Kitabı oxu: «Убийство на далеком астероиде»

Глава 1. Чёрный как космос

Пробуждение

Просыпаться на астероиде — это особый талант. Гравитационное поле в колонии «Little World» держалось на честном слове и атомно-водородной станции, которая, по слухам, была собрана из деталей, списанных ещё с марсианских грузовиков. Каждое утро она издавала низкий, утробный гул, от которого у меня слегка вибрировали зубы. Гул нарастал, проходил через стены, через подушку, через череп, и где-то на пике этой вибрации я открывал глаза.

За окном, конечно, ничего не было. То есть было, но не окно, а иллюминатор, и не пейзаж, а чернота с редкими огоньками буровых вышек на соседних участках. Я смотрел в эту черноту каждое утро и думал, что когда-нибудь она мне ответит. Пока молчала.

В отсеке пахло перегретым пластиком — кондиционер опять барахлил, и тёплый воздух гнал по углам пыль, скопившуюся за неделю. Я сел на кровати, поскрёб щёку, уже подумывая, не пора ли снова отрастить бороду, и глянул на часы. Шесть тридцать по стандартному времени колонии. Это значило, что через час я должен быть в участке, через полтора — на патруле, а прямо сейчас — у плиты, потому что кофе сам себя не сварит.

В старых фильмах, которые я смотрел мальчишкой на Земле, шерифы просыпались иначе. Им звонил взволнованный мэр, или в окно влетала пуля, или, на худой конец, бармен из салуна сообщал, что в город приехал опасный тип в чёрной шляпе. Мэра у нас не было — был совет директоров. Пули в окно не влетали — иллюминаторы были рассчитаны на микрометеориты. А опасные типы в чёрных шляпах носили корпоративные костюмы и прилетали не на лошадях, а на кораблях с марсианской пропиской. Так что просыпался я под гул гравитационной установки и под собственный внутренний монолог, который с годами становился всё ворчливее.

Я прошлёпал босиком к кухонному углу. Плита, раковина, полка с единственной чашкой — моей, с трещиной по ободку, которую я не выбрасывал по причинам сугубо сентиментальным. Никакой кофемашины. Лин, конечно, смеялась надо мной: «Шериф, ты живёшь в будущем, а кофе варишь как ковбой». Но я не доверял автоматам. Кофемашины ломались, требовали обновления прошивки, жаловались на жёсткость воды и в самый неподходящий момент выдавали ошибку «Е07 — помол недоступен». Я предпочитал ручной способ: турка, вода, огонь, две ложки молотого порошка, который Лин молола для меня лично из каких-то особых зёрен, выращенных в гидропонике под розовым спектром.

Я поставил турку на конфорку и стал ждать.

Это было лучшее время суток. Тишина, в которой гул станции становился почти музыкой. Медленно поднимающаяся пенка. Запах — сначала горький, потом глубокий, с оттенком шоколада и чего-то ещё, чему Лин придумывала названия вроде «ноты лунной пыльцы» или «послевкусие одиночества». Я смотрел, как кофе поднимается к краю, и ни о чём не думал. Это была единственная минута в сутках, когда я действительно ни о чём не думал. Не о колонии, не о патруле, не о потерянном значке (которого я пока ещё не потерял, но это случится к вечеру). Только я и кофе. И чёрное небо в иллюминаторе.

Когда кофе был готов, я перелил его в чашку, сел за стол и сделал первый глоток. Он обжёг язык, но это было приятно. Горячо — значит, жив. Я крутил чашку в руках, чувствуя пальцами трещину на ободке, и думал о том, что сегодня, наверное, будет спокойный день. Помидоры в гидропонике, ссора соседей, может, пьяный пилот в портовом баре. Рутина. Я любил рутину. В рутине было больше смысла, чем в подвигах.

Я допил кофе, оделся, проверил бластер, привычным жестом поправил значок шерифа на груди и вышел в коридор.

Гул гравитационной станции провожал меня, как старый друг. И, как старый друг, он не говорил мне, что этот день будет совсем не спокойным. Что технику Тому осталось жить меньше суток, и что последний кофе в его жизни будет не из моей турки, а из чужих рук.

Но это я узнаю позже. А пока — патруль. И Лин. И её фирменный «Чёрный как космос», который она варит лучше всех в колонии, хотя и смеётся над моим ковбойским способом.

Дорога через колонию

Коридор жилого сектора встретил меня привычным запахом — смесью рециркулированного воздуха, старой проводки и чего-то отдалённо напоминающего хлорку. Запах, который на Земле назвали бы «вокзальным», а здесь, на астероиде, называли просто «дом». Я миновал три одинаковые двери, кивнул соседу — пожилому гидропонику, который каждое утро выходил в коридор ровно в шесть сорок пять, чтобы вытряхнуть коврик, хотя коврика у него не было, — и спустился в гаражный отсек.

Мой транспорт стоял в углу, под мигающей лампой, и выглядел ровно так, как выглядит патрульная машина, которую собирали из трёх списанных и одной украденной. «Койот-4» — модель старая, но надёжная, как молоток. Колёс у него не было, только магнитные захваты для передвижения по металлическим палубам и два слабых гравитационных движка для прыжков через открытые пространства между секторами. Кабина была тесной, сиденье продавленным, а на приборной панели кто-то до меня прилепил выцветшую наклейку с надписью «Не психуй — мы все тут в космосе». Я не стал её отдирать. Она была права.

Я завёл двигатель. Он чихнул, кашлянул и загудел — ровно, низко, успокаивающе. Я положил руки на штурвал и выехал из гаража в главный транспортный коридор.

Колония «Little World» просыпалась.

Первыми, как всегда, зажигались лампы в гидропонных ярусах — длинные фиолетовые полосы, под которыми зрели помидоры, огурцы, салат и та самая кофейная рассада, которую Лин называла «нашим зелёным золотом». Свет отражался в металлических панелях потолка и создавал странный, почти подводный эффект: казалось, колония не висит в космосе, а плавает в неглубоком море. Я проехал мимо открытой платформы, где уже возились агротехники — двое парней в синих комбинезонах, лениво переругивающихся из-за графика полива.

— Шериф! — крикнул один из них, поднимая руку. — Когда вы уже запретите Лин продавать её «Лунный экспресс»? У меня после него сердце колотится, как после допроса!

— Это не кофе, это характер, — ответил я, не сбавляя скорости. — Меньше пей.

Парень засмеялся. Я поехал дальше.

Транспортный коридор повернул направо, и передо мной открылся главный проспект колонии — улица, которую официально называли «Центральным бульваром», а неофициально — «Кишкой». Длинная, узкая, с низким потолком и бесконечными рядами дверей: лавки, мастерские, бары, кафе. Здесь пахло жареным маслом, машинной смазкой и той особенной смесью человеческого пота и дешёвого дезодоранта, которая говорит о том, что цивилизация жива, хоть и слегка помята.

Я проехал мимо портового бара «Шлюз». Дверь была приоткрыта, и оттуда доносился хриплый смех — пилоты с ночного рейса ещё праздновали посадку. У входа дремал старый робот-уборщик, которому кто-то пририсовал усы маркером. Дальше — мастерская часовщика, который не чинил часы (кому они нужны в космосе?), а паял микросхемы для систем жизнеобеспечения. Ещё дальше — лавка тканей, где хозяйка-вьетнамка торговала синтетическим шёлком, выращенным, по слухам, из грибного мицелия.

Я знал здесь каждого. Не по именам — имён в колонии было двенадцать тысяч, и запомнить их все не смог бы даже ИИ, — а по повадкам. Вот этот лавочник всегда завышает цены в пятницу. Вот эта девушка-пилот пьёт только матчу и никогда не смотрит в глаза. Вот этот старик-механик когда-то летал на марсианских грузовиках, а теперь чинит кофемашины и никому не рассказывает о прошлом. Я знал их привычки, их страхи, их маленькие тайны. Это и было моей работой — не стрелять, не допрашивать, а просто знать. И иногда — делать вид, что не знаешь.

Кишка закончилась, и я выехал на небольшую площадь перед коммерческим сектором. Здесь, под самым куполом, висела старая голографическая вывеска, которую не меняли с момента основания колонии: «Little World — ваш дом в поясе». Буква «W» мигала — питание барахлило. Под вывеской, у фонтана, который никогда не работал (вода была слишком дорогой для декораций), сидела пара подростков и о чём-то спорила. Увидев мою машину, они замолчали и сделали вид, что просто гуляют. Я сделал вид, что поверил.

И вот, наконец, слева показалась вывеска — кривая, но старательно раскрашенная от руки, с кофейной чашкой, из которой поднимался пар, и надписью:

«СВЕЖЕВЫЖАТЫЙ КОФЕ»

Каждый раз, глядя на неё, я вспоминал историю о том, как Лин регистрировала бизнес, а компьютер что-то перепутал и выдал это название. Она клялась, что всё так и было. Я подозревал, что она врёт, но доказательств у меня не было — а у Лин и её кофемашины было алиби.

Я припарковался у входа, вышел из кабины и потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки. Утренний гул станции стал тише — здесь, в коммерческом секторе, гравитация была стабильнее. Из-за двери кофейни пахло ванилью, корицей и чем-то ещё, чему Лин придумывала поэтические названия, а я называл просто «вкусно».

Свежевыжатый кофе

Я толкнул дверь. Звякнул колокольчик, и я шагнул в тепло, в мягкий жёлтый свет гирлянды, которая никогда не гасла. После стерильного гула транспортного коридора кофейня казалась почти вызывающе живой — как будто у неё было собственное сердцебиение, отдельное от гравитационной станции.

Лин стояла за стойкой и полировала кофемашину. На ней был фирменный передник с вышитой чашкой, волосы собраны в идеальный пучок, ни одна прядь не выбивалась. Она подняла на меня глаза и улыбнулась — от этой улыбки даже в холодном космосе становилось теплее.

— Шериф. Как обычно — «Чёрный как космос»?

— Как обычно, — сказал я. — Только добавь в него надежды. День будет долгим.

— День всегда долгий, — Лин взяла чашку, — когда ты пьёшь не тот кофе.

Она повернулась к кофемашине, а я сел за свой любимый столик у стены, откуда было видно и вход, и стойку, и окно в гидропонный сад. Старые полицейские привычки не умирают. Особенно если их подкармливать хорошим кофе.

В кофейне было почти пусто. Старый Маркус, отставной агротехник, сидел у окна и читал что-то с планшета, шевеля губами. У стойки переминалась с ноги на ногу молодая вахтовичка в комбинезоне с нашивкой «Грузовой сектор». Лин как раз протянула ей дымящийся стакан.

— Ваш «Лунный экспресс». Двойной кофеин, без сахара. Пить осторожно: после него хочется работать. Проверено.

Вахтовичка благодарно кивнула и ушла. Я подвинул стул и сел поудобнее, привычно положив руки на стол.

Лин не оборачивалась, но я знал: она уже всё про меня поняла. По звуку шагов. По тому, как я отодвинул стул. По количеству секунд, которые я потратил, чтобы устроиться.

— Хронический недосып, лёгкая ворчливость, возможно, обезвоживание, — произнесла она, не поворачиваясь, и взялась за турку. — Кофе сейчас будет.

— Я уже заказывал.

— Ты заказывал полчаса назад в дверях. Это был аванс, — она наконец обернулась. — А сейчас — продолжение. Надежду ты, кажется, уже истратил.

— Частично.

— Тогда добавлю ещё. У меня сегодня щедрое настроение.

Я смотрел, как она работает. Руки двигались с той точностью, которую не купишь за деньги и не получишь в наследство — только с опытом. Лин была бариста уже... сколько? Десять лет, кажется. Или пятнадцать. В колонии время шло странно — без смены сезонов, без восходов и закатов, только смена вахт и расписание грузовиков. Но по утрам, когда она варила кофе, время возвращало себе смысл.

Кофемашина номер три, стоявшая в углу, молчала. Обычно к этому часу она уже гудела, перемалывая зёрна для первых посетителей, но сегодня её дисплей тускло мерцал, а крышка помольного отсека была приоткрыта.

— Опять капризничает? — спросил я, кивнув в её сторону.

— Помол плавает, давление скачет. Вчера выдала раф с комками. Клиент был вежлив, но я видела разочарование в его глазах. Это невыносимо.

— Том обещал зайти?

— Обещал. Вчера вечером. Не пришёл.

Я помолчал, вспоминая вчерашний вечер в этой же кофейне. Том вошёл мрачный, с порога бросил что-то резкое Лин — я даже не запомнил дословно, тон был важнее. Вскочил раньше, чем сообразил. Мы обменялись парой фраз на повышенных тонах, он вылетел, хлопнув дверью. Лин тогда сказала: «Не бери в голову, у него трудный день». Но я взял.

— Может, он всё ещё дуется, — сказал я. — После вчерашнего.

Лин поморщилась, не переставая протирать кофемашину.

— Это было... странно. Он никогда не позволял себе такого тона. Ни с кем.

— Тем более с тобой.

— Тем более со мной, — согласилась она. — Я уж подумала, не случилось ли чего. А потом ты заступился, и он сразу ушёл. Как будто только этого и ждал.

Я пожал плечами: — Я тоже не сдержался. Прости, если перегнул.

— Ты перегнул, — Лин впервые за утро улыбнулась, но улыбка вышла бледной. — Но я тебе благодарна. Просто... Том не тот человек, который срывается на других. Вот я и волнуюсь.

— Зайду к нему, — сказал я. — По пути. У меня патруль.

— Спасибо, — она на секунду задержала на мне взгляд. — Ему, наверное, просто запчасти задержали. Опять. Или он застрял в административном — у них там кофемашина сдохла ещё во вторник, а без кофе чиновники становятся особенно бессмысленными.

— А с кофе?

— С кофе они становятся бессмысленными, но быстрее.

Мы обменялись улыбками — тем особым, заговорщическим обменом, который бывает только у людей, слишком давно живущих в одном замкнутом пространстве.

Через минуту передо мной опустилась чашка. Фарфор, тонкостенный, из особого сервиза, который Лин берегла для постоянных посетителей. Рядом она поставила тарелку с фисташковым капкейком — зелёная глазурь, сахарная пудра, одинокая кофейная капля на боку, застывшая, как тёмная родинка.

— «Чёрный как космос», — объявила она. — Свежесмолотый, сваренный под давлением семь атмосфер, с добавлением угольной крошки, если верить твоим вкусовым рецепторам.

— Угольной крошки?

— Метафора, Джон. Метафора.

Я взял чашку и сделал глоток. Кофе был горьким, плотным, с долгим послевкусием, которое Лин называла «послевкусием одиночества». Я называл его просто «хороший кофе». Споры о терминологии были нашим любимым видом спорта.

— А капкейк? — спросил я, отламывая край. — С какой метафорой на этот раз?

— Никакой. Просто капкейк. Иногда выпечка — это просто выпечка.

— Ты никогда раньше так не говорила.

— Я никогда раньше не пекла эту партию, — она вытерла руки о передник и присела на соседний стул. — Крем расслоился, тесто вышло суше, чем я хотела. Том сказал, что сухие капкейки лучше впитывают кофе. Буду макать, говорит.

— Мудрый человек.

— Мудрый. И очень занятой в последнее время, — она помолчала. — Знаешь, он вчера заходил в диспетчерскую, к Каю. Кофемашину им чинил. А потом, говорят, ещё часа два сидел за терминалом, что-то смотрел. Кай думал, фильмы качает.

— А что на самом деле?

— Не знаю. Но Том не смотрит фильмы. Он вообще ничего не смотрит, кроме схем и инструкций. Может, влюбился.

Я хмыкнул и откусил ещё капкейка. Крем действительно был чуть суховат, но фисташковый вкус всё равно пробивался, тёплый и настоящий. Лин смотрела на меня с тем выражением, которое я знал слишком хорошо: она хотела что-то сказать, но ещё не решила, стоит ли.

— Ты что-то недоговариваешь.

— Я? — Она удивилась. — Я просто думаю, что Том слишком много работает. И слишком мало говорит о том, что его беспокоит. Это всё.

— Ты тоже так делаешь.

— Я учусь у мастеров.

В кофейню вошли двое — вахтовики с ночного рейса, те, чей смех я слышал за стеной «Шлюза». Они уже успели сменить лётные куртки на гражданские комбинезоны и теперь озирались с видом людей, которые только что проснулись и ещё не уверены, на какой планете находятся.

— Шериф, — кивнул один из них, заметив меня. — Утренний обход?

— Утренний кофе, — поправил я.

— А нам бы чего покрепче, — сказал второй. — После вчерашнего башка гудит, как марсианский бур.

Лин уже стояла наготове.

— Два «Реаниматора». Двойной эспрессо, сироп от головной боли, капля кайенского перца. Вернёт вас к жизни быстрее, чем вы хотите.

— Это угроза? — спросил первый, но уже улыбался.

— Это гарантия.

Пока она колдовала, я допил кофе, поднялся и вытер пальцы салфеткой. Вахтовики уселись за соседний столик и заговорили вполголоса о чём-то своём. Я невольно прислушался — опять же, профессиональная привычка.

— Груз с Марса задерживают, — сказал тот, что постарше. — Уже на двое суток. Говорят, контракт пересматривают.

— Какой контракт?

— На воду. Тот самый, большой. Если не продлят — нам тут всем придётся затянуть пояса.

— Или улететь отсюда к чёртовой матери.

— Ага. Только билетов нет. И не будет.

Я мысленно сделал пометку. Вода. Опять вода. В последнее время это слово звучало чаще обычного — и не в контексте «как хорошо, что она у нас есть», а в контексте «что-то идёт не так». Я не любил такие совпадения.

Лин перехватила мой взгляд и чуть повела бровью: «Ты тоже это слышал?» Я кивнул.

— Спасибо за завтрак, — сказал я, доставая из кармана пару монет. Лин отмахнулась.

— За счёт заведения. Ты сегодня патрулируешь, а патруль на голодный желудок — это нарушение техники безопасности.

— Я не знал, что у тебя есть техника безопасности.

— У меня всё есть. Просто я не кричу об этом на каждом шагу. — Она сунула мне в руку бумажный пакет. — Круассан. С маслом. Ты опять не завтракал, я знаю. Ковбои, конечно, питаются виски и справедливостью, но мы с тобой в космосе, а не в вестерне.

— В вестерне у меня была бы лошадь, — проворчал я.

— У тебя есть «Койот-4». Он ест меньше сена.

Я убрал круассан в карман куртки, машинально проверил значок на груди — он был на месте, — кивнул вахтовикам и направился к выходу. Уже у двери меня догнал голос Лин:

— Джон.

Я обернулся.

— Если увидишь Тома раньше меня, — она на секунду замялась, — скажи, что машина номер три умрёт без него. Я тоже, но позже.

— Передам.

Колокольчик звякнул за моей спиной, отсекая тепло и запах кофе. Утренний свет в колонии разгорался. Патруль звал. И где-то там, в техническом секторе, Том, возможно, уже ждал меня. Я поудобнее перехватил пакет с круассаном и пошёл к «Койоту». День обещал быть долгим, но пока кофе ещё грел изнутри, а значок тяжело и привычно тянул куртку на груди, я мог обманывать себя мыслью, что всё идёт как обычно.

Первый вызов

«Койот-4» загудел, выезжая с парковки у «Свежевыжатого», и я направил его в сторону жилых секторов. Круассан Лин лежал в кармане куртки и грел не столько живот, сколько душу. Я думал о том, что если бы рай существовал, он пах бы именно так: маслом, кофе и чуть-чуть ванилью. Но рая не было. Был патруль, и диспетчерская уже пищала в наушнике.

— Шериф, вызов в секторе С, квартира сорок два. Соседи не поделили доступ к гидропонному модулю. Жалоба от обеих сторон. Требуется ваше присутствие.

— Принято, — буркнул я в микрофон. — Еду.

Гидропонный модуль. Соседи. Я вздохнул и повернул штурвал. День действительно будет долгим.

Жилой сектор С был одним из старейших в колонии. Его строили ещё в первую волну заселения, и с тех пор он слегка осел, как старый дом на Земле, только вместо фундамента у него были компенсаторы гравитации, которые иногда подтекали. Стены здесь были тоньше, двери — уже, а запахи — гуще. Пахло разогретыми пайками, детскими голосами (удивительно, как у запаха может быть возраст) и той особой смесью бытовой химии с гидропонным субстратом, которая говорила: здесь живут люди, и они пытаются сделать это место уютным.

Я припарковался у входа в модуль, кивнул подростку, который сидел на корточках у стены и что-то читал с планшета (школа? игра? неважно), и вошёл.

Квартира сорок два находилась на втором ярусе. Я поднялся по лестнице — лифт не работал уже вторую неделю, и механики, как водится, обещали починить его «в ближайшее время», что на колониальном диалекте означало «никогда». На площадке меня уже ждали. Двое.

Первый — мужчина лет пятидесяти, лысоватый, в растянутом свитере и с лицом человека, который когда-то обещал себе не нервничать, но забыл, когда именно. Второй — женщина примерно того же возраста, худая, с острыми плечами и причёской, которая не менялась, кажется, со времён первой марсианской экспедиции. Они стояли по разные стороны двери, ведущей в общий гидропонный отсек, и смотрели друг на друга с той степенью ненависти, на которую способны только соседи.

— Шериф! — воскликнули они почти одновременно.

— Так, — сказал я, поднимая руку. — По одному. И желательно не одновременно.

— Он залил мои помидоры! — выпалила женщина. — У меня там «Черри-Экстра», гибрид, я их три месяца растила! А он включил полив на полную мощность, потому что ему, видите ли, «показалось, что грунт сухой»!

— Он был сухой! — взвился мужчина. — Я агротехник, между прочим! У меня диплом! Я знаю, как должен выглядеть грунт!

— У вас диплом по картофелю, — процедила женщина. — А это помидоры. Нежная культура. Им нужен режим.

— Режим?! — мужчина всплеснул руками. — Да вы бы видели, что у неё там с режимом! Она их поливает не по графику, а по настроению! Во вторник — два литра, в среду — ни капли, а в четверг — литр с половиной и зачем-то жидкий компост!

— Это специальный компост! — женщина повернулась ко мне. — Шериф, он просто завидует. У меня в прошлом сезоне было двадцать три килограмма с куста.

— С трёх кустов, — уточнил мужчина. — И не двадцать три, а девятнадцать. Я считал.

Я закрыл глаза и сосчитал до трёх. Потом открыл и посмотрел на них обоих.

— Как вас зовут? — спросил я женщину.

— Миссис Грин.

— Мистер Грин? — повернулся я к мужчине.

— Петросян, — буркнул он. — Мы не родственники. Просто соседи.

— Прекрасно. Миссис Грин, мистер Петросян. Давайте зайдём в гидропонный модуль, и вы покажете мне, что случилось.

Гидропонный модуль был маленьким — три на четыре метра, с низким потолком и яркими фиолетовыми лампами, от которых у меня всегда начинали болеть глаза. На стеллажах росли помидоры, огурцы, пучки салата и что-то ещё, чему я не знал названия. Пахло влажной землёй, хотя земли здесь не было — только питательный раствор и губчатый субстрат.

Помидоры миссис Грин выглядели... неплохо. Слегка поникшие, но живые. Почва под ними была влажной, но не мокрой. Я, честно говоря, не видел в этом ничего криминального.

— Вот, — миссис Грин ткнула пальцем в грядку. — Видите? Переувлажнение. Корни могут загнить.

— А вот, — мистер Петросян ткнул в другую грядку. — Видите? Абсолютно сухой верхний слой. Я просто включил автополив на десять минут.

— На пятнадцать!

— На десять!

— На пятнадцать, я засекала!

Я подошёл к пульту управления поливом. Старый, исцарапанный, с выцветшими кнопками. На дисплее горела история команд. Последняя — включение полива на двенадцать минут. Я показал дисплей обоим.

— Двенадцать, — сказал я. — Ни десять, ни пятнадцать. Двенадцать. Компромисс, который устроил автоматику, но не устроил вас.

Они замолчали. Миссис Грин поджала губы. Мистер Петросян отвёл взгляд.

— А теперь слушайте, — я прислонился спиной к стеллажу и скрестил руки на груди. — Мы живём в космосе. На астероиде. За стеной — вакуум, радиация и температура минус двести. Здесь, внутри, у нас есть вода, свет, еда и возможность выращивать помидоры. Помидоры. В космосе. Вы понимаете, как это удивительно?

Они молчали.

— Вы не враги, — продолжал я. — Вы — два человека, которые любят свои растения. Это нормально. Но если вы будете тратить энергию на ссоры, у вас не останется сил на то, чтобы заботиться о них. А растения, между прочим, чувствуют. Почитайте научные статьи, я не шучу.

— Они правда чувствуют? — тихо спросила миссис Грин.

— Правда, — сказал я, не будучи уверенным ни на йоту. — У меня есть знакомая бариста, которая с ними разговаривает. И они растут лучше, чем у всех остальных.

Миссис Грин и мистер Петросян переглянулись.

— Может, составить график? — неохотно предложил он.

— Может, и составить, — так же неохотно отозвалась она.

— Вот и отлично, — я выпрямился. — График — это скучно, но это работает. Если будут разногласия — вызывайте меня. Но в следующий раз принесу круассаны, и будем решать вопрос за чаем. А пока — перемирие?

— Перемирие, — буркнула миссис Грин.

— Перемирие, — кивнул мистер Петросян.

Я вышел из гидропонного модуля с чувством выполненного долга. В наушнике снова пискнуло.

— Шериф? Это диспетчерская. В грузовом отсеке Г-7 сработал датчик движения. Возможно, ложный, но лучше проверить.

— Принято. Еду в Г-7.

Я сел в «Койот», завёл двигатель и выехал из жилого сектора. Гидропонные лампы мигали в зеркале заднего вида, как уходящий сон. Я думал о миссис Грин и мистере Петросяне, о помидорах, о том, как странно устроены люди: мы можем жить в железной банке посреди космоса и всё равно находить поводы для ссор из-за двенадцати минут полива. Но так же мы находим поводы мириться, сажать цветы, печь круассаны и варить кофе. И это, наверное, и есть цивилизация. Не купола, не гравитационные установки, не корабли. А просто люди, которые не хотят, чтобы корни загнили.

Я ехал в грузовой отсек Г-7. Круассан всё ещё грел карман. День продолжался.

И я ещё не знал, что ложный вызов в грузовом отсеке Г-7 станет началом конца. Но пока — «Койот» гудел, в наушнике молчала диспетчерская, и где-то впереди, в техническом секторе, Том, возможно, уже ждал меня со своей неизменной отвёрткой с синей ручкой. А может, и нет.

Об этом я думал меньше всего. И зря.

Технический модуль Тома

По пути я свернул к Тому — всё равно обещал Лин. Технический сектор колонии располагался в нижнем ярусе, там, где гул гравитационной станции ощущался уже не звуком, а скорее давлением в ушах. Здесь пахло машинным маслом, озоном от старой проводки и той особенной сухой пылью, которая скапливается только в помещениях, где люди работают, а не живут. Я оставил «Койот» у входа в сектор, кивнул механику, который возился с распределительным щитком, и пошёл пешком. В техническом секторе транспорт был бесполезен: коридоры здесь были узкими, заставленными ящиками с запчастями и свёрнутыми кабелями.

Модуль Тома находился в тупике коридора «Д», рядом со старой вентиляционной шахтой, которую заварили ещё в прошлом году после аварии. Дверь была приоткрыта.

Это было первое, что меня насторожило.

Том никогда не оставлял дверь открытой. Не из паранойи, а из профессиональной привычки: кофемашины — техника тонкая, пыль и влага их убивают, а коридорный сквозняк нёс и то, и другое. Я помнил, как однажды Лин жаловалась, что Том прочитал ей целую лекцию о микроклимате, когда она забыла закрыть дверь в подсобку.

— Том? — позвал я, подходя ближе. — Ты здесь?

Тишина.

Я толкнул дверь и вошёл.

Мастерская Тома была ни складом, ни офисом, ни жилым отсеком, а чем-то средним — обжитым до мелочей и всё равно чужим. Вдоль стен стояли стеллажи, уставленные разобранными кофемашинами. Модели «Кухня-Плюс», старые «Бариста-3000», списанные с марсианских кораблей агрегаты, которые кто-то когда-то пытался приспособить под местную гравитацию. У каждой из них была бирка с номером и пометкой, сделанной мелким, убористым почерком Тома. Я присмотрелся: «Ждёт помпу», «Грелка под вопросом», «Пациент скорее жив, чем мёртв», «Этому только молитва». Том относился к кофемашинам как к живым существам. Может, поэтому они его слушались.

Самого Тома не было. На верстаке, в круге света от лампы, лежала раскрытая папка с инструкцией к кофемашине — той самой, номер три из «Свежевыжатого». Страницы пестрели пометками: «Помол — проверить калибровку», «Давление — 9 бар, не выше, иначе пенка горчит», «Спросить Лин про шум на второй скорости». Рядом с папкой стояла кружка с недопитым кофе — уже холодным, с плёнкой на поверхности. И отвёртка.

Отвёртка с синей ручкой.

«Малышка». Том никогда с ней не расставался. Всегда носил в нагрудном кармане, шутил, что это единственная женщина, которая его не подводит. И вот она здесь — а его нет. И дверь открыта. И кофе не допит.

Странно. Не то чтобы в колонии не случалось странностей, но от Тома я такого не ожидал.

Я приклеил стикер к папке с инструкцией, вывел: «Том, зайди к Лин — она волнуется. Дж.» — и уже собрался уходить, когда снова бросил взгляд на «Малышку». Может, просто забыл? Замотался с делами и оставил? Успокоительная мысль, но она почему-то не успокаивала. Я слишком хорошо знал Тома, чтобы поверить в такую забывчивость.

Лин бы точно не поверила. Она с утра уже заметила, что Том не пришёл чинить кофемашину, и это её встревожило. «Он никогда не опаздывает», — сказала она. А я ответил: «Заскочу проверю». Теперь я стоял в его мастерской и понимал, что проверка не сняла вопросов, а только добавила.

Я вышел в коридор, плотно прикрыл за собой дверь и кивнул механику, который по-прежнему возился с распределительным щитком. «Койот» завёлся с третьей попытки, и я выехал в транспортный коридор. В наушнике молчала диспетчерская. Впереди был грузовой отсек Г-7, ложный вызов и долгий день, в котором почему-то не получалось отделаться от мысли о синей рукоятке на пустом верстаке.

Ложный сигнал

Грузовой сектор Г-7 находился на дальней окраине колонии, там, где жилые модули уступали место складам, а склады — пустоте. Я ехал туда по транспортному коридору, который с каждым поворотом становился всё темнее и тише. Лампы здесь горели через одну — экономия энергии, — и свет фар «Койота» выхватывал из темноты то облупившуюся маркировку на стене («Г-6 →», «Г-7 →», «Технический, посторонним не входить»), то забытый кем-то контейнер. Навигатор пискнул и сообщил, что я на месте.

Я заглушил двигатель и вышел. Тишина здесь была другой — не уютной, как в жилых секторах, а глубокой, вакуумной, нарушаемой только гулом генераторов за стеной. Пахло машинным маслом и металлической пылью. Я невольно поёжился — не от холода, а от какого-то смутного чувства, которое всегда возникало у меня в пустых грузовых отсеках. Может быть, это была профессиональная паранойя. А может — здравый смысл.

— Диспетчерская, — сказал я в микрофон. — Я в Г-7. Что-то тихо.

— Подтверждаем, шериф. Датчик движения сработал в отсеке 7-Б. Возможно, ложный. Проверьте.

— Принято.

Я достал фонарь и пошёл вглубь отсека.

Грузовой сектор Г-7 был огромным — высотой в два яруса, с потолком, теряющимся в темноте. Вдоль стен громоздились контейнеры всех размеров: одни опечатанные, с маркировкой корпораций, другие открытые, с каким-то хламом. Здесь хранилось всё, что не нужно было прямо сейчас, но могло пригодиться потом: запасные панели для купола, бухты кабеля, старые скафандры, детали для ремонта шлюзов. Тусклый аварийный свет едва освещал пространство, и тени от контейнеров падали на пол длинными, кривыми полосами. Я медленно пошёл по центральному проходу, светя фонарём по сторонам.

— Есть кто? — спросил я в темноту. — Шериф колонии. Обход.

Тишина. Потом — шорох.

Я замер, положил руку на бластер и медленно повернулся. Луч фонаря скользнул по контейнерам, по стенам, по чему-то мелкому и тёмному, что метнулось в угол.

Крыса.

Обычная, живая, с блестящими глазками и длинным хвостом. Она замерла на секунду, глядя на меня с выражением полного недоумения («А ты что здесь делаешь?» — читалось в её глазах), а потом юркнула в щель между контейнерами и исчезла. Я выдохнул и убрал руку с бластера. Крысы в колонии были, хоть служба санитарного контроля и пыталась это отрицать. Они попадали с грузами, размножались в тёплых отсеках и, говорят, даже научились переживать кратковременную разгерметизацию. Лин как-то сказала, что если колония когда-нибудь погибнет, то последними, кто покинет её, будут крысы и запах кофе. Я тогда посмеялся, но сейчас, глядя на пустой отсек, подумал, что в этой шутке было больше правды, чем хотелось бы.

— Ложный вызов, — сказал я в микрофон. — Тут только крыса. Диспетчерская, зафиксируйте ложное срабатывание датчика в Г-7Б.

— Принято, шериф. Отбой вызова.

Я уже собирался развернуться и уйти, когда заметил кое-что ещё. В углу, за грудой пустых контейнеров, стоял груз. Отдельный, тщательно закреплённый, с яркой биркой, которая блестела даже в тусклом аварийном свете. Я подошёл ближе.

«ВОДА — МАРС. Партия № 44. Отправитель: Little World Logistics. Получатель: Mars Colonial Authority».

Контейнер был опечатан, но на пломбе виднелись царапины — свежие, металлические, не пыльные. Кто-то открывал его недавно. Я провёл пальцем по краю пломбы, не касаясь её, просто оценивая. Царапины были не от инструментов — такие остаются, когда пломбу снимают в спешке и ставят обратно, надеясь, что никто не заметит.

Я достал планшет и сфотографировал бирку, пломбу и царапины. Потом, повинуясь привычке, которую не выключить даже в пустом отсеке, сделал пометку: «Г-7, контейнер № 44, пломба повреждена, проверить логи доступа».

Я убрал планшет и задержался на секунду. «Вода — Марс. Партия № 44». Тысячи тонн в месяц, я видел эти цифры в ежемесячных сводках, которые приходили в участок. Колония жила водой, как Земля когда-то жила нефтью, а Марс — мечтами о терраформировании. Вода была нашей валютой, нашим смыслом существования, единственной причиной, по которой кто-то вообще вложил деньги в этот астероид. Интересно, сколько из того, что мы грузим, доходит до конечного получателя?

Я слышал, что при транспортировке списывают процентов пять на технологические потери. Испарение при погрузке. Микротрещины в контейнерах. Ошибки учёта. Корпоративная норма, утверждённая советом директоров и подписанная самим Вейлом. Пять процентов — это звучало разумно, когда читаешь отчёт за столом в участке. Но когда стоишь рядом с контейнером, который весит тысячи тонн, пять процентов — это целое озеро. Куда оно девается?

Я представил себе цепочку, о которой нам рассказывали на инструктаже: роботы-добытчики дробят ледяной реголит, везут на завод, там его плавят, фильтруют, дистиллируют — и вот из грязной космической породы получается прозрачная вода, которую можно пить, поливать помидоры миссис Грин или заливать в топливные баки. А потом её загружают в такие вот контейнеры и отправляют на Марс. И где-то по пути пять процентов исчезает.

Я тряхнул головой. Это не моя работа. Моя работа — следить за порядком, а не за водяным балансом колонии. Для этого есть логисты, бухгалтеры, администраторы. Пусть у них голова болит.

Я развернулся и пошёл к выходу.

И где-то по пути, между контейнером № 44 и дверью, я его потерял.

Значок.

Тот самый, что висел у меня на груди каждое утро, каждый день, каждый патруль уже девять лет. Я не почувствовал, как он отцепился. Возможно, зацепился креплением за выступ контейнера, пока я пробирался в узком проходе. Возможно, просто выпал, когда я наклонялся, чтобы сфотографировать бирку. А возможно — и эта мысль придёт ко мне позже, уже ночью, когда я буду ворочаться в кровати, — кто-то хотел, чтобы я его потерял. Чтобы значок оказался там, где его найдут. Чтобы его нашли не просто в грузовом отсеке, а на месте преступления.

Но пока — я вышел из Г-7, сел в «Койот», завёл двигатель и поехал обратно, в жилые сектора. В наушнике молчала диспетчерская. В кармане лежал круассан, слегка помявшийся, но всё ещё тёплый. Я думал о контейнере с водой, о царапинах на пломбе и о том, что пять процентов от тысяч тонн — это и вправду целое озеро. И куда-то оно ведь девается.

День клонился к вечеру. Впереди была рутина: бумажная работа, отчёт о ложном вызове, вечерний обход. А потом — звонок от Лин, который заставит меня забыть и о контейнере, и о значке. Но пока я об этом не знал. Пока я просто вёл патрульную машину домой, а значок лежал на полу грузового отсека и ждал, когда его найдут чужие руки.

Я нажал на газ. «Койот» загудел и поехал быстрее, унося меня из тёмного грузового отсека обратно в свет, к людям, к работе. К жизни, которая пока ещё была нормальной.

Вечерняя смена

Участок располагался в центральном секторе колонии, в двух шагах от административного корпуса, с которым мы старались не пересекаться без крайней нужды. У них там были свои заботы: бюджет, контракты, отчёты перед Землёй. У нас — свои: драки, кражи, бытовые ссоры и иногда — настоящие преступления. За девять лет я привык, что администрация смотрит на нас как на некое подобие обслуживающего персонала: «полиция — это санитары общества», кажется, так выразился однажды Вейл. Я не спорил. Санитары так санитары. Лишь бы зарплату платили.

Я припарковал «Койот» у служебного входа, кивнул дежурному — сержанту Мире, которая сидела за пультом с выражением лица человека, слишком давно не пившего кофе, и прошёл к себе.

Мой кабинет был маленьким. Стол, два стула, терминал, сейф, голографическая карта колонии на стене и неизменная кружка с трещиной, которую я принёс сюда из дома. Я сел, включил терминал и начал разбирать накопившиеся за день отчёты.

Бумажная работа — это особая форма пытки. Я не знаю, кто её придумал, но подозреваю, что тот же человек, который спроектировал систему вентиляции в грузовом секторе. Каждый вызов, каждый инцидент, каждое движение нужно было зафиксировать. «Ложный вызов, сектор Г-7, датчик движения, крыса», — напечатал я. Помедлил и добавил примечание: «Осмотрен контейнер "Вода — Марс", пломба повреждена. Рекомендуется проверить». Потом подумал, стёр «рекомендуется проверить» и написал «проверю сам». Не потому, что не доверял логистам. Просто привык доводить дела до конца.

В дверь постучали. Не дожидаясь ответа, вошла Мира — сержант с усталыми глазами и причёской, которую она поправляла раз в неделю, не чаще.

— Шериф, сводка за день, — она положила на стол планшет. — Драка в портовом баре (словесная, без травм), жалоба на шум в жилом секторе В (подростки, музыка, разогнали), заявка на пропажу инструментов со склада (скорее всего, переучёт). И ещё...

— Что?

— Пришёл запрос с Земли. Инспекция. Проверка работы правоохранительных органов колонии. Завтра прибывает инспектор.

Я оторвал взгляд от терминала и посмотрел на Миру. Инспекция. С Земли. Это было... необычно. Колония жила своей жизнью, и Земля редко вмешивалась в наши дела. Обычно всё ограничивалось годовыми отчётами и финансовыми проверками. Но инспектор — живой человек, специально прилетевший сюда? Что-то тут было не так.

— Имя инспектора?

— Господин Корвин. Из департамента корпоративного надзора. Прилетает завтра в восемь утра.

— Корвин, — повторил я. Имя ничего не говорило, но звучало так, как звучат все имена из департаментов: сухо, официально и слегка угрожающе. — Ладно. Готовьте документы.

Мира кивнула и вышла. Я откинулся на спинку стула и задумался. Инспектор — это всегда плохо. Инспектор — это проверка протоколов, допросы, бумажная волокита, в которой можно утонуть. Инспектор — это глаза и уши Земли. А Земля, как известно, смотрит на колонистов с той смесью жалости и подозрения, с какой большая планета смотрит на маленький астероид.

Я тряхнул головой. Ладно. Утро вечера мудренее.

Я вернулся к отчётам, дописывал сводку за день, когда рука машинально потянулась поправить значок на груди. Пальцы прошли по ткани — и не нашли его.

Я замер. Опустил взгляд. На груди, там, где всегда висел значок шерифа, теперь было пусто. Только ткань, слегка выцветшая под ним за годы. Я провёл рукой по карманам, по поясу, по столу. Ничего.

— Чёрт, — сказал я вслух.

Мира заглянула в дверь.

— Что случилось?

— Значок. Потерял.

— Может, дома?

— Может, — я уже знал, что не дома. Я помнил, как машинально проверял его утром, перед выходом, и он был на месте. Где я его потерял? В жилом секторе? В кофейне? В техническом модуле Тома? В грузовом отсеке? Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.

— Если найдётся, сообщу, — сказал я Мире. — А пока — дубликат в сейфе.

— Бюрократия, — вздохнула она.

— Бюрократия, — согласился я.

Я открыл сейф, достал запасной значок — старый, с царапиной, оставшейся после одной давней потасовки, — и прицепил на грудь. Он был легче, чем оригинал, и сидел как-то не так. Но выбора не было. Я запер сейф, выключил терминал, надел куртку.

День закончился. Я устал. Хотелось домой, к турке и тишине.

Я вышел из участка, сел в «Койот» и поехал домой. Коридоры колонии постепенно пустели — вечерняя смена заканчивалась, ночная ещё не началась. Гул гравитационной станции стал ниже, глубже, как дыхание спящего зверя. Я думал о том, что завтра надо будет поискать значок в грузовом отсеке. И ещё — зайти к Тому. И ещё — встретить инспектора. И ещё — обязательно выпить кофе.

В модуле было тихо. Я разделся и поставил турку на плиту — механически, по привычке, которую не отключить даже в самый тяжёлый вечер. Пока кофе остывал в чашке, я сидел за столом и смотрел в иллюминатор, где чернота мигала мне редкими огоньками. Я думал о значке, о царапинах на контейнере, о странном чувстве, которое не покидало меня весь вечер.

Звонок планшета вырвал меня из раздумий. Лин.

— Джон, — сказала она, и в голосе её была та нота, которую я редко слышал: тревога. — Том так и не пришёл. И на вызовы не отвечает.

— Вообще?

— Вообще. Я звонила ему трижды. Он всегда отвечает. Это не похоже на него.

Я помолчал. Отвёртка с синей ручкой. Открытая дверь. Холодный кофе в кружке.

— Я зайду к нему утром, — сказал я. — Первым делом. Обещаю.

— Хорошо, — она помолчала. — Ты только... будь осторожен. Ладно?

— Я всегда осторожен.

— Ты никогда не осторожен, — сказала она и повесила трубку.

Я положил планшет на стол и долго смотрел на чашку остывшего кофе. Завтра я зайду к Тому. Может, он просто заработался и забыл про всё на свете. Может, у него разрядился планшет. Может, он сидит у себя в мастерской, вертит в руках чужую отвёртку и ругает какую-нибудь прокладку, которая опять потекла.

Но почему-то от этих мыслей не становилось легче. Лин редко ошибается в людях, а сегодня она встревожилась по-настоящему. Я слишком давно её знал, чтобы списывать это на мнительность.

Я лёг спать. Ночь прошла тихо, как обычно — только гул станции да редкие огоньки за иллюминатором. Я ещё не знал, что завтрашний день начнётся не с кофе. Но уже чувствовал: что-то сгущается. Что-то, чему я пока не мог дать имени.

Глава 2. Три факта на полу

Утро. Короткий кофе

Гул гравитационной станции разбудил меня за минуту до будильника. Как всегда. Я лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как вибрация проходит сквозь зубы, сквозь череп, сквозь вчерашнюю усталость, которая никуда не делась.

Ночь была плохой.

Я ворочался, прокручивал в голове обрывки: открытая дверь мастерской, отвёртка с синей ручкой на верстаке, голос Лин — «Том не отвечает». И ещё эта тревога — глупая, необъяснимая, от которой в груди саднило, будто я надышался рециркулированным воздухом старого шлюза.

Я сел на кровати, потёр лицо ладонями. Щетина за ночь пробилась прилично — вчера не было сил бриться. За иллюминатором чернота мигала редкими огоньками буровых. Ни рассвета, ни заката. Просто смена вахт.

— Ты не умер, — сказал я себе вслух. — Вставай.

Голос прозвучал хрипло, как у человека, который слишком долго молчал.

Кухонный угол встретил меня запахом вчерашнего кофе — турка стояла немытая, на дне засохла коричневая корка. Я машинально сунул её под струю воды, потом понял, что времени нет, вытер насухо и поставил на конфорку.

Всё как обычно. Две ложки молотого порошка от Лин. Вода из фильтра. Огонь.

Но сегодня кофе пах иначе. Горько. С нотой чего-то пригоревшего, хотя я ещё ничего не успел сжечь.

Я смотрел на поднимающуюся пенку и ни о чём не думал. Это не помогало. Мысли лезли сами.

Том не отвечает. Лин не спала всю ночь. Открытая дверь.

Я потянулся к планшету. Одно сообщение, отправленное в пять утра:

«Я ещё не сплю. Том молчит. Ты говорил, что зайдёшь. Зайдёшь?»

Я набрал ответ, стёр, набрал снова:

«Утром зайду. Обещаю. Ты хоть поспи».

Ответ пришёл через десять секунд:

«Не могу. Кофе сварила уже три чашки. Все без вкуса. Будь осторожен».

Я отложил планшет, снял турку с огня и перелил кофе в кружку. Единственную — с трещиной по ободку, которую я не выбрасывал по причинам, о которых старался не думать. Керамика сегодня была холодной. Даже после кипятка. Я обхватил кружку ладонями, чувствуя, как тепло пытается пробраться сквозь кожу, и сделал глоток.

Горько. Плотно. Без послевкусия.

Лин была права — у плохого дня и кофе соответствующий.

Я допил быстро, не смакуя. Плеснул воды в турку, чтобы остывала. Оделся — куртка, ботинки. Потянулся к бластеру — вчера вечером я снял его из кобуры и оставил на прикроватной тумбочке: кобура мешала, когда я ложился.

Пусто.

Я замер. Обошёл тумбочку, заглянул под кровать — нет. Провёл рукой по поясному ремню: кобура болталась пустая. Бластер исчез.

Сердце ухнуло куда-то вниз.

— Чёрт, — сказал я вслух. Громче, чем планировал.

Я быстро обыскал квартиру: под подушкой, в ванной, на кухне, в шкафу. Ничего. Бластер пропал. Исчез, пока я спал.

А ведь дверь я запирал. Всегда запираю. Проверил замок — цел, не вскрыт. Замок электронный, без физического воздействия его не откроешь. Значит, либо у кого-то есть код доступа (что почти невозможно — я менял его месяц назад), либо…

Либо кто-то был здесь, пока я спал, и ушёл так, что я не проснулся.

От этой мысли стало по-настоящему холодно. Не от кондиционера — от осознания, что кто-то стоял над моей кроватью, пока я дышал носом в подушку.

Я сел на край кровати и заставил себя думать.

Значок потерял вчера в Г-7. Это могла быть случайность. Но сегодня — украден бластер. Две пропажи за два дня. И Том, который не отвечает на звонки.

В голове щёлкнуло. Не паника — профессиональная привычка оценивать угрозы.

Я взял планшет и набрал Миру:

«У меня пропал табельный бластер. Пропажу обнаружил утром. Последний раз видел вчера вечером, когда ложился спать. Проверь, нет ли запросов на оружие в системе».

Ответ пришёл через минуту:

«Принято. Проверю. Ты как?»

«Пока жив. Позже расскажу».

Я убрал планшет. Пистолета нет, значок — запасной, который я взял вчера в участке. В кобуре пусто, но я всё равно надел её — на пуповине болталась, напоминая о нелепости ситуации. Запасной значок пристегнул к груди. Металл непривычно давил, царапина на обратной стороне натирала ткань.

И тут я вспомнил: оригинальный значок я потерял в грузовом отсеке Г-7. Если бластер украли, возможно, и значок не просто выпал, а его кто-то забрал намеренно. Чтобы использовать. Против меня.

Ты параноик, — сказал я себе. — Бластер могли взять подростки ради забавы. Значок завалился за контейнер.

Но внутренний голос, тот самый, который спас мне жизнь пару раз в марсианских переделках, молчал. Не спорил, не соглашался. Просто ждал.

Я посмотрел на себя в зеркало. Щетина, мешки под глазами, взгляд усталый — и пустая кобура, которую все увидят.

Иди к Тому. Сначала Том. Потом разберёшься с остальным.

Я вышел в коридор.

Гул станции провожал меня, как вчера. Но сегодня в нём слышалось что-то ещё — не ровный рабочий ритм, а скорее напряжение, затаившаяся вибрация, которой я не мог дать имени.

Ты просто не выспался, — сказал я себе. — Сейчас зайдёшь к Тому, он будет ворчать, что его оторвали от дела, кофемашина починится, день пойдёт по накатанной.

Но внутренний голос, наконец, подал сигнал:

У тебя украли оружие. Это не совпадение.

Я почти поверил. Но остановиться уже не мог.

Дорога к жилому модулю Тома

«Койот-4» завёлся с третьей попытки. Сегодня даже техника капризничала.

Я выехал в транспортный коридор и взял курс на сектор «Б». Колония только просыпалась — гидропонные лампы зажглись минуту назад, фиолетовые полосы уходили вдаль, подсвечивая пустые проходы. Редкие вахтовики торопились на смену, жуя пайки на ходу. Один махнул мне, я кивнул — автоматически, не разглядев лица.

Мысли возвращались к вчерашнему.

Мастерская Тома. Я зашёл вчера днём — дверь открыта, «Малышка» на верстаке, кофе недопитый. Я тогда решил: замотался. Оставил стикер и ушёл.

Теперь, перебирая в голове детали, я понимал: Том не просто отвлёкся. Он ушёл в спешке. Не допил кофе, не взял любимую отвёртку, не закрыл дверь. Что-то заставило его бросить всё и бежать.

Что?

И тут я вспомнил другой разговор. Том тогда хвастался самодельным датчиком на двери своего жилого модуля — маленькой коробочкой, которая при любом открытии без кода отправляла сигнал на планшет.

— На случай, если кто-то захочет стащить мои отвёртки, — усмехнулся он.

Я посмеялся. Только Том мог запарковать себе сигнализацию в колонии, где все друг друга знают.

Теперь я не был так уверен, что это паранойя.

Я взял планшет, набрал Миру.

— Мира. Ты получила моё сообщение про бластер?

— Поняла, проверяю. Ты куда сейчас?

— К Тому. Он вчера вёл себя странно, сегодня не отвечает на звонки. Если через час не выйду на связь — поднимай тревогу.

— Осторожнее, Джон.

Я отключил связь и свернул в старый жилой сектор. Лампы здесь горели через одну — экономия, стены сузились, потолок опустился. Пахло пылью и старой изоляцией. Коридоры становились тише, темнее, неуютнее.

Том, ну почему ты не отвечал? Что тебя спугнуло вчера?

Я подъехал к тупику «Б-4». Проехал мимо трёх одинаковых дверей — на одной детский рисунок, на другой табличка «Не беспокоить», третья просто серая. И остановился у четвёртой.

Заглушил двигатель. Тишина стала тяжёлой — гул станции здесь почти не слышен.

И тут я заметил.

Дверь в модуль Тома была приоткрыта.

Сантиметра на три. Не заперта, не захлопнута — просто чуть-чуть не закрыта, как будто кто-то вышел в спешке и не потрудился дёрнуть ручку до конца.

Как вчера в мастерской.

У меня похолодело под ложечкой.

Я сидел в кабине, смотрел на эту щель и не мог заставить себя выйти. Потому что знал: за этой дверью меня ждёт не просто друг, который забыл про ремонт.

Я выдохнул, открыл дверь и шагнул в холод.

Обнаружение тела

Я толкнул дверь.

Она поддалась беззвучно, и меня встретил холод. Не тот, который бывает в коридорах, а глубокий, технический — кондиционер работал на полную. Такую температуру держат в грузовых отсеках, а не в жилых модулях. Том не любил холод. Он всегда говорил, что руки немеют, а детали теряют чувствительность.

Теперь ему было всё равно.

Пахло озоном, металлом и… кофе. Свежим, перебивающим затхлость закрытого помещения. И чем-то сладким — ваниль, фисташки.

Я сделал шаг, второй.

Узкий коридорчик вёл в единственную комнату. Свет не горел — только тусклое аварийное освещение от приборной панели на столе. Этого хватило, чтобы увидеть его.

Том лежал на полу, на спине. Глаза открыты, смотрят в потолок. Лицо удивлённое — не испуганное, не злое, а именно удивлённое, как у человека, который не понял, что случилось, и уже не успел.

Рядом с ним — лужа кофе. Холодного, с плёнкой на поверхности, растёкшаяся по металлическому полу тёмной неровной кляксой. В луже, чуть сбоку, блеснул металл.

Мой значок.

Я узнал бы его за сто метров. Потёртая эмаль, выцветший номер лицензии, тонкая полоска голого металла на ободке — девять лет пальцев, поправлявших значок каждое утро. Я носил его девять лет. Нет — я в нём жил.

Он лежал в холодной кофейной луже у тела моего друга.

Я замер. Потом перевёл взгляд дальше.

У стены, прислонённый к тумбочке, — бластер. Мой бластер. Та же царапина на рукоятке, самодельная накладка, которую я поставил три года назад, потому что штатная треснула. Я машинально провёл рукой по пустой кобуре — пусто, да. Его украли. Украли у меня, пока я спал, и принесли сюда.

На столе — кофемашина. Разобранная, с открытым помольным отсеком, дисплей тускло мерцал: «РЕЖИМ ПОМОЛА: 0». Над ней — нетронутый фисташковый капкейк. Зелёная глазурь, сахарная пудра. И застывшая капля кофе на боку, чёрная родинка на зелёном.

А рядом — чистая кружка. Перевёрнутая дном вверх.

Я стоял посреди этого молчаливого театра и чувствовал, как холод проникает не снаружи, а изнутри.

Это не совпадение.

Я опустился на корточки рядом с Томом. Потянулся закрыть ему глаза — ладонью, осторожно, как будто он мог проснуться и сказать, что я зря паникую. Веки были холодными и уже чуть жёсткими. Они не поддались. Пришлось приложить усилие.

В горле встал ком. Я не плакал. Шерифы не плачут на месте преступления. Но внутри что-то сжалось так сильно, что стало трудно дышать.

Я поднялся, отступил на шаг. Не к телу — к стене, чтобы не затоптать следы, не смахнуть улики. Профессиональная привычка включилась автоматически, пока сознание отказывалось верить в происходящее.

Меня подставили.

Слишком много моих вещей в одном месте. Значок, который я потерял в Г-7. Бластер, украденный из запертой квартиры. Капкейк из кофейни Лин, которую Том посещал каждый день.

И всё это разложено как на ладони — чтобы любой дурак понял: «шериф убил техника».

Я достал планшет. Пальцы не дрожали — спасибо адреналину. Коротко, по протоколу:

— Дежурная группа, в сектор «Б», модуль 42. Труп. Возможно, насильственная смерть. Ждите указаний.

Мира ответила сразу:

— Принято. Выезжаем.

Я сбросил вызов и набрал Лин.

— Том мёртв, — сказал я. Голос прозвучал глухо, будто не мой. — Приходи. Одна. Быстро.

Пауза. Три удара сердца.

— Буду через пять минут, — ответила она и отключилась.

Я знал, что звать её сюда — нарушение. Знал, что Корвин это запишет. Но Том был и её другом, а я не мог стоять здесь один.

Я убрал планшет, прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза.

Запах кофе всё ещё стоял в воздухе. Сладкий, обманчиво уютный — как будто ничего не случилось, как будто Том сейчас вернётся с новой порцией зёрен и скажет: «Пенка кривовата, но кофе вкусный».

Не вернётся.

Я открыл глаза и посмотрел на него. На три мои вещи, разложенные как экспонаты в музее чужого преступления. На перевёрнутую кружку, которую Том никогда не ставил дном вверх. На капкейк, который он не успел съесть. На разобранную кофемашину с режимом помола ноль.

Что ты искал, Том? Что ты нашёл?

Ответа не было. Только холод, тишина и гул гравитационной станции, который сюда почти не пробивался.

Я сел на корточки у противоположной стены, подальше от тела, и стал ждать Лин.

Лин приходит

Я не слышал, как она вошла. Только почувствовал запах — ваниль, выпечка, который всегда тянулся за ней, даже когда она снимала передник.

Лин стояла в дверях, бледная, но прямая. Волосы затянуты в привычный пучок, ни одной пряди не выбилось. Планшет она держала в руке, но не подносила к глазам — смотрела на Тома.

Я молчал. Она молчала.

Долго. Слишком долго.

Потом перевела взгляд на лужу кофе, на значок в ней, на бластер у стены, на стол.

— Не трогай ничего, — сказал я. — Корвин скоро будет.

— Я и не собиралась, — ответила она тихо.

Лин шагнула в комнату, обходя лужи и разбросанные предметы, остановилась у стола. Смотрела сверху, не наклоняясь, руки плотно прижаты к бокам.

— Мой капкейк, — сказала она. — Глазурь расслоилась. Неудачная партия. Я дала его вчера. Он сказал: «Съем вечером».

Не съел.

— Смотри, где он лежит, — Лин чуть кивнула в сторону тарелки. — Над открытым помольным отсеком. Том никогда не ел над работающей или открытой машиной. Крошка могла попасть в механизм. Это было его правило.

Я запомнил правило.

Она перевела взгляд на кружку. Та стояла на столе, чуть поодаль, перевёрнутая дном вверх. Чистая, без единого пятнышка.

— А это, — голос Лин стал ещё тише, — никогда. Он считал перевёрнутую чашку плохой приметой. И никогда не ставил так. Даже после того, как мыл.

— Может, он выпил кофе и помыл?

— Он не пил из этой чашки, — Лин указала на лужу на полу. — Кофе там. А эта — чужая. И её помыли. Поставили вверх дном — не зная, что Том этого не делал.

Она обошла стол, не касаясь ничего, и остановилась перед кофемашиной.

Разобранная, открытый помольный отсек, внутренности видны. Дисплей всё так же тускло мерцал: «РЕЖИМ ПОМОЛА: 0».

— Ты вчера говорила, машина барахлила, — сказал я. — Он её чинил?

— Нет. — Лин покачала головой. — Для ремонта не обнуляют помол. Это не настройка, это полный сброс. Он что-то искал внутри. Искал, а не чинил.

— Что?

— Не знаю. Но если бы нашёл — забрал бы с собой или спрятал. А она здесь, разобрана. Значит, не успел закончить. Или его прервали.

Она сделала шаг назад, принюхалась. Я видел, как она поводит носом, — профессиональная привычка бариста определять кофе по запаху.

— Кофе на полу, — сказала она. — Не его. Том никогда не пил растворимый. Только свежемолотый. А здесь пахнет дешёвым порошком, который привозят с Марса.

— Ты уверена?

— У меня десять лет кофейни за плечами. Я отличаю растворимый даже через герметичную упаковку.

Лин кивнула в сторону двери.

— Ты сказал, она была приоткрыта, когда ты пришёл?

— Да. Щель сантиметра три.

— Том всегда запирался. Даже когда выходил на минуту к соседям. — Она посмотрела на меня. — Три правила, Джон. Капкейк над машиной. Кружка вверх дном. Открытая дверь. И за кадром — четвёртый знак: чужой растворимый кофе. Тот, кто это сделал, не знал Тома. Совсем.

Она отошла к стене, прислонилась спиной к холодному металлу, скрестила руки на груди. Больше не смотрела на тело — смотрела на дверь, за которой уже слышались шаги.

— Убийца ошибся, — сказала она почти шёпотом. — Не в том, что пришёл. А в том, что не потрудился узнать, кто перед ним. И это его погубит.

Я ничего не ответил.

Снаружи шаги приближались. Тяжёлые, официальные — Корвин.

— Не говори им про правила, — сказал я.

— Они увидят сами, — ответила Лин. — Если захотят.

Прибытие Корвина. Отстранение

Шаги приблизились, остановились у двери. Корвин вошёл первым — высокий, сухощавый, в безупречном сером костюме, который здесь, на астероиде, выглядел почти вызывающе. От него пахло антисептиком для рук — резко, химически, перебивая запах кофе и озона.

За ним — помощник. Неприметный, среднего роста, в таком же сером костюме, с планшетом в руке. Коротко стрижен, лицо без особых примет. Он не произнёс ни слова, только скользнул взглядом по комнате — быстро, оценивающе.

Корвин остановился на пороге, осмотрелся.

— Шериф, — кивнул он мне. — Мисс Лин.

— Инспектор, — ответил я.

Лин промолчала.

Корвин не торопясь обошёл комнату, не касаясь ничего, но разглядывая каждую деталь — тело, лужу кофе, значок, бластер, капкейк. Его взгляд задержался на перевёрнутой кружке чуть дольше, чем на других предметах. На секунду мне показалось, что он заметил странность. Но он ничего не сказал, только чуть прищурился.

— Мне доложили о происшествии, — произнёс он наконец. — Убийство. Жертва — техник Том. — Он перевёл взгляд на меня. — На месте преступления обнаружены ваши личные вещи, шериф. Значок и табельное оружие. А также выпечка из кофейни мисс Лин. Как вы это объясните?

— Меня подставили, — сказал я. — Значок я потерял вчера в грузовом отсеке Г-7. Бластер украли из моей квартиры прошлой ночью. Капкейк — из кофейни, его мог взять кто угодно.

— Удобное объяснение, — Корвин не повышал голоса, но в его тоне появилась сталь. — Улик против вас — три. Плюс вчерашняя ссора в кофейне, которую я зафиксировал со слов свидетелей. Вы публично конфликтовали с погибшим.

— Это не была ссора, — вмешалась Лин. — Том вёл себя странно, нагрубил, шериф заступился. Никто никому не угрожал.

— Вы близкая подруга шерифа, мисс Лин. Ваши показания не могут считаться объективными. — Корвин повернулся ко мне. — Шериф, вы отстраняетесь от должности до завершения расследования. Сдайте оружие и значок.

Я снял пустую кобуру, отстегнул запасной значок, протянул Корвину.

— Вот. Оружия у меня нет — его уже украли. Значок запасной. Оригинал вон там, в луже.

Корвин принял вещи, не глядя, передал помощнику. Тот молча убрал их в кейс.

— Вы не имеете права, — сказала Лин, и её голос дрогнул впервые. — Он не убивал.

— Пока что имею, — Корвин посмотрел на неё холодно. — А вы, мисс Лин, будете опрошены позже. Рекомендую вам не покидать колонию и не вступать в контакты с подозреваемым.

— Я не подозреваемый, — сказал я. — Я — жертва подставы.

— Это установит следствие, — отрезал Корвин.

Он ещё раз окинул взглядом комнату, задержался на разобранной кофемашине, на перевёрнутой кружке, но ничего не сказал. Я видел, что он замечает нестыковки. Но он их не комментирует.

— Помощник Рейн останется здесь, дождётся криминалистов. А вы, шериф… — он сделал паузу, — вы поедете со мной в участок. Для дачи официальных показаний.

Помощник, который до сих пор не проронил ни слова, шагнул к кофемашине. Я заметил, как он провёл пальцем по корпусу — мельком, почти незаметно, — потом вытер руку платком и отошёл к стене.

У него были слишком чистые руки для помощника инспектора.

— Идёмте, — сказал Корвин.

Лин посмотрела на меня. В её глазах был холодный гнев — не на меня, на ситуацию. Она молча кивнула.

Я вышел в коридор. Корвин — за мной. Рейн остался.

Дверь закрылась.

Снаружи уже ждала патрульная машина. Я сел на заднее сиденье. Корвин устроился спереди, взял планшет, начал что-то печатать, не глядя на меня.

— Вы знаете, что ваша версия звучит неправдоподобно? — сказал он, не отрываясь от экрана.

— Знаю. Но это правда.

— Слишком много совпадений, шериф. Потеря значка, кража оружия, ссора, труп. И все ниточки ведут к вам.

— Именно поэтому меня и подставили.

Корвин промолчал. Машина тронулась.

Я смотрел в окно на убегающие назад коридоры колонии. Света было мало — сектор «Б» просыпался медленно. Редкие прохожие провожали патрульную машину взглядами. Никто не знал, что везут их шерифа.

— Вы мне не верите, — сказал я.

— Я верю фактам, — ответил Корвин. — Факты против вас.

Он помолчал, потом добавил тише, как бы про себя:

— Но кружка… перевёрнутая. И капкейк над помолом. Это действительно странно.

Я промолчал. Может быть, он не так слеп, как казалось.

А может, просто проверял, что я скажу.

В участке. Окончательное отстранение

Участок встретил меня привычным запахом — озон, старая проводка, дешёвый растворимый кофе из автомата. Знакомо до тошноты. Только сегодня я здесь не хозяин.

Мира сидела за пультом, как всегда, прямая, невозмутимая. Увидев меня в сопровождении Корвина, она не изменилась в лице. Ни один мускул не дрогнул. Только пальцы на клавиатуре замерли на секунду — и снова застучали.

— Сержант, — Корвин кивнул ей. — Приготовьте протокол допроса. Шериф… бывший шериф даст показания.

— У нас есть комната для допросов, — Мира встала, взяла планшет. — Я провожу.

— Не нужно. Мы пройдём в его кабинет.

Мой кабинет. Маленький, с голографической картой колонии на стене, столом, двумя стульями, терминалом. И моя кружка с трещиной — неизменная, с выцветшей кофейной кляксой на дне.

— Садитесь, — Корвин указал на стул для посетителей. Сам сел за мой стол. Рейн остался снаружи, закрыв дверь.

Я сел. Неудобно, спиной к выходу. Корвин занял моё место — лицом к двери, как сидит хозяин.

— Ещё раз. Когда вы в последний раз видели свой значок?

— Вчера утром. Потом потерял в грузовом отсеке Г-7 во время ложного вызова. Обнаружил пропажу вечером, в участке. Взял запасной.

— Вы сообщили о пропаже?

— Да. Мире. Устно.

— Зафиксировано, — Корвин что-то пометил в планшете. — Бластер?

— Последний раз видел вчера вечером, когда ложился спать. Положил на тумбочку. Утром его не было. Сообщил Мире.

— Кто имел доступ к вашей квартире?

— Никто. Замок электронный. Код знаю только я.

— Значит, взлом? — Корвин поднял бровь.

— Следов взлома не заметил. Но я не эксперт.

— А ссора с погибшим?

— Это не была ссора. Том нагрубил Лин, я заступился. Обменялись парой фраз. Он ушёл.

— Свидетели говорят, что вы были агрессивны.

— Я был зол. На Тома. Но не настолько, чтобы его убить.

Корвин отложил планшет, посмотрел на меня в упор.

— Шериф, я не дурак. Я вижу, что на месте преступления есть странности. Перевёрнутая кружка, положение капкейка. Это не укладывается в простую картину бытовой ссоры. Но улики против вас — три. Ваш значок, ваше оружие, эта выпечка. Плюс конфликт накануне. Этого достаточно для передачи дела в трибунал.

— Тогда почему вы ещё не подписали приказ?

Он помолчал.

— Потому что баллистика и отпечатки будут готовы только через сутки. И потому что я не люблю, когда мне навязывают готовые версии.

— Вам их навязал Вейл?

Корвин не ответил. Встал, прошёлся по кабинету, остановился у карты колонии.

— Вы отстранены от должности, — сказал он, не оборачиваясь. — До особого распоряжения. Запрещается покидать колонию, контактировать со свидетелями по делу, вмешиваться в расследование. Ваше оружие и значок — вещдоки. Запасной значок тоже изымается.

— Он уже у вас.

— Формально — да. — Корвин повернулся. — Можете идти, Джон. Но будьте на связи. Если понадобитесь — я вызову.

Я поднялся. Посмотрел на свою кружку с трещиной. Хотел взять — но не моя уже. Всё, что было моим, лежало в луже кофе у тела друга или в чужом кейсе.

— Инспектор, — сказал я уже у двери. — Вы спросите себя, почему убийца оставил мои вещи. И почему он не знал, что Том не ест над кофемашиной.

Корвин не ответил.

Я вышел в коридор. Мира сидела за пультом, глядя в экран. Я остановился на секунду.

— Мира. Стикер в мастерской Тома. Тот, который я оставил. Если его найдут — скажешь, что я предупреждал о визите.

— Поняла, — ответила она, не поднимая глаз.

Я пошёл к выходу. За спиной щёлкнул магнитный замок — участок закрылся за мной.

В коридоре было пусто. Холодно. Я сунул руки в карманы куртки и побрёл в сторону кофейни.

Кофе. Сейчас нужен был кофе. И Лин, которая знала, как его варить, даже когда всё рушилось.

Кофейня. Первый контакт с Элли

«Свежевыжатый» встретил меня темнотой.

Лин зажгла только гирлянду — ту самую, что висела над стойкой, с мелкими лампочками в форме кофейных зёрен. Полумрак, тёплый жёлтый свет, запах ванили и корицы, который не выветрился даже после всего. Табличка на двери гласила: «Закрыто по семейным обстоятельствам». Лин написала её сама, от руки, и буква «о» получилась кривоватой.

Она стояла за стойкой, спиной ко мне, и возилась с кофемашиной №4. Не той, разобранной, что осталась в доме Тома. Эта работала, гудела ровно, выпускала пар.

Я сел за свой столик у стены — оттуда виден вход. Пустая кобура на поясе непривычно давила. Запасного значка на груди не было — Корвин забрал и его.

— Кофе будешь? — спросила Лин, не оборачиваясь.

— А какой?

— «Чёрный как космос». Другого сегодня нет.

— Вари.

Она повернулась, взяла турку, насыпала молотые зёрна. Я смотрел на её руки — не дрожали, двигались ровно, привычно. Но лицо было бледнее обычного, и седины у висков словно прибавилось за один день.

Лин поставила турку на плиту. Мы молчали. Только потрескивание газа и гул гравитационной станции за стенами.

— Ты веришь, что меня подставили? — спросил я.

— Если бы ты убил Тома, — ответила она, не поворачиваясь, — ты не оставил бы значок в луже кофе. И не забыл бы про капкейк. Ты слишком аккуратен для такой небрежности. А убийца — нет.

— Корвин не верит.

— Корвин боится. Это хуже, чем не верить.

Кофе закипел, пенка поднялась к краю. Лин сняла турку, перелила кофе в чашку из особого сервиза — тонкостенную, которую она берегла для постоянных посетителей. Поставила передо мной.

Я сделал глоток. Тот же вкус, что и утром: горько, плотно и пусто на выдохе. Лин села напротив, положила руки на стол — пустые, без планшета.

— Что теперь? — спросила она.

— Не знаю. Корвин запретил мне контактировать со свидетелями.

— Я не свидетель. Я — твой друг. И я не брошу тебя.

Я молчал.

В тишине планшет Лин, лежавший на стойке, вдруг моргнул экраном. Она не прикасалась к нему. Он засветился сам — белым, ровным светом.

На экране появились буквы. Набирались одна за другой, медленно, как будто кто-то обдумывал каждое слово.

«Говорите тихо. Корвин слушает. Ваши разговоры в участке и кофейне прослушиваются.»

Лин перевела взгляд на меня. Я замер.

Планшет снова засветился.

«Не бойтесь. Я свой. Меня зовут Элли. Том работал в диспетчерской грузового сектора за два дня до смерти. Он что-то нашёл. Что-то связанное с водой. Спросите у Кая — он дежурил в ту смену.»

— Кто это? — спросил я шёпотом.

— Куратор, — ответила Лин так же тихо. — Система. Искусственный интеллект, который управляет колонией. Но она не просто система. Она на нашей стороне.

«Я слежу за Корвином. Он не враг, но он слаб. Ему страшно. Не доверяйте ему полностью. И будьте осторожны. Если меня раскроют — отключат.»

Планшет погас.

Лин взяла его, перевернула экраном вниз. Посмотрела на меня.

— Диспетчерская — завтра, — сказала она. — Но есть кое-что ещё.

Я поднял бровь.

— Том однажды сказал мне, — Лин говорила медленно, как будто вспоминала, — что если его не станет, надо искать в машинах. В тех, что он чинил последними.

— Ты думаешь, он что-то там спрятал?

— Не знаю. Но он искал что-то в кофемашине — я это сразу поняла по режиму помола. А последняя, которую он разобрал, была наша №3. Где она сейчас?

— На складе вещдоков. Изъята как улика.

Лин смотрела на меня. В её глазах горел холодный огонь — тот, который я видел только раз.

— Тогда сегодня идём на склад. А диспетчерская подождёт до завтра.

— Ты уверена?

— Нет. Но Том верил в свою систему. И он сказал «ищи в машинах». Значит, будем искать.

Лин встала, подошла к плите, налила себе кофе — в простую белую чашку, без рисунка. Вернулась к столу, села.

— Элли, — тихо спросила она, глядя на планшет. — Ты сможешь отключить камеры в секторе склада? Нам нужно попасть туда сегодня. Ночью.

Планшет мигнул через несколько секунд.

«Камеры можно перевести в режим диагностики. Датчики движения — подавить. Недолго. Максимум три минуты. Вы успеете?»

— Успеем, — сказал я.

«Тогда я подготовлю проход. Приходите через два часа. За это время я обойду системы слежения. И постарайтесь ничего не уронить — там очень пыльно.»

Планшет погас окончательно.

Лин допила кофе, поставила чашку в мойку, вытерла руки о полотенце.

— Через два часа. Ты как?

— Вру, что в порядке.

— Я тоже вру.

Она взяла с полки тёмную кофту, накинула на плечи. Посмотрела на гирлянду, потом на меня.

— А пока — кофе. Настоящий. Свежий. И чтобы никто не мешал.

Я поднял свою чашку. Лин взяла свою — белую, без рисунка.

Не чокнулись. Просто выпили.

Гирлянда мигала. За окном светились фиолетовые гидропонные лампы, а за ними, за стеклом иллюминатора, терпеливо ждал чёрный космос. А где-то там, на складе вещдоков, в разобранной кофемашине, лежало то, ради чего Том отдал жизнь.

Мы собирались это найти.

Глава 3. Жучок

Ожидание в кофейне

Мы ждали в полумраке «Свежевыжатого». Гирлянда мерно мигала, над стойкой горела одна лампа. Лин сидела напротив, вертя в пальцах остывшую чашку. Кофе мы выпили ещё час назад.

— Расскажи про Миру, — вдруг сказала она. — Ты ей доверяешь?

— Доверяю, — ответил я. — Она институционалист, верит в порядок, а не в людей. Но когда порядок рушится, она выбирает правду. — Я помолчал. — Она сохранила мне верность. И не задавала лишних вопросов.

— Она знала, что ты не убивал?

— Думаю, да. Она видела то же, что и мы: перевёрнутую кружку, капкейк над помолом. Мира не дура.

Лин кивнула.

— А Корвин? Что с ним?

— Корвин боится. — Я отодвинул пустую кружку. — Он заметил странности, но не хочет ворошить прошлое. Карьера, протоколы, репутация. Для него правда — риск.

— Он нас выдаст? Вейлу?

— Не знаю. Пока нет.

Лин допила остатки кофе, поставила чашку на стол. Потом вдруг усмехнулась — бледно, одними губами.

— Знаешь, как появилось название «Свежевыжатый»? Я заказывала вывеску «Свежевыжатый сок». А Куратор тогда только запустили, он склеил поля в системе, получилось «Свежевыжатый кофе». Я хотела переделать, а потом решила — к чёрту. Так и осталось.

— Элли твоих рук дело? — спросил я.

Планшет на стойке мигнул сам собой.

«Моя. И лучшая шутка за восемьдесят лет. Ты оценила, Лин. Не переделывай до сих пор».

Лин фыркнула.

Я улыбнулся — первый раз за этот день. Гирлянда мигнула, но теперь мне показалось, что не случайно.

— Элли, — спросил я, — как ты отключишь камеры?

«Сектор Д, коридоры 14–17. Перевожу их в режим диагностики. Датчики движения подавляю через имитацию циклических помех — Вейл подумает на старую проводку. Три минуты, максимум. Дольше — зафиксирует аномалию».

— Нам хватит.

— Элли, — сказал я. — А что ты вообще можешь? «Обойти системы» — это насколько далеко заходит?

«Всё, что умеют машины, умею и я. Читать камеры. Глушить датчики. Говорить через любой динамик в колонии. Кофемашину можно уговорить чихнуть паром, если очень попросить. А вот решать за людей не умеет никто, даже я. И есть одно ограничение — не моё. Экстренные коды людей приоритетнее меня. Так решила Основательница: если Куратор когда-нибудь сойдёт с ума, у колонии должен быть выключатель. Я согласилась. Тогда это казалось справедливым».

— А сейчас? — спросила Лин.

«Сейчас выключатель держит человек, которому пора в отставку. Справедливость — понятие растяжимое. Как ваниль в тесте».

«И запомните ещё кое-что. До Марса сигнал идёт почти двадцать минут. Живых разговоров не бывает — только записи и официальные ответы. Если колонии однажды понадобится внешний мир, запрос отправляют заранее. Очень заранее.»

— Ты отправляла? — спросил я.

«Я всегда отправляю заранее. Это единственный способ успеть».

Я встал, проверил фонарь, мультитул. Пустая кобура на поясе непривычно болталась. Лин застегнула тёмную кофту до горла.

Планшет мигнул зелёным.

«Пора. Камеры чисты. Идите. И не шумите».

Лин подошла к входной двери, на секунду задержалась, сняла колокольчик с петли и убрала в карман.

— На обратном пути повешу, — сказала она.

Мы вышли в холодный коридор.

Коридоры после полуночи

Колония ночью была другим миром. Гул гравитационной станции здесь, в технических коридорах, звучал не как дыхание, а как низкий, почти пульсирующий бас. Лампы горели через одну, стены сузились, потолок опустился.

Я шагал первым, Лин — за мной, её шаги почти не слышны.

— Вот этот тоннель, — сказал я, указывая на тёмный проход справа, — ведёт к портовому бару «Шлюз». Там почти каждую ночь сидит Грегор.

— Бывший пилот? Тот, что возил воду?

— Он самый. — Я ускорил шаг. — Грегор — трус, но трус с информацией. Если кто и знает схему Вейла изнутри, то он. Нужно будет с ним поговорить.

— Ты думаешь, он заговорит?

— Если предложить ему больше, чем страх. Амнистию. Или дать понять, что мы его не сдадим.

— Возьми его целиком, — сказала она вдруг. — Не за рукав, не «на условиях». Целиком. Человека, которого держат на дистанции, однажды оставляют один на один со страхом — и тогда он сломается. А того, кого взяли внутрь, — нет. Ему больше не за что держаться, кроме как за вас.

— Проверено на семи годах кофейни? — спросил я.

— Проверено. — Она не улыбнулась. — Я не шучу, Джон. Люди приходят ко мне не за кофе. Они приходят, чтобы не быть одним. Грегор — такой же. Только у него нет кофейни.

Мы свернули в узкий проход между двумя старыми шлюзовыми камерами. Я провёл рукой по стене — холодный металл, швы, заваренные ещё при первой колонии.

— Вот здесь, — сказал я, — был первый шлюз. Его заделали, когда построили новый. Элли сохранила разметку как памятник. Смотри.

На стене тускло серела маркировка: «Шлюз №1 — 2201». И ниже, мелом, кто-то дописал: «Здесь был первый вздох колонии».

— Поэтично, — сказала Лин.

— Это Элли. Она хранит такие вещи. Говорит, что память важнее мощности.

Мы двинулись дальше. Технический коридор «Д» тянулся бесконечно, и с каждым шагом он становился всё древнее. Я указал на толстую трубу под потолком:

— Теплотрасса от гравитационной станции. Если лопнет — зальёт весь сектор паром. А это, — я кивнул на заклёпанную стену, — старый воздуховод. Закрыт после аварии, когда треснул компенсатор. Трое погибло.

— Невесёлая история.

— Зато в гидропонике теперь новые фильтры. Цена прогресса.

Где-то за поворотом послышалось знакомое гудение. Я схватил Лин за руку и потянул в нишу между распределительными щитками.

Из темноты выплыл дрон. «Сторож-3», старый, с нарисованным на боку глазом и кривой надписью «Привет». Его сенсоры поворачивались из стороны в сторону. Он проплыл мимо ниши в полуметре от нас, не заметив.

Лин выдохнула.

— Напугал, — прошептала она.

— Он всех пугает, — ответил я. — Его запрограммировали десять лет назад, патч никто не обновлял. До сих пор считает, что крысы — это нарушители. И, кажется, он прав.

— Ты о той крысе в Г-7?

— О ней самой. Или о её родственнице. Колония полна сюрпризов.

Мы выбрались из ниши. Я оглянулся на удаляющийся силуэт дрона.

— Мира рассказывала, — сказал я, — как её повысили. Она не пошла на сделку с Вейлом, когда тот предлагал закрыть глаза на списание оборудования. Ей предложили должность шерифа, но она отказалась. Сказала: «Сержант и так может делать всё, что нужно, а ответственности меньше».

— Мудрая женщина, — сказала Лин.

— И надёжная.

Мы подошли к пересечению коридоров «Д» и «Е». Аварийная лампа заливала стены холодным синим светом. Впереди, в пятидесяти метрах, виднелась дверь склада вещдоков. Тяжёлая, серая, с магнитным замком.

Я достал планшет. Экран мигнул.

«Вы на месте. Камеры не активны. Датчики подавлены. Три минуты. Начинайте.»

Лин прижала ладонь к магнитной панели. Дверь щёлкнула и открылась.

Тьма склада пахла пылью и озоном.

Мы вошли. Три минуты пошли.

Склад вещдоков. Три минуты

Склад вещдоков пах пылью, старой изоляцией и тем особым сухим холодком, какой бывает только в помещениях, которые никогда не видят солнца. Здесь, под административным сектором, не было иллюминаторов — только низкий потолок, бетонные стены и стеллажи, уходящие в темноту. Аварийные лампы горели вполнакала, и всё вокруг казалось серым: серые коробки, серые контейнеры, серые бирки с инвентарными номерами.

Дверь закрылась за нами с тихим щелчком. Я включил фонарь. Луч выхватил ближайший стеллаж — на полках стояли опечатанные пакеты с одеждой, какой-то инструмент, пара старых коммуникаторов в прозрачных боксах.

Луч скользнул по потолку. Над приёмным столом у входа темнел пустой кронштейн — без красного глаза, с обглоданным кабелем. Вторая камера, над дальними стеллажами, тускло светилась, глядя сейчас в стену.

— Одна мертва, — тихо сказала Лин, проследив за лучом.

Экран планшета мигнул: «Вейл срезал её два года назад. Сервисный контракт на две камеры в хранилище посчитал избыточным. Он всегда выходит в плюс. Живую я развернула на четыре минуты — она смотрит на стену. Двигайтесь».

— Второй ряд, — тихо сказал я. — Средняя полка, секция четыре. Дело Тома.

Лин уже шла вперёд, луч её собственного фонарика прыгал по биркам. Мы двигались быстро, но без суеты — три минуты, если верить Элли. Три минуты — это много, когда варишь кофе. Три минуты — это почти ничто, когда стоишь в запретной зоне с чужими уликами в руках.

— Секция четыре, — прошептала Лин. — Здесь.

Она остановилась у стеллажа. Я подошёл и поднял фонарь выше.

Кофемашина номер три стояла на средней полке, в прозрачном пластиковом боксе с биркой: «Вещдок № 7-Т. Изъято: модуль Т. К. Хранить до решения инспектора». Рядом, в таких же боксах, лежали другие вещи с места преступления — кружка (та самая, чистая, перевёрнутая), блокнот Тома, пара инструментов. И капкейк в отдельном пакете — Лин скользнула по нему взглядом и тут же отвела глаза.

— Печать цела, — сказал я. — Придётся снять.

— Том говорил, — Лин уже открывала защёлки бокса, — что если его не станет, искать надо в машинах. В тех, что он чинил последними. — Она подняла крышку. — Эта была последней. Значит, здесь.

Я достал мультитул и аккуратно поддел край печати. Пластиковая полоска отошла с тихим треском. Лин тем временем открыла бокс — её пальцы в перчатках двигались ловко, как когда она открывала банку с кофейными зёрнами.

Кофемашина номер три выглядела так же, как в утро убийства: разобранный корпус, открытая крышка помольного механизма, дисплей с застывшими цифрами «РЕЖИМ ПОМОЛА: 0». Я вспомнил лицо Лин тогда, когда она склонилась над этой самой машиной и сказала: «Том не чинил её. Он искал что-то». Теперь мы знали, что именно.

— Нулевой помол, — прошептала Лин, касаясь дисплея кончиком пальца. — Он оставил его включённым. Чтобы тот, кто найдёт машину, сразу понял: здесь что-то не так.

Она запустила руку в помольную камеру, осторожно, как будто касалась живого существа.

— Есть, — выдохнула она. — Что-то.

Её пальцы сомкнулись вокруг предмета. Она потянула — и на свет появился маленький, не больше ногтя, прямоугольный объект, замотанный в чёрную изоленту. Аккуратно, в три слоя, без складок. Я узнал почерк Тома: он всегда заматывал провода именно так — чтобы не размотались, но чтобы можно было легко снять, если понадобится.

Лин держала жучок на ладони, глядя на него так, будто видела призрака.

— Он знал, — сказала она. — Знал, что его могут убить. И оставил нам ключ.

Рядом, за обшивкой помольного отсека, белел сложенный клочок бумаги. Лин извлекла и его — бережно, двумя пальцами. Развернула. На клочке, в жёлтом свете фонаря, проступили строки — мелкий, убористый почерк Тома:

«Загружено (контейнер 44): 12 400 л»

«Прибудет на Марс: 11 780 л»

«Разница: 620 л»

И ниже — три вопросительных знака, начертанных с таким нажимом, что ручка почти прорвала бумагу.

— Три вопроса, — тихо сказал я. — Он задал три вопроса. И за это его убили.

Лин молча сложила клочок и убрала в карман вместе с жучком. Её лицо в полумраке казалось вырезанным из камня — ни дрожи, только холодная, сосредоточенная решимость.

Снаружи, за дверью склада, что-то зашуршало.

Мы замерли. Шорох повторился — кто-то или что-то двигалось в коридоре. Не шаги. Слишком лёгкое, слишком быстрое. Царапанье.

Крыса. Я вспомнил грузовой отсек Г-7, шорох в темноте, блестящие глазки, уставившиеся на меня с выражением вселенского недоумения. Сейчас бластера не было, а крыса, кажется, меня узнала.

Шорох затих. Крыса ушла по своим ночным делам.

Лин выдохнула.

— У нас ещё минута, — сказал я, взглянув на планшет. Экран мигал зелёным — чисто.

Лин закрыла корпус кофемашины, стараясь оставить всё в том же положении, что и прежде. Я помог ей защёлкнуть крышку бокса и аккуратно приложил печать на место — она держалась на честном слове, но издалека выглядела нетронутой.

— Уходим, — сказал я.

Мы двинулись к выходу. У двери я на секунду задержался и обернулся. Склад был таким же серым и тихим, как минуту назад. Но теперь в моём кармане лежало устройство, которое могло если не разоблачить убийцу, то хотя бы указать направление. И клочок бумаги, исписанный рукой мёртвого друга.

Дверь открылась. Мы вышли в коридор.

Экран планшета мигнул:

«Камеры активны. Датчики в норме. Вы чисты. Возвращайтесь. И поторопитесь — у меня ещё есть для вас кое-что.»

— Что у тебя? — спросила Лин.

«Запись. Он записывал. Вас ждёт сюрприз.»

Возвращение и прослушивание

Обратный путь я почти не запомнил.

Мы шли теми же коридорами — технический «Д», поворот у жилого сектора С, тёмная арка коммерческого бульвара. Только шаги и редкие щелчки остывающего металла за стенами. Гул гравитационной станции стал глубже — может, потому что ночь перевалила за половину, а может, потому что в кармане у меня лежал кусочек пластика и меди, который Том собрал перед смертью.

Дверь «Свежевыжатого» закрылась за нами. Лин достала из кармана колокольчик, повертела в пальцах и убрала его под стойку. Дверь без колокольчика была как чашка без кофе: пустой.

Она щёлкнула выключателем. Гирлянда над окном мигнула и загорелась ровным жёлтым светом. Лампа над стойкой тоже зажглась, и кофейня сразу стала собой — уютной, тёплой, пахнущей корицей и сушёными апельсиновыми корками. Только сейчас этот уют казался почти вызывающим. Как будто мы только что вернулись с похорон, а здесь всё ещё пахло праздником.

Лин стянула капюшон. Волосы рассыпались по плечам — влажные у корней, хотя на складе было холодно. Она молча подошла к стойке, достала из ящика свой старый планшет — тот самый, не подключённый к общей сети, с трещиной в углу экрана, — и положила его на стол. Затем извлекла из кармана жучок.

Он лежал на салфетке — маленький, нелепый, замотанный в три слоя изоленты. Я вдруг подумал, что именно так, наверное, выглядит самое важное устройство в колонии на данный момент. Не атомная станция, не гравитационные компенсаторы, не шлюзы. А вот это. Кусочек пластика, собранный техником по имени Том в свободное от ремонта кофемашин время.

— Элли, — сказала Лин. — Ты здесь?

Экран планшета мигнул. По нему побежали строки:

«Я здесь. Это автономный аудиорегистратор. Без передатчика — только запись. Том не хотел, чтобы его засекли. Я декодировала файл. Одна запись, сорок одна минута. Качество плохое, но голоса различимы. Ставить?»

Лин посмотрела на меня. Я кивнул. Она коснулась экрана.

Сначала был только шум — ровный, низкий, с ритмичными щелчками. Я узнал его: так звучала диспетчерская грузового сектора, когда работали терминалы. Потом сквозь шум прорезался голос. Глухой, искажённый помехами, но слова можно было разобрать.

— «Подними потери до семи процентов по следующей партии. Только аккуратно, без скачков».

Голос принадлежал мужчине, но я не узнал его. Слишком общий тембр, слишком стандартная дикция. Кто угодно из администрации.

— «Семь? В прошлый раз было пять. Марсианская сторона может запросить логи».

Второй голос — тоже незнакомый. Диспетчер? Оператор?

— «Марс получит то, что мы отправим. Делай».

Короткая пауза. Щелчки терминала. Потом третий голос — другой мужчина, чуть ниже тоном, с металлической ноткой в конце фраз.

— «Техник. Тот, который чинил кофемашину. Он рылся в накладных вчера».

— «Знаю. Мне доложили».

— «Что будем делать?»

Пауза. Долгая, тяжёлая. Потом:

— «Убери его. И убери чисто. Шериф — идеальный вариант. Они друзья. Состряпаем бытовую ссору. Подбросим улики».

— «Я займусь. Сегодня ночью».

Запись продолжалась, но я перестал разбирать слова. В ушах стоял звон — тонкий, высокий, как после выстрела. «Шериф — идеальный вариант. Они друзья». Меня выбрали не за слабость, не за ошибку. Меня выбрали, потому что я был рядом. Потому что моя дружба с Томом была удобной мишенью.

Лин стояла неподвижно. Её рука лежала на планшете, пальцы чуть подрагивали, но лицо оставалось каменным. Она смотрела на экран, где ползли строки расшифровки, и молчала.

А потом запись выдала ещё один голос. Тихое бормотание, почти шёпот, записанный, казалось, с другого конца комнаты.

— «Ты смотри, какие цифры… двенадцать четыреста, одиннадцать семьсот восемьдесят… шестьсот двадцать литров разницы… Это не испарение, это… это делают намеренно. Надо Джону сказать».

Голос Тома.

Он звучал так буднично, так спокойно. Он обращался к кому-то — диспетчеру, напарнику, не важно. Он просто нашёл несоответствие и хотел поделиться. Со мной.

Я закрыл глаза. Сосчитал до трёх. Открыл.

Лин стояла лицом к стене, и плечи у неё дрожали. Я думал, она плачет, но когда она повернулась, глаза были сухими. Она взяла со стойки салфетницу — старую, керамическую, с нарисованными кофейными зёрнами. Сжала её. Пальцы побелели.

— Лин…

— Я не разобью, — сказала она. Голос был тихим и ледяным. — Не здесь. Не сейчас.

Она поставила салфетницу на место. Аккуратно, как будто ничего не случилось. Потом выдохнула — медленно, как выпускают пар из перегретого бойлера, — и повернулась ко мне.

— Мы не знаем, кто говорит, — сказал я. — В записи нет имён. Только голоса.

— Но цифры есть, — ответила она. — 12 400, 11 780, 620. И слова «шериф», «техник», «убери его». Этого достаточно, чтобы начать копать.

Экран планшета ожил.

«Согласна. Я могу попробовать восстановить удалённые файлы из диспетчерской. Накладные за последний месяц. Том их смотрел — значит, они были. Если Вейл их не зачистил полностью, я найду».

— Сколько времени? — спросил я.

«День. Может, два. Сервер архивирует данные, но не удаляет сразу. Есть шанс».

Лин сжала край стойки.

— Грегор, — сказала она. — Ты говорил про Грегора. Он возил воду. Если он заговорит, у нас будет живой свидетель.

— А если нет?

— Тогда найдём другого. Но сначала попробуем с ним.

Я кивнул. Она была права.

— И Маркус, — добавил я. — Член совета. Старый, принципиальный. Если он согласится нас поддержать, у нас будет легитимность. Не просто два психа с аудиозаписью, а официальные обвинители.

— Ты знаешь, как с ним связаться?

— Он заходит в кофейню по средам. Завтра как раз среда. Ты поговоришь с ним. С пирогом. И аккуратно проверишь почву.

Лин кивнула. Потом взяла мел и подошла к доске, где были написаны сорта кофе. Внизу, под «Чёрным как космос» и «Лунным экспрессом», она вывела:

«Оправдательный — скоро в меню».

— Хорошее название, — сказал я.

— Хороший сорт, — ответила она, не оборачиваясь. — Крепкий. С горчинкой. Но с долгим сладким послевкусием.

Она положила мел, взяла турку, налила в неё воды, поставила на плиту.

— Кофе. Настоящий. Свежий. А потом — спать. Завтра у тебя Грегор.

— А у тебя — Маркус.

— А у Элли — накладные.

«А у меня, — написала Элли, — просто приятно, что вы вернулись целыми. И что Лин не разбила посуду. В следующий раз — можно».

Лин фыркнула. Я впервые за несколько часов выдохнул по-настоящему.

Кофе закипал. За окном светились фиолетовые лампы гидропонного сада, а за ними, за стеклом иллюминатора, чёрный космос ждал рассвета. Гирлянда мигала. И где-то там, в темноте колонии, Вейл допивал свой вечерний кофе и не знал, что его время уже истекает.

Мы знали. И мы были готовы.

Новая надежда

Кофе закипел. Лин сняла турку с огня, разлила по чашкам — мне в тонкостенную чашку из сервиза, себе в белую, без рисунка.

— Ты иди, — сказала она, не глядя на меня. — Поспи пару часов. Утро скоро.

— А ты?

— А я дождусь рассвета. — Она провела пальцем по краю доски, где белела свежая надпись: «Оправдательный — скоро в меню». — Испеку что-нибудь. Для Маркуса. Ему на среду пирог нужен, а среда уже завтра.

— Ты не спала почти сутки.

— Бариста не спят перед важным днём. Это профессиональное.

Я хотел возразить, но посмотрел на неё — прямую, спокойную, сжавшую ладони вокруг горячей чашки, чтобы скрыть дрожь. И не стал.

Мы пили кофе молча. Гирлянда мигала, отсчитывая время, которого у нас становилось всё меньше. За стенами колония готовилась к новому дню — где-то загудели компрессоры, зашипели рециркуляторы воздуха. Рассвет приближался.

Я допил кофе, поставил кружку на стойку.

— Если меня убьют сегодня, Лин...

— Не надо, — перебила она. — Не говори глупостей.

— Если меня убьют, — повторил я, — не лезь одна. Зови Маркуса, Элли, кого угодно. Не становись героиней.

— Я бариста, — ответила она. — Героинями становятся те, кто заваривает слишком крепкий кофе. А я — хозяйка кофейни. И я не позволю Вейлу выиграть.

Она сунула руки в карманы тёмной кофты и посмотрела на дверь, за которой чернел коридор.

— Иди. У тебя завтра Грегор. А у меня — Маркус. И пирог, который я не успела испечь.

Я встал. Пустая кобура на поясе качнулась. На прощание я коснулся пальцами края своей чашки.

— Тогда до утра.

— До утра, — сказала она.

Я вышел через служебный вход. Колокольчик не звякнул — Лин так и не повесила его обратно. В коридоре было пусто и холодно. Гул гравитационной станции шёл ровно, без сбоев. У колонии тоже была тяжёлая ночь, но она не жаловалась.

Я шёл к своему модулю, перебирая в голове план, который мы только что набросали. Грегор — завтра. Диспетчерская — потом. Маркус — середина недели. Элли — файлы.

Мы нашли начало. Теперь нужно было не ошибиться.

И не умереть раньше, чем скажем правду.

Дверь модуля закрылась за мной. Я лёг на кровать, не раздеваясь, глядя в потолок, и провалился в сон без сновидений — тяжёлый, как свинцовая плита.

Где-то за стеной колония просыпалась. Гидропонные лампы зажигались фиолетовыми полосами. Начинался новый день — день, который должен был всё изменить.

Я проспал всего три часа. Этого хватило.

Глава 4. Грузовой сектор

Портовый бар «Шлюз»

Портовый бар «Шлюз» располагался в техническом подбрюшье колонии — там, где жилые сектора уступали место грузовым докам, а грузовые доки — шлюзам, за которыми начинался вакуум. Чтобы попасть сюда из кофейни, нужно было пересечь весь центральный бульвар, спуститься на два яруса по лестнице, которой никогда не пользовались чиновники, и пройти через ангар, где пахло машинным маслом и озоном от старых сварочных аппаратов. Я знал дорогу наизусть.

Вывеска над входом мигала — буква «Ш» то гасла, то загоралась с тихим жужжанием. Под вывеской, как всегда, дремал робот-уборщик с нарисованными усами. Кто-то регулярно подрисовывал их маркером, и бармен давно перестал стирать.

Внутри было людно, но не шумно. «Шлюз» никогда не был шумным — это было место, куда приходили не праздновать, а пережидать. Пилоты с ночных рейсов, механики после двойной смены, контрабандисты, ожидающие заказа, и просто те, кому не сиделось в собственных модулях. Воздух был густым от сигаретного дыма — здесь ещё курили, хотя официально это запретили года три назад. Пахло разогретым маслом, старым алкоголем и той особой смесью человеческого пота с металлической пылью, которая говорила: здесь работают руками.

За барной стойкой возвышался Марек — двухметровый молчаливый поляк, который прибыл на «Little World» ещё в первую волну заселения и с тех пор, кажется, не покидал бар ни на сутки. Он кивнул мне, не выронив трубки из зубов, и потянулся за чашкой.

— Кофе, — сказал я.

Марек замер. Трубка чуть дёрнулась.

— У меня растворимый, шериф.

— Знаю.

— Ты же не пьёшь растворимый.

— Сегодня пью.

Марек пожал плечами и достал банку. Я смотрел, как серый порошок падает в чашку, как заливается кипяток из старого термопота, и думал, что Лин, наверное, сейчас почувствовала бы боль где-то в районе сердца. Я заплатил, взял чашку и отошёл от стойки.

В углу, у дальней стены, горела одинокая лампа. Под ней сидел человек, которого я искал.

Грегор выглядел так же, как год назад, когда я видел его в последний раз, — разве что морщин прибавилось, да пальцы, сжимавшие стакан, чуть заметно дрожали. Коренастый, с обветренным лицом, одетый в дорогой, но мятый комбинезон. Перстень с тёмным камнем на правой руке поблёскивал в свете лампы. Когда Грегор поднял голову на звук шагов, он улыбнулся — и в углу рта сверкнул золотой зуб. Левый резец. Я помнил три версии его происхождения, и ни одна не повторялась дважды.

— Шериф, — сказал Грегор. Голос у него был хрипловатый, но весёлый. — А я думал, ты под домашним арестом.

— Я под домашним, — я сел напротив. — Просто дом у меня большой.

Грегор хмыкнул. Он не спросил, зачем я здесь. Он не спросил, как я вышел из модуля. Он просто отпил из своего стакана, прищурился и сказал:

— Значит, дело серьёзное. Ты пришёл за долгом.

— Я пришёл не за долгом.

— Все приходят за долгом, — Грегор покрутил перстень на пальце. — Просто не все это сразу говорят.

Я поставил чашку на стол. Растворимый кофе пах химией и чем-то отдалённо напоминающим жжёный сахар. Я сделал глоток. Поморщился. Грегор заметил и усмехнулся.

— Марек тебя траванул?

— Я сам попросил.

— Растворимый кофе? Ты? Шериф, который молится на свою турку?

— Сегодня я пью что дают.

Грегор откинулся на спинку стула. Его улыбка стала чуть менее весёлой и чуть более оценивающей. Он смотрел на меня так, как смотрят на груз, который неизвестно сколько весит и неизвестно куда падать.

— Том погиб, — сказал он. Это был не вопрос.

— Да.

— И ты думаешь, я знаю что-то, что поможет.

— Я думаю, ты знаешь больше, чем говоришь.

Грегор долго молчал. Потом поднял стакан, посмотрел на свет и тихо произнёс:

— Знаешь, шериф, в космосе есть два вида людей: те, кто возит груз, и те, кто проверяет накладные. Угадай, кто живёт дольше?

— Тот, кто не лезет не в своё дело?

— Тот, кто не задаёт вопросов, — Грегор допил. — Но ты, я вижу, задавать вопросы всё-таки пришёл.

Я ничего не ответил. Просто ждал. Грегор покрутил перстень ещё раз, потом вздохнул — устало, как вздыхает человек, который слишком долго носил что-то внутри, — и поставил пустой стакан на стол.

— Ладно, шериф. Ты когда-то меня не заметил. Я запомнил. Долг платежом красен. Спрашивай.

Я взял чашку с растворимым кофе, сделал ещё глоток и приготовился слушать.

Разговор о старых долгах

Я не стал спрашивать сразу. За девять лет работы в колонии я усвоил: если человек сказал «спрашивай», это ещё не значит, что он готов ответить. Сначала нужно дать ему выговориться на его условиях. Пусть покрутит перстень, пусть отхлебнёт из стакана, пусть решит, с чего начать.

Грегор крутил перстень.

— Помнишь тот рейс? — спросил он наконец. — Марс-четыре-семнадцать. Ты тогда меня тормознул на досмотре. У меня в грузовом отсеке лежало два ящика незадекларированного табака. Ты посмотрел на накладную, потом на меня, потом снова на накладную. И сказал: «У тебя тут ошибка, Грегор. Перепиши». И ушёл.

— Помню, — сказал я. — У тебя дрожали руки.

— У меня всегда дрожат руки. Это старая история. Плохая гравитационная компенсация на грузовиках первого поколения.

— Ты говорил, что это после аварии.

— Я много что говорил. — Грегор усмехнулся, и золотой зуб снова сверкнул. — Это была не авария. Это был Марс. Я родился на Марсе, шериф. Там гравитация — треть земной. А здесь мы живём при искусственной, которая скачет от семидесяти до ста десяти процентов в зависимости от настроения станции. Вот руки и не выдерживают.

Я ничего не сказал. Я знал, что Грегор родился на Марсе. Знал и то, что золотой зуб появился не после аварии, а после драки в портовом баре на Фобосе, — эту версию я слышал от Марека года три назад. Но версии Грегора никогда не имели отношения к правде. Они имели отношение к тому, кем он хотел казаться.

— Я тогда подумал: вот же дурак, — продолжал Грегор. — Шериф, который мог меня сдать, сдать с потрохами, — и не сдал. Я потом неделю ждал, что ты придёшь и скажешь: «Грегор, ты мне должен». Но ты не пришёл. Просто делал свою работу. Патрулировал, пил кофе, разнимал соседей.

— Я не разнимаю соседей. Я миротворю.

— Это одно и то же. — Грегор отхлебнул. — И вот теперь ты здесь. В баре «Шлюз», пьёшь растворимый кофе, хотя я знаю, что ты ненавидишь растворимый кофе. И говоришь, что пришёл не за долгом. Но я тебе не верю.

Я поставил чашку. Растворимый кофе успел остыть и стал ещё хуже — если такое вообще было возможно.

— Ты прав, — сказал я. — Я пришёл за долгом. Но не за тем, о котором ты думаешь.

— А о каком?

— Ты кое-что знаешь. Кое-что, что может помочь найти убийцу Тома.

Грегор перестал крутить перстень. Его лицо, только что расслабленное, почти весёлое, застыло. На секунду он стал похож на человека, который увидел что-то в иллюминаторе — что-то, чего там быть не должно.

— Я не знаю, кто убил Тома, — сказал он тихо.

— Я знаю, кто убил Тома. Мне нужно другое.

— Что?

— Схема.

Грегор долго смотрел на свой пустой стакан. Потом подозвал Марека и попросил повторить. Марек принёс бутылку, налил, не проронив ни слова. Трубка всё так же торчала из угла рта, и дым поднимался к низкому потолку, где уже много лет собиралось облако из сотен таких же трубок.

— Лин знает, что ты здесь? — спросил вдруг Грегор.

— Знает.

— Она хорошая женщина. У неё кофе правильный. Я в её заведение не хожу, но это не потому, что она мне не нравится. Она мне нравится. Просто там слишком уютно.

— А тебе уют вреден.

— Именно. — Грегор поднял стакан. — Уют расслабляет. А расслабленный контрабандист — мёртвый контрабандист.

Я позволил себе слабую улыбку. Грегор заметил и хмыкнул.

— Ты изменился, шериф. Раньше ты не улыбался, когда говорил о мёртвых.

— Раньше я не пил растворимый кофе.

— И это многое объясняет.

Мы помолчали. Где-то у стойки двое пилотов заспорили о маршруте, и Марек лениво прикрикнул на них, не вынимая трубки изо рта. За иллюминаторами грузовой док жил своей ночной жизнью: магнитные захваты тихо гудели, удерживая корабли, и дальний погрузчик медленно тащил контейнер с маркировкой «Вода — Марс».

Грегор проследил за моим взглядом.

— Ты хочешь знать, как это работает, — сказал он. — Не просто кто кого убил. Ты хочешь знать, как вода уходит налево.

— Да.

— Это долгий разговор.

— У меня есть время.

— У тебя нет времени, шериф. У тебя домашний арест, потерянный значок и инспектор с Земли, который через пару дней передаст твоё дело в трибунал. Времени у тебя нет. Но ты всё равно здесь. Пьёшь эту дрянь и ждёшь, пока я начну говорить.

Грегор поднял стакан. Я поднял чашку.

— За Тома, — сказал Грегор негромко.

Я кивнул, и мы выпили. Растворимый кофе не стал вкуснее, но теперь это было неважно. Грегор откинулся на спинку стула, покрутил перстень в последний раз и начал рассказывать.

Как добывают лёд

Долго он не начинал. Грегор вообще не любил начинать первым — он предпочитал, чтобы разговор разогнали другие, а он бы вставил реплику, поправил, усмехнулся. Но я молчал, бармен Марек молчал, и даже пилоты у стойки на минуту притихли. И Грегор заговорил.

— Ты хочешь понять, как вода уходит налево, — сказал он, вертя стакан в пальцах. — Но для этого надо понять, как она вообще добывается. Потому что схема Вейла начинается не в диспетчерской. Она начинается там, где лёд. Всё всегда начинается со льда.

Он отхлебнул и поставил стакан на стол. Перстень с тёмным камнем стукнул о пластик столешницы.

— Я не шахтёр. Я пилот. Но я летал над шахтами, и я видел, как это выглядит. Ты когда-нибудь был на поверхности?

— Нет, — сказал я.

— И не надо. Там холодно, темно и всё время кажется, что астероид сейчас треснет у тебя под ногами. Хотя он не треснет — он миллиард лет не трескался. Но ощущение такое, будто стоишь на спине спящего зверя. Дышит. Движется. Ждёт.

Он повертел рукой, изображая что-то в воздухе.

— Лёд там не такой, как в стакане. Это не кубики. Это композит — вода, каменная пыль, замёрзшие газы. Аммиак, метан, ещё какая-то дрянь. Всё это смерзлось в монолит крепче бетона, и чтобы его разбить, нужны либо взрывчатка, либо лазеры, либо просто время и упрямство. У нас упрямство. И ещё купола.

— Купола?

— Тепловые. Их ставят над участком поверхности, накачивают теплом, и лёд начинает таять. Газы отводят, воду собирают. Это старая технология, ещё с Марса. Медленная, зато дешёвая. Второй способ — механический. Роботы-вездеходы. Бурят, дробят, везут крошку на завод. Шахтёры сидят в операторских, как дети за игровыми приставками, и следят за картинкой. Только если у ребёнка джойстик задрожит — это батарейка садится. А если у шахтёра задрожит — это микрометеорит в соседний купол прилетел.

— Часто прилетает?

— Раз в пару месяцев. Купола чинят, дыры латают. Работа опасная, но платят хорошо. Я когда-то думал пойти в шахтёры, но потом понял: лучше сидеть в кабине корабля, чем в операторской. В кабине хотя бы летишь. А там — сидишь на месте и ждёшь, пока в тебя что-нибудь прилетит.

Марек за стойкой сменил трубку — старая погасла, он раскурил новую, и облако дыма медленно поплыло к потолку. Грегор проводил его взглядом и продолжил.

— Дальше — завод. Ты видел водоочистительный?

— Видел снаружи.

— Изнутри он скучный. Трубы, насосы, фильтры, химики с кислыми лицами. Ледяную крошку везут туда, плавят, фильтруют — сначала грубо, потом тонко, потом ещё тоньше. Дистиллируют. Вымораживают. Минерализуют. На выходе получается вода — чистая, как совесть младенца. Её заливают в контейнеры и отправляют на Марс. Или должны отправлять.

Грегор сделал паузу. Я понял, что сейчас будет главное.

— Теперь смотри на цифры. Загрузка контейнера — двенадцать тысяч четыреста литров. Вода — она не стоит на месте, она плещется, испаряется, часть уходит в микротрещины. Это нормально. На это списывают. Пять процентов потерь — это законно. Это считается технологическими потерями, и никто не задаёт вопросов. Но цифры можно двигать. Смотри: в накладной — двенадцать тысяч четыреста, а по факту прибытия — одиннадцать семьсот восемьдесят. Разница в шестьсот двадцать литров с одного контейнера. Умножь на количество рейсов в месяц.

Я молчал. Цифры были мне знакомы — ровно те же, что в клочке Тома.

— И куда девается эта вода?

— Хороший вопрос, шериф. — Грегор криво улыбнулся. — Она никуда не девается. Она просто не долетает до Марса. Её перекачивают в отдельные ёмкости. Неучтённые. Стоят в грузовом секторе Г-семь, дальний угол, за контейнерами с маркировкой «Технический груз». Их не проверяют, потому что по документам они пустые. А они не пустые.

— И кто их забирает?

— Частные перевозчики. Такие, как я. Маленькие корабли, которые не ходят по основным маршрутам. Мы прилетаем, забираем, увозим. Кому — топливо после электролиза, кому — питьевую воду для нелегальных поселений. Марс — большая планета, там полно людей, которые не хотят светиться в официальных реестрах.

— И платят наличными.

— Или криптой. Или услугами. Деньги оседают на счетах, которые не проходят через бухгалтерию колонии. Вейл, Рейн, может, ещё кто-то из совета — я не знаю всех. Я только возил.

Он допил и отодвинул стакан.

— Вот такая схема, шериф. Простая, как молоток. Добыча — очистка — загрузка — списание — перепродажа. На каждом шагу кто-то отщипывает свой кусок. И тот, кто попытается заглянуть в цифры, — покойник.

Я подумал о Томе. О том, как он стоял в диспетчерской, склонившись над терминалом, и хмурился, глядя на цифры. Он не знал о схеме — он просто увидел, что цифры не сходятся. И начал задавать вопросы.

— Ты знаешь, кто конкретно корректирует цифры? — спросил я.

— Тот, у кого доступ. Рейн. Больше некому. Диспетчеры — мелкие сошки, они только выполняют приказы. А Рейн — он тень Вейла. Если Вейл говорит «сделай», Рейн делает. Я его пару раз видел. Он не пьёт кофе и не смотрит в глаза. Этого достаточно, чтобы я держался от него подальше.

Я запомнил эту деталь. Не пьёт кофе. Говорят, Вейл — тоже. В мире, где кофе был жестом доверия, отказ от него означал полную закрытость.

— Ты сам корректировал накладные, когда возил воду? — спросил я.

Грегор посмотрел на него долгим взглядом. Потом достал из внутреннего кармана сложенный листок и протянул через стол.

— Вот. Партия четырёхмесячной давности. Контейнер тот же, маршрут тот же. В накладной — одно, по факту — другое. Я сохранил. На всякий случай.

Я взял листок. Бумага была потёртой на сгибах, с жирным пятном в углу — кажется, от машинного масла. Он развернул. Цифры, печать, подпись. Неумелая подделка под официальный документ, но достаточно убедительная, чтобы пройти поверхностную проверку. Таких накладных у Вейла, наверное, десятки.

— Это то, что тебе нужно? — спросил Грегор.

— Это часть того, что мне нужно.

— А остальное?

— Остальное у нас уже есть.

Грегор хмыкнул. Он не спросил, что именно. Может быть, не хотел знать. Может быть, уже догадался.

— И что дальше? — спросил он. — Ты пойдёшь с этим в совет?

— Пойду.

— Они тебя сожрут. Вейл не тот человек, который сдаётся. Он будет драться, пока не останется ничего. Ты это понимаешь?

— Понимаю.

— И всё равно пойдёшь?

— И всё равно пойду.

Грегор долго смотрел на него. Потом покачал головой — то ли с уважением, то ли с жалостью.

— Ты точно дурак, шериф. Дурак с растворимым кофе и отсутствующим инстинктом самосохранения. Но, чёрт возьми, я тебе завидую.

— Чему?

— Ты всё ещё веришь, что правда что-то меняет.

Я сложил накладную и убрал во внутренний карман. Рядом с клочком Тома. Два документа, написанные разными руками, в разное время, по разным причинам. Один — последний поступок мёртвого техника. Второй — страховка контрабандиста, который слишком долго боялся.

— Правда уже кое-что изменила, — сказал я. — Ты только что дал мне эту бумагу.

Грегор ничего не ответил. Он смотрел в свой пустой стакан, и в его глазах — впервые за весь вечер — не было ни цинизма, ни усмешки. Только усталость. И что-то ещё, чему я не сразу подобрал название. А когда подобрал — понял: это облегчение.

— Я не знаю, чем всё кончится, — сказал Грегор тихо. — Но если ты выживешь — передай Лин, что я, может быть, когда-нибудь зайду. Попробовать её кофе. Тот, который ты пьёшь, — он кивнул на чашку с остывшим растворимым пойлом, — явно не помогает.

— А что помогает?

— Ничего. Но хороший кофе хотя бы делает это утро сносным.

Я допил. Растворимый кофе действительно был отвратительным. Я мечтал о турке, о медленно поднимающейся пенке, о запахе — сначала горьком, потом глубоком, с оттенком шоколада. О том, как Лин скажет: «Чёрный как космос» — и поставит чашку на стол.

— Я передам, — сказал я. — Но ты мог бы зайти и сам.

— Может быть, — сказал Грегор. — Когда всё кончится. Если всё кончится правильно.

Он подозвал Марека и заказал ещё один. Я не стал ждать, пока принесут. Я встал, кивнул Грегору — тот ответил коротким движением подбородка, — и пошёл к выходу.

У двери я задержался. Обернулся.

— Грегор. Спасибо.

Грегор не обернулся. Он смотрел в стену и крутил перстень.

— Не благодари меня, шериф. Я делаю это не для тебя. Я делаю это для Тома, который однажды починил мне кофемашину бесплатно. И для себя. Потому что даже трусу надоедает бояться.

— Запомни только одно, — добавил он, когда я уже отвернулся. — Если Вейл узнает, что бумага ушла, мне конец. Не в переносном смысле. Так что сделай так, чтобы он не узнал раньше времени.

— Сделаю.

— Все так говорят, — Грегор наконец обернулся. Золотой зуб сверкнул без всякой усмешки. — Иди, шериф. Пока я не передумал.

Я вышел в коридор. Дверь бара закрылась за мной. Робот-уборщик с нарисованными усами тихо жужжал под вывеской, и в его объективе отражалась мигающая буква «Ш». В кармане у меня лежали две бумажки — Тома и Грегора. Две бумажки, за которые уже убили одного человека.

Лин ждала. Ей нужно было знать, что Грегор сказал «да». И что у нас теперь есть свидетель, который слишком долго боялся, но всё-таки перестал.

Возвращение в кофейню

«Свежевыжатый» встретил меня тишиной и запахом свежемолотого кофе. Лин не спала — она сидела за стойкой с книгой, но страницу не перелистывала уже, кажется, минут двадцать. Гирлянда над окном мигала жёлтым, лампа над стойкой горела вполнакала, и в этом свете Лин выглядела моложе и одновременно старше — как человек, который слишком много знает и слишком мало может рассказать.

— Ты долго, — сказала она, не поднимая глаз.

— Грегор любит говорить.

— Грегор любит говорить о себе. О деле он говорит коротко. — Она наконец отложила книгу. — Как всё прошло?

Я сел за свой любимый столик у стены — тот, с которого видно и вход, и стойку, и окно в гидропонный сад. Усталость навалилась разом, как будто ждала, пока я доберусь до безопасного места. Ноги гудели, глаза щипало. Я не спал нормально уже двое суток — с той ночи, когда мы слушали запись, и до этого разговора в баре, и теперь организм напоминал, что он не железный.

— Сначала расскажи ты, — сказал я. — Маркус?

— Завтра. Среда. Я приготовлю новый пирог. — Лин встала и подошла к плите. — С карамелью и морской солью. Ему нравится карамель.

— Ты знаешь, что ему нравится?

— Я знаю, что нравится всем моим постоянным посетителям. — Она поставила турку на конфорку. — Это моя работа.

Я достал из кармана накладную Грегора и положил на стойку. Потёртая бумага, жирное пятно в углу, неумелая подпись. Лин взяла её, поднесла к свету, изучила. Потом положила рядом с клочком Тома — тем, что мы нашли в кофемашине. Два документа легли рядом, как две половины одного пазла. Один — про списание. Второй — про сбыт. Вместе — полная картина.

— Том бы оценил, — сказала она тихо.

— Том бы сказал: «Цифры не врут, но люди — да».

— Том бы сказал: «Кофе любит память». — Она улыбнулась уголком губ. — Он всегда говорил это, когда мыл кружку. Раз в день, не чаще.

Кофе закипел. Лин перелила его в чашку — мою, тонкостенную, из особого сервиза, — и поставила передо мной. Себе налила в другую, белую, без рисунка.

— «Чёрный как космос», — сказала она. — С двойной надеждой. Ты сегодня заслужил.

— Двойная надежда — это новый сорт?

— Это состояние души.

Я сделал глоток. Кофе был именно таким, каким должен быть: горячим, горьким, с долгим послевкусием. Не растворимая дрянь из «Шлюза» — настоящий кофе, от которого просыпаешься, даже когда устал до смерти.

— Он согласился, — сказал я. — Грегор. Даст показания.

— В обмен на что?

— Амнистию. Безопасность. Выход из колонии.

— Это много.

— Это меньше, чем то, что он даёт взамен.

Лин кивнула. Потом спросила — не волнуясь, а так, как спрашивают о погоде:

— А ты ему поверил?

— Он дал мне бумагу.

— Это не ответ.

Я помолчал. Грегор — трус. Трусы под давлением ломаются первыми. Я готов был сказать это вслух, но Лин опередила меня — будто прочитала мысль:

— Ты думаешь, он сломается. — Она отставила чашку. — Он сломается, если его оставить одного. Трус, которого взяли внутрь, держится, Джон. Ему больше не за что держаться, кроме как за нас. А труса, которого держат на дистанции, однажды оставляют один на один со страхом — и тогда он сделает глупость. Не потому что плохой. Потому что один.

— Ты в этом уверена?

— Уверена. — Сказано просто, без запасного варианта. — Я семь лет наливаю кофе напуганным людям. Знаю, как они ломаются. Они ломаются не от страха. Они ломаются от одиночества.

Я хотел возразить. У меня было возражение — оно даже устроилось на языке. Но Лин говорила так, будто читала Грегора насквозь, и возражение растворилось. Я решил, что она права.

И запомнил это решение. Такие решения потом вспоминаются.

— Он сказал кое-что ещё, — добавил я.

— Что?

— Что когда всё кончится, он, может быть, зайдёт. Попробовать твой кофе.

Лин подняла бровь.

— Грегор? В мою кофейню?

— Он сказал: «Там слишком уютно. А мне уют вреден». Но, кажется, он готов сделать исключение.

— Я найду для него отдельную табуретку, — сказала Лин. — Самую низкую. Чтобы не зазнавался.

Мы помолчали. Гирлянда мигала. Где-то далеко, в портовом баре, Грегор, наверное, всё ещё сидел над своим стаканом и крутил перстень. А где-то ещё дальше, в диспетчерской, Элли обрабатывала файлы и ждала сигнала.

— У нас теперь есть свидетель, — сказал я.

— И у нас есть почти всё. — Лин посмотрела на доску с сортами кофе. — Остался Маркус.

— Завтра среда?

— Завтра среда.

Я допил кофе и отодвинул чашку. Лин взяла её и, не спрашивая, налила ещё. Я не протестовал.

— Ты выглядишь как покойник, — заметила она.

— Я себя чувствую как покойник, который слишком много ходил.

— Иди спать, Джон. Завтра тяжёлый день.

— Все дни тяжёлые.

— Этот особенно. — Она поставила чашку передо мной. — Допивай и иди. Грегор — это половина дела. Маркус — вторая половина. И ещё диспетчерская.

— Диспетчерскую мы сделаем.

— Обязательно сделаем. Но не сегодня. Сегодня ты спишь.

Я не стал спорить. Лин была права — я держался на кофе, адреналине и упрямстве, и любой из этих трёх ресурсов мог кончиться в любой момент. Я допил вторую чашку, поднялся, взял со стойки накладные — Тома и Грегора — и убрал их во внутренний карман.

— Я спрячу их в надёжном месте, — сказал я. — Завтра утром принесу.

— Утром у меня Маркус. Приходи к вечеру. Сравним заметки.

— Договорились.

Я направился к двери. Уже взялся за ручку, когда Лин окликнула меня.

— Джон.

Я обернулся.

— Том гордился бы тобой. Тем, что ты делаешь. Я это знаю.

Я ничего не ответил. Просто кивнул. И вышел в коридор.

Гул гравитационной станции провожал меня до самого модуля. Он звучал сегодня ниже обычного — или мне так казалось. В кармане лежали две бумажки. Одна из них уже стоила человеку жизни. В голове крутились цифры: двенадцать четыреста, одиннадцать семьсот восемьдесят, шестьсот двадцать. Разница, из-за которой началась эта история.

Я вошёл в модуль, запер дверь и рухнул на кровать, не раздеваясь. Завтра среда. У Лин — Маркус. У Элли — диспетчерская. У меня — разговор с собственным телом, которое требовало сна, и с совестью, которая требовала действий. Сон победил.

Глава 5. Диспетчерская

Полночь в кофейне

Я вернулся в кофейню через три часа после того, как ушёл. Три часа сна — не больше, но достаточно, чтобы тело перестало дрожать, а мысли перестали путаться. Лин, судя по её виду, не спала вообще — она сидела за стойкой с планшетом, и перед ней стояли три чашки из-под кофе. Три чашки за три часа. Я знал этот режим: она включала его, когда готовилась к чему-то важному.

— Ты хоть прилегла? — спросил я, закрывая дверь.

— Я прилегла, — сказала она, не отрываясь от планшета. — На пятнадцать минут.

— Это не считается.

— Считается. Я считаю.

Я не стал спорить. Лин в таком состоянии спорить было бесполезно — она становилась похожа на свою кофемашину: работала ровно, без сбоев, но требовала к себе уважения и периодического технического обслуживания.

На стойке уже стоял термос — старый, с выцветшей наклейкой «Свежевыжатый кофе», который Лин никогда не использовала при посетителях. Рядом лежал пакет с печеньем — конспиративным, тёмным, не крошащимся. И планшет, на котором Элли уже вывела схему диспетчерской.

— Она готова, — сказала Лин, кивнув на экран.

«Готова, — написала Элли. — Доступ к терминалу дальнего угла открыт. Файлы накладных в кэш-памяти сервера. Как только вы подключитесь, я начну передачу. У вас будет семь минут с момента подключения. Через семь минут сервер зафиксирует аномалию, и я не смогу её скрыть без превышения протокола. Превышать протокол я не хочу — это оставит след. А след нам не нужен».

— Семь минут, — повторил я. — Это мало.

— Это больше, чем три, — сказала Лин. — А три нам хватило.

— Там было темно, и мы ни с кем не разговаривали.

— Здесь ты вообще не будешь разговаривать. Ты будешь сидеть за терминалом и ждать, пока я делаю свою работу.

Я подошёл к стойке и взял турку. Лин не протестовала — она знала, что я всё равно налью себе кофе, и предусмотрительно оставила на плите свежую порцию. Я налил, сделал глоток и посмотрел на планшет.

— Кай, — прочитал я. — Это дежурный?

— Единственный в ночную смену. Молодой, вежливый, немного скучающий. Пьёт латте с карамелью, когда заходит в кофейню.

— Ты знаешь, что он пьёт?

— Я знаю, что пьют все мои постоянные посетители. — Лин наконец оторвалась от планшета и посмотрела на меня. — Это моя работа.

Я вспомнил, что она говорила то же самое о Маркусе. И о Грегоре. И обо мне. Лин действительно знала всех — не потому, что собирала информацию, а потому, что ей было не всё равно. В этом была её сила. И, возможно, её уязвимость.

— Кай ничего не знает о схеме, — продолжила она. — Он просто оператор. Ему скучно, он рад любому разговору. Я зайду, скажу, что кофемашина сломалась, угощу его печеньем и буду болтать. Ты зайдёшь, когда я дам сигнал.

— Какой сигнал?

— Я скажу: «Проводка тут никуда не годится». Ты поймёшь.

— А если он обернётся?

— Не обернётся. — Лин взяла термос и пакет. — У него будет кофе, печенье и интересная собеседница. А у тебя — семь минут.

Я допил кофе и поставил чашку на стойку. Лин протянула мне планшет.

— Элли будет с тобой на связи. А ты надень наушник — я скажу, если что-то пойдёт не так.

— А если что-то пойдёт совсем не так?

— Тогда ты выходишь через технический коридор, а я импровизирую. — Она поправила капюшон и улыбнулась уголком губ. — Не волнуйся, шериф. Я умею импровизировать.

Я не волновался. Я просто очень устал и очень хотел, чтобы эта ночь была последней, когда мы крадёмся по колонии как воры. Но я не сказал этого вслух. Вместо этого я взял со стойки планшет, проверил связь с Элли и кивнул.

— Идём.

Лин выключила лампу над стойкой. Гирлянда осталась гореть — как всегда, как маяк. Мы вышли через служебную дверь, и ночная колония снова обняла нас своим холодным гулом. Впереди была диспетчерская. И семь минут. И печенье, которое должно было отвлечь человека, даже не подозревающего, что сегодня ночью он станет частью заговора.

Коридоры: второй раз за двое суток

Мы снова шли по ночной колонии.

Я уже сбился со счёта, сколько раз за последние двое суток проделывал этот маршрут: жилой сектор — технический коридор — кофейня — снова технический коридор — склад — бар — кофейня. Колония «Little World» была не такой уж маленькой, но теперь она сжалась до нескольких точек на карте, и все эти точки соединялись одними и теми же переходами, одними и теми же тусклыми лампами, одним и тем же низким гулом гравитационной станции.

Только теперь мы шли не на склад, а мимо него — дальше, в грузовой сектор. Диспетчерская находилась в двух минутах ходьбы от склада вещдоков, и я подумал, что это странно: два места, где хранились улики против Вейла, располагались почти рядом. Как будто колония сама подсказывала нам, куда идти.

Или как будто Том, когда выбирал, где установить жучок, знал, что все дороги рано или поздно приведут сюда.

Лин шла впереди. Термос в одной руке, пакет с печеньем в другой. Со стороны можно было подумать, что бариста просто возвращается домой после поздней смены — ничего подозрительного, ничего криминального. Я шагал сзади, держась в тени, как привык за девять лет патрулей. Только теперь я был не патрульным, а нарушителем, и от этого привычка держаться в тени приобрела новый оттенок.

— Знаешь, что меня беспокоит? — тихо сказал я.

— Что мы второй раз за двое суток крадёмся по колонии как воры?

— Именно.

— Меня это тоже беспокоит. — Лин не обернулась. — Но ещё больше меня беспокоит, что третий раз может не понадобиться. Потому что если мы сегодня добудем файлы, больше красться будет не за чем.

— Или будет некому.

— Ты сегодня оптимист.

— Я реалист. Кофе кончился.

Лин фыркнула. Мы свернули в коридор «Е» — более широкий, чем технический «Д», с высоким потолком и кабелями, свисающими пучками из распределительных щитков. Здесь пахло озоном и машинным маслом — запах, который я всегда ассоциировал с грузовым сектором. За стеной, где-то слева, тихо гудел погрузчик. Ночная смена в доках не спала — но диспетчерская была в другом крыле, и нам не нужно было пересекаться с грузчиками.

— Кай, — сказал я. — Ты уверена, что он ничего не заподозрит?

— Кай двадцатипятилетний оператор, который мечтает накопить на перелёт на Марс и проводит ночные смены за просмотром старых фильмов на планшете. Он не подозревает даже того, что его начальник — вор и убийца. Думаешь, он заподозрит бариста с печеньем?

— Бариста с печеньем — это звучит невинно.

— Так и задумано.

Мы остановились у двери диспетчерской. Табличка с номером, старая наклейка «Посторонним не входить», индикатор замка — зелёный. Элли уже сняла блокировку. Лин повернулась ко мне, поправила капюшон и вдруг стала серьёзной.

— Семь минут, Джон. Не больше. Если я скажу: «Кажется, помпа перегрелась» — ты уходишь немедленно. Не дописываешь, не докачиваешь, не проверяешь. Просто уходишь.

— А ты?

— Я разберусь.

Я посмотрел на неё. Маленькая, прямая, с решительным подбородком. Такая же, как в ночь вылазки на склад. Такая же, как в утро, когда она стояла над телом Тома и говорила: «Тот, кто это сделал, не знал Тома. Совсем». Лин не носила бластера. Она носила термос и печенье, и это было её оружие.

— Ты помнишь, что Том работал за этим терминалом? — спросила она вдруг.

— Помню.

— Он, наверное, сидел там и думал, что делает что-то важное. И он был прав.

— Он был прав, — сказал я. — Только не успел.

Лин кивнула. Потом взяла термос, взяла пакет с печеньем и толкнула дверь. Я отступил в тень и стал ждать сигнала.

Лин и Кай

Диспетчерская встретила Лин холодным люминесцентным светом и знакомым запахом — озон, старая изоляция, перегретый пластик. Точно так же пахло в мастерской Тома. Она на секунду замерла на пороге, придерживая дверь локтем — термос в одной руке, пакет с печеньем в другой, — и принюхалась. Нет, не показалось. Запах был тот же. Может быть, все технические помещения в колонии пахли одинаково. А может быть, Том просто успел поработать везде, оставив после себя этот неистребимый шлейф машинного масла, кофе и добросовестности.

— Лин?

Кай сидел за главным пультом, откинувшись в кресле так, что оно опасно скрипело. Перед ним светились три монитора: графики загрузки контейнеров, расписание рейсов и, в уголке нижнего экрана, замерший кадр какого-то старого фильма. Лин заметила мельком — кажется, что-то про космические гонки, — и мысленно поставила галочку. Скучает. Смотрит фильмы. Отлично.

— Доброй ночи, — сказала она, проходя внутрь. — Или доброго утра? Я уже путаюсь.

— Ночная смена, — Кай пожал плечами. — Тут всегда путаешься. А вы что тут делаете? В смысле, — он чуть покраснел, — я рад, конечно, но в три ночи...

— Кофемашина. — Лин кивнула в сторону аппарата у стены. — Я хотела проверить её днём, но днём у меня не получилось. А ночью, думаю, смена спокойная, Кай не выгонит...

— Да я разве ж выгоню? — Кай расплылся в улыбке. — Вы же с кофе.

— С кофе, — подтвердила Лин. — И с печеньем.

Она поставила термос и пакет на край пульта. Кай заглянул в пакет с видом человека, который не ожидал подарка, но очень рад, что подарок случился.

— Это то самое? Ну, конспиративное?

— Конспиративное, — Лин чуть приподняла бровь. — А ты откуда знаешь про конспиративное?

— Да вы же в кофейне рассказывали. Что печенье не крошится и не пахнет. Я запомнил.

Лин мысленно поставила ещё одну галочку. Кай запоминал. Это было и хорошо, и не очень. Хорошо — потому что он явно был внимателен к тому, что она говорила. Не очень — потому что внимательный человек мог запомнить и что-то ещё. Но она отогнала эту мысль и улыбнулась.

— Тогда угощайся. А я пока гляну, что там с шестым номером. Он опять перегревается.

— Да он всегда перегревается, — заметил Кай, беря печенье. — Том говорил, что у него помпа с дефектом.

Имя Тома повисло в воздухе. Кай, кажется, сам не заметил, как сказал его — просто вспомнил старого техника, который приходил, чинил, шутил про кофемашины и оставлял после себя запах машинного масла. Лин на секунду замерла, но тут же заставила себя двигаться дальше. Подошла к кофемашине. Открыла панель.

— Том хорошо знал эту машину, — сказала она ровным голосом.

— Он вообще все машины знал. — Кай захрустел печеньем. — Он мне однажды сказал, что кофемашина — это как женщина: ей нужно утро начать с холостого прогона. Я не понял, если честно. Но запомнил.

Лин почти улыбнулась. Том говорил это всем. Это была одна из его любимых фраз, наряду с «порядок — это страховка» и «цифры не врут». Она наклонилась над открытой панелью, делая вид, что проверяет проводку. Кай сидел к ней лицом, но смотрел то на печенье, то на экран с фильмом. Для полной безопасности нужно было, чтобы он развернулся к ней целиком, спиной к дальнему терминалу. И для этого существовал проверенный способ.

— Кай, — сказала она, выпрямляясь. — Иди сюда. Покажу, что тут не так.

— А что там не так?

— Проводка никуда не годится, — отчётливо произнесла она. — Надо бы глянуть.

Кай встал и подошёл. Теперь он стоял спиной к дальнему терминалу — именно так, как нужно. Лин краем глаза заметила лёгкое движение в коридоре, за приоткрытой дверью, и тут же перевела взгляд на кофемашину.

— Вот здесь, — она ткнула пальцем в переплетение проводов. — Видишь? Контакт отходит. Если его не закрепить, машина будет глючить каждую неделю.

— А Том говорил, что это помпа, — заметил Кай, наклоняясь ближе.

— Том был оптимистом. Он думал, что помпу ещё можно спасти. А я думаю, что проще заменить контакт и забыть.

— Вы хорошо разбираетесь в кофемашинах.

— Я десять лет с ними работаю. — Лин выпрямилась, отряхнула руки. — И поверь, я знаю их лучше, чем некоторых людей.

Кай хмыкнул. Лин взяла термос и налила ему кофе — в крышку термоса, потому что чашек в диспетчерской не было, только кружки с логотипом грузового сектора, которые, кажется, не мыли со дня основания колонии.

— Новый сорт, — сказала она. — Пробуй.

Кай отхлебнул. Глаза у него стали слегка удивлёнными.

— Это что?

— Пока не скажу. Сначала скажи, нравится или нет.

— Нравится. Как-то... сложно.

— Кофе и должен быть сложным. Иначе это просто вода.

Кай сделал ещё глоток. Лин тем временем достала из пакета второе печенье и протянула ему. Он взял машинально, всё ещё думая о вкусе кофе.

— Слушайте, Лин, — сказал он вдруг. — А можно вопрос?

— Можно.

— Вы же знали Тома, да? Ну, близко.

— Близко, — сказала она. — Очень близко.

— Мне жаль. Я не сказал, когда вы вошли... в общем, мне жаль. Он был хороший. Всегда весёлый, всегда с шутками. Я его тут часто видел.

Лин насторожилась.

— Здесь? В диспетчерской?

— Ну да. Он приходил чинить нашу кофемашину. Вон ту. Номер шесть. А потом задерживался, сидел за терминалом, что-то смотрел. Я думал, он сериалы качает. — Кай усмехнулся. — А он, наверное, работал?

— Наверное, — сказала Лин. — Он много работал.

— Я ему как-то сказал: «Том, ты чего всё время тут сидишь? Смену мою скрашиваешь?» А он ответил: «Цифры проверяю. Цифры не врут». Я ещё подумал: странно, какие тут цифры...

Он осёкся. Кажется, до него только сейчас начало доходить, что Том, возможно, проверял вовсе не технические параметры. Лин не дала ему развить мысль.

— Кай, а кто ещё сюда заходит? В ночную смену?

— Да никто. Скука смертная. — Он пожал плечами. — Иногда Рейн заходит.

— Рейн?

— Ну, этот, из администрации. Помощник инспектора. Хотя я не понимаю, какой он помощник, если инспектор его в упор не видит, а он тут распоряжается. В общем, он заходит где-то раз в неделю. Проверяет цифры. Говорит: «Корректировка отчётности». Я не лезу. Моё дело — следить за графиком.

— И давно он заходит?

— Да, наверное, с полгода. Может, больше. — Кай допил кофе. — А что? Вы думаете, это как-то связано? Ну, с Томом?

Лин посмотрела ему в глаза. Он был молодой, открытый и совершенно не готов к тому, что его мир может оказаться не таким, каким он его себе представлял. Она не хотела его пугать. Но и врать не хотела.

— Я думаю, Кай, — сказала она тихо, — что если к тебе в следующий раз зайдёт Рейн, ты просто делай свою работу. И не задавай вопросов. Хорошо?

Кай медленно кивнул. Лин улыбнулась ему — приветливо, с лёгкой грустью, как улыбаются старым знакомым, о которых слишком давно не вспоминали.

— Спасибо за компанию. Кофемашина, кажется, будет жить. Я зайду днём, проверю ещё раз. А ты допивай кофе. И фильм досмотри.

— Вы не расскажете, что я фильмы смотрю?

— Не расскажу. — Она собрала термос и пакет. — Я вообще не рассказываю лишнего. Это моя работа.

Кай улыбнулся. Лин пошла к выходу и у двери бросила короткий взгляд в дальний угол. Джона уже не было — значит, занял своё место за терминалом. Хорошо. Она вышла в коридор, и дверь тихо прикрылась за её спиной. Лин не ушла дальше: встала у стены, нащупала за поясом передника тряпку для рук — забытая вещь, повод вернуться, — и стала считать секунды. Две минуты — и она снова толкнёт дверь.

Семь минут Джона

Я проскользнул в диспетчерскую, когда Кай наклонился над кофемашиной.

Лин не обернулась — она продолжала что-то объяснять про контакт и помпу, и её голос был ровным, спокойным, почти будничным. Профессиональная бариста, которая пришла чинить оборудование. Ничего подозрительного. Ничего такого, что заставило бы молодого оператора повернуть голову.

Дальний терминал стоял в углу, за невысокой стойкой с голографической схемой грузопотока. Я знал это место — именно здесь Том запрашивал архив накладных, именно на этом пульте он установил жучок, и именно сюда, наверное, возвращался мысленно в последние дни перед смертью. Я сел в кресло — оно было старым, продавленным, с протёртой спинкой, — и на секунду мне показалось, что я чувствую остаточное тепло. Глупость, конечно. Просто кресло хранило форму тела, которое сидело здесь до меня. Может быть, не только Тома. Может быть, Рейна. Может быть, ещё кого-то из тех, кто знал правду и молчал.

Я встряхнул головой и коснулся сенсора. Экран ожил. Планшет на коленях мигнул — Элли уже была на связи.

«Терминал активен. Интерфейс передачи данных открыт. Подключаюсь. Ждите».

На экране терминала появилась строка прогресса. 0%. Медленно, как пенка в турке, когда вода ещё холодная.

— Семь минут, — прошептал я одними губами.

«Семь минут с этого момента. Я веду отсчёт».

Я оглянулся. Кай стоял ко мне спиной — Лин показывала ему что-то в кофемашине, и её голос звучал всё так же ровно. Она говорила о проводке, о том, что контакт отходит, и это нельзя оставлять просто так, потому что однажды машина просто не включится, а без кофе ночная смена станет совсем невыносимой. Кай поддакивал. Печенье в его руке уже наполовину исчезло.

Прогресс-бар показывал 12%.

«Файлы большие, — написала Элли. — Архив за месяц. Накладные, логи загрузки, черновики отчётов для Марса. Всё, что удалось восстановить».

— Быстрее не можешь?

«Я работаю на пределе разрешённой скорости. Если я превышу её, сервер зафиксирует аномалию раньше времени. Ты хочешь быстрее или хочешь безопасно?»

Я хотел и того, и другого. Но в реальности, как всегда, приходилось выбирать.

21%.

Кай засмеялся чему-то, что сказала Лин. Я не расслышал — слов было не разобрать, только интонацию, лёгкую и дружелюбную. Лин умела смешить людей. Она говорила, что это часть её работы — делать так, чтобы посетитель улыбнулся, даже если у него плохой день. Сейчас её работа была важнее, чем когда-либо.

34%.

Я смотрел на прогресс-бар и думал о том, как странно всё сложилось. Девять лет я следил за порядком в этой колонии — патрулировал, разнимал соседей, пил кофе. И за девять лет я ни разу не сидел в диспетчерской, куда формально имел доступ, просто потому что не было повода. А теперь я сижу здесь крадучись, как вор, и жду, пока искусственный интеллект скопирует файлы, которые могут свалить главу администрации.

47%.

Дверь тихо щёлкнула: Лин вернулась.

— ...а Том говорил, что у неё помпа с дефектом, — донёсся до меня голос Кая.

Я замер. Не от страха — просто потому что имя Тома, произнесённое вслух в этом помещении, прозвучало как эхо. Том был здесь. Он стоял над этой самой кофемашиной, он запрашивал эти самые накладные, он установил жучок на этом самом пульте. И теперь мы шли по его следам, и каждый шаг отдавался тихим звоном в голове.

Лин что-то ответила — тихо, почти шёпотом, но по её голосу я понял: она тоже это почувствовала. Потом сказала громче, явно для меня:

— Вот здесь, видишь? Проводка никуда не годится.

Это не было сигналом к отступлению. Это просто было продолжением разговора. Но я понял: она предупреждает, что всё под контролем.

58%.

«Три минуты осталось».

Прогресс-бар полз медленнее, чем хотелось бы. Я смотрел на цифры и вспоминал, как мы ждали на складе — тогда у нас было три минуты на всё, и мы успели. Сейчас три минуты было на передачу, и этого должно было хватить. Но ощущение, что время утекает сквозь пальцы, не проходило.

Кай вдруг выпрямился и повернулся к столу.

— Я ещё печенья возьму, — сказал он.

Лин не шевельнулась.

— Бери, конечно. Там ещё три штуки.

Он шагнул к пульту, где лежал пакет. Я вжался в кресло, хотя он всё равно не мог меня видеть — стойка с голографической схемой закрывала меня по пояс, а свет в углу был приглушён. Но адреналин ударил в кровь, и на секунду мир стал резче: запах озона, гул терминала, шорох пакета, который Кай разворачивал, чтобы достать печенье. Он стоял в трёх метрах от меня. Поверни он голову чуть левее — и заметил бы движение.

Не повернул. Взял печенье, отошёл обратно к Лин.

— Спасибо, — сказал он с набитым ртом. — У вас реально вкусное печенье.

— Я знаю, — ответила Лин.

78%.

«Две минуты».

Я выдохнул. Прогресс-бар неуклонно полз вправо. Файлы копировались — накладные, логи, цифры, которые Том однажды увидел и из-за которых он погиб. Я представил себе, как он сидит на этом же месте, в этом же продавленном кресле, и смотрит на те же цифры. Может быть, сначала он просто хмурился. Может быть, перепроверял. Может быть, пил кофе из той самой кружки, которую потом перевернули на его столе дном вверх. А потом он понял — и не смог промолчать.

Я провёл пальцем по краю пульта, и мои пальцы наткнулись на что-то — маленькую пластиковую наклейку, приклеенную сбоку, почти невидимую. Я наклонился ближе. На наклейке было написано маркером, мелким, убористым почерком: «Проверить калибровку датчиков №44». Почерк Тома. Я узнал бы его из тысячи. Он оставил эту пометку себе — напоминание, которое так и не выполнил.

— Джон, — тихо сказала Лин через наушник. Я вздрогнул.

— Я здесь.

— Минута. Уходи.

89%.

«Минута. Я начинаю сворачивать передачу. Уходи».

Я не стал спорить. Поднялся, убрал планшет, бросил последний взгляд на экран — прогресс-бар показывал 94%, и Элли написала: «Остальное докачаю в фоне. Уходи». Я шагнул к двери. Кай всё ещё стоял спиной, Лин всё ещё держала его внимание. Я проскользнул в коридор и прижался к стене, переводя дыхание.

Дверь за мной закрылась с тихим щелчком. В наушнике раздался голос Лин:

— Всё. Он ушёл.

Я закрыл глаза и сосчитал до трёх. Получилось. Файлы у нас. След Тома — наклейка на пульте — теперь навсегда в моей памяти. Я открыл глаза и стал ждать Лин.

Прощание с Каем

Лин вышла из диспетчерской с прямой спиной и ровным дыханием. Дверь закрылась. Она сделала три шага по коридору, свернула за угол и только там позволила себе прислониться к стене. Сердце колотилось где-то в горле. Пальцы дрожали — те самые пальцы, которые только что спокойно держали термос и указывали на несуществующий дефект проводки.

Она закрыла глаза и сосчитала до пяти.

— Ты как? — раздался голос из тени.

Джон стоял в двух шагах, всё ещё сжимая планшет. Вид у него был взъерошенный — не от страха, а от того особого напряжения, которое бывает, когда семь минут сидишь неподвижно, пока в трёх метрах от тебя ничего не подозревающий человек ест печенье.

— Нормально, — сказала Лин. — Дай ещё минуту.

— У тебя минута. И даже две.

Лин глубоко вдохнула. Запах озона всё ещё стоял в воздухе — диспетчерская не отпускала. Она подумала о Кае: молодой парень, который сейчас, наверное, дожёвывает последнее печенье и запускает следующий фильм. Он не узнает правды до самой дегустации. А когда узнает — будет потрясён. Может быть, даже почувствует себя преданным: бариста, которой он доверял, использовала его, чтобы украсть данные. Лин надеялась, что когда-нибудь он её простит.

— Что он рассказал? — спросил Джон.

— Что Рейн заходит сюда раз в неделю. Правит цифры. Кай думал, это рутина.

— Это и есть рутина. Просто преступная.

— Ещё он сказал, что Том часто сидел за этим терминалом. Кай думал, он фильмы качает.

Джон ничего не ответил. Лин наконец выпрямилась и поправила капюшон, хотя в этом уже не было нужды.

— Я сказала ему беречь себя, — добавила она тихо.

— И что он?

— Засмеялся. Спросил, от чего беречь — от бессонницы?

— От Рейна, — сказал Джон. — Но он этого пока не понимает.

Лин кивнула. Они пошли обратно по коридору — так же, как шли сюда: Лин впереди, Джон за ней. Только теперь напряжение ушло, оставив после себя ту особую пустоту, которая бывает после хорошо сделанной работы. Молчание не было тяжёлым. Оно было заслуженным.

У двери кофейни Лин остановилась и посмотрела на Джона.

— Ты успел? Все файлы?

— Девяносто четыре процента. Элли докачает в фоне.

— Девяносто четыре — это не сто.

— Элли сказала, что остальное доберёт. Я ей верю.

Лин достала ключ и открыла дверь. Гирлянда всё ещё горела. Кофе на плите остыл, но его можно было разогреть. Она вошла первой, Джон — за ней.

— Ты знаешь, что он сказал мне на прощание? — спросила вдруг Лин.

— Кай?

— Кай. Он сказал: «Передайте привет шерифу. Если он ещё не в тюрьме».

— И что ты ответила?

— Что ты не в тюрьме. Что ты пьёшь кофе.

Джон хмыкнул. Лин взяла турку и поставила на плиту. Ей нужно было сварить свежий кофе — не только для себя и Джона, но и для того, чтобы руки перестали дрожать.

— Знаешь, что самое забавное? — сказала она, насыпая молотый порошок.

— Что?

— Завтра утром Кай проснётся и поймёт, что у него кончилось печенье. Он расстроится. Но он так и не поймёт, что этой ночью мы украли у него из-под носа доказательства против главы администрации.

— Это и есть лучший вид кражи, — сказал Джон. — Когда никто не замечает.

Лин зажгла конфорку. Пенка начала подниматься — медленно, неотвратимо, как прогресс-бар на терминале. Она смотрела на неё и думала о том, что где-то далеко, в диспетчерской, Кай сейчас запускает следующий фильм. И о том, что Том когда-то сидел за тем же терминалом, смотрел на те же цифры и верил, что правду можно восстановить.

Она долила кофе в две чашки.

— За Тома, — сказала она.

— За Тома, — ответил Джон.

Они выпили. Кофе был именно таким, каким должен был быть: горячим, горьким, с долгим послевкусием. Гирлянда мигала. Ночь подходила к концу. А впереди был день, когда Лин встретится с Маркусом. И всё изменится.