проку с вашего петушения чуть, только беду на свои головы дурные накличете.

Варяг и нурман, все еще ошалевшие от чудо-скатерти, вытаращились на ведьму.

– Чего зенки вылупили? Не понимаете? А я вам сейчас расскажу. И не вздумай перебивать… – она пальцем здоровой руки пригрозила Годуну. – Думаешь ты так же громко, как и орешь. Все, что я говорю, тебя в первую очередь касается. С этого увальня-то что взять? Ему бы силушкой померяться, он и в твою игру ввязался, потому что любит покрасоваться. Но ты все затеял, потому что впустил черноту в сердце! Как это у вас называется? Бес попутал? Во-во. Да только не причем тут бес. Ты ответственен за свои поступки и дела. И неча пенять на богов и нелюдей, если у самого рыльце в пушку. Чего краснеешь? Думаешь, я столько лет живу тут, что разучилась вас, живых, понимать и ведать, что у вас в сердце? Кто клялся Маре, что отправит кровника к ней лично? Ну вот ты тут и оказался.

Нурман хотел было встать, но ведьма перевела палец на него:

– А ты, дитя асов, что желал больше всего? Покинуть Мидгард с равным противником. Ну вот и накликал. Один остолбень поклялся богине смерти, что лично ей приведет своего ворога. Второй околотень захотел сгинуть вместе с тем, кого равным считает. Но не подумал, видать, что это может случиться и вне боя.

Ведьма тяжело вздохнула, отчего оба воина и правда почувствовали себя нерадивыми внуками, огорчившими свою бабушку.

– Что ж мне с вами делать-то… По-хорошему, я должна воротить вас в Явь. Но тогда клятву перед богиней нарушишь, – она посмотрела на варяга и принюхалась, – хоть никогда и не поклонялся ей. А в последние годы так вообще выбрал другого бога. Однако ж не простит она тебе нарушения клятвы. Да и меня по головке не погладит. Ну а ты, – она посмотрела на нурмана, – в следующий раз думай, о чем и как богов просить. Хотя это тебя спасло, иначе бы со своим братом сюда попал, оставайся ты на лодье. И вопроса бы не было, живой ты али нет.

Ведьма замолчала, и в воздухе повисла гнетущая тишина. Воины сидели молча, виновато опустив головы. Смысла говорить что-то и оправдываться не было: Яга читала их как открытую книгу. Прошло несколько минут, прежде чем ведьма продолжила. Но теперь она говорила с заботой, даже лаской:

– Ладно, детки. Утро вечера мудренее. Ложитесь спать на печи, а как проснетесь – помогу я вам. Найдешь ты тут чего ищешь, Годун. Да ответ будешь держать Маре. Ну а ты, Дьярви, поможешь ему, и вместе вы сумеете вернуться. Но только вместе и в дружбе вы это сдюжите. Либо так, либо останетесь тут навечно… – прозвучало угрожающе, а Яга специально выделила последнее слово, потом улыбнулась. – Ложитесь, соколы, вам надо набраться сил.

Воины уснули почти сразу, как их головы коснулись мягких подушек. Сновидений не было ни у одного, ни у второго. Они оба провалились в тот вид сна, когда вся ночь кажется одним мигом, но тело набирается сил. Тело, но не голова. Думы остаются тяжелыми, а разум продолжает сопротивляться тому, что прошло много часов, а не мгновение, за которое можно успеть только моргнуть. Но именно этот сон не дал почувствовать соратникам, которые будут вынуждены стать друзьями, странную тряску избы. Она кренилась то вправо, то влево, и ветки то и дело стучались о ставни и стены.

Годун проснулся от странного шума: казалось, за окном гудел город, словно окна терема выходили на торговую площадь Новгорода, на котором разгорелся нешуточный торг. Он встал с лавки, стоящей вплотную к печи, и огляделся. Яги не было, но стол был накрыт различной снедью.

– Ай, спасибо, бабушка. Скальд, спускаешься? – Годун посмотрел на нурмана, развалившегося на печи сверху. Дьярви спал так, что зазвучи боевой рог у него над ухом, он бы лишь перевернулся на другой бок. – Ну как знаешь…

Варяг решил не будить его, оделся, опоясался, надел княжескую серебряную гривну и, взяв меч, вышел из избы. Точнее, выбрался, так как за ночь дверной проем не расширился ни на миллиметр.

То, что предстало перед его взором, никак не могло быть реальностью. Изба, еще вчера стоявшая на берегу реки, сейчас располагалась в центре огромного города. Каменные выбеленные стены домов с красными узорчатыми ставнями. Золоченые крыши, и – варяг протер глаза, не показалось ли ему? – почти все окна были стеклянными. Град, в котором находился он, по убранству и богатству не уступал Царьграду, а может, и превосходил его.

