Kitabı oxu: «Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века»

Начало государства есть самая важная, самая существенная часть, краеугольный камень его истории и решает судьбу его на веки веков…

М.П. Погодин

Государственная организация сложилась раньше, чем мог создать ее процесс внутреннего экономического развития…

П.Н. Милюков

© Шинаков А.Е., 2025

© «Центрполиграф», 2025

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2025

Введение

«Монография Е.А. Шинакова посвящена одной из традиционных, но по-прежнему чрезвычайно актуальных тем в отечественной историографии – образованию и становлению древнерусской государственности. Сам автор определяет актуальность своего исследования в двух отношениях: во-первых, введением в научный оборот в последнее время новых категорий и видов источников; во-вторых, использованием достижений современной политической антропологии и этнографии, прежде всего концепций зарубежных („немарксистских“) исследователей». Эта оценка 1-го издания нашей монографии «Образование Древнерусского государства. Сравнительно-исторический аспект» (Брянск, 2002) была сделана в 2006 г. в рецензии А.В. Майорова¹. Другая ее оценка прозвучала ранее в «Предисловии» к этому изданию, написанному С.П. Щавелевым: «Эта работа отличается тем, что представляет собой едва ли не первый за последние десятилетия опыт системной теории и истории начала отечественной государственности»².

Со стороны (но – специалистов!) – виднее. Единственно, что уже в те годы существовали (и отражены в монографии) концепции и отечественных ученых, основанные на методологии и положениях политической антропологии и сравнительной этнологии. Другое дело, что к тому периоду лишь единицы (прежде всего Е.А. Мельникова) применяли их к древнерусскому государствогенезу. К настоящему времени системно прилагать их к процессу политогенеза русского и других народов России и Восточной Европы (прежде всего кочевых) стали уже несколько исследователей (кроме автора): например, В.В. Пузанов, Н.Н. Крадин. ИВИ РАН даже были проведены специальные конференции, посвященные проблеме применения методологии, методики и понятийного аппарата политической (социокультурной) антропологии к российским средневековым реалиям, а также выпущены сборники статей³.

За 10 лет, прошедших после выхода в свет 2-го издания монографии (М., 2009), было опубликовано еще несколько концептуально-обобщающих монографических исследований по истории Древней Руси, принадлежащих перу разных ученых⁴. Однако список их авторов почти не пополнился в сравнении с теми, с кем автор полемизировал в «Предисловии» ко 2-му изданию (Шинаков, 2009) и, самое главное, чьи взгляды не претерпели существенных изменений (как, впрочем, и у самого автора). Многие из них имеют прямое отношение к обсуждению текста нашей докторской диссертации или написанной в значительной мере (хотя и далеко не полностью) на ее основе первой обобщающе-теоретической книги автора, а также к ее последующему рецензированию. Это – И.Я. Фроянов, В.Я. Петрухин, В.В. Пузанов, А.А. Горский, А.В. Майоров, А.З. Винников. К сожалению, нет в этом списке авторов новейших монографий по Древней Руси, как и того, кто в очень большой степени, хотя и был официальным оппонентом, помог нам в подготовке диссертации именно в духе компаративизма (ставшего, заметим, одним из главных направлений исторических исследований в XXI в.) – Г.С. Лебедева, безвременно ушедшего в 2002 г. Замечания этих авторов носили конструктивный и полезный характер, и на некоторые из них, связанные с иным концептуальным подходом к процессу государствогенеза в целом, автор уже ответил в «Предисловии» ко 2-му изданию в духе корректной полемики, а другие были нами в этом же издании и последующих работах с благодарностью учтены. Нельзя этого сказать, однако, о «замечаниях» и даже наставлениях только одного автора, с которыми не позволяет согласиться сам контекст источников, причем взятых комплексно, а не избирательно. Именно поэтому рассмотрению не только самих (в общем, немногочисленных) замечаний этого ученого (ни фамилии, ни самих замечаний мы здесь повторять не будем из соображений корректности), но и уровню его методических подходов в авторском «Предисловии» нами было уделено 8 страниц (С. 9–17) – больше, чем любому из конструктивных критиков. Это объясняется тем фактом, что вопрос «об этнической природе варягов», который, как понятно большинству специалистов по древнерусской истории, на сегодняшнем уровне научных знаний окончательно и однозначно решить невозможно, а с точки зрения процессуально-этапного антропологического подхода к проблеме государствогенеза – и не столь актуально, как раз и интересует более широкие круги историков, тем более читателей в целом.

Выходят монографии и у сравнительно «молодых» авторов, однако они пока не концептуальны, но, как отмечал в «Предисловии» еще к 1-му изданию нашей монографии (2002 г.), характеризуя состояние историографии на тот период, доктор философских наук С.П. Щавелев, «рассматривают Русь сквозь призму какой-то одной, пусть и очень важной проблемы» (Шинаков, 2002. С. 5). Здесь можно отметить работы Е.В. Пчелова (Пчелов, 2010), П.С. Стефановича (Стефанович, 2012), Д.А. Боровкова (Боровков, 2016), В.А. Волкова (Волков, 2016; 2017)⁵. Наоборот, слишком широко рассматривают проблему А.Н. Поляков – «Киевская Русь как цивилизация» (Оренбург, 2010) или Б.Н. Кузык и Ю.В. Яковец – «Цивилизация: теория, история, диалог, будущее. Т. IV. Истоки и вершины восточнославянской цивилизации» (М., 2008). Впрочем, не претендуя на полноту историографического обзора, отметим, что этим список новых или интересных работ, безусловно, не исчерпывается. Тем более что мы не затронули работы наших белорусских и украинских коллег, археологические, нумизматические, лингвистические, геральдические, эпиграфические, историко-культурологические, историко-правовые, источниковые, историографические и другие специальные исследования (по исторической этнографии, налогам, семейным отношениям и т. д.). Однако последние чаще носят узкоспециальный характер, освещая только один аспект государствогенеза, или же если и весь его процесс, то только под определенным углом зрения, по данным конкретной категории неписьменных источников, чаще всего – локально ограниченных.

Что касается современной белорусской и украинской историографии, то мы, к стыду своему, должны признаться, что в последние годы не уделяли им того внимания, которого они заслуживают. Работы наиболее ярких их представителей по общерусской (или хотя бы южнорусской) тематике 90-х гг. XX в. и начала XXI в. освещены в «Историографических замечаниях» во 2-м издании нашей монографии. Относительно же начальных десятилетий XXI в. украино-белорусская историография еще ждет своего исследователя. Отметим только обобщающий труд В.Н. Темушева, вышедший в Москве в 2014 г., так как его название частично совпадает с нашей работой: «Образование Древнерусского государства». Впрочем, небезынтересно отметить взгляды ведущих украинских археологов и историков Древней Руси А.П. Моци и П.П. Толочко на процесс создания ее государственности, отраженные в докладах на международных конференциях 2010, 2012 (Брянск) и 2014 (Коростень) годов. Первым автором противопоставляется южная, Киевская «Русь» и северная «Росия» (первоначально, в X в. – «внешняя Росия»), притом что центром русского государствообразования изначально был Киев. По сути, это возвращение к «поляно-русской теории Грушевского – Рыбакова» без дополнительных аргументов. Более осторожен второй автор – П.П. Толочко, говоря об изначальном полицентризме древнерусской государственности и отрицая роль варягов и Рюрика в ее создании тем, что постулируется наличие «племенного этапа государственности» еще до их призвания⁶⁷.

Если обратиться к историографии древнерусского государствогенеза в дальнем зарубежье, то в издании 2009 г. эти исследователи упоминались лишь в контексте конкретных теорий, созданных еще русскими учеными (в основном В.О. Ключевским и Г.В. Вернадским). Отметим, что среди них много выходцев из славянских стран или их прямых потомков – Д. Оболенский, А. Соловьев, О. Прицак, В. Дучко, Дж. Линд, Р. Пайпс. О. Прицак, впрочем, вновь стал украинским, а В. Дучко польским ученым, зато, например, Ф. Андрощук, один из первых учеников А.П. Моци, из украинского ученого сравнительно недавно стал шведским. Есть еще, конечно, «классики» англоязычной русистики – С. Франклин и Дж. Шепард, чья совместная монография («Начало Руси. 750–1200») в конце 1990-х гг. была даже переведена на русский язык (до них этой чести удостоились лишь Г.В. Вернадский, Д.Д. Оболенский и Р. Пайпс). Кроме них, в связи с «городовой теорией», упоминался ряд немецких авторов (X. Рюсс, Д. Мюле, Г. Шрамм) – вот, собственно, и все. В настоящей книге взглядам англо-американских авторов на процесс государствогенеза посвящен отдельный раздел. Связано это с явно возросшим в XXI в. интересом русистики (прежде всего американской) к Древнерусскому государству, включая и проблему его образования.

У самого автора после публикации 2-го издания в 2009 г. вышло еще несколько книг, но часть из них – по регионально-военной истории и археологии. Собственно к историко-антрополого-древнерусской тематике относятся только две небольшие публикации, при этом еще и коллективные (совместные с нашими учениками – А.В. Федосовым, А.С. Ерохиным и А.Е. Ващейкиным)⁸. Авторский вклад в них состоит в основном из ранее не публиковавшихся частей докторской диссертации, посвященных истории, теории и методологии политической антропологии, а также – в виде кратких очерков – их практическому применению к русскому государствогенезу этапов вождеств и раннего государства. Однако методологические основы, методика исследований, главные положения основной монографии автора и лежащей в их основе докторской диссертации не опровергнуты и даже получили дальнейшее развитие и подтверждение благодаря введению в оборот новых археолого-нумизматических материалов, применению компаративных и статистико-комбинаторных методик (прежде всего корреляционного и контент-анализа), сравнительно-типологического подхода ко все большему количеству исторических и археологических объектов. Сохраняется в этой связи возможность и необходимость переиздания отдельных частей «старых», но не устаревших монографий в неизменном виде. Однако, поскольку с момента их выхода автором разработано много новых конкретных аспектов процесса древнерусского государствогенеза, только частично введенных в научный оборот в форме статей, материалов докладов на конференциях и археологических отчетов, потребовалось и обновление текста за их счет, притом что основные взгляды автора не претерпели существенных изменений.

Рассмотрим последовательно, какие части новой книги «перекочевали» из «старых» монографий, а какие являются новыми, хотя ранее частично и опубликованными в форме статей. Абсолютная новизна относится к главе 1 – «Методология». В нее вошли ранее почти не публиковавшиеся материалы, использовавшиеся при подготовке докторской диссертации (хотя и здесь – далеко не все), в том числе и те, которые в ее основной текст не вошли. Некоторые были опубликованы ранее, но отдельными статьями и даже тезисами, в том числе свыше десятка – на английском языке и в электронном варианте. Целостная же методологическая основа исследования, особенно применительно к Древней Руси, создается впервые.

В главе 2 – «Историографические заметки» – существенных изменений не произошло, так как ни взгляды автора на предшествующую историографию не изменились, ни, собственно, и концепции современных авторов (не говоря уже о тех, чья научная деятельность осталась в прошлом). Добавился § 6 «Начало государства в западноевропейской, американской и отечественной политической (социокультурной) антропологии», являющийся своеобразной реакцией на замечания тех из оппонентов, которые «требуют» категоричного ответа на вопрос: когда же конкретно (желательна дата) «еще не государство» стало «подлинным государством»? Указанный раздел подготовлен нами совместно с А.В. Федосовым, более же подробные данные об англо-американской историографии вопроса см. в совместной с ним статье⁹. В данную книгу не вошло историко-полемическое «Введение» ко 2-му изданию, посвященное ответам на замечания к 1-му изданию, поскольку было актуально лишь на тот период.

Из главы 3 («Источники») исключены, по сравнению с предшествующими монографиями, несколько разделов: практически полностью § 1 («Общий обзор источников…»). § 3 («Иные источники о славянах и русах…»), § 4 («Иностранные источники…»). Не только не сокращены, но даже расширены, однако абсолютно переструктурированы § 6 («Реалии второй половины X – начала XI в.: возможные источники описания…») и § 7 («Обзор неписьменных источников»), Произошло это за счет проведенных автором работ по анализу некоторых литературно-фольклорных образов, событий и явлений на основе комплексного компаративного анализа разных категорий, типов и видов источников. Сделано это было потому, что обзор источников – не самоцель, а средство, обоснование методики для повышения объективности последующего анализа и усиления степени доказательности его выводов. Из § 5 («Отечественные источники и их взаимоотношение с иностранными») оставлен только контент-анализ именников преамбул договоров руси с греками, а все, что касается Олега Вещего, исключено, но лишь для того, чтобы в сравнительно-историческом расширенном варианте появиться в отдельном большом разделе «Х-л-гв, Олег Вещий и другие: сравнительный контент-анализ образов», в котором были комплексно использованы не только отечественные, но и хазарские, мусульманские, византийские и скандинавские письменные источники, а также такие фольклорно-эпические, как песни «Эдды» и русские былины, что компенсировало удаление отдельного параграфа по указанным типам источников. Болгарские источники задействованы в разделе «Болгарский след в „Сказании о Вещем Олеге“» (впервые он опубликован в Болгарии еще в 2006 г., но в России издается впервые). В неизмененном виде, как полностью оправдавший себя за прошедшие полтора десятка лет (вопреки «критике» В.В. Фомина), перенесен из «старых» монографий раздел «Харальд, Ольга и другие – общие черты повествований» о сопоставлении «обрамления» образов Харальда Сурового и Ольги. Это же можно сказать и о разделе «Корреляционный контент-анализ понятий „славяне “ и „русы“ в восточных источниках 1-й традиции», который в прежних монографиях составлял отдельный параграф. Единственное отличие в том, что его методика и выводы оправдали себя за куда больший срок: это был первый опыт автора (1986–1987 гг.) по применению корреляционного контент-анализа к письменным источникам (ранее мы использовали его только в сфере археологической типологии).

Что касается § 7 «Неписьменные источники» (названного в новой книге «Археологические и иные вещественные источники»), то он обновлен полностью и состоит из трех разделов. Раздел «А» посвящен использованию археологических и нумизматических источников для подтверждения, опровержения или дополнения и уточнения конкретного события, а точнее, взаимообусловленной череды событий 40-х гг. (возможно, и более ранних) X в. и их ближайших последствий, предварительно реконструированных на основе комплексного компаративного анализа разных типов письменных источников. Раздел «Б» содержит данные об особом типе археологических памятников, характерных не только для Руси, но, например, и Дании, однако только для одного этапа государствогенеза – перехода от «сложных вождеств» к раннему государству с помощью военных механизмов. В разделе «В» прослеживается специфика зависимости размещения археологически фиксируемых поселений, их локальная топография, от физико-географических особенностей разных регионов Руси. Абсолютно новым, отсутствовавшим во всех предыдущих монографиях автора, является § 3, посвященный опыту комплексного анализа уже всех категорий, а не только типов источников по тем же событиям середины X в., при этом рассматриваемым в более широком международном и междисциплинарном ракурсе.

Глава 4 является основной, поскольку на базе предшествующих методологических, источниковедческих и методических парадигм в ней прослеживается конкретный, трехэтапный процесс древнерусского государствогенеза – от отдельных вождеств до окончания фазы становления раннего государства. Условно – с 800 по 1000 г. Что касается происхождения отдельных ее частей, то оно следующее. В неизмененном виде перенесен из «старых» монографий § 4 («На пути к ранней государственности»), так как, по мнению автора, он был наиболее удачным и завершенным, и нам практически нечего добавить к сказанному, за исключением некоторых археолого-геральдических и нумизматических штрихов к разделу «Механизмы объединения…», имеющих специальный характер. То же можно сказать и о § 1, посвященном регионально-потестарной специфике «простых вождеств» первого этапа государствогенеза. Конечно, по региону «Юго-Восток» можно было бы добавить много новых материалов и интересных выводов, ибо это основная территория практической деятельности автора, но они относятся к сфере археологии, нумизматики, геральдики, культурологии, исторической этнографии и демографии и для нашего формата монографии представляются слишком специфичными.

В § 2 и 3, при сохранении некоторых «старых» разделов, включены и новые, § 2 («Происхождение Руси…») даже начинается со сравнительно нового (первая публикация – 2014 г.) раздела «А»: «Три первых упоминания русов…» (имеются в виду византийские, западноевропейские и мусульманские источники, описание которых было «опущено» в главе 3). Абсолютно новыми разделами: «Северная конфедерация: „за“ и „против“»; «К вопросу об „альтернативной“ Руси предгосударственности восточных славян в середине – второй половине X в.». – и начинается, и заканчивается § 3 («Этап „сложных вождеств“…»). Степень новизны этих двух проблем примерно одинаковая: о «Северной конфедерации» (иногда «федерации»), относя ее, правда, уже к раннегосударственному этапу, впервые стала писать Е.А. Мельникова в 1993 г.¹⁰, об альтернативной государственности – сам автор совместно с А.В. Григорьевым в 1990 г., а в 1993 г., по нумизматическим источникам – с В.В. Зайцевым¹¹. Однако только сейчас второй объект исследования, выявленный поначалу лишь на уровне предположений, теперь с накоплением археологических, нумизматических, культурологических сравнительно-этнографических и фольклорных кросскультурных материалов обретает специфические черты, территориальные и более точные хронологические рамки¹². Это и отражено в разделе данной книги. Что же касается «Конфедерации», то автор лишь недавно, внимательно изучив «аргументы сторон», стал поддерживать идею ее существования уже осознанно, а не из-за авторитета создателя этой идеи. Выразилось это в совместной с еще одним учеником автора А. С. Ерохиным статье¹³ и последнем разделе § 3. В этом аспекте автор согласен с большинством отечественных исследователей, которые, в отличие от современных англо-американских коллег, не ставящих под сомнение «Русский каганат» в качестве предшественника Древнерусского государства, за «Северной конфедерацией» такой роли не признают. В этом они солидарны с некоторыми отечественными исследователями, от В.В. Мавродина (1956 г.) до В.В. Седова (1999 г.)¹⁴, хотя те понимали данный каганат как славянский, а англо-американцы – как норманнский.

В § 5 («Консолидация государства») перечислены три главных фактора, способствовавшие укреплению раннего государства, только что созданного благодаря завоеваниям и последующим реформам Владимира Святого. Это – перестройка структуры с «племенной» на территориальную, использование печенежского натиска и оборонительных войн для идеологического оправдания реформ, прежде всего (но не только) – создания постоянной армии на новых основах, преданной князю, а также быстрая ликвидация (с помощью временного введения смертной казни) «разбоев», возникших из-за быстрых темпов «перестройки» и появления массы «изгоев», что угрожало стабильности государства. Соответственно, раздел «А» («Роль оборонительных войн») был взят из «старых» монографий, но дополнен материалами некоторых новых статей и выступлений на конференциях, в том числе зарубежных. Раздел «Б» («Элементы правовых механизмов…») включается в монографию впервые, так же как и большая часть раздела «В» («Переселенческая политика…»).

Переход права в руки государственного аппарата из ведения «общества» с его обычным правом, или «монорматикой», являясь одним из четырех сущностных признаков государства, происходил медленно, начиная с введения княжеских «уставов» княгиней Ольгой во вновь покоренной Земле древлян и заканчивая созданием уже в XII в. Пространной редакции Русской Правды (более точная дата спорна, кроме введенного в 1113 г. «Устава Владимира Мономаха»). Создавались отдельные правовые акты и позднее, но все еще в рамках «ранней государственности» (включая Новгородскую и Псковскую Судные грамоты). В этой связи включать правовой аспект в процесс государствогенеза представлялось затруднительным (хотя и здесь у нас имеются определенные наработки и публикации). Однако один акт, как бы знаменовавший смену отношений реципрокности на господство-подчинение, то есть принципиальное изменение статуса верховного правителя, то есть появление у него права казнить подданных, был все же включен, тем более что он и укладывается в формальные хронологические рамки, и является актуальным даже сейчас. Право, наряду с религией, степенью и формой идеологического обеспечения, легитимации власти, постепенно меняет и менталитет народа. Все эти разделы жизни тесно взаимосвязаны и заслуживают отдельного внимания, тем более что относятся уже в основном к фазе расцвета и стабильного существования ранней государственности (значит, по крайней мере к XI–XII вв.). Возможно, автор вместе с представителями правоведения и культурологии в будущем и предпримет эту попытку, благо что заделы для этого имеются. В данной же монографии раздел «Идеологические механизмы легитимации власти у восточных славян» включен в состав главы 1 («Методология») для полноты картины механизмов, которые использовались для создания и консолидации ранней государственности. Другое дело, что идеологическое обеспечение власти, ее легитимация создавались уже в XI и XII вв., хотя и касаются особенностей институционализации власти на разных этапах государствогенеза и могут использоваться как источник не только по духовной (политической) культуре и менталитету, но и по реконструкции самих более ранних событий, а также их мотивации. Переселенческая политика князей как часть демографических механизмов консолидации государства также далеко выходит за рамки X в.

Однако начиная с Ярослава Мудрого, то есть с началом расцвета ранней государственности, целенаправленные системные переселения как из-за рубежей Руси, так и внутри ее, преследовали уже иные цели, чем при Владимире Святом, который эту политику начал проводить. Она была абсолютно необходима с учетом этнопотестарной и территориально-демографической структуры только воссоединенного государства, при этом одновременно решалось сразу несколько задач, связанных с укреплением этого нового социального образования (см. раздел «В»). В дальнейшем цели менялись, но не сразу, так что провести четкую типо-хронологическую грань непросто. Кроме того, весьма интересно сделать диахронное сравнение цели и характера реализации указанных механизмов на разных фазах ранней государственности, тем более что «маховик» их действия был запущен еще на стадии государствогенеза. И последнее: желательно иметь представление об этих «мероприятиях» власти как о целостном специфическом явлении, отличающем Русь от других синхростадиальных ей стран (к более высокоразвитой Византии, где данная политика также широко применялась, это не относится).

В новом издании сравнительно-исторический акцент сведен до необходимого минимума. Он не сокращен, однако на фоне расширения материала отошел на второй план, играя вспомогательную роль. При этом он даже усилился за счет большего привлечения иностранных источников для комплексного анализа ключевых событий и фигур древнерусской истории; кроме того, нельзя игнорировать и большую степень участия «иностранных» этносов в процессе русского государствогенеза (или же сопротивления этому процессу). Однако новых разделов, специально посвященных типологическим сравнениям явлений, процессов и структур Руси с другими странами или связям с ними, в текст данной книги не включено, хотя автор, иногда в контаминации со своим учениками и коллегами: А.В. Федосовым, А.С. Ерохиным, С.Г. Поляковой, И.Х. Джамбовым, опубликовал столько работ (более половины на английском языке или в дальнем зарубежье) по типологическим связям Руси с Англией, Болгарией, Польшей, Великой Моравией и Данией, анализу форм государственности славянского мира, что это может составить отдельную книгу. Именно потому в это издание они и не включены. По необходимости нами сохранены сопоставление Новгорода и Бенина, сходство процессов формирования властных структур того же Бенина и «Северной конфедерации», дружинных государств на Руси и в Польше,

«двухуровневых» держав на Руси и в Болгарии, сравнение «дружинных лагерей» Руси с «лагерями викингов» («королевскими крепостями») Дании и возможное участие именно датско-норвежских «варягов» в завоевании Киева Владимиром Святославичем.

В заключение автор хотел бы выразить благодарность всем, кто помогал готовить данную книгу к публикации: своим ученикам и соавторам в некоторых разделах – А.В. Федосову, А.С. Ерохину, В.Н. Гурьянову и А.А. Чубуру, редакторам В.Г[. Лозинскому, И.В. Мельникову, а также пану Ежи Кушнержу и Ю.Н. Устиновой.

Глава I
Методология

1. Этапность древнерусского государствогенеза в политико-антропологическом аспекте

Одним из самых перспективных научных направлений в сфере социо– и политогенеза в настоящее время является то, которое вошло в XXI в. под двумя преобладающими названиями – социокультурная или политическая антропология¹⁵.

И ранее, и сейчас (но в более редких случаях) к одной и той же, по сути, науке применялись термины «социальная», «структурная», «культурная» антропология (самый ранний от 1908 г. – это первый термин, в то время один из эквивалентов социологии, последние принадлежат К. Леви-Стросу в 1950-х гг.), что отражает ее изначальное происхождение от социологии и этнологии, связь с культурологией. Общими и одними из главных предметов изучения последних являлись структура конкретных этносоциальных организмов и их культура, понимаемая как некая «всеобщность», отличие человека от животных. Происхождение антропологии отчасти от философии истории (особенно в варианте М. Блока и школы «Анналов»), ее переплетение с неоэволюционизмом, зародившимся у будущих антропологов Дж. Стюарда и Л. Уайта еще в конце 30-х гг. XX в., отражают термины «историческая» (Гуревич, 1993)¹⁶ и «эволюционная» (Влит ван дер, 2006.

С. 387) антропология. Симбиотический и редкий характер имеют термины «политическая историческая антропология», «потестарно-политическая этнография» (Куббель, 1988), «этносоциальная история» (Мисюгин, 1984). Безусловно, во всех случаях имеется в виду одна и та же наука или научное направление, разве что с несколько разными аспектами при изучении одних и тех объектов. Разные названия – результат все еще не достигнутой «договоренности о терминах».

В ее рамках существует ряд устоявшихся и в разной степени общепринятых положений и понятий. Отметим плодотворную бинарную оппозицию и взаимодействие структурнотипологического (в том числе этнорегионального) подхода с процессуально-этапным. В рамках последнего то стихает, то возобновляется противостояние чисто процессуального и стадиального подходов, моно– и полилинейности процессов, их только поступательно-прогрессивного или противоречиво-возвратного характера. По сути, у истоков неоэволюционизма, главным отличием которого от «классического» является полилинейность социогенеза, стоит Ф. Энгельс с его тремя путями эволюции – «римским», «афинским» и «германским». В последние годы актуализировалась дискуссия о разных путях развития к цивилизации, в том числе и не через государствогенез. Неотъемлемой частью процессуально-этапного подхода является понятие (термины могут различаться) «механизмы государствогенеза» или, отражая наиболее существенные его аспекты, «институционализации и легитимизации власти». Следует отметить, что эти понятия связывают данный поход с «горизонтально»-типологическим, так как существует определенная контаминация между механизмами государствогенеза и теми формами государственности, к которым они приводили.

Механизмы социо– и политогенеза различаются, хотя в реальности они часто переплетены. Набор первых в последнее время хорошо разработан, формально на примере Сабейского региона, А.В. Коротаевым (Коротаев, 1997а). Что касается вторых, то данные о них содержатся в работах, связанных с конкретными путями, территориями и этапами политогенеза. Автор в свое время попытался скомпилировать эти данные для трех этапов политогенеза: формирование вождеств; переход от простых вождеств к сложным и развитие последних; переход от сложных вождеств к ранним государствам. А еще ранее, до знакомства с положениями политической антропологии, нами предлагалась иная периодизация процесса древнерусского государствогенеза.

Этап 1: конгломерат «варварских» государств и не-государств при военно-торговом господстве «русов» и Новгорода (IX – сер. X в.);

Этап 2: полная победа верхнего уровня государственности («русов», внутри которых право на власть имеют только Рюриковичи). Государственная форма эксплуатации (вторая пол. X – сер. XII в.);

Этап 3: формирование государственности в полном смысле слова с элементами классовых функций (Шинаков, 19936. С. 178–179).

Для древнерусского государствогенеза (мы далее используем именно этот термин, так как понятие «политогенез» в данном случае и в этом аспекте не совсем адекватно сути изучаемого явления) было сделано лишь две попытки принять указанную схему этапности и адаптировать ее к североевропейским, в том числе русским реалиям (Майоров, 2001). Автор в своей диссертации конца 1990-х гг. и монографии 2002 г., отражающей основные ее положения, придерживается следующей схемы поэтапной динамики процесса формирования древнерусской государственности. Вторая сделана В.В. Пузановым. Приведем свой вариант.

А) Этап отдельных «вождеств» и иных позднепотестарных образований разных типов и этносов на территории будущего Древнерусского государства

Это так называемые «племенные княжения», пригорода-государства североевропейского типа – «вики», племенные военно-потестарные союзы под протекторатом Хазарского каганата и т. д. Верхняя грань этапа – в основном середина и вторая половина IX в., до Рюрика и Олега (степень их реальности и/или легендарности – в данном случае не тема нашего исследования). В отдельных потестарно-политических зонах (регионах)¹⁷ будущей древнерусской части Восточной Европы «переживание» этого этапа затягивается (или путем «отката» возобновляется) до середины и второй половины X в. Связан последний факт с кризисом верховной власти на Руси в 40-х гг. X в. (при Игоре), повлекшим, по нашему мнению¹⁸, реанимацию в некоторых регионах позднепотестарных образований во главе с местной иерархией.

Б) Этап «сложных вождеств»

Этот этап предгосударств потестарно-политического этапа, «территориальных царств», сложносоставного государства, «варварских королевств» Большого переходного (дофеодального) периода, «военной демократии» и «военной иерархии» (по терминологии различных отечественных и зарубежных специалистов по политической антропологии) укладывается в период конца IX в. – середины и начала второй половины X в. (Олег, Игорь, Ольга, Святослав, Ярополк). На одной части территории Древней Руси он завершается реформой Ольги, на другой – после объединительных мероприятий Ярополка и Владимира.

Конкретно на Руси данный этап государствогенеза обретает форму «двухуровневого государства» (Фроянов, 1988), устройство и функционирование которого подробно и со знанием дела описаны Константином Порфирогенетом (для конца 30-х гг. и начала 40-х гг. X в.). Оно характеризуется единообразием «верхнего», то есть русского, уровня власти, образующего «скелет» сложносоставного государства, – и этнокультурным, потестарно-типологическим разнообразием нижнего, то есть «славянского», уровня власти. У Константина это выражено в господстве «Росии» над несколькими «славиниями», носящими этноплеменные наименования. Господство базируется на военном превосходстве «всех росов»¹⁹ над каждой конкретной «славинией» и отчасти реципрокностью²⁰ в отношении двух уровней власти. «Племенная» иерархия была заинтересована в причастности к получению своей доли предметов «престижного потребления» от внешней торговли, а также совместных походов на Византию и, возможно, Восток. Внешне, за исключением особой роли международной торговли, эта система напоминает чуть более раннее, но синхростадиальное Первое Болгарское царство VIII – начала IX в. (до реформ Крума).

В) Переход к раннему государству

Данный этап перехода к раннему государству начинается с реформ Ольги и завершается в основном при Владимире Святом, в правовом отношении – при Ярославе Мудром и его сыновьях.

Внутри этого перехода можно выделить фазы территориально ограниченных, но перспективных реформ Ольги; призванный привлечь к «государственному строительству» внешние ресурсы (однако в итоге отвлекший не только их, но и внутренние силы от этого процесса) «имперский эксперимент» Святослава; объединительные мероприятия Ярополка и Владимира (возможно, и Олега Святославича); всеобъемлющие реформы Владимира; правовые реформы XI в., вызванные случайными причинами и социально ограниченные, при Ярославе Мудром, более всеобъемлющие и системные при его сыновьях (1072 г.). Этот год создания Краткой редакции Русской Правды, пожалуй, и можно считать окончательной формально-юридической датой создания раннего государства на Руси.

Древняя Русь не шагнула выше раннегосударственного этапа государствогенеза и не достигла этапа «зрелой», или «сложившейся», государственности. Однако для последующих синхростадиальных или диахронных сравнений необходимо знать формы такой государственности, хотя бы для того, чтобы определить тенденции развития, направления и элементы типологического сходства. Это особенно нужно в связи с региональной этнокультурной и потестарной гетерогенностью Древнерусского государства.

Классификация «сформировавшихся» («зрелых», «сложившихся») государств проводится нами самостоятельно, по комплексно-сравнительному методу. Анализ дается по всем признакам, характеризующим ту или иную форму, затем вычленяются ведущие, специфичные для нее, и, наоборот, те, что сближают ее с другими. «Идеальная модель»²¹ формы государственности существует лишь в воображении, реально она является «равнодействующей» набора социально-политических организмов, в той или иной степени, по тем или иным показателям близких к ядру «модели». «Идеальные модели» не только могут, но и должны строиться без учета их социально-экономической основы, так как реальные их составляющие (социально-политические организмы) не могут без нее существовать и описываться. Если же в одном из них настолько переплетаются специфические признаки разных моделей, что его нельзя отнести целиком ни к одной из них, то мы имеем перед собой «сложнотипологическое» государство (не путать со «сложносоставным» в политикотерриториальном аспекте). Если сочетаются признаки разных этапов государственности в одном организме или даже модели, то его можно отнести к «сложнопереходной» форме. В случае если государство состоит из нескольких суборганизмов разных уровней и типов, то этап его развития определяется по верхнему, господствующему в них, а по форме оно будет относиться к «двухуровневым» либо к «сложным». «Сложнотипологическое» характеризуется сочетанием признаков разных форм в одном организме (федеративном, имперском или даже унитарном по территориальной организации).

Если представить все это в графическом виде, то конкретные организмы (иногда сгруппированные в регионально-типологические модели) располагаются внутри окружности, центром и ядром которой является «идеальная модель». Последняя включает в себя признаки, присущие хотя бы двум организмам данной формы государственности. Организмы, располагающиеся по разные стороны диаметра окружности, ближе к кругам других форм государственности, могут обладать максимумом общих признаков, но и они будут представлены в ядре – «идеальной модели» данной формы. Окружности (практически – сфероиды в трехмерном пространстве) могут частично «находить» друг на друга, сближаться или отдаляться. В их пересечении находятся те сложносоставные государства, чьи суборганизмы типологически различаются на уровне форм государственности.

Признаки группируются по нескольким разделам, отражающим как структуралистский, так и процессуальный подходы. Для их подбора использованы критерии, предложенные П. Ллойдом (для Африки), Л. Алаевым (Алаев, 1982), отчасти Б. Тюриным (для Азии), а также выявленные при сравнительно-историческом анализе конкретных социально-политических организмов и форм государственности. Это:

– Путь и механизмы образования сложившегося государства данной формы.

– Экономическая основа.

– Экономически господствующий класс, его характер, источники формирования, пополнения и обеспечения.

– Эксплуатируемые слои и классы, степень их организации и юридический статус.

– Территориальная структура.

– Система правления.

– Форма правления.

– Состав, источники формирования и пополнения государственного аппарата.

– Функции государства в целом и государственного аппарата. Наличие или отсутствие государственных функций у отдельных слоев или групп общества.

– Источники и виды доходов государственного аппарата.

– Основные направления расходования средств.

– Соотношение понятий «общество» – «государство», характер их взаимоотношений. Соотношение государственного аппарата и господствующего класса, политический режим. Источник власти.

– Идеологическое обеспечение власти, степень влияния и роль религии.

– «Национально»-территориальная политика правящих верхов, степень ее понимания и поддержки в обществе.

– Характер внутренних конфликтов и их разрешения.

В итоге мы остановились на следующих основных формах сложившейся докапиталистической государственности:

– Полис (классический).

– Земледельческий («восточный») город-государство.

– Торговый город-государство.

– Сложный (иерархический, разросшийся) город-государство.

– Кастовое государство.

– Чиновничье-бюрократическое авторитарное государство.

– Феодально-иерархическое государство.

– Государство как религиозная община.

– Корпоративно (этнически) – эксплуататорское государство.

– Двухуровневое государство.

– Сложное государство.

2. Типология форм государственности

Форма 1. «Классический» полис

Полис – гражданская община, внутри которой отношения, включая конфликтные, регулируются посредством закона, реформ, общественного мнения. Ее сплоченность достигается тем, что она является коллективной военной организацией и (иногда) коллективным эксплуататором населения хоры или рабов. Характер связей государство – общество: первое на службе последнего; источник власти – общество; обязательная обратная связь; функции самообеспечения государственного аппарата отсутствуют; классовые интересы поглощены общенародными. Это, а также частноправовое рабство неграждан, международная торговля, колонизация, ограниченный характер земельной собственности и экзоэксплуатация (войны, торговля с варварами, эксплуатация неграждан, коллективные рабы и т. д.) позволяет поддерживать не только равноправие граждан, но и относительное благополучие, имущественное равенство. Это делало классические полисы достаточно внутренне стабильными организмами, а их граждан – заинтересованными в подобной форме государственности без дополнительных мер идеологического обеспечения.

В типологически близких полисам производственноторгово-ростовщических коммунах Италии (Флоренция, Сиена) и Дубровницкой республике отсутствие частноправового рабства, ограниченность контадо и внешних общегосударственных источников обогащения приводили к более резкому имущественному и социальному (но не политическому)²² неравенству, социальным конфликтам и политическим переворотам, в том числе к союзам низов граждан с негражданами (грандами) против опоры республики – средних слоев буржуа. Впрочем, в этом суть и некоторых полисных тираний. Так, обожествленный (и убитый позднее гражданами) тиран Гераклеи Клеарх освободил и включил в свою «семью» (то есть аристократический род) рабов своих противников (Шелов-Коведяев, 1985. С. 176) (что-то сродни аристократическому пути формирования восточной деспотии). Были и иные случаи: союз городского демоса с земледельческими рабами-киллириями из местного населения против землевладельцев-аристократов. Но это едва ли не уникальный пример.

Форма 2. Земледельческий («восточный») город-государство

По сути, это то же чиновничье-бюрократическое государство, без разделения в правах жителей города и сельской округи. Источник власти – правящая верхушка. Но далеко не всегда лично царь, его род или династия – деспот. Часто у власти стоит коллегия жрецов, связанная с главным храмом, несколько аристократических родов, имеющих опору и в сельской местности в виде «их» общин или частных земельных владений. Власть правителя не столь абсолютна, как в территориальных «деспотиях», она опутана как старыми, родовыми, так и новыми, связанными с его обожествлением, ограничениями. Источник власти и господствующий класс, обладающий властью и собственностью, – аристократы-землевладельцы, воины и жрецы; подчиненный им аппарат – чиновники, солдаты-наемники (часто иностранцы) или рабы. Содержание их идет в основном за счет централизованной ренты – налогов. Гигантскую роль играет идеологическое обеспечение власти и религия.

Форма 3. Торговый город-государство

Специфика торговых городов-государств в том, что они часто являлись суборганизмами более крупных инотипологических образований (города Финикии, Малайи, Ганзы), но были и независимые – на Малабарском побережье, в Аравии, Сахеле, в средневековой Италии. Их отличает принципиальная этническая «открытость» городской общины, источником власти в которой были, однако, не все ее граждане, но аристократически-олигархическая верхушка, богатства которой позволяли ей экономически «подкармливать» граждан взамен на изъятие у них активных политических прав. Все три группы функций переплетаются в одно целое.

Господство может осуществляться и насильственными методами в случае конфликтов с «обществом», но после их ликвидации следуют определенные реформы компромиссного характера. Налогов нет, соединенный в одно целое господствующий класс купцов и финансистов (иногда связанный и с землевладением) имеет независимые от своего общества источники существования. Отношения государства и общества – реципрокность (по К. Поланьи) (Polanyi, 1957; 1967). Идеологическое обеспечение власти, кроме Финикии, слабое. Это государства достаточно мобильные и внутренне устойчивые, но слабые в военном отношении.

Форма 4. Сложный (иерархический, разросшийся) город-государство

Относясь к разряду уникальных, могут, хотя и редко, возникать на уровне «протогородов» (Теночтитлан). Имеют очень сложную территориально-политическую структуру с градацией политических прав, но с обязательным сохранением на вершине «пирамиды» привилегированной «столичной» общины, активные политические права которой, правда, ущемлены в пользу общегосударственной политической верхушки. Политическая ступенчатость наверху непременно дополняется социально-политической внизу. Ранний вариант – держава ацтеков, классические – Карфагенская, Римская и Новгородская республики, в «миниатюре» – Херсонесское и Псковское государства, а после приобретения крупных земельных владений и городов на материке, создания «колониальных империй» – Венеция и Генуя.

Форма 5. Кастовое государство

Главная характеристика – слабый государственный аппарат на службе части общества (определенных каст), так как многие государственные функции выполняются обществом в лице отдельных каст и общин. Каста отличается и от клана, и от сословия своей религиозной освященностью и узкопрофессиональной направленностью. В клан входят люди всех уровней богатства, статуса, профессий. Даже в «аристократических» кланах были и земледельцы, и рабы. Сословия ближе к касте, но они не столь локально ограничены и не имеют, кроме некоторых, отдельного руководства. Нельзя согласиться с Л.Е. Куббелем (Куббель, 1988), что касты стадиально предшествуют сословиям – это параллельный путь развития организаций типа варн или открытых корпораций воинов (дружины) в раннесредневековой Европе, или специализированных племенных групп в Африке²³, родов («государство» в Сычуани). В любом случае кастовое государство гораздо ближе к феодально-иерархическому (особенно у раджпутов в VIII–X вв.), чем к чиновничье-бюрократическому авторитарному. Наличие крупных общин – практически маленьких стабильных субгосударств с внутренней жесткой кастовой системой и регламентированным самообменом, делавшими их самодостаточными во всех отношениях (кроме военного) организмами, позволяло часто меняющим свои границы и правителей государствам иметь дело лишь с главами этих общин (старостами или советами-панчатаями), не вмешиваясь в их внутренние дела и раскладку налогов. В итоге государственный аппарат практически устранился от выполнения соционормативной, судебной, регулятивной и хозяйственно-организаторской функций (главных для чиновничье-бюрократических государств) и полностью сосредоточился на самообеспечении, внутренней борьбе и иногда защите от внешних вторжений (впрочем, чаще неудачной).

Существует четкое разделение функций государства и общества, причем большую часть «общенародных» и значительную часть «классовых» функций (внутри общин были крупные землевладельцы и зависимые от них крестьяне и слуги из других каст) выполняло общество. В результате деятельность государственных и общественных структур разворачивалась в двух разных плоскостях, хотя на верховный суверенитет претендовало все же государство. При сильной религиозности общества функции идеологического обеспечения государственной власти религия напрямую не выполняла. В чистом и сложившемся виде эта форма представлена только в послебуддийской, но доисламской Индии середины – второй половины I тысячелетия н. э., затем дополнилась исламскими феодальными институтами, что превратило Индию в «двухуровневое» государство (систему государств).

Форма 6. Чиновничье-бюрократическое авторитарное государство

Чаще всего получается из протогорода-общины, основанной на ирригационном земледелии, храмовой общины (часто сливавшихся) или из равноправного союза племен. В качестве путей его образования более всего подходит «римский», по Ф. Энгельсу (через узурпацию власти и собственности родовой верхушки управления), хотя марксизмом иногда назывался и военный («германский», по Ф. Энгельсу) (Никифоров, 1966) путь. Скорее, так: военная экспансия была необходимым механизмом территориального расширения первоначальных ячеек восточной деспотии, возникших в основном на хозяйственно-организаторской и редистрибутивной основе.

Мы хотим отметить также еще один существенный момент: социально и этнически нивелирующая политика правящих верхов. Наиболее четко это сказалось на образовании «деспотий» военным путем (или на поствоенном этапе их формирования). Это – искусственное перемешивание населения и уравнивание в правах (точнее, в бесправии перед властью) всех народов государства, в том числе и тенденция на лишение всех привилегий и «своего» народа-завоевателя. Кое-где этническим различиям вообще не придавали значения с самого начала (Китай, Вьетнам, Византия), где-то развитие было прервано в середине процесса нивелировки (Ассирия, Нововавилонское царство, Персия Ахеменидов, Рим эпохи домината). Иногда эта политика верхов является изначальной, хотя и с обеспечением гарантий собственной исключительности (сохранение особого положения инков по крови и привилегии в созданном ими разноэтничном государстве при явно выраженной тенденции к смешению, введению общеполитических и социальных институтов и даже языка для остальных групп населения).

Форма 7. Феодально-иерархическое государство

Для феодально-иерархической формы государственности самым существенным мы считаем связь определенного объема власти с конкретным земельным владением. Место в иерархии власти зависело от титула, передававшегося по наследству (то есть зависело от личности, а не должности, как на Востоке), и неразрывно связано с земельным владением определенного статуса. Король (император), даже наследственный, все равно был первым среди равных, сильным поддержкой крупных феодалов (ибо мелкие в «идеальной модели» ступенчато зависели от них) и размерами своего личного феода. Налоги почти полностью заменены рентой и повинностями. Общественно-государственные отношения, частное, публичное право, функции классовые и самообеспечения тесно переплетены. Власть более сильная, чем в кастовом государстве, проникающая во все поры общества, но дисперсная (даже в едином государстве), а не централизованная, как в чиновничье-бюрократической форме. Чаще всего возникает из корпоративно-эксплуататорских структур «германским» (по Ф. Энгельсу) или военным, гораздо реже аристократическим, еще реже плутократическим (покупка титулов, владений и доли во власти) путем. Вторичные признаки – четкое сословное отделение слоя, имеющего исключительное право на власть (а иногда и право на ношение оружия), обоснованное и освященное религией, имеющей здесь особое государственное значение. Города как центры власти имеют минимальное (в «идеале» – не имеют никакого) значение, в отличие, например, от восточной деспотии. Иммунитетные пожалования (налогов, доли судебной и административной власти) временного характера имели место и на Востоке (в чиновничье-бюрократической форме) в качестве жалованья чиновникам и воинам. Но они не были гарантированы никаким правом, обычаем и полностью зависели от воли государя. Сама по себе иерархия власти – тоже не показатель: она была и в чиновничьем аппарате, причем должности на определенном уровне в некоторых странах имели наследственный характер (Попов, 1990; 19936), но не были связаны с конкретными земельными владениями и местной властью. Нельзя, конечно, исключать попыток «феодализации снизу», то есть попыток чиновников превратить ранговые, должностные и наградные наделы в наследственные, а также присвоить себе собственность и власть над теми землями, с которых им поручалось собирать налоги.

Форма 8. Государство – религиозная община

Наиболее прямую альтернативу кастовому государству в плане социально и этнически нивелирующей политики представляет государство как религиозная община. Таких государств в мировой истории мало: это Арабский халифат и некоторые его наследники и «оппоненты» (государство ассасинов 1090–1256 гг., например), отчасти Тибет и территориальные организации духовно-рыцарских орденов. Начали создавать государственность подобной формы табориты в Чехии, она была идеалом и некоторых деятелей кальвинизма и нидерландской революции, образцом которым служила идеализированная Оттоманская империя как государство – община верующих.

Формально эти образования близки теократиям (которых было особенно много на ранних этапах политогенеза), но именно формально, внешне: по формам правления. По сути же различия весьма значительны: в теократиях источник власти – жрецы, передающие волю богов, в государстве-общине – она сама и непререкаемый религиозный закон, изменить который не в силах его «толкователи». Очень многое сближает (особенно в системе правления и функциях) с чиновничье-бюрократической монархией: это и четкая организация управления, и забота о благоустройстве территории, путях сообщения, организации хозяйства, науки, культуры, о бедняках. Однако последние функции в «восточных деспотиях» сложившегося типа (то есть без учета инков, например) чаще провозглашались целью государства, а в некоторых государствах-общинах ислама были реальностью. И речь не только об эгалитаристских организмах типа Рустамидского имамата (да и других имаматов), но и о самих законах ислама, системе налогообложения, наличии общественного фонда для поддержки неимущих (Панова, Вахтин, 1990; Матвеев, 1993). Иным было положение правителя и роль законов. Если в деспотиях единственным источником права был государь и все общество было обязано повиноваться изданным им актам, но не он сам, то в «общинах» закон был один на всех. Не только в Халифате, где правитель формально (часто и реально) избирался общиной или ее «лучшими по знаниям и мудрости» представителями – муджтахидами, но и в Турецкой империи он не был абсолютным монархом. Не был он, как в «восточной» форме, верховным собственником земли и недр²⁴, но лишь их распорядителем от имени общины. «Религиозные государства» отчасти напоминают корпоративно-эксплуататорскую форму, а ордена во многом и являются ей на деле. И у арабов, и в Тибете, и в Прибалтике элементы сходства восходят к факту завоевания, что морально, религиозно, политически, да и экономически (разные налоги – или их отсутствие вовсе – для «общины» и подчиненного ей населения) являлось фактором сплочения и живучести эгалитаристских тенденций внутри господствующей религиозной общины. Со временем в Халифате и Тибете этот фактор отошел на второй план или вообще исчез, но в социальном плане (через феодализацию) законсервировался в орденах и возобновился в Османской империи, а также постоянно «подновлялся» в зонах соседства кочевников и земледельцев. Кстати, и для Аравии, и для Тибета прообразом этой формы можно считать полукочевые «двухуровневые» (с эксплуатацией кочевниками политически организованных земледельцев) или корпоративно-эксплуататорские образования.

Для религиозно-общинной формы государственности характерен также большой разрыв между теорией (идеологией) и практикой. Законы шариата были установлены для эгалитарных, слабо дифференцированных общин (в них выделялись лишь вожди и купцы), но меняться, в отличие от социально-экономических и политических условий существования²⁵, не могли. Что же касается национально-нивелирующей политики, то в государствах как религиозных общинах (мусульманских, христианских, буддистских) она заменялась религиозно-нивелирующей.

Форма 9. Корпоративно-эксплуататорская форма

Корпоративно-эксплуататорская форма в основном относится к «средним» этапам политогенеза (чаще всего к переходному – между вождеством и ранним государством – периоду) и может обретать разнообразные конкретные варианты формы: этнические, расовые, религиозные, хозяйственно-культурные (кочевнические), собственно «корпоративные» («дружинное государство», например). Как понятно из описаний «двухуровневых государств», эти две формы весьма схожи, но имеют одну существенную разницу: корпоративно-эксплуататорское государство не терпит сохранения даже элементов политического суверенитета и специфики у покоренных, хотя часто старается законсервировать их социальный, этнокультурный, реже конфессиональный (ибо последний часто равен политическому) статус для простоты идеологического обоснования своих прав на их угнетение. Благодаря последнему фактору к данной форме нельзя отнести, например, державу инков (последние – правящая корпорация) из-за их национально-нивелирующей политики, а также объединения русов конца IX – середины X в., сохранявшие местные уровни власти.

Среди зрелых государств примеры такого рода единичны и связаны со «вторичным», привнесенным политогенезом. К таковым можно отнести лишь Тевтонский (и отчасти Ливонский) орден, где ранжированная, но равноправная, корпоративно сплоченная религиозно-военная община с выборным руководством являлась коллективным эксплуататором христианизированного, но немецкого населения²⁶, а в Ливонском ордене – отчасти и самоуправляющихся немецких городов, составлявших как бы «второй уровень» государственности. Ордена выступали верховными собственниками земли и крепостных, часть которых эксплуатировалась коллективно, а часть отдавалась в лен отдельным братьям, становившимся феодальными сеньорами, но одновременно и фогтами – чиновниками-наместниками ордена. Имели место и налоги, и рента, трудовая и военная повинность. Элементы этой формы есть в Римской империи с ее делением на «граждан» и «неграждан», странах ислама, особенно Турции (по религиозному принципу), в мамлюкском Египте, где власть принадлежала корпорации гвардейцев из бывших рабов-гулямов.

Форма 10, Двухуровневое государство

Характеристика этой формы давалась автором ранее²⁷, поэтому здесь мы ограничимся перечислением конкретных социально-политических организмов этой формы на этапе зрелой (сложившейся) государственности. Параллельно-иерархические (при одной господствующей) структуры (полисной, «восточной» формы и «варварского» уровня) наблюдаются в разных сочетаниях и соотношениях в эллинистических государствах Востока (Селевкидское, Боспорское, Греко-Бактрийское и Парфянское царства). В этом случае, впрочем, не один (полисный) господствует над другим («варварским», вождеским), а над теми и другими стоит монарх, стремящийся, используя противоречия этих двух уровней, превратить свою власть во что-то подобное «восточно-деспотической». В этом плане его можно было бы назвать «двухопорным» и сравнить с абсолютистскими монархиями Европы переходного от феодализма периода, внешне близкими «восточным». Однако здесь это временное положение, вызванное соотношением сил старого и нового классов, на Боспоре же двухуровневость понималась не как временная мера, а как длительная политика, характеризующая самостоятельную форму государственности.

В Средневековье Ливонский орден состоял из «низшего уровня власти» (поначалу он был представлен племенными княжествами латгалов и селов, затем – самоуправляющимися городами, в том числе входящими в Ганзу) и господствующей над ним (или находящейся в договорных с ним отношениях) военно-духовной корпорации (Королюк, 19726). Различия между уровнями являлись вначале этнополитическими, затем – социально-политическими. О допущении двух типов отношений («союз» и «подчинение») в одном унитарном или федеративном в территориальном плане государстве упоминал В.Д. Королюк также для Юго-Восточной Европы. Напоминает «двухуровневость» структура Индии эпохи Делийского султаната и империи Великих Моголов: мусульманская «империя» господствует, кастовые княжества подчинены ей. Отчасти относится к «двухуровневым» зрелая Римская республика: граждане Рима – другие города государства – «союзники» (вождества самнитов и др.). Однако и в том и в другом случаях безоговорочное отнесение этих «систем», или «федераций», организмов к форме «двухуровневых государств» затрудняется сложностью и динамичностью отношений как внутри уровней, так и между ними. Впрочем, и сама «двухуровневость» является не только характеристикой форм государственности, причем по преимуществу переходной и ранней, а не сложившейся (или промежуточной в территориально– и стадиально-типологических планах между разными формами зрелой государственности), но и линией развития через контакт разнотипических вождеств, связанной с установлением между ними связей уже государственного характера.

Элементы этой формы есть в Римской империи с ее делением на «граждан» и «неграждан», в странах ислама, особенно в Турции (по религиозному принципу), в мамлюкском Египте, где власть принадлежала корпорации гвардейцев из бывших рабов-гулямов. Это же положение сложилось и с Хазарией, которую можно отнести либо к полукочевому раннему государству (и тогда сложность ее структуры закономерна и не требует объяснений), либо все же к этапу зрелой государственности двух, а то и трехуровневой формы (корпорация иудео-хазар – столичных чиновников, жрецов, купцов с наемной армией; «вождества» степных ханов; славянские «вождества» и города-государства Крыма).

Форма 11. Сложное государство

Понятие «сложное государство» охватывает те социально-политические организмы, которые интегрируют в себе несколько вышеперечисленных форм государственности и типов связей между представляющими их суборганизмами. В определенном смысле конкретно выраженной частью «сложной» формы государственности являются «сложные города-государства» и «двухуровневые государства». Однако в плане «организации пространства» к ним все же наиболее применим термин «империя», хотя в теории они могут быть федерациями и конфедерациями. В то же время не все империи относятся только к этой форме, но в других формах империи сопутствуют обычно ранним фазам, после чего следует либо распад на отдельные организмы, либо консолидация в унитарное государство.

Учитывая зачастую временный, эфемерный характер «сложных государств» (например, империя Карла V, включавшая феодально-иерархическую Германию, почти абсолютистскую – вариант чиновничье-бюрократической формы – Испанию, бывшие города-государства Италии и Фландрии, американские колонии, по отношению к которым испанцы выступали как «корпоративные эксплуататоры»), в данном случае мы ограничимся перечислением возможных вариантов «идеальной модели». Однако к «сложным» нельзя отнести ни Византийскую, ни Китайскую, ни Священную Римскую империи, в связи с полным (или относительно полным) господством в них чиновничье-бюрократической или феодально-иерархической форм государственности.

1. Сложносоставные разноуровневые состоят из типологически одинаковых, но разных по уровню политогенеза суборганизмов, строящих свои отношения с центром по-разному, чаще – как подчинение или союз (например, империя Карла Великого).

2. Сложнотипологические равноуровневые, чьи составные части имеют разные формы, но примерно одинаковый стадиально-политический уровень. В качестве примера можно привести некоторые эллинистические монархии Востока, в том числе «двухуровневые».

3. Сложнотипологические унитарные состоят из разных по типу и уровню суборганизмов, отношение которых с центром строится одинаково (сравните Боспорское царство, в котором с определенного момента Спартакиды считали одинаково подданными и греческие полисы, и варварские вождества). Для более раннего этапа – инки.

4. Сложнотипологические разноуровневые (федеративные) имеют не только разные формы и уровни составных частей, но и разные типы отношений как между собой, так и с центром.

Если вернуться к пространственной модели форм государственности, то сложносоставные государства, независимо от характера связей между суборганизмами разных, но относительно «чистых» форм, будут находиться на пересечении нескольких сфероидов. В случае четко выраженной «двухуровневой» – внутри сфероида этой формы, в случае разнотипологичности при господстве одной из форм, вопрос решается сложнее. Графически конкретный организм можно нанести и на периферии внешней оболочки сфероида данной формы, на расстоянии наибольшего удаления от ядра – данной идеальной модели, либо вообще вне любого из сфероидов, отдельными точками (организмами). В частности, находятся на периферии двухуровневого сфероида, с тенденцией выйти из него вовсе, и некоторые эллинистические монархии, в которых власть стоит (или старается встать) над обеими своими опорами – полисами и чиновничье-бюрократическим местным аппаратом (или «суборганизмами» варварского облика и уровня). Каждое «сложное» государство индивидуально, уникально и по составу, и по набору связей, и по соотношению уровней политогенеза его суборганизмов. Даже небольшой Ливонский орден оказывается не только сложносоставным в территориальном, но и сложно-типологичным в «вертикальном» плане. В нем, причем зачастую в одних и тех же составных единицах, сочетаются признаки корпоративно-эксплуататорской, феодально-иерархической, двухуровневой, торгово-городской, общинно-религиозной форм, при внешнем господстве последней.

Анализ государственных идеологий древности и Средневековья позволяет выделить два основных типа взаимоотношений между государством и обществом. Для государств, выросших естественным путем из «общин» (полисы), первые находятся на службе у второго. Легизм же, например, Китая является обоснованием тоталитарной «восточной деспотии», где общество («масса», «народ») – только объект приложения творческой активности правителя, поле для его законодательных экспериментов. Наличие или отсутствие законов само по себе не признак «демократизма» или его отсутствия – важен их источник и степень всеобщности применения. В легизме законы обязательны к исполнению лишь для «народа» («общества»), но не для издающего их «правителя» («государства»). В эпоху становления раннефеодальных монархий, особенно в Центральной и Восточной Европе, и не только там, где обошлось без завоевания и римской подосновы (то есть государственность развивалась на местной основе, как бы с нуля), возникает новая политическая теория. Если в реальности короли часто выбирались верхушкой общества или приходили к власти в результате реализованного конфликта, то в идеале их власть представляется «богоданной» или, по крайней мере, имеющей независимое от данного общества происхождение. Встречается и несколько иное направление – призвание правителя самим народом, иногда из своей среды (Чехия, Польша, мордва и др.).

3. Тип элитных воинских формирований как признак форм государственности

Важными наглядными индикаторами того или иного механизма становления, а в итоге и вида государственности являются военно-политические инструменты и средства их формирования – элитные воинские подразделения. Имеются в виду не народное ополчение, не созданные на основе воинской повинности армии восточных деспотий, не кочевые племена на их службе, а дворцовая и рабская гвардия, индивидуальные и коллективные наемники, государственная дружина, аристократическая и феодально-рыцарская конница.

Разные виды «элитных подразделений» в принципе являются хотя и вторичными, производными, но достаточно надежными и главное – материально-археологически определимыми показателями разных форм государственности. Исключения (впрочем, не абсолютные) составляют два крайних полюса на шкале классификации форм государственности: полисы и классические чиновничье-бюрократические государства. Для обоих последних случаев присуще всеобщее вооружение народа либо в качестве гражданской обязанности и права, либо как разновидность трудовой повинности, налога перед государством. Но и для них характерны небольшие полицейские или парадно-гвардейские отряды из рабов либо, наоборот, аристократии.

Прямой противоположностью государствам, в структуру которых (не только военную, но и административную) входили особые воинские подразделения, являются военизированные государства (military government) переходного этапа (эпохи «варварства» или «военной демократии»). Таковы, например, державы инков и зулусов с всеобщей военизацией «своих» и унификацией всех слоев общества перед лицом правителя как принципа и цели. Для них характерны особые типы поселений, выделяемых по половозрастному принципу, мужские военные лагеря – краали. Это же можно отнести и к Риму, где преторианцы – относительно позднее, отнюдь не республиканское явление, отчасти к Швеции и Норвегии, где главную роль даже в XII в. играло народное морское ополчение («ледунг»), а не малочисленные королевские дружины. Скорее исключением, чем правилом, были постоянные элитные формирования (фанатики-«смертники» не в счет) на ранних стадиях государств как религиозных общин, где войско комплектовалось по принципу общинной, а то и родовой солидарности и долга перед богами.

Каждый из видов элитных формирований контаминирован с конкретными формами государственности и к ним приводимыми механизмами. Так, рабская гвардия (или отряды из пленных) характерна для чиновничье-бюрократических государств, иногда с элементами религиозно-общинной и феодально-иерархической государственности (Византия, Турция, Россия). Индивидуальные наемники – также для них, либо для феодально-иерархических государств абсолютистской стадии. Военно-корпоративные организации, часто выступающие коллективными наемниками, присущи эпохе «варварства» и входят в механизмы формирования и некоторых зрелых ранних государств (корпоративно-эксплуататорских типа Тевтонского ордена). В последнем случае «элитное» (рыцарское в данном случае) формирование перестает являться таковым, так как становится (наряду с наемниками) единственной вооруженной силой. Являются они и составной частью верхнего уровня власти «двухуровневых» государств. Наемники обоих типов составляли основу войска торговых и сложных городов-государств, но здесь они были устранены от выполнения управленческих функций. Отметим, что, кроме собственно «дружинных» (переходного и раннего этапов) государств, дружины играют существенную роль и в некоторых «двухуровневых», корпоративно-эксплуататорских и сложносоставных организмах, но только наряду с другими институтами и средствами институционализации власти.

Аристократическая конница, колесничие, тяжелая пехота являлись ударной силой и главным инструментом внутреннего насилия в земледельческих городах-государствах.

Полисы и государства как религиозные общины, в которых существовало всеобщее вооружение народа (граждан), социально выделенных элитных подразделений – во всяком случае, археологически идентифицируемых – не имели. Исключение составляли парадно-представительские отряды или подразделения из рабов с полицейскими функциями. Аналогично складывается ситуация и с корпоративно-эксплуататорскими государствами, где весь правящий слой – воины.

Использование именно этих элементов государственности в качестве индикаторов ее формы и уровня перспективно и обладает наибольшими (по сравнению с другими частями политической организации и культуры) возможностями формализации и «материализации» данных.

Так, каждый из видов можно описать в общем одинаковым набором признаков, у которых будут различаться не столько значение, сколько удельный вес. Значимо, что и сам набор характеристических элементов почти совпадает с комплексом аспектов описания государственности в целом:

– источники (этнические и социальные) комплектования;

– принцип комплектования и форма содержания;

– участие в экономике, наличие посторонних (частноправовых) источников дохода;

– соотношение военных и управленческих функций, их характер и материальное отражение;

– место и роль в структуре вооруженных сил и административного аппарата;

– отношения с предводителем, правителем; соотношение с понятием «источник власти»;

– социально-значимые цели и морально-психологические мотивы службы;

– степень и характер генеалогической, социально-имущественной, рангово-политической, ритуально-знаковой отграниченности от «общества». Отражение этого в типах жилищ и поселений, эмблематике, погребальном обряде и инвентаре;

– степень и принципы («горизонтальной» и «вертикальной») внутренней дифференциации, ее отражение в материальных проявлениях разных отраслей культуры и быта.

С точки зрения потестарно-политического процесса, «ролевого» (по степени и характеру причастности к власти и управлению) ранжирования и социально-имущественного стратифицирования общества можно выделить семь видов «элитных формирований» и отчасти военной организации государства в целом.

Тип 1. Дворцовая гвардия, комплектующаяся по признаку военных заслуг, благородства происхождения, иногда – родства или близости с правящим домом. Главная форма «оплаты» – престиж. Варианты: особые «гвардейские ордены» у ацтеков, в Бенине – «орлы», «леопарды». На Среднем Востоке (Иран) и в Византии, политические системы которых обнаруживают безусловное типологическое сходство и, возможно, генетическое родство, это отряды знатной молодежи («бессмертные»). Особый случай – женская гвардия, гарем правителя Дагомеи: последняя, однако, имеет типологическое сходство с «рабской гвардией».

Тип 2. «Рабская гвардия» – иногда главный инструмент перехода от «сложных вождеств» к ранним и зрелым «восточным деспотиям» – должна подчеркнуто отличаться от остального населения и войск. Доказательства: негры-«гулямы» на мусульманском Востоке, мамлюки в средневековом Египте, янычары в Турции. Как вариант, это использование военнопленных одной страны против другой: армяне и болгары в Византии, иногда – татары, поляки, «литовцы» и турки в России. Впрочем, в этом случае это, скорее, не элитные подразделения, а «штрафные», то есть ударные в военном, но дискриминированные в социально-политическом смысле. Цель службы – сохранение жизни, желание избежать тягот рабского труда, а затем и улучшить свой социальный статус (вплоть до захвата власти мамлюками в Египте). Здесь характерна изначальная, зачастую искусственно организуемая разноэтничность, заменяемая и компенсируемая корпоративным единством, также инициируемым властью на базе определенной причастности к последней. Статус «рабской гвардии» в обществе не позволяет представителям последней заниматься экономической деятельностью и иметь отдельный от государственного содержания доход.

Тип 3. Наемники, рекрутируемые в индивидуальном порядке в особые, постоянно существующие в столицах, прежде всего иностранные полки, близки предыдущему виду по характеру комплектования, но принципиально отличны по его источникам и изначальному статусу контингента. Другими были и цели, преследуемые при поступлении в иностранную гвардию: чисто экономические, отчасти карьерно-престижные. Для «работодателей» обоих типов гвардий цели были абсолютно одинаковые: получить независимую от «своего» общества и лично им (или занимаемому ими посту) преданную военную силу для использования ее во внутренних конфликтах с «обществом» или иными фракциями правящего слоя. Полки эти чаще состояли из одной или группы близкородственных национальностей (скандинавских, например). Занятия хозяйством были не противопоказаны, но затруднены на месте службы (прежде всего постоянной занятостью последней и отсутствием связей в местном обществе). В то же время хозяйство может иметься на постоянной родине, и именно в него вкладываются полученные путем жалованья и военной добычи средства (варяги в Византии и на Руси, швейцарцы во Франции, генуэзцы в Англии и Франции и т. д.). Особый социальный слой составляют постоянно проживающие в стране иностранные наемники, обладающие наследственным статусом («алларисийа» у хазар) (Минорский, 1963), сохранение и улучшение которого, а не собственно денежное жалованье является главной целью службы. В некоторых случаях подобные наемники получают не только доступ, но и регулярное представительство в органах власти («везир»-мусульманин у хазар). Они имеют внутреннее самоуправление и собственное право, чем отчасти напоминают федератов Рима и «своих поганых» Древней Руси.

Тип 4. Независимые корпоративно-профессиональные военные организации могут или находиться как целое на службе у государей и республик, либо образовывать свои государства-общины (казачьи «войска», Сечь, владения «морских конунгов», Йомсборг, пиратские «республики»). Нередки были и случаи захвата власти в сложившихся государствах (кондотьеры в Италии, Спартак на Боспоре, викингские «королевства» и «герцогства»). Путем завоевания образовывались кастовые или корпоративно-эксплуататорские государства, иногда перераставшие в феодально-иерархические (владения духовнорыцарских орденов в Прибалтике, некоторые викингские «королевства», Руанда, Бурунди, отчасти раджпутские княжества в Индии). В последнем случае военно-корпоративные организации имеют не только «допуск» к власти, но и монопольное на нее право, сохраняя при этом внутреннюю «общинность», корпоративность и демократизм, реципрокность взаимоотношений. Вырабатываются особые наднациональные, профессионально подчеркиваемые черты быта, культуры (в том числе материальной), менталитета, а зачастую (но далеко не всегда и не обязательно) и общность религии, ритуалов, атрибутов. Экономическая деятельность не только не противопоказана членам подобных корпораций, но даже им внутренне присуща, так как последние являются во многом самодостаточными (или эксплуататорскими) организациями. Своеобразной разновидностью подобных цельных, но иногда «невостребованных» организаций являлись дружины князей-изгоев на Руси, для которых овладение каким-либо «столом» (волостью) имело в первую очередь экономическое значение.

Тип 5. Классическая дружина – аппарат управления некоторых форм государственности «переходного» и «раннего» этапов – занимает по многим параметрам промежуточное место между первым и четвертым типами «элитных» подразделений, наиболее напоминая некоторые конкретные случаи третьего типа, но при большем участии в управлении и «патриотизме». От «чистых» наемников дружина отличается не только формой оплаты (не столько денежное жалованье, сколько прямое участие в доходах государства путем пиров, получения оружия и одежды из складов и арсеналов, «кормлений» при сборе дани, обслуживание «служебной организацией»), но и целями службы. Они могут быть не только психологическими (престиж, близость к правителю, резкий отрыв от «низов», к которым многие дружинники первоначально принадлежали) или карьерно-политическими (участие во власти), но и экономическими (близость к главному источнику доходов – даням), однако реализуемыми в своем государстве, а не за его рубежами. От дворцовой гвардии дружину отличает свобода, принципиальная возможность отъехать к иному предводителю, не считаясь изменником. Свободны дружинники и в плане предпринимательства, что отразилось и в постепенном вкладывании ими денег в землю: приобретении последней на частном праве (не считая «западный» путь условного землевладения, инициируемый государством). Этот фактор сближает дружинников с представителями четвертого (военно-корпоративного) типа элитных подразделений. Дружина также приближается к некоторым из последних типов по степени обладания монополией на власть. Отличие состоит лишь в том, что в независимых военных организациях источником власти была она как целое, а не ее вождь, а в дружине – все же государь, принимавший ее членов к себе на службу в индивидуальном порядке. Это не отменяло, впрочем, реальной реципрокности в отношениях князя и дружины, которая по инерции расценивала его как «первого среди равных» и ждала от него щедрых даров. Правитель же со временем любым способом стремился доказать свою «особость» – отсюда и возникновение в конце дружинных периодов генеалогических легенд (Чехия, Польша, Русь, Скандинавия), канонизация Церковью, как особой силой, основателей или наиболее видных представителей династий. Внутренняя дифференциация дружины имела материальное, иногда и атрибутивное выражение, но была второстепенной по сравнению с гранью, в том числе материально-ритуально выраженной, между дружиной и «обществом».

Польская дружина отчасти обладала «аристократизмом» и явилась переходным мостиком между военной аристократией переходного этапа и рыцарством феодально-иерархической, зрелой государственности.

Тип 6. Военная аристократия, вычленяемая по родовому, имущественному и социальному принципам, характерна для этапов как «вождеств», так и «ранних государств» (формы кастовых и земледельческих городов-государств и мегаобщин), но особенно для промежуточного между ними переходного этапа. В редких случаях (динаты Византии и Армении) она существует и в «зрелых» государствах чиновничье-бюрократической формы. Возникает этот тип как составная часть процесса возрастного разделения труда и межродовой специализации. Сопровождается он полной или частичной (при геронто– или теократии) монополией на власть, но иногда и искусственной устраненностью от нее (нобили у пруссов) и преимущественным доступом либо к частновладельческим источникам дохода (земля с рабами, зависимыми общинниками – «низами» его же рода либо земледельческими родами, пленными и т. д.), либо к общественным фондам. Имеет четкие внешние и статусно-ранговые отличия (тяжелая конница у йоруба, македонцев, раджпутов и в Византии, колесничии в Шумере, у хеттов, ахейцев и кельтов, возможно, в чжоуском Китае и т. д.). При условии наличия погребального обряда, адекватно отражающего в загробном мире жизненные реалии и статус умершего, эти различия четко проявляются в материально-ритуальной сфере (хотя нивелирующие обряд мировые религии затрудняют эту идентификацию). В некоторых случаях (микенские дворцовые комплексы-крепости) поселения военной аристократии выделяются топографически.

Тип 7. Рыцарство. Строго военно-специализированным (только тяжелая конница) и юридически сословно-отграниченным элитным подразделением этапа исключительно зрелой государственности является рыцарство феодальноиерархических государств. Отдельные черты, присущие этому сословию (судебный иммунитет, «кодекс чести», геральдика как внешне-сущностное отличие, вассалитет и иерархия, кормление за счет земельных владений, но не вотчин²⁸, сословная замкнутость, принцип верности сюзерену) имеются и в некоторых конкретных моделях иных форм зрелой государственности, особенно в переходных от чиновничье-бюрократической, религиозно-общинной и кастовой к феодально-иерархической (Япония, Византия, Сербия, Передняя Азия, Закавказье, Россия, мусульманская Индия, Непал, малайско-индонезийский – по А. Тюрину – тип феодализма Юго-Восточной Азии). В комплексе же все эти и некоторые иные черты «рыцарства» встречаются только в странах классической феодально-иерархической государственности, жестко отграниченной рамками лишь некоторых стран Западной и Центральной Европы. Как и в случае с дружиной, в рыцарстве совпадает военная, социально-экономическая и политическая элита, что находит концентрированное материальное выражение в типах поселений – замках, а также гербах и надмогильных сооружениях (сам обряд и инвентарь, благодаря христианству, не имел отличий от захоронений рядовых прихожан). Наиболее показательным в изобразительных источниках является сочетание военных атрибутов (шлемы, щиты) с эмблемами, показывающими право на власть (ранг), благородство происхождения, земельную собственность, и конкретными властными регалиями разных степеней (короны, скипетры, штандарты, троны).

Самое методически существенное для сравнения феодальных и дружинных государств – определение отличия рыцарства от дружины. «Соединение особого образа жизни и профессионализма с этической миссией и социальной программой» (Кардин, 1987) – вот рыцарь «в идеале». Основная социально-психологическая и организационная особенность рыцарства, например юридически лимитированная верность конкретному по титулу сюзерену (посту), закрепленная личной присягой и ритуалом определенному человеку, представителю рода, этим постом и титулом наследственно владеющему с санкции вышестоящего сюзерена. Это также взаимные обязательства сюзерена и вассала и экономическая самостоятельность последнего. В военном аспекте даже в эпоху расцвета (XII–XIII вв.) рыцарство не могло полностью обходиться без пехоты, особенно лучников и арбалетчиков, ибо шевалье были слишком высоко специализированы (в отличие от самураев, русских дружинников, поместной конницы раджпутов и византийских каваллариев)²⁹. Легкую пехоту при них составляли либо крестьяне-ополченцы (Испания, Англия, Скандинавия), либо иностранные наемники (генуэзские арбалетчики во Франции) и ландскнехты-«слуги» (Германия). В случае необходимости тяжелую пехоту составляли спешенные рыцари, действовавшие при этом достаточно неуклюже.

Сравним некоторые виды «элитных формирований» в организационно-правовом и социально-экономическом аспектах.

Наемники были верны (в рамках контракта) прежде всего посту, а дружинники и рабская («родовая») гвардия – личности, которой «юридически» принадлежали. В этом типе контингентов корпоративный дух был еще более развит, чем у рыцарей. Дружина все же ближе стоит к «рыцарскому корпусу», так как правитель одновременно является ее членом, хотя и «первым среди равных». Наемники образуют либо готовые отряды, преданные прежде всего предводителю из своих (генуэзские арбалетчики, кондотьеры, греческие гоплиты – у персов, варяжские отряды на Руси), либо, если они набираются индивидуально (швейцарцы и шотландцы во Франции, варяжская гвардия в Византии), то, как правило, подчиняются также наемнику, а затем уже правителю. Еще одна специфика наемников – они не имели никакого отношения к функциям управления, за исключением (иногда) полицейских обязанностей. Это отличает их и от рыцарства, и от дружины, являвшихся не только военными, но и прежде всего административными инструментами. ГСоследнее может относиться и к максимально «демократическим», типа рабской гвардии, и к аристократическим, прежде всего конным, контингентам войск. ГСоследние вообще в одном лице совмещали и лучшую военную силу, и господствующий класс, и политическую власть, и часть аппарата управления (особенно раджпуты в Индии). В этом случае правитель выступал как марионетка, заложник реально властвующих аристократических родов, все же нуждавшихся в нем как символе для народа и в силу соперничества отдельных родов. Рабская гвардия – главный военный инструмент перехода от раннего государства некоторых форм (возникших на базе равноправных союзов племен либо земледельческих протогородов-государств) к зрелой чиновничье-бюрократической государственности. Иногда она и непосредственно приходит к власти, устанавливая военно-корпоративную диктатуру (мамлюки). Совмещением «рабского» и «родственного» принципов явилась «гвардия» «короля» Дагомеи, составлявшая часть его фиктивного рода (в него зачислялись рабы-военнопленные) и «расширенный» гарем. Без «элитных» подразделений обошелся Чака, превратив весь «свой» народ («политических зулусов») в размещенное по «полкам» и краалям войско, дрожащее перед «королем», заинтересованное в ограблении иных народов, престиже, славе, упоении победой: каждый «полк» гордился символами этих побед, своей атрибутикой, «формой» (шкура леопарда и т. д.), даже цветом щитов. Другое дело, что ничто не мешало части «полковых командиров» отделиться и образовать свое «государство» (что и происходило при поражениях зулусских правителей). Развитие Зулусского «государства» было искусственно прервано англичанами, но типологически схожий на синхростадиальном этапе политогенез свази привел, при действии аналогичных военных инструментов и механизмов, не к феодально-иерархической, а к чиновниче-бюрократической (правда, ранней фазы) форме государственности. В Свазиленде воины этих «цветных полков» были превращены в государственных крепостных, как смерды на Руси (Куббель, 1988).

Внешне запутанная, склонная к дезинтеграции «рыцарская система» была все же довольно устойчива в силу возможностей воспроизводства и автономного существования в течение некоторого времени отдельных ее ячеек, спаянных не только правовыми отношениями, но и кодексом рыцарской чести и долга, далеко не всегда являвшихся пустым звуком. Даже в дружинах, чаще всего являвшихся предшественниками рыцарства, «честь» не котировалась. Ее заменяла выгода, совместная с вождем-правителем заинтересованность в эксплуатации и грабеже, стремление не столько к славе (хотя ценились и «престижные» награды), сколько к обогащению. О том, какое значение имеет концентрация богатств в руках предводителя дружин, князя или конунга, имеется несколько свидетельств. У скандинавов «серебро и золото, спрятанное в земле, навсегда оставались в распоряжении владельца и его рода, воплощая в себе их удачу и счастье, личное и семейное благополучие». «Один повелел, чтобы каждый воин, павший в битве, являлся к нему в Вальхаллу вместе с богатством, которое находилось при нем на погребальном костре или было спрятано в земле» (Гуревич, 1968).

Отсюда – «безумная жажда богатств и подарков и безумное расточительство». Однако дар обязательно предполагает либо отдаривание, либо «автоматически ставит в зависимость». В связи с этим предводители дружин, самостоятельные государи или те, кто претендовал на это положение, «предпочитали захватить или купить, но не получать в дар». Подобная система отношений в дружине восходит к потлачу как одному из типов механизмов первоначальной институционализации власти, а именно плутократических. Более же ранние (племенные) дружины чаще возникали в результате действия возрастных и родовых механизмов становления властвования. Даже там, где «дружинного государства» в чистом виде не было (в Дунайской Болгарии), на раннем этапе сохранялась подобная «этика» в отношениях государя и его воинов. Хан Тервель, как сказано в словаре Суды, «положил, перевернув, свой щит… и „поставил на него“ свой кнут… и сыпал деньги, пока они не скроют и щит, и кнут. Он поставил свое копье на землю и до верха его и в большом количестве навалили шелковые одежды. Наполнив сундуки золотыми и серебряными монетами, он раздавал их воинам, разбрасывая правой рукой золото, а левой – серебро» (Койчева, 1987).

Речь шла пока о языческих государях и представлениях. Но вот известная цитата «Повести временных лет» о взаимоотношениях христианина Владимира Святославовича и его христианской дружины (событие датировано 996 г.). Дружина сказала князю: «Зазорно нам есть деревянными ложками, а не серебряными. И, услышав это, Владимир повелел выковать серебряные ложки, говоря, что серебром и золотом я не добуду себе дружины, а с помощью дружины получу и то и другое» (ПСРЛ. Т. 2. 1962).

В этом эпизоде, при всей его возможной «эпичности» или литературности (пиры Соломона), наглядно отразилось отличие дружинной психологии от наемнической: для первых важно было не богатство само по себе, а как показатель положения, чести, оказываемой князем дружине. Вождь (князь, конунг, даже король) зависел от дружины и должен был доказывать свое реальное превосходство и проявлять щедрость, сюзерен же, каков бы он ни был, был дан Богом и королем.

Дружина в Европе – продукт переходного периода от вождеств к раннему государству и инструмент формирования последнего, рыцарство же – продукт феодально-иерархической государственности. Для первого («варварского») периода характерно относительное развитие товарного хозяйства и стремление к обогащению как следствие, для второй – натурализация хозяйства и ее последствия: стремление к социальному престижу, титулам и стоящим за ними земельным владениям.

Другой слой – промежуточный между византийскими пограничными военными поселениями («акритами») и рыцарями – появился при специфических механизмах другого переходного периода (от ранней к феодально-иерархической государственности). Это слой военных поселенцев мазовецко-прусского пограничья, занимавшихся крестьянским трудом. Тем не менее эти поселенцы считались «шляхтой» и пользовались рыцарскими правами: иметь герб, не платить налогов, вести войны между собой, участвовать в управлении (как при созывах рыцарского «веча – высшего судебного и земельного органа для своего сословия, так и в составе княжеских органов власти», см.: Руссоцкий, 1974). В этом примере наглядно выступает на первый план не военная и социально-экономическая, а морально-психологическая и политико-правовая природа рыцарства. Аристократический «гонор» наиболее явно проступал как раз у весьма «демократических» по реальному положению слоев населения, что сближает их в этом с неимущими самураями-ронинами (правда, для последних нищенство и наемничество были все же почетнее труда земледельцев). Возможно, сыграло свою роль недемократическое происхождение польской «большой дружины» – основного источника рыцарства («можновладства») – и четкое осознание ими этого факта.

В России же только при зарождении чиновничье-бюрократических тенденций развития практически вернулись к «рыцарскому» опыту Византии – помещики-прониары («воинники» по Ивану Пересветову) и переход от стратиотского ополчения к полунаемникам: стрельцы, пушкари, городовые казаки пограничья (типа акритов). Кстати, и «вольное» казачество Запорожья и Дона также представляет собой еще один из образцов военно-политической организации корпоративно-орденского облика, в чем-то в то же время напоминая федератов Рима и Византии. Впрочем, казаки имели предшественников и в отечественной истории. Это были, однако, не традиционно считаемые за главных их «предков» бродники, не имевшие, судя по всему, политической организации и четкой системы отношений с Русью. Казачьи «войска» с их стройной системой, регалиями войсковых чинов разного ранга, единым корпоративным духом и территорией более напоминают не бродников, а районы расселения «своих поганых». Последние, кстати, в отличие от Рима и Византии (но как и казаки), использовались не только для обороны границ, но и для решения внутренних конфликтов (осада Чернигова в 1138 г. Ярополком Владимировичем, сражения под Карачевом в 1147 г. и Белгородом в 1159 г.). Участвовали иногда, впрочем, во внутренних войнах и бродники (Лиственская битва 1216 г.). Даже не касаясь военных поселений античности, европейского и азиатского Средневековья, современного Израиля и т. д., можно отметить мимитас (особо доверенные племена, переселяемые инками на завоеванные территории, где они наделялись землей и пользовались привилегиями, см.: Зубрицкий, 1975), итоналли – земли, изъятые у местных, чаще пограничных, племен для содержания ацтекских гарнизонов. Характерно выполнение военными поселенцами функций контроля за местным населением: воины-крестьяне являлись представителями центральной власти. По своим поздним военно-полицейским функциям казачество напоминает особые привилегированные группы кочевников на службе восточных государств. Отличие лишь в источниках существования и экономических льготах (кочевники не только не платили налогов, как и казаки, но и получали часть налогов с земледельческих общин, пропорционально распределяя его внутри племени, см.: Ашрафян, 1966).

Основной ударной силой и одним из главных институтов управления Киевской Руси, безусловно, являлась дружина.

Дружины существовали не только в «дружинных государствах». При этом мы имеем в виду не временные племенные дружины, а постоянные отряды воинов-профессионалов при правителях прото– и «ранних» государств, не наемников, но и не рыцарей-землевладельцев на ленном праве. К «комитатам» (как он называет дружину) Ф. Кардини относит «франкских trustis, лангобардских gesinde, англосаксонских theod», русскую «дружину», так же как и «готских saiones, antmstio или gasindes» (Кардини, 1987). Однако в зоне романо-германского синтеза всеобщее вооружение народа в условиях завоевания как пути государствообразования и господства германцев над местным населением сохраняется вплоть до падения этих государств либо (у франков) до замены народного ополчения феодально-рыцарским. Те небольшие дружины, что существовали, содержались не в силу предоставления им части дани или налога с определенной территории (градского округа), как в Центральной и Восточной, частично Северной Европе, а путем земельных пожалований. Данный способ обеспечения военной аристократии был экономичнее для казны, но делал ее более независимой от короля и практически лишал дружинного статуса. И наконец, но не в последнюю очередь: «дружина» в странах синтеза никогда не выполняла исключительно фискально-административные функции, так как для этого мог использоваться римский аппарат управления, сохранившийся на местах, органы родоплеменного самоуправления германцев, опирающиеся на вооруженную силу народа, а несколько позднее (с ослаблением или исчезновением тех и других) – двор короля, его должностных лиц (графов) и церковную организацию.

«Главным фактором возникновения „варварских королевств “» Западной Европы являлось «образование стратифицированного общества путем завоевания» (Корсунский, 1984). В этом аспекте данная линия государствообразования более напоминает двухуровневую Болгарию и некоторые корпоративно-эксплуататорские государства, но не более этнотерриториально близкие Чехию, Польшу, Скандинавию и даже Германию. А.Р. Корсунский считает присущими западноевропейским дружинам эпохи «варварских королевств» следующие специфические черты: 1) наделение дружинников землей;

2) охрана их жизни и достоинства повышенным вергельдом;

3) легальное существование дружин частных лиц.

Один из элементов (третий) более всего восходит к Доминату Рима (вооруженные клиенты, букцеллярии), частично – к германской эпохе варварства (дружины хевдингов) (Гуревич, 1977), другой вырастает из германского обычного права, третий (но не первый по списку) – явление абсолютно новое.

В классических «дружинных государствах» первый и третий элементы отсутствуют, а второй не является обязательным и ведущим. Формально-юридически ни в Чехии, ни в Польше, ни даже в Венгрии и Руси рубежа X–XI вв. жизнь дружинника не оценивалась выше жизни простого свободного (рабы не в счет). В Правде Ярослава и та и другая защищалась одинаковой вирой – в 40 гривен (Материалы по истории СССР, 1987. С. 11). Фактически же здесь дружинники, равно как и их предводители, являлись для простых людей лицами вообще неприкосновенными, и их убийство каралось смертью, так как в центральноевропейской модели ранней государственности судебная власть очень рано стала исключительной привилегией верховных правителей, а также назначенных ими лиц из числа дружинников или управителей имений князя. Главный водораздел здесь проходил между дружиной («внутри» которой был князь) и остальным обществом, иногда с промежуточным слоем. В этом аспекте Русь выбивается из ряда классических «дружинных государств». Здесь именно государство в лице Ярослава Мудрого впервые кодифицирует обычное право славян и «закон русский», дополняя их статьями, регулирующими отношения внутри дружины и охраняющими ее имущество – оружие, одежду, коней. Правда Ярослава не носила всеобъемлющего характера, что отличает ее от кодифицированных сборников обычного права германских народов, но все же сам факт государственного закрепления его норм сближает Русь с последними, особенно синхростадиальной, даже значительно отстающей в политическом плане Скандинавией и несколько опережающей Англией. В самом развитом англосаксонском королевстве Кент, где впервые в начале VII в. было записано обычное право, сам король – «еще частное лицо, хотя его жизнь и имущество ценятся выше». В наиболее же патриархальной, подвергшейся воздействию датского права Нортумбрии в X в. даже короля можно было убить, заплатив затем (родственникам и народу поровну) вергельд, лишь вдвое превышающий плату за жизнь эделинга. О том, что король в данное время рассматривается как частное лицо и не только субъект, но и объект права, говорит отсутствие характерных уже для раннего феодализма понятий «государственной измены» и «оскорбления величества». Русские князья, изначально обладавшие судебной властью, в некоторых случаях (например, статьи об изгойстве «Церковного устава Всеволода») в глазах закона ставятся на одну доску (становятся изгоями по разным причинам) не только с купцом и «поповым сыном», но даже и выкупленным холопом (Древнерусские княжеские уставы XI–XV вв. 1976. С. 139).

В странах же романо-германского синтеза таких водоразделов – как вертикальных (социально-политических), так и горизонтальных (этнических и даже религиозных) – существовало несколько, и они образовывали сложную сетку. Регулировать отношения в таком сложном, разноукладном обществе возможно было только с параллельным применением норм римского и обычного германского права, дополняемым корректирующими их с изменившимися реалиями эдиктами королей.

Но главное, принципиальное отличие положения дружины в «дружинных государствах» преимущественно Центральной Европы от ее статуса в «варварских королевствах» зоны романо-германского синтеза все же не в этом. В первой форме государственности дружина практически исчерпывает весь не только экономически господствующий, но и политически правящий слой общества, когда родовая знать уже уничтожена, а землевладельческая еще не народилась (или не создана искусственно).

4. Механизмы государствогенеза и их применение к процессу образования Древнерусского государства

А) Общая классификация механизмов

Город-государство – особая форма государственности, характерная практически для всех типов социально-экономического развития и этапов государствогенеза, от «вождеств» до зрелых государств капиталистического типа.

Независимо от этнической, культурно-религиозной, «формационной» (рабовладельческой, феодальной и т. д.) и «цивилизационной» основы, все города-государства обладают схожими, а иногда и идентичными чертами территориально-политического и общественного устройства, типом идеологии (точнее, несколькими устойчивыми его вариантами). С другой стороны, территориально-политическая форма городов-государств и их объединений предполагает – с учетом регионально-экономической специфики, правового и социального статуса граждан, особенностей и последовательности формирования города и государства – определенное внутреннее подразделение городов-государств. В качестве рабочей гипотезы можно предложить их земледельческую и торговую формы, а также город-государство как гражданскую общину – полис, коммуна. В реальности также существовали равноправные и иерархические союзы городов-государств, город-государство – столица территориального образования, город-государство – суборганизм другого, более крупного государства другой формы. Оба вида классификаций взаимосвязаны, хотя далеко не всегда на функциональном уровне.

В славянском мире выделяются три зоны городов-государств: Южная Прибалтика, Далмация и Северо-Запад Восточной Европы. Все они существовали в период раннего и развитого Средневековья, и лишь один Дубровник доживет до Нового времени. В территориально-цивилизационном плане они либо входят в Североевропейскую зону (так называемое «Балтийское культурно-экономическое сообщество», наследником которого отчасти стал Ганзейский союз), либо (как Далмация) находятся на стыке классически-феодальной и византийско-османской зон. В формально-типологическом плане первые относятся к торгово-земледельческому варианту, и лишь некоторые (Ральсвик на Руяне, Волин) к чистым «викам» скандинавского типа; вторые ближе к классическим средневековым «коммунам» итальянского образца. В территориально-административном плане часть из них входит в состав государств иной формы (балтийские города «Вендской» державы ободритов, Лютичской теократической конфедерации, княжества руян, позднее – Германии и Дании; Сплит, Трогир, Задар, Шибеник – в состав Венеции и Венгрии). Некоторое время независимым государством с подчиненным ему небольшим контадо (хорой) является Дубровник (Рагуза), вошедший затем на правах автономии в состав Оттоманской Порты. Равноправную федерацию, осложненную входящей в ее политическую структуру княжеской властью, образовали славяно-поморские города во главе с Волином, затем с Щецином.

Псков, Новгород (до него – Ладога) и Полоцк, пройдя через горнило древнерусской государственности, получили или полный суверенитет (формальную зависимость от Золотой Орды через посредство великих князей владимирских, реально – Москвы, вряд ли стоит принимать в расчет), или значительную автономию в рамках Великого княжества Литовского (Полоцк). В территориально-политическом плане Псков являлся городом-государством, столицей территориального образования, а Новгород как государство был еще более сложным образованием. В нем, кроме полноправного «города-государства» и его сельского «контадо» – пятин, были и «пригороды» – города юридически «второго плана», со своими органами управления и сельскими округами, а также и северные «колонии». Структурно-формализаторский подход к анализу «новгородского феномена», таким образом, отчасти помогает преодолеть тупик в его классификации, отнеся к «сложному», или «иерархическому», городу-государству.

Источники по времени возникновения, социально-политической структуре, направленности культурно-экономических и религиозно-политических связей городов-государств весьма неравноценны для разных регионов славянской средневековой ойкумены. Планировка, архитектура, топография окрестностей сохранились почти в первозданном виде для городов Далмации, особенно Дубровника. Для этого же региона многочисленны и разнообразны правовые, исторические и нарративные документы, имеются описания иностранных путешественников и историков, начиная с Константина Багрянородного, памятники эпиграфики. Южнобалтийский регион, в силу отсутствия у балто-полабских славян собственной письменной традиции, получил освещение разной степени информативности, достоверности, тенденциозности и общего характера в немецких, скандинавских и польских источниках. Данные археологии и топографии также ограничены в связи с многочисленными перестройками «живых» до сих пор, но уже германских, а не славянских городов. Третий регион – Северо-Запад Восточной Европы, или «Аустверг» («Восточный путь»), «Аустрленд» («Восточные земли»), «Аустррики» («Восточное государство») по скандинавской терминологии, освещен прежде всего сагами, русскими и иностранными летописями и хрониками, юридическими документами (от Правды Ярослава до Новгородской и Псковской Судных грамот), договорами городов-государств с князьями, иностранными правителями, городами и купеческими объединениями, донесениями иностранных представителей, памятниками архитектуры, археологии, эпиграфики, сфрагистики, топонимики, топографии и градостроительства.

Анализ источников позволяет сделать вывод, что города– (или хотя бы протогорода–) государства (в некоторых случаях, прото– или субгосударства) возникают лишь на этнических окраинах славянского мира. Их политические формы, внешний и внутренний правовой статус сильно различаются и зависят в первую очередь от внешнеполитической ситуации, конкретных обстоятельств (путей) возникновения и длительности внешних влияний. Однако главное условие их возникновения на еще «варварской» стадии (этапе «сложных вождеств») развития славянских обществ связано с «досрочной» концентрацией богатств, явившихся материальной базой их становления и развития. Эти «богатства» (избыточный продукт) не могли быть еще извлечены (как в «дружинных государствах» типа Чехии и Польши) из своего народа как по экономическим, так и по идеологическим причинам. В итоге они возникали или на границе разных культурно-исторических типов, например византийско-православного (позднее исламского) и феодально-католического; каролингско-континентального, центральноевропейско-дружинного и балтийско-скандинавского североевропейского; «балтийско»-скандинавского и славяно-финского. Второе условие – это расположение на трансъевропейских морских и речных путях или местах их выхода к границам крупных континентальных держав (империи Каролингов и ее «наследников», Византийской и Османской империй, Древнерусского государства).

Некоторые из протогородов-государств или городов-субгосударств превращаются в подлинные города-государства, подчиняют себе сельскохозяйственные промысловые территории и доживают до позднего Средневековья (Новгород, Псков) либо даже до Нового времени (Дубровник), другие же сходят с дистанции, меняя свой этнический и социальный облик, теряя суверенитет. Под эгидой Антанты и на короткое время возрождается «независимость» таких городов-государств, как славяно-немецкий Данциг (Гданьск) или славяно-итальянский Триест.

Внутри славянского мира присутствуют, хотя и не всегда в «чистом» виде, все четыре формы городов-государств: «земледельческий», торговый, полис-коммуна, «сложный» город-государство – глава иерархического союза городов или столица территориально-«колониального» образования. При этом первая и последняя формы характерны не только для Древнего мира и Средневековья (или «азиатского способа производства», античности и феодализма), но и предшествующей им эпохи «варварства» или «сложных вождеств» (Центральная и Южная Америка, Западная Африка, Шумер, Аравия). Относится это и к «викам» Балтийского региона, в том числе славянским.

В этой связи, а также благодаря отсутствию городов-государств в большинстве «ранних» славянских государств (Польше, Чехии, Великой Моравии, Болгарии, Сербии, большей части Хорватии и Древней Руси), вряд ли верным представляется универсализирующая посылка востоковеда Л.С. Васильева, объявившего урбанизацию непременным условием существования (sine qua non) всех ранних государств. С другой стороны, нельзя считать города-государства и отражением на социально-политических структурах природно-географической, этнорегиональной и религиозно-культурной специфики. Города-государства существовали во всех религиозных конфессиях, но не на всех ступенях развития, например, греческого этникоса, как и не во всех регионах средневековой Италии или Нидерландов, да и того же славянского мