Kitabı oxu: «Тихое»

Привет, дорогие читатели!

Вы держите в руках книгу редакции Trendbooks.

Наша команда создает книги, в которых сочетаются чистые эмоции, захватывающие сюжеты и высокое литературное качество.

Вам понравилась книга? Нам интересно ваше мнение!

Оставьте отзыв о прочитанном, мы любим читать ваши отзывы!

© Евгений Огнев, 2025

Иллюстрации в блоке использованы по лицензии © Shutterstock

Книги – наш хлѣбъ

Наша миссия: «Мы создаём мир идей для счастья взрослых и детей»

Глава первая

Честное слово, лучше сдохнуть, чем жить таким неудачником. Но ему и в этом не повезло. Отошли всего метров на двести, а ноги уже промокли. Мерзкая болотистая жижа, которую в Тихом безо всякой на то причины называют землей, залилась в прохудившиеся берцы, пропитала носки и неприятно хлюпала между пальцами.

Гена злился, мысленно матеря и работу, и братьев Залепиных, и жизнь заодно – не только свою, а в целом, как явление. За час до насквозь промокшей обуви Гена представлял, как придет домой, выпьет пару рюмок чего-то, что в магазине считают коньяком, и наконец выспится.

До конца смены оставалось каких-то тридцать минут. И тут в колонии завыл сигнал тревоги. Залаяли собаки, забегали люди, Генка громко застонал. Это в сериалах и кино заключенные сбегают день через день – в реальности это большая редкость и огромная проблема. Обязательно приедут люди сверху. Руководство колонии и вся смена, включая Гену, вынуждены будут запастись вазелином в неприличных количествах. Но это в лучшем случае – если сбежавших удастся поймать своими силами в течение часа, не подключая ни местную полицию, ни, упаси господи, силовые структуры области. Что будет, если дело зайдет далеко, Гена старался не думать.

Итак, у них час, чтобы найти беглецов. По инструкции на одного сбежавшего заключенного в поисковую группу выделяют трех охранников. Когда назначали «добровольцев», Гена уже знал, что ему не повезет, – никогда ему, сука, не везло, он всегда это чувствовал, а в армейке убедился окончательно.

Отслужив, Гена вернулся в Тихое и понял, что делать тут нечего, только спиваться. Подписался было на контрактную службу, но через месяц умудрился получить ранение. И не в боевых действиях, как положено, а в результате нелепой случайности. Кому расскажешь – помрут со смеху. В истории были замешаны костер, патрон и филейная часть Гены. Ну и без немыслимой непрухи, само собой, не обошлось.

Выйдя из больницы, он узнал, что после долгой ходьбы теперь всегда будет прихрамывать и с возрастом это усугубится. Из-за чего на контракт он вернуться не может, да что там – его даже в полицию отказались брать. Кое-как удалось устроиться в колонию около родного поселка, но там Гену сразу предупредили: ни о каких переводах в места получше и речи быть не может. Как и о высоких званиях. Он снова оказался в Тихом, теперь уже навсегда. Начал пить. Старался не уходить в серьезные запои, но ничего себе не обещал.

– Болото, чтоб его! – выругался Палыч, наблюдая, как пес мечется в отчаянной попытке найти след.

Палыч был бородатым сорокалетним прапорщиком. Мог бы стать «батей» для молодых, но с людьми он общался редко: и на старших по званию, и на младших ему было примерно одинаково фиолетово. Палыч всю жизнь возился с собаками – безошибочно еще в помете определял, кто из щенков станет хорошим сослуживцем, а кого можно сразу на руки гражданским отдать.

Кроме Палыча и самого Генки, с ними шел единственный реальный доброволец. Этот правда вызвался сам и был еще одним подтверждением тому, что Вселенная ненавидит Гену всеми своими звездами, галактиками и черными дырами. Его называли Конан – в честь могучего мускулистого варвара. Прозвище он получил, во-первых, из-за созвучной фамилии Кононов и, во-вторых, потому, что охранникам колонии не чужда колкая ирония. Конан был лупоглазым дрищом, который мерз и дрожал от малейшего ветерка, даже летом. А еще он был одним из самых сволочных козлов, каких встречал Генка.

Конан таил обиды, как настоящие, так и надуманные, и гадил всякий раз, как выпадал шанс. Он шептал в уши начальнику колонии о малейших косяках охраны, писал служебные записки целыми романами, подслушивал, подсматривал и все это использовал, чтобы внаглую идти по головам. Хуже всего, у гада явно были какие-то покровители наверху, так что сделать с ним ничего было нельзя.

Конан был старшим в их тройке. Гена предпочел бы самое убийственное похмелье, чем вот такую ситуацию. Но, как обычно, не свезло.

– Взял! – обрадовался Палыч, когда пес уверенно повел их в сторону леса.

Конан довольно ухмыльнулся и небрежно бросил Генке:

– Сообщи второму звену.

Гена послушно достал рацию, но она зафонила. В этих местах такое бывает. Он еще повозился с аппаратурой, но, наслушавшись пищаний и белого шума, плюнул и крикнул:

– Взяли след!

Метрах в ста от них шла вторая тройка. Смысла идти рядом не было, главное – из виду друг друга не терять. Парни показали большие пальцы и пошли параллельно звену Генки.

– Ты чего творишь, сержант? – налетел на него Конан. – Инструкцию по диагонали, что ли, читаешь?

– Так рация… – начал было Гена.

– Хренация! – моментально отозвался Конан. Судя по злой радости в глазах, он был крайне доволен своим ответом. – Связываться с другими звеньями можно только по радиосвязи. До обнаружения сбежавших!

Он был прав, вот в чем беда. С другой стороны, любитель правил и инструкций, Конан, как обычно, за деревьями не увидел женского монастыря. Кричать было нельзя, потому что сбежавшие могли услышать и узнать расположение поисковой группы. Только вот братья Залепины убежали еще до рассвета и вряд ли решили остаться в открытой низине около стен колонии.

Очень хотелось сообщить все это надменной лупоглазой роже, но Генка сказал:

– Понял, товарищ лейтенант. Виноват, исправлюсь.

На взгляд Конана, унижений явно было недостаточно.

– Понял он… Головой думай, Моряков, а не тем местом, куда тебе там пуля прилетела!

Он весь аж светился от счастья – надо же, поддел подчиненного.

Отряд направился к лесу. Лес радовал Гену только тем, что почва там была потверже. В остальном он с детства ненавидел эти мрачные деревья, которые окружали Тихое. И дело даже не в старых легендах, просто леса в их местности правда выглядели… как-то хтонично. Он таких больше нигде не видел.

– Похоже, в Коттедж ушли, – сообщил Палыч.

Собака действительно вела в том направлении.

– Дебилы, – усмехнулся Конан.

– А вы бы куда на их месте пошли, товарищ лейтенант?

Конан замялся. Его хрупкое эго требовало выдать какой-нибудь гениальный ответ, но мозг предложил только:

– К поездам.

– Ага, – отозвался Палыч, – это, получается, через поселок. Ну и как, вы думаете, местные отреагируют на двух мужиков в арестантских робах?

Конан не нашелся с ответом. Палыч усмехнулся и пошел дальше, а лейтенант проводил его взглядом: «Ты у меня теперь в черном списке!»

К Коттеджу вела тропа, но, судя по тому, как шла собака, сбежавшие братья Залепины в темноте иногда теряли ее из виду. Тем не менее направления они держались.

– После Коттеджа куда они дальше пойдут? – спросил Гена. Не то чтобы очень хотел знать, просто здесь, под кронами деревьев, чьи стволы были покрыты густым мхом, ему становилось неуютно, а Палыч внушал хоть какую-то уверенность.

– Да вариантов всего два. Либо дальше в леса – заблудиться и сдохнуть. Либо на дороги выходить, но там их поймают. Обычно зэки выбирают дороги.

Генка не стал сообщать очевидное: если Залепины хотели выйти к дорогам, то идти им надо было не в сторону Коттеджа.

Будто прочитав его мысли, Палыч продолжил:

– Но эти двое – мужики матерые. Считай, в тайге выросли. Могут и попытать счастья в дикой природе.

– И на хрена смертную казнь отменили? – неожиданно сказал Конан.

Палыч и Гена вопросительно переглянулись. А лупоглазый продолжил, будто его кто-то спрашивал:

– Надо расстреливать вообще за любую фигню. А то ворье это – оно ж ничего не боится. Посадят их на пару лет всего, да еще по УДО выпустят. А если будут знать, что за малейший косяк – расстрел, у нас уже через пару лет преступников не останется.

– А если невиновный? – спросил Палыч.

– Чего невиновный?

– Ну, если расстреляют, а окажется, что он не совершал преступления.

Конан подумал и выдал:

– Не, таких не надо расстреливать.

Гена диалог пропустил мимо ушей, потому что вдруг поймал себя на том, что не слышит звуков леса. Только шелест ветра в редкой листве. Ни птиц, ни даже мерзкого стрекотания и жужжания насекомых.

– Глухо как-то…

– Утро, – пожал плечами Палыч.

Но Гена знал, что в это время нормальный лес уже полон звуков.

– Осторожнее, опять с тропы сходим, – заметил Палыч.

Едва он это сказал, как нога Генки ушла под воду до колена.

– Твою ж!

– Ну предупредил же, Гена!

Только что трава под ногами казалась обычной, и вот уже эта зелень – болотная растительность, скрывающая под собой мутную воду. Лейтенант громко заржал и, хотя стоял рядом, руки не подал.

Скоро вернулись на тропу. До Коттеджа оставалось всего ничего, когда они услышали истошные крики. Палыч перешел на бег. Генка схватился было за рацию, но тут она сообщила: «Слышали! Бежим к Коттеджу!»

Обе тройки подошли к зданию одновременно. Коттедж – еще одно название, придуманное охранниками колонии, рожденное в бесконечной черноте их юмора. На самом деле это было покосившееся здание с наполовину обрушенной крышей – квадратов пятнадцать, не больше. Ближайшая к колонии постройка появилась задолго до исправительного учреждения. Вроде бы очень давно Коттедж использовали охотники.

Впрочем, Гене было не до архитектуры с историей: Андрей, старший из братьев Залепиных, сидел на земле недалеко от входа в Коттедж и истошно выл. Он весь был в крови, словно искупался в ней.

– Руки! Руки! – закричал он, едва увидел людей в форме. – Клянусь, мужики, это не я, это руки!

Глаза у него были безумные, а слюна изо рта вытекала каким-то совершенно собачьим манером. Андрей упал на землю и начал кататься, пытаясь содрать окровавленную тюремную робу. Орать при этом не прекратил.

Ребята из второй тройки смотрели на это зрелище с недоумением, да и сам Генка порядком растерялся. Только Палыч сохранил хладнокровие. Он подошел и деловито нанес удар. Прикладом автомата тюкнул в затылок заключенного, и старший из братьев остался неподвижно лежать на земле.

– Сбежать пытался, – сообщил остальным Палыч.

Все кивнули. Когда их спросят, откуда у заключенного шишка на голове, а какой-нибудь дотошный хрен сверху спросит об этом обязательно, они так и ответят. Палыч задержал взгляд на Конане. Тот неотрывно смотрел на окровавленного Залепина.

«А ведь ты трус, – подумал Генка. – Ты наверняка свою злобу объясняешь тем, что мир с тобой фигово обходился. Одноклассники за внешность поддразнивали. Девчонки за спиной хихикали. Но злой ты не из-за них. А потому что ты боишься всего на свете и поэтому на все на свете бросаешься».

– Да… Верно, товарищ прапорщик, – наконец нашелся лейтенант. – Он пытался сбежать.

Палыч сказал парням из второго звена вязать лежачего. Отдал им собаку. Та как-то странно поглядывала на Коттедж и не столько рычала, сколько недовольно ворчала.

– Надо зайти, – сказал прапорщик, показывая на Коттедж. – Гена?

Гена кивнул. Не хотел идти, конечно, но знал, что придется. Как обычно – невезуха.

– Товарищ лейтенант, – сказал Палыч.

– Да-да… Вы идите, разрешаю…

– Без старшего в звене не имеем права, – неожиданно для себя произнес Гена.

Палыч посмотрел на него удивленно, а потом усмехнулся одними уголками рта. В глазах Конана, конечно, улыбки не было, только обещание больших проблем в будущем. Но Гена мысленно показал ему средний палец: он был прав, по инструкции вести звено должен старший. Будь тут только Палыч и Генка, Конан, возможно, и выкрутился бы. Но парни из второго звена стояли рядом и наблюдали. Ну и запоминали, конечно.

Конан громко засопел, а потом схватился за автомат, демонстративно перехватил его поудобнее и пошел к Коттеджу. Но когда они зашли внутрь, то поняли: вопросов о синяке на затылке старшего из братьев Залепиных не возникнет.

Гена находился в помещении секунд пять, максимум десять, но ему эти мгновения показались вечностью. Каждый элемент картинки, каждый оттенок запаха – все отпечаталось в его разуме, будто наколку набили. Стараясь не опираться на стены, Генка шатаясь вышел из Коттеджа и увидел на улице Конана. Тот стоял на коленях, его рвало.

– Вызы… вызывайте! – не столько орал, сколько выл он между приступами. – Всех!

Конана трясло от ужаса, его крики из-за тошноты перешли в нелепый скулеж. Парни из второго звена ржали, но, увидев бледного Генку, мигом замолкли.

– Что там такое? – спросил кто-то из них.

Гена махнул на них рукой, мол, отвалите. Горло сжалось так, что он еле дышал. Какой тут говорить.

В полубредовом состоянии очнувшийся старший Залепин бормотал:

– Руки. Это все… руки.

* * *

Глядя на ухоженную ведущую теленовостей в окружении модных декораций, сложно представить, в какой выгребной яме создается телевидение. Из прокуренных, несмотря на запрет, туалетов мимо воняющих пóтом каморок монтажеров звезды экранов бегут в свои тесные гримерки с облупившимися еще при Горбачеве стенами, по пути запинаясь о многочисленные кабели и реквизит, то ли кем-то давно забытый, то ли кем-то недавно подготовленный.

Саню бесило, что в этом смысле «новые» СМИ не так уж далеко ушли от «старых». Смотришь на крутейший дизайн интернет-издания «Сейчас!» с его, хоть на выставку, фотографиями, с видеорепортажами, оформленными подчеркнуто стильно и современно, испытываешь эстетический оргазм от верстки, шрифта и удобства приложения – и ни за что не поверишь, где это все делается.

Саня ехал в лифте, который он, несмотря на весь свой лексикон, не мог назвать иначе как обрыганским. Лифт открылся, демонстрируя обрыганский же холл, где за обрыганскими рабочими местами трудились дизайнеры, райтеры, менеджеры и прочие сотрудники «Сейчас!».

Владелец издания разумно рассудил: ему нужна красивая продукция, а в насколько убогом цехе она создается – какая, в общем-то, разница? Поэтому он выкупил этаж в здании закрывшегося научно-инженерного института и даже мебель в нем менять не стал. Если стоит и не разваливается, считай, подходит.

Сегодня офис раздражал Сашку особенно сильно. Потому что его вызвал к себе шеф, а это почти так же плохо, как сдать в больнице анализы, а потом получить оттуда звонок от онколога. У шеф-редактора, понятное дело, был отдельный кабинет. Саня постучал в могучую дверь и мгновенно услышал:

– Входите!

До этого момента Саня еще надеялся, что завертевшемуся в делах шефу будет просто не до него. Не вышло.

Борис Михалыч, шеф-редактор «Сейчас!», выглядел как средней руки торговый центр. Такой же яркий и нелепый. В свои почти пятьдесят он носил серьгу в ухе, футболки с яркими принтами на пузе, курил вейп и без всякого стеснения и иронии употреблял слова вроде «гаджет» и «девайс». Выглядело, как будто кто-то взял старый УАЗ «буханку», обвешал его карбоном, нацепил спойлер и нарисовал около колес пламя. Это с одной стороны.

С другой, и Саня прекрасно это знал, весь этот лук (еще одно слово, которое Борис Михалыч мог произнести без всяких ужимок) не был напускным. Шеф если и не был в тренде постоянно, то держался на плаву очень даже уверенно. Такой незашоренности и открытости новому и у многих двадцатилетних не встретишь. Собственно, именно это весьма редкое качество вкупе с огромным опытом журналистcкой работы и позволило ему возглавлять одно из самых популярных интернет-СМИ страны. Нет, Михалыч, конечно, мог по-стариковски обругать какую-нибудь новинку, но, будьте уверены, перед этим он новинку заюзал (да, он так бы и сказал) вдоль и поперек.

– Щас, секунду, Санек! – после очередной затяжки сказал шеф и продолжил что-то читать с монитора.

Саня присел на один из свободных стульев. Обычно на утренних планерках он сидел тут в окружении других сотрудников. При этом за тридцать-сорок минут он произносил в среднем ноль целых ноль десятых слов. Потому что какие могут быть вопросы к тому, кто отвечает за колонку про кино и сериалы? Пятьдесят процентов работы Сани – это своими словами пересказать то, что было написано в пресс-релизе, присланном каналом или кинодистрибьютором. Такой-то сюжет, такие-то актеры, очередной шедевр, короче, обязательно посмотрите!

– Етить, ну сколько можно эту тему дрючить? – дочитав, спросил шеф с некоторой брезгливостью.

– Опять про Нефеева? – догадался Саня.

Эта фамилия за последнюю неделю и вправду успела нормально так заколебать. Певца застукали с любовницей, и ладно бы, дело житейское, только ведь он всю свою публичную карьеру строил вокруг того, какой он преданный муж и прекрасный семьянин. Каждую вторую песню жене посвящал, а вон как вышло…

– Ага. На этот раз по поводу ситуации высказался… – Шефу пришлось пролистать, чтобы найти имя. – Известный блогер Васян Кислый. И своим, значит, высказыванием он поднял новую волну обсуждения в Сети. Кто он вообще, блин, такой?

– Васян? Ну, он треш-стримы ведет…

– Да я в курсе, почему его все знают. Я спрашиваю: кто. Он. На хрен. Такой? Вот по жизни. В нем личность вообще какая-то существует? Он что-то как индивид с мозгом из себя представляет?

И прежде чем Саня успел хоть слово вставить, шеф продолжил:

– Да ни хрена! И вот теперь, когда мы это выяснили, кому какая разница, что он и о чем думает. Или говорит, что думает.

Саня не сдержался, ухмыльнулся.

– Чего ржешь? – спросил Борис Михалыч.

Саня покачал головой, надеясь, что шеф докапываться дальше не станет. Но тот стал:

– Говори-говори, чего смешного-то?

– Да просто. Вы вот вроде такой прогрессивный. Сидите, вейп перезаправляете. А на самом деле в глубине души вы все равно про какую-то старую школу, что ли. Про великую журналистику. А это грязное белье звезд, все эти блогеры – это все равно не ваше, хоть вы в этом и разбираетесь.

Теперь уже усмехнулся Михалыч:

– Интересно, что мы сегодня именно об этом заговорили. Судьбоносно, я бы сказал.

И, резко меняя тему, продолжил:

– Как тебе твоя работа вообще?

Саня понял, что они приближаются к причине его вызова. Тут следовало быть осторожным. Поэтому он сказал, что работа у него нормальная и вообще она ему очень нравится.

– А не должна! – выпалил шеф и в подтверждение своих слов громко поставил на стол использованный пузырек с жижей для вейпа.

Саня напрягся. Он и так чувствовал, что вызов в этот кабинет не хеппи-эндом закончится, а теперь был в этом уверен на всю катушку:

– Почему это?

– Потому что, Сашка, работа у тебя хреновая. Не в смысле, что ты ее делаешь хреново. Делаешь ты ее… Ну вот как ее можно делать, так ты ее и делаешь. Она сама по себе хреновая, понимаешь? Дебилизирующая.

– Нет такого слова, – на автомате поправил Саня.

– В задницу иди. Я тут шеф-редактор, мне решать, какие слова есть, а каких нет. Ты когда два года назад сюда устраиваться пришел, я тебе что сказал?

– Что у меня неплохие статьи и эссе…

– Неплохие?! – возмутился Михалыч и полез в верхний ящик стола. – Да они у меня… они у меня… – Он перебирал кучу бумаг и мусора в ящике, пока наконец не сдался. – Короче, они у меня прямо тут где-то лежат, вот насколько они были крутые! «Крутые статьи! Офигенные эссе!» – я тебе тогда сказал! Видно было по ним, что ты человек проницательный и вообще очень сильно не тупой! Хороший будущий журналист. «Далеко пойдешь» – вот что я еще говорил. Но штат у меня не резиновый, мест не было, и поэтому пока, я подчеркиваю, я сказал тебе «пока», поработай, мол, вот в этой колонке. Про фильмы пиши да сериальчики.

Саня окончательно потерял курс. Очевидно было только, что встреча с айсбергом неизбежна.

– Я ждал, – продолжил Михалыч, – что ты поработаешь там пару месяцев. Максимум полгода. Потом подойдешь и скажешь: «Михалыч, твою мать, древняя ты окаменелость, дай уже нормальную работу». Мы же тут не про туфту, Саня! У нас такие журналюги работают, что им за их статьи приходится из страны бежать! Алексеев вон в прошлом месяце так эту историю с разорившимся банком всковырнул – головы аж в министерстве полетели! А ты так и сидишь… Считай, наравне с этими вон…

Шеф ткнул вейпом в монитор со статьей про блогера, который как-то там прокомментировал семейные страсти певца.

– Тебе скоро тридцатка, Сань.

– Ни разу не скоро! – возмутился журналист. – Через два года только…

Шеф пропустил мимо ушей и продолжил:

– Кризис среднего возраста нагрянет… И ты задашь себе тот же вопрос, который я тебе сейчас задам: где тот парень с горящими глазами, который пару лет назад, фигея от собственной наглости, сам пришел ко мне из бесплатной газетенки? У которого, – шеф постучал по верхнему ящику стола, – мысли в башке какие-то были.

– Повзрослел. Поумнел.

– Испугался, короче?

Саня откинулся. Под улыбку шефа скрестил руки на груди. Знал, что выглядит сейчас как зажавшийся, обиженный ребенок, но ничего с собой поделать не мог.

– Не всем же за Пулитцером бегать. Кто-то должен рассказывать, чем вечером можно заняться.

– Кто-то должен, – легко согласился начальник. – Но почему ты?

Саня вздохнул. Дело правда было не в страхе. По крайней мере, он хотел бы так думать. В большей степени причиной было банальное разочарование. Сегодня, за всем информационным шумом, даже лучшие журналистские работы восхищают и будоражат ровно столько времени, сколько пальцу нужно, чтобы свайпнуть ленту новостей.

Статья Алексеева про зажравшееся руководство банка, которое умудрилось обмануть не только вкладчиков, но и государство, безусловно, принесет и ему, и изданию пару каких-нибудь наград. Только вот самому Алексееву теперь до конца дней ходить и оглядываться, а люди уже даже название банка забыли. Потому что у них теперь в голове один Нефеев. И на кой, спрашивается, это все?

– Чего вызвали-то, Борис Михайлович?

Вместо ответа редактор достал телефон, открыл в нем переписку с одним из своих многочисленных информаторов, а потом небрежно, как будто в руках у него был не новенький айфон, кинул его Сане. Тот поймал, начал читать и… провалился в самую странную и жуткую историю в своей жизни.

* * *

Это была длинная ночная переписка между Михалычем и контактом, который он в своем телефоне назвал «Данила Красноармеец». Началась она как совершенно деловая: информатор сообщал редактору сведения, которые могут заинтересовать издание. По дальнейшим вопросам и ответам было очевидно: Михалыч и Данила знакомы много лет, а судя по росту количества опечаток, восклицательных знаков и мата, оба во время общения выпивали.

Закончив, Саня вернулся к началу и перечитал первые сообщения еще раз – наконец картинка складывалась.

Итак, Данила Красноармеец – не просто старый приятель редактора «Сейчас!», он еще и крупная шишка во ФСИН. Судя по намекам, в Федеральной службе исполнения наказаний намечались передвижки. Разборки элит – ничего нового. Это всегда происходит, но обычно на люди не выносится. Патриции грызутся друг с другом, но, если в дело полезут плебеи, достанется в первую очередь плебеям. Сохранить статус своего класса – так сказать, оставить пирог у себя – это важнее всего. А поделить его можно и потом.

Только конкретно в этой локальной войнушке то ли сам Данила, то ли люди, в чью клику он входит, решили использовать издание «Сейчас!». Показать народу кое-чье грязное белье – смотрите, мол, срамота-то какая. Причем на самых высокопоставленных оппонентов найти грязи либо не вышло, либо, что подозревал Саня, опубликовывать это просто не посмели. Но вершина всегда на что-то опирается, и вот по одной такой опоре Данила и предлагал дать залп. И надо сказать, пороха он не пожалел.

«Богданов Игорь Валерьевич, начальник одного малоизвестного пенитенциарного учреждения», – сухо написал Данила Красноармеец в начале. А спустя сорок минут переписки продолжил: «Та еще сволота и ворюга. Но хитрый, как черт: всегда чувствует, когда и сколько “можно”, с кем надо поделиться и когда стоит сесть на задницу ровно, мол, я не при делах.

Что касается непосредственно работы, Игорь Валерьевич умело организует “тишину”, а это для начальника подобного заведения самое важное. То есть, может, там, в его колонии, и бывали какие инциденты, может, с его зэками когда что и случалось, может, даже появлялись чересчур упертые адвокаты или охранники с неожиданно проснувшейся совестью, но Богданов всегда умел припугнуть или дать на лапу и таким образом тихо абортировал намечающийся скандал. “Крепкий хозяйственник” – так сегодня говорят о всяких таких Богдановых.

Но тут он здорово прокололся. Все сделал, чтобы об этом никто не узнал. И в другое время ФСИН с радостью бы помог ему это дело скрыть, но в этот раз Богданов попал под перекрестный огонь. В колонии случился побег, – объяснял Данила. – Не какой-нибудь “Шоушенк”, понятное дело. Ерунда, по сути, а не побег: два брата (о них чуть позже) дали деру, выследили их меньше чем за час. Даже местную полицию привлекать не пришлось. Но вот дальше… Дальше полная херобора, Михалыч.

Залепины Андрей и Василий. Андрей – постарше и тупенький. Василий, соответственно, помладше и совсем дебил. Выросли в Новосибирске. Не том, который сейчас, а в Новосибирске девяностых. Когда Академгородок пустел – умные люди уезжали из страны целыми вагонами. Когда предприятия приватизировались и тут же к такой-то матери закрывались, потому что новым хозяевам было дешевле распродать все, вплоть до лампочек, чем налаживать конкурентоспособное производство. То, что люди при этом работы лишались, не волновало примерно никого. Это был хреновый Новосибирск. С бандюгами, переделом власти, бедностью и обгаженными подъездами. И как назло, именно сюда переехали Залепины, буквально за год до того, как все это началось.

До переезда Залепины жили в глухой таежной деревне, – писал Данила, – и, чует мое сердце, для них было бы лучше там и остаться. Но нелегкая потащила их отца с матерью в город, а с ними и пацанов, само собой. Андрею было шестнадцать, Василию вот-вот должно было стукнуть пятнадцать. Косая сажень в плечах, кулаки размером с голову, а сами головы – как бескрайний Русский Север: огромные и пустые, только ветер гуляет. У них даже шанса не было не оказаться сначала в какой-нибудь гоповской, а потом и бандитской среде. Ну и оказались. А дальше не жизнь, а сплошные оглашения приговоров: грабеж, нанесение тяжких телесных, снова грабеж.

Итак, к своему четвертому десятку лет Залепины оказываются в учреждении Богданова. Андрей, говорят, еще ничего, терпимый был человек. А Василий – то ли мазохист, то ли и вправду совсем идиот, очень уж любил задирать охрану. Ему в колонии было особенно несладко. Ты только прикинь, что придумал этот дебила кусок, – сообщал информатор Михалыча. – Невзлюбил он одного охранника, вечно его провоцировал. А однажды идет этот охранник мимо камеры, а там на стене – лист А4, на котором распечатано фото его дочери-красавицы. Девка только школу окончила. А Залепин внаглую смотрит на эту фотку и… наяривает, короче.

Там, на месте, имеется свой человек, – продолжал Данила. – Ржать будешь, но, говорит, Василия Залепина натурально устали избивать. Ну, то есть он, скотина здоровая, отлежится пару дней после побоев и опять за свое. А у ребят из охраны костяшки сбиты, мышцы растянуты, у кого вывихи, им даже влом было его опять мутузить.

Но, видимо, в какой-то момент младший Залепин перегнул палку. Тут сведений мало, все произошло в ночь, когда нашего человека там не было. Что с Василием сделали, неясно, но в общем и целом – все, что твоя больная фантазия способна представить, то и могли. Наутро Васю как подменили. Он стал тихий, даже зашуганный. Сначала думали, прикидывается, но если так, то театр затягивался. Андрей, старший брат, давай требовать адвоката, писать какие-то там обращения. Мол, Васю ночью куда-то сводили и что-то там с ним сделали – он теперь сам на себя не похож. Там бред покруче, чем на канале “Рен-ТВ”, мол, то ли Василию мозг облучили, то ли вообще часть этого самого мозга удалили. Это уже все, конечно, ахинея, но, судя по искреннему испугу Андрея, его брат и правда не просто включил дурачка.

С заткнувшимся Залепиным-младшим в колонии даже наступило какое-то подобие мира и покоя. Им наслаждались целую неделю. А потом вот тебе – побег. В детали вдаваться не буду, – писал Красноармеец, – но ничего гениального там не было, им больше повезло. Как бы то ни было, выбраться из колонии они смогли. Дальше никакого плана у них, очевидно, не имелось. Ночь, вокруг болота и леса. Дорога, ведущая к поселку, ясное дело, – верный способ сразу же попасться. Они дали деру в лес, нашли там старую охотничью избушку, местные ее Коттеджем называют, и вот что там произошло, черт его знает. Уже когда два звена охраны, которые их разыскивали, подошли к Коттеджу, в живых был только старший брат.

А теперь глянь-ка вот на эту жесть».

Далее в переписке шло несколько фотографий. Сделаны они были явно на дешевый телефон одним из охранников, и сначала разобрать на них было ничего невозможно. Это потом, мысленно возвращаясь к моменту, Саня понял, что его мозг просто отказывался собирать целостную картинку.

Тело Василия лежало у одной из черных бревенчатых стен. Впрочем, то, что это тело, понять было непросто – перед глазами вставало месиво из плоти, крови, выделений, которым место исключительно внутри организма. Рядом с… Васей – когда-то это, видимо, был он – лежали осколки стекла. Похоже, они и стали орудием убийства. Убийца же проявил какую-то маниакальную настойчивость. Он искромсал Васю, выпотрошил, не оставив на нем ни сантиметра живого места. Удары наносил бешено, с огромной силой и кровожадностью, оставляя глубокие рваные раны. С немыслимой жестокостью отделял мышцы, связки и прочие ткани друг от друга, разрывал их, будто целью было не просто убить человека, а вывернуть его наизнанку.

Глядя на жуткие фото, Саня буквально чувствовал запах крови и экскрементов. А осматривая труп, просто невозможно было поверить, что такое мог сделать человек. Если бы не окровавленные стекла, могло показаться, что тут случилось нападение бешеного животного. Во всем этом ощущалась даже не злость, типичная для убийства, а какое-то подавляющее безумие.

Далее переписка прерывалась матом Михалыча. Наконец, успокоившись, редактор «Сейчас!» задал информатору вопрос: «А зачем Андрей сделал такое с младшим братом?»

«Прикол в том, – ответил Данила, – что, по его словам, он этого и не делал. Андрей утверждает, что все это с Василием сделали… руки. Короче, он сейчас в психушке под строгим наблюдением. Нам, в общем-то, и плевать, кто и почему это сделал. Это серьезный залет. У нас не сталинский ГУЛАГ, нынче за смерть зэков могут и головы полететь. А уж если всплывут подробности, засветятся фотографии… Короче, к такой колонии будет много вопросов. А главное – много вопросов будет к ее начальству, которое в нашей беспокойной ситуации быстро может стать бывшим. Что, как ты понимаешь, и требуется».