Видавший за свою жизнь немало богатых земель, Годун ходил с открытым ртом, рассматривая диво-град. Он испытывал такое восторженное состояние лишь однажды: войдя в храм Единого, куда кесарь Василий пригласил Владимира и его свиту. Дойдя до перекрестка, варяг застыл в изумлении. Огромный белоснежный храм Единого, на подворье которого стояло богатое капище старых богов, а люди без злобы и ревности общались между собой. Немного помявшись, он двинулся вперед.

Резные кованые ворота, покрытые позолотой, сверкали в лучах утреннего солнца. Открытые настежь, они приглашали воина войти внутрь. Но стоило Годуну сделать еще пару шагов, как дорогу ему перегородил дружинник, который был поперек себя шире, а ростом превосходил даже самых могучих нурманов пяди на две.

– Кто таков будешь? – голос великана был под стать его размерам: низкий и звучный, словно рев тура.

– Годун, сотник князя Ладожского, – подумав мгновение, добавил: – Варяг.

Великан смерил его взглядом и рассмеялся:

– Ты? Варяжий сотник?

Смех великана задел Годуна за живое.

– Измельчали варяги, конечно. Вы кашу вообще не едите?

Все спокойствие воина улетучилось в один удар сердца, и он, сам того не осознав, обнажил меч и прошипел:

– На перекресток, детина.

Великан поперхнулся и удивленно, но уже с уважением, посмотрел на Годуна.

– Мал да удал. Гордость и правда варяжская. И слова вылетают так, словно молния сверкает, – он вздохнул. – Может, одумаешься? Сгоряча сболтнул, понимаю. Пропущу мимо ушей. Не одумаешься, да?

Великан с сожалением посмотрел на смелого “коротышку”, который едва ему до груди доставал. Годун стоял, запрокинув голову, стараясь смотреть великану в глаза, и, отрицательно покачав головой, указал мечом на перекресток.

– Ну что ж, воля твоя, Годун-варяг, – он достал огромный меч, больше похожий на рулевое весло, чем на оружие, и крикнул куда-то за ограду. – Алеша, передай князю все. И найдите родных бедолаги, я им виру должен…

Из ворот вышел второй великан, чуть поменьше и явно моложе противника Годуна, но такой же широкий. На шлеме определенно ромайской работы варяг увидел лекало. Алеша с сожалением посмотрел на поединщиков, достал крест и перекрестив Годуна, и пошел вдоль ограды по направлению к княжьему терему.

– Без смены оружия и до первой крови, видимо?

Великан пожал плечами и вышел на перекресток, вставая перед Годуном.

– Как звать тебя, здоровяк? Мне твоей родне виру платить.

– А для тебя поединок чист. Я сирота, – великан снова усмехнулся. – Добрыней меня звать. Но за меня виру ты заплатишь едва ли.

И замахнувшись мечом-лопастью, плашмя опустил ее туда, где только что стоял варяг.

«Не иди силой на того, в ком мощи больше . Ты варяг. Твой предок Молниерукий, помни…» – слова деда всплыли в голове Годуна, который вновь ощутил себя детским, вставшим против опоясанного гридня в потешном бою за право стать отроком. Годун слышал в ушах биение собственного сердца, а мир вокруг чуть замедлился. Он видел, как движется меч великана и куда придется удар. Варяг прыгнул вперед, сократив дистанцию, и, пропуская руку с мечом за своей спиной, попытался нанести колющий удар в живот великана.

Мощный, словно огромный кузнечный молот, удар ноги откинул Годуна назад. Из глаз брызнули слезы, а кости предательски затрещали. Повезло, что доспех был хорош, а поддоспешник хоть как-то смягчил удар. Варяг проверил под носом и губы – крови не было.

– Продолжаем, малец, али все? – раздался басовитый голос.

– Продолжаем.

В следующее мгновение над лежащим Годуном промелькнула тень великаньего меча. Недолго думая, варяг откатился в сторону. Меч приземлился плашмя в локте от него и почти молниеносно исчез. Казалось, что оружие было продолжением ладони великана.

«Должна же быть в нем хоть какая-то слабина…» – Годун всматривался и уворачивался в надежде измотать соперника. Но быстро понял, что скорее он сам свалится без сил, чем испарина выступит на широком лбу Добрыни. И тут он краем глаза заметил, как из собравшейся толпы зевак какой-то варяг пнул камень размером с кулак в сторону перекрестка.

В голове всплыла притча из священного писания. Собрав все остатки сил, Годун кувыркнулся в сторону, попутно увернувшись от бокового удара. Схватив камень, он кинул его в незащищенное лицо великана. Булыжник с чавкающим звуком встретился с носом громилы, из которого тут же засочилась кровавая юшка. Великан удивленно протер под носом и посмотрел на кровь. Затем поднял глаза на варяга:

– А ты молодец, малыш. Прости за мои слова. Правда на твоей стороне, хоть и добыл победу ты хитростью, а не ратным искусством, – улыбнулся он одобрительно. – Дольше всех выстоял. Обычно все раньше выдыхаются и сдаются. Любо!

Толпа зевак радостно захлопала и поддержала Добрыню радостным и единогласным «Любо!» Люди с площади начали постепенно расходиться по своим делам, а Годун стоял, все еще тяжело дыша, и смотрел вслед великану, который шел к воротам. Отдышавшись и успокоившись, он окинул взглядом рассеивающуюся толпу в поиске незнакомого варяга. Воин, который пнул камень, стоял на месте и улыбался.

– Спасибо, брат, – Годун кивнул незнакомцу. – Меня зовут Годун…

– Я знаю, кто ты и зачем тут, Яга мне уже все рассказала, – воин похлопал Годуна по плечу. – Я – Трувор. Где второй? Бери его, да пойдем в детинец. Негоже вам у Яги оставаться.

Найти Дьярви не составило никаких проблем: он продолжал спокойно валяться на печи в избе Бабы Яги. Правда, теперь нурман уже не спал, а уплетал жареный свиной окорок.

– О, фы фернуфся… – Дьярви помахал куском мяса, приветствуя Годуна и Трувора, одновременно с этим проглатывая кусок. – А это кто с тобой? Родич?

– Скорее всего, да, – Трувор пожал плечами, – столько лет-то прошло, а исходим из одного племени.

– Это хорошо, когда родич… – задумчиво подытожил нурман. – Есть будете? Свининка прям хороша у этой чудо-скатерти выходит. Себе бы такую заиметь – вообще счастлив буду. А пиво-то какое, Годун! Я такое не пил никогда! А пил я много где! От родных фьордов и до самых южных земель ромеев! Давайте я вам налью. Чего стоите?

Только сейчас стало понятно: Дьярви был пьян настолько, что не мог ровно стоять. Глаза берсерка, красные и остекленевшие, смотрели сквозь варягов, но несмотря на глупую улыбку на лице, в них читалась боль утраты.

– Надо для брата взять! Он у меня тоже любитель… – улыбка сошла с лица скандинава, сменившись оскалом, – был.

– Дьярви, я понимаю твою боль, но сейчас не время, – Годун попытался привести в чувство соратника и отобрал у него чарку. – Приходи в себя, иначе мы здесь и останемся.

– Отдай! – берсерк зарычал. – А не то я!

Что-то сверкнуло между варягами и нурманом. Пахнуло грозой, волосы и борода Дьярви вдруг стали торчком, а взгляд прояснился.

– Тангриснирова мошонка! Что это было? – скальд несколько раз выдохнул, словно он только что вынырнул из ледяной воды. Дьярви и Годун смотрели на Трувора, между пальцами которого сверкнуло несколько маленьких молний.

– Это Перунов дар. У вас там уже никто не умеет так, что ли? – он скептически прицокнул, проведя пальцами по длинным сизым усам. – Может, и прав вятич, измельчали варяги. Вставайте и пойдем в детинец. Там я вам поведаю о Китеж-граде и о том, что вас ждет по ту сторону Кромки.

Даже теперь, когда был проводник, прогулка от избы Яги до варяжского детинца заняла добрых полтора часа. Всю дорогу Дьярви и Годун поражались чудесному городу. То и дело они останавливались, рассматривая очередное диво, а Трувор подгонял их. Но то, что они увидели перед детинцем, повергло их в шок. На громадном, словно Древо Жизни, дубе, обвитом толстыми цепями из золота, сидел огромный черный кот и разговаривал с каким-то пареньком человеческим голосом. Воины несколько секунд смотрели на эту картину, как вдруг кот отвлекся от собеседника, и, выпустив похожие на ножи когти, выгнулся дугой. Недовольно распушив хвост, кот зыркнул на зевак.

– Эка невидаль, кот говорящий! Чего таращитесь?

– Баюн, тебе язык твой надоел? – между воинами и котом встал Трувор, обхватив рукоять меча. – Так ты только скажи, мы его живо укоротим. И отпусти мальчонку! Пока солнце на небе, ты не охотишься. Таков уговор, или ты забыл?

– Помню… Я все помню и никогда ничего не забываю, – фыркнул котище, потом перепрыгнул на ветку повыше и начал точить когти. – Забирайте. Я с ним только играл.

Парень, который стоял у дерева, вдруг упал, словно подкошенный. Трувор подхватил его и взял под руки.

– Не засыпай, малец. Все уже в порядке, держись, вот так… – подхватив юношу под руку, он направился в детинец. – Вы не отставайте, после заката я вас не спасу. Пойдем.

Дьярви среагировал первый: в один прыжок поравнялся с проводником и помог поддерживать паренька, подставив плечо с другой стороны. Годун, держась за рукоять меча, шел следом и на всякий случай читал молитвы вперемешку с заговорами. Кот смотрел на воинов с хитрой улыбкой, потом подмигнул оглянувшемуся Годуну и принялся намывать лапу.

Пройдя два переулка, группа воинов вышла к острогу, стены которого были сложены из камня, а прочные бревенчатые ворота были окованы металлической решеткой. Трувор остановился возле еле заметной двери и постучал, выдав замысловатый ритм. Послышалось шевеление, а после дверь отворилась, в проходе за ней стоял варяг с длинными, почти по грудь, сизыми усами.

– Это кто с тобой, Трувор? – ясный и холодный, словно осеннее утро, взгляд пронизывал Годуна и Дьярви.

– Варяг и его друг. Этого достаточно, чтобы привести их сюда, Хват. Посторонись, у нас тут увечный.

Варяг-привратник, увидев бледного паренька без сознания, отступил, пропуская пришедших.

– Несите сразу в детинец, я пошлю за лекарем.

Трувор указал рукой в сторону огромного терема, который если и уступал размерами дворцу Царьграда, то не сильно. А сам повернул в сторону одиноко стоящего сруба. Годун и Дьярви донесли паренька до дверей детинца, где его подхватили другие варяги и занесли в дом. Дьярви сразу плюхнулся на скамью, стоявшую впритык к стене, и тяжело выдохнул:

– До сих пор не понимаю, сплю ли я и мне мерещится, или все это взаправду… – с этими словами он порезал ладонь о лезвие топора и посмотрел на тонкую струйку крови, побежавшую вниз, прячась за наруч. – Годун, дай руку.

Варяг, не слишком внимательно слушавший нурмана, машинально протянул тому руку и продолжил рассматривать странные узоры на стенах детинца. Тут были лики и Перуна, и архангела Михаила, и святого Ильи, и Тор с молотом, какие-то степные боги, которых он видел в Хазарии, и даже какой-то многорукий бог, в каждой руке которого были изогнутые мечи. Вдруг ладонь обожгло болью.

– Уд моржовый! Ты что делаешь?! – Годун попытался вырвать руку, но Дьярви крепко стиснул ладонь.

– Я потерял младшего брата, но приобрел старшего, – нурман твердым взглядом всматривался в лицо опешившего от удивления варяга. – Призываю в свидетелей Одина Всеотца, Могучего Тюра и Тора. Я Дьярви, прозванный Хельвеген, клянусь прикрывать спину и делить всю награду с Годуном, прозванным Ромеем, и почитать его за старшего брата, уступаю право первого выбора при дележе добычи, и женщин, и земель, если станем конунгами мы.

Нурман договорил и посмотрел на чистое небо.

– Хм. Я думаю, они все равно услышали, просто здесь ваши боги сильнее, – он почесал бороду и добавил: – Брат.

Годун открыл было рот отругать нурмана, как из детинца выбежала девушка и, обхватив щеки Годуна ладонями, посмотрела на него полными слез глазами. Варяг хотел уже оттолкнуть ее, но вглядевшись в перепуганное лицо, узнал и ошарашенно замер.

– Живой! Почему ты тут? Нельзя тебе здесь! Не время! – девушка обняла Годуна и прижалась к груди.

– Кхе, да отпусти ты его, дуреха, чего пристала! Не дитя он, чай, а вой.

Годун повернул голову на замечание и увидел двух воинов: старика с культей вместо руки и второго, чуть моложе. Калека опирался на плечо молодого, и они оба довольно улыбались.

– Ну здравствуй, сынок… – голос у молодого варяга был один в один как у самого Годуна. – И тебе здравствуй, названый брат моего сына, Дьярви Трюггвисен. Мы принимаем твою клятву, добро пожаловать в наш род…

Ноги Годуна подкосились, а слезы сами потекли из глаз. Он упал на колени и обнял мать, уткнувшись лицом в подол ее платья. И не было в тех слезах ничего постыдного. Он снова чувствовал себя тем семилетним ребенком, который погиб вместе с родными летним туманным утром.

Остаток дня Годун провел с родичами, которых давно потерял. Тут, в Ирии, как бы это ни казалось парадоксальным, он чувствовал себя живым. Дед засыпал вопросами о его походах, и возмужавший внук рассказывал со всеми подробностями. И о том, как Рулаф взял его в род, и про то, как он ходил до ромеев, и о том, как принял веру Христову. Мстислав с гордостью и вниманием слушал о бравой жизни сына, а мать то и дело обнимала его и подносила что-нибудь съестное, причитая, что сын ее не чета мужу, вздыхая: «Худой совсем, одна кожа да кости, Мстислав, посмотри на него!» Когда Годун дошел до того момента, как он и Дьярви оказались здесь, поведав о том, как видели свою дружину и княжича в Нави, Мстислав вдруг помрачнел и прервал его:

– Погоди, сынок. Любава, выйди. Не для бабских ушей разговор.

Мать грустно вздохнула и пошла из трапезной, по пути успев рукавом стряхнуть крошки от кулебяки с щеки Годуна. Когда дверь за ней затворилась, Мстислав продолжил:

– Говоришь, сын Рулафа в Нави и вся дружина его?

Годун кивнул, а Дьярви, который молчал все это время, добавил:

– Жаль княжича. Храбрый воин, а так нелепо погиб. Ему бы в вике славном жизнь окончить, а не в воде.

Мстислав поправил усы и хотел было что-то сказать, но дед перебил сына:

– Не тебе это решать. Я – старший, и на мне это решение быть должно! – дед стукнул культей по столу, когда Мстислав хотел было возразить. – Молчи. Я при жизни повидал поболе тебя, и сына славным воином вырастил, и Рулафа обучал. Он спас наш род, а значит, мы ему обязаны. И я как старший даю наказ – вернуть сына Рулафу! Коли надо, к Яге на услужение пойду… – и добавил вполголоса. – Не хотелось бы, конечно, староват я уже для таких дел.

Мстислав, который вначале хотел было спорить с отцом, ухмыльнулся в усы, а Дьярви и Годун стояли в недоумении.

– Так как же мы вернем его, тятя?

– Это трудно, но возможно. Нужно его вывести через скалу, что охраняют Горыня, Дубыня и Усыня. Слыхал о таких? – Мстислав вновь радостно потянул себя за ус. Дьярви задумчиво почесал бороду и проговорил:

– Я слыхивал одну сагу про братьев-великанов, что вход в Хель охраняют, один со стороны Мидгарда, а трое со стороны Хель. И что лучше бы найти любой другой способ выбраться оттуда, чем тягаться с ними в воинском деле. Не про них ли она часом?

– Ага, про них самых, – кивнул Мстислав и продолжил заговорщическим шепотом. – И есть у меня идея…

Бывший варяжский сотник долго обрисовывал политическую ситуацию в Нави, Ирии и в Китеж-граде. Но весь его рассказ сводился к тому, что воевода Китежградский Илья – редкий увалень, который все грезит о подвиге ратном, но делать для этого ничего не собирается. Уже три десятка лет штаны на печи протирает, а руководят дружиной городской старшие сотники Алеша да Добрыня, с которым Годун познакомился уже. И не берут они варягов на службу, говорят, дескать, и при жизни норов у них был буйный, и после.

– Завтра Трувор с десятком начнут слух распускать, что живые варяги, коих Яга привела, не хотят дожидаться, когда Китеж-град в Яви появится, и пойдут великанов-привратников бить. А вся варяжская рать их поддержать готова. А главное, что у вас есть меч заговоренный да доспехи такие же. Дня три побурлит новость, потом успокоится. Когда все совсем утихомирится, мы действительно сотню снарядим да и пойдем в поход, но за Ульвом, вы ж за ним сюда явились. Уверен, что Илья мигом наперерез кинется подвиг совершать, чтобы оставить нас не у дел, – Мстислав договорил, и они с дедом рассмеялись.

Дьярви и Годун не слишком разделяли их радости, да и уверенности в плане не было никакой, но кто ослушается старшего родича – тому беды не миновать.

Всю следующую неделю Годун и Дьярви провели на подворье варягов, тренируясь и расспрашивая о мире, в котором оказались. А Китеж-град уже бурлил слухами о предстоящем бравом походе варягов. Больше всех помог в их распространении Баюн, который день и ночь расхаживал по цепям, свисающим с дуба, и то припевал висы в честь варягов, то монотонным голосом, почти мурлыча, вслух фантазировал на тему предстоящей битвы, количества мертвых и рек крови.

На утро седьмого дня, как и договаривались, варяги снарядили дружину из трех десятков воинов, во главе которых стояли два десятника, а сотником был избран Мстислав.

Солнце еще не явилось из-за горизонта, когда они вышли с подворья и двинулись прочь из города. Как и предполагал сотник, в тени домов прятался соглядатай Ильи, который бегом помчался по переулкам, как только последний варяг вышел за ворота. Дружина еще только подходила к мосту, вдруг сзади послышался топот огромного коня, а земля под ногами начала содрогаться.

– Посторонись, волчье отродье! – голос, глубиной сравнимый с голосами лучших служителей храмов в Византии, а мощью – с весенним громом, казалось, заставил варягов разлететься.

Огромный белый медведь нес на своей спине великана в полной броне, красоте которой позавидовали бы самые богатые воины Царьграда: лучи солнца переливались на чешуйчатых пластинах, а шлем сверкал ярче куполов храмов. При всех своих размерах, даже самый статный конь бы под воином выглядел степной лошадкой. Впервые Годун видел человека, про которого можно было буквально сказать «косая сажень в плечах». Воин был высок, но строен – кто-то из его родичей явно был великаном.

– И тебе доброго дня, Илья Иваныч! – ответил в спину стремительно удаляющемуся исполину Мстислав. – Сила есть, как говорится, ума не надо. Пойдемте, что встали?

Дружина вновь зашевелилась, образовывая походный строй, и отправилась в путь. Перейдя мост, воины свернули и пошли вдоль реки в сторону густого темного леса, на дальней стороне которого стояла изба Яги.

Дойдя до опушки, Мстислав вышел вперед. Сотник достал сверток из походной сумы и, наклонившись, положил его на ближайший пень, приговаривая что-то вполголоса. Как только он замолчал, деревья с треском начали расходиться в стороны, открывая тропу, абсолютно ровную и достаточно широкую, чтобы по ней свободно проехала пара конников.

Варяги шли молча, вслушиваясь в звуки леса, который с каждой сотней шагов темнел, пока, наконец, все деревья не стали болезненными на вид. Мир потускнел, даже пение птиц сменилось на ухание филинов и карканье ворон. И в тот момент, когда уже казалось, что нет этой чаще конца-краю, деревья расступились, пропуская красный свет заходящего солнца. Впереди, шагах в пятидесяти, стояла Яга, развешивающая какое-то тряпье на изгородь. Услышав, а скорее учуяв варягов, она обернулась. Ведьма сделала несколько движений руками, а после жестами позвала дружину войти за ограду.

– Вечор добрый, матушка Яга, – Мстислав и остальные варяги поклонились в знак почтения. – Мы за помощью.

– Знаю я, волчата, все знаю, – Яга печально покачала головой. – Задумали вы дело благое, но у всего есть цена. Сдается мне, что ваши дела аукнутся нам сторицей. Да что там, уже аукается. Это вы Илью надоумили? Он днем тут аки вихрь промчался, чуть избу не снес. Неправое задумал он. Бедой обернется.

– Мы не…

– Ой, не ври старой ведунье, сотник. Не прямо, конечно, но хитростью надоумили. Ты не думал, что великаны там не просто так стоят? В проходе том заперт Кощей, а если охрана падет, представь, сколько бед вновь ожидает наши миры? Эх, чего рот открыл? Не представляешь ты. Дед твоего деда тогда еще не родился, когда все это было…

Яга была бледна, и здоровая половина лица почти сравнялась с калеченной. Она переминалась с ноги на ногу, и вид у нее был встревоженный. Вдруг Годун понял, ведьма не взволнована: она была в ужасе. От этой мысли волосы на затылке варяга поднялись дыбом, а сердце сжала черная рука страха.

– Кто-нибудь слышал про Кощея? – после долгой паузы Яга провела взглядом по дружинникам. – Совсем никто?

– Я знаю, – один из варягов шагнул вперед, – точнее, слышал от деда, еще там, в той жизни. Историю он узнал от бабки своей, которая видела все своими глазами. Родом она из болгар. Был у них один воевода, семью которого ромеи вырезали, а его в плену держали и пытали, он то ли разумом тронулся, то ли чего еще, но заключил договор с Чернобогом, который ему даровал бессмертие и силы колдовские. Но было это задолго до ее рождения.

Яга кивала в такт словам старого варяга. Когда он договорил, она продолжила рассказ:

– Все так, я была на его последней казни, оттуда и попала сюда, – ведьма прикоснулась к мертвой половине лица и поморщилась, словно боль вновь пронзила ее тело. – Мара спасла меня тогда, даровав новую цель.

Ведьма закрыла глаза. Где-то далеко на западе вдруг раздался раскат грома, и Яга вздрогнула.

– Началось… Кощей свободен!

Варяги стояли, потупившись, переминаясь с ноги на ногу. Вдруг Яга, тяжело выдохнув, улыбнулась:

– Ну что сделано, того не воротишь, вспять мы время не повернем, поэтому должны делать то, что можем. Вы ж за помощью пришли? Княжича варяжского в мир живых воротить хотите. Помогу я вам, а как помогу, вы, – она указала костлявым пальцем на Годуна и Дьярви, – ноги в руки, и вон из этого мира. Не до вас тут будет. Идите Илье на выручку, а я княжича приведу.

После этих слов ведьма резко развернулась и в один большой прыжок очутилась в ступе.

– И чего вы ждете? Бегом! Он один не сдюжит! – ступа взвилась в воздух, и Яга улетела куда-то в чащу леса, оставив варягов одних. Воины стояли растерянно, но Мстислав командным голосом привел их в чувство:

– Что встали столбами? Вы слышали ее! Быстро к Илье!

В то же мгновение три десятка варягов обратились в огромных волков, а сотник подошел к сыну:

– Садись, нет времени…

Но тут же осекся, увидев, что и Годун, и Дьярви обернулись зверями.

– А вы не перестаете удивлять… А теперь бегом! – он издал жуткий, холодящий кровь вой, и дружина ответила ему.

Вновь он, как в последний день своей прошлой жизни, вел стаю на смертный бой. Но в этот раз дружина уже не окажется в Ирии, а уйдет навсегда, растворившись в деревьях, траве, земле и небе.

Стая неслась сломя голову, не обращая внимания на ветки, траву, перепрыгивая через поваленные деревья. Когда варяги вбежали на плато перед расколотой горой, они остановились, оторопев от жуткого зрелища: Илья, весь в крови и грязи, прикрываясь щитом, сражался с чудищем. Огромный крылатый трехглавый Змей с острыми как мечи когтями кружил над ним и плевался огнем. Но не это было страшно. Головы Змея были человеческие и угадывались в них три великана. Лица постепенно зарастали чешуей, а шеи вытягивались вперед. Завидев варягов, чудище взмыло в небо, а затем так же стремительно бросилось вниз, словно ястреб на свою добычу.

– В стороны! Берегись! – голос Ильи, усталый, но все еще громоподобный, разнесся над всем плато.

Варяжья стая бросилась врассыпную – все, кроме огромного медведя, который встал на задние лапы и заревел так, что камни посыпались из расщелин. Первая голова раззявила рот-пасть, и в берсерка полетела струя пламени, скрывшая его на мгновение. В воздухе запахло паленой шерстью. Но вот медведь выпрыгнул из огня и двумя лапами ударил по глазам одной из голов. Чудище жалобно завизжало и рухнуло на землю рядом с горящим Дьярви.

Две другие головы пытались повернуть туловище, но агония третьей им явно мешала. Вдруг мимо медведя пронесся Илья и кромкой щита ударил по глазам второй головы. И вновь дикий визг разнесся над плато. Человеческие черты уже совсем пропали, и глаза центральной головы засветились желтым светом, разрезаемые по центру вертикальными зрачками. Пока две головы дергались и извивались, Змей вдруг развернулся и взмыл в воздух, скрываясь за горой.

Как только чудище исчезло из вида, Дьярви упал на траву и начал кататься, пытаясь потушить тлеющую шерсть. А Илья рухнул на колени, тяжело дыша.

Некоторые из варягов, включая Годуна, уже обратились людьми. Вдруг из расщелины вышел старик. В черных, горящих ненавистью глазах читалась мощь, которую не могло вынести человеческое тело. Он был ближе к божеству, чем к роду людей. Он скользнул взглядом по дружинникам и Илье, на долю секунды задержавшись на Годуне и Дьярви. Казалось, старый колдун что-то решал про себя, и в тот момент, когда Мстислав издал волчий вой, решение было принято.

Варяги кинулись на Кощея, пытаясь вгрызться в его плоть мощными клыками. Когда первый волк почти достиг цели, старик небрежно отмахнулся, словно от назойливой мухи. Удар пришелся по морде серого зверя, и раздался хруст ломающихся костей. Волк повалился наземь, неестественно запрокинув голову. Движение пальцами – и следующий оборотень упал, хрипя и царапая землю лапами, словно на горле была невидимая удавка. Волк усыхал на глазах, превращаясь в мумию, а колдун, напротив, креп и молодел. Проведя рукой перед собой, он обездвижил почти всех варягов, что собирались прыгнуть на него. Еще один взмах руки откинул их на несколько метров, а Кощей медленно повернулся в сторону лежащих Дьярви и Ильи.

– В вас жизни и силы значительно больше, чем в мертвых собаках. Но вы все же воины, не пристало вам умирать на коленях. Встаньте и поднимите оружие. Считайте это моим подарком за освобождение.

Воевода Китеж-града и берсерк попытались поднять оружие, но тут же выронили – они были измождены столкновением с трехголовым Змеем и не могли даже встать без посторонней помощи, не то что сражаться.

– Ну что ж, это ваш выбор… – Кощей пожал плечами и вскинул руки, потянувшись к лежащим воинам.

В этот миг огромный волк выпрыгнул из-за спины колдуна, в полете превращаясь в Мстислава. В каждой руке у сотника были мечи. Два хлестких удара крест-накрест по спине помолодевшего старика только взрезали рубаху, на теле Кощея не было ни царапины. Зато они появились на груди Мстислава. Сотник упал наземь и бессильно раскинул руки, а изо рта и из-под кольчуги воина хлынула кровь. Колдун поморщился и шагнул в сторону:

– Даже как-то скучно. И это лучшие воины, – он досадливо сплюнул. После чего развернулся и вновь посмотрел на обессиленных, но живых воинов.

– Эй! Упырь! – Годун сам удивился собственной дерзости, но боевая ярость уже захлестнула его, аж кончики пальцев покалывало. – Далече собрался?

Кощей оторопел от наглости и повернулся на голос. Увидев, кто к нему обращался, колдун улыбнулся:

– Ты посмотри, кто пожаловал. Давно не было видно тебя, как нынче жизнь? – он смотрел в глаза Годуна, но слова его предназначались явно не ему.

– Ты еще и свихнулся в заточении, колдун? Я тебя впервые вижу, – Годун обхватил рукоять меча и медленно приближался к Кощею.

– Я не к тебе, мешок с костями, обращаюсь, а к тому, кто тобой управляет. К этому трусливому божку, что смог возвыситься только за счет вас, варягов, – Кощей снова ухмыльнулся и спросил: – Ну что, Молниерукий, снова танцевать будешь или хоть раз нормальный бой дашь?

Колдун резко рванулся вперед, словно бестелесный дух. Годун хотел отразить удар, но вдруг мир мигнул, и воин оказался рядом с Дьярви и Ильей, а колдун остался за его спиной. Тело не слушалось Годуна, и он мог только наблюдать за тем, что оно делает. Он опустился на колени, и между пальцами проскочила молния. Затем от кончиков пальцев она перебежала на рукоять меча, и лезвие заискрилось. Направив меч в сторону Дьярви, резким движением руки он послал этот заряд в грудь берсерка.

– Вставай!

Тело нурмана дернулось, и он открыл глаза. Синие и искрящиеся, от них словно исходил свет. В одно движение Дьярви встал на ноги и достал топоры из поясных колец.

– Тил фарен фор Один, мин фар! Яй коммер тиль о вальхалла! – громоподобный рык берсерка заставил остановиться даже колдуна.

Кощей успел только сложить руки на груди, образуя туманную мантию вокруг себя, когда Дьярви начал топорами разрубать ее. Толку в этом было столько же, как если бы он этими же топорами месил тесто. Но берсерку в порыве священной ярости было все равно. Безумный смех, словно далекие раскаты грома, и быстрые, как небесные молнии, удары топоров, не оставляли колдуну никаких шансов провести контратаку. В какой-то момент удар топора пришелся о землю. Добрая сталь треснула, а в камне в месте удара появилась глубокая выщербина. Колдун исчез…

Годун кинулся к тому месту, где лежало тело отца, но увидел там лишь доспехи и воинский пояс с двумя превосходными мечами. Он осмотрел кругом, но от павших варягов осталась только одежда и оружие. Дьярви сидел на камнях с абсолютно отрешенным взглядом, а Илья смог подняться и помогал раненым варягам. Всего семь человек выжило из дружины Мстислава, включая Годуна и Дьярви. В этих хлопотах и нашла их Яга, приземлившись на месте недавней битвы. В ступе рядом с ней находился Ратибор, кожа его уже порозовела, но глаза были все так же бесцветны и прозрачны.

– Как я и обещала, вот княжич Ратибор, Мстис… – ведьма осеклась, когда огляделась, – …лав. А где великаны?

– Он их околдовал, – Илья кивнул Яге. – Я хотел с ними биться. Но когда пришел и мы начали говорить, понял, что варяги обмануть меня решили. Как вдруг Горыня упал на четвереньки, а когда Усыня и Дубыня к нему кинулись, их тела начали ломаться и соединяться воедино, а потом и вовсе превратились в Змея летающего и огнедышащего. Он спалил Потапыча и начал кидаться на меня, я его один раз смог опрокинуть, и скалу расколол. Да только поздно я понял, что этого-то Кощей и добивался. И вот гонял меня этот Змей, пока варяги и не подоспели. Жизнью им обязан.

– Ох, Илюша-Илюша, наворотили вы… видела я Змея, как раз в сторону Китеж-града полетел… – Яга покачала головой. Вдруг она выпрямилась в полный рост, став вровень с Ильей и ростом и статью, а глаза ее стали прозрачными.

– Годун, я снимаю с тебя клятву, ты убил Ульва, и этого достаточно, а теперь убирайтесь из моих владений! И никогда тут не появляйтесь!

Обезображенная сторона лица на мгновение стала обычной, превратив Ягу в красивую женщину с серыми прозрачными глазами. Как только она произнесла эти слова, мир изменился, все вокруг потемнело, и резко стало холодно и сыро.

Отряд израненных воинов наткнулся на них, лежащих без сознания на острых камнях. Признать в бессознательных телах княжича и его дружинников не составляло труда, как минимум по гривнам, не говоря уже про снаряжение. Время от времени бедолаги приоткрывали глаза и снова впадали в беспамятство.

От отряда отделилось трое и подошли к бездыханным княжичу и дружинникам:

– Ты посмотри, Василиса… Не иначе как удача снова на нашей стороне?

– Да, Селезень… сдается мне, что эти послужат вашими новыми телами… – Василиса пристально разглядывала лежащих, и остановившись на Годуне произнесла, – А вот и он… Тятя будет очень удивлен, когда ты станешь моим, Годумил Мстиславович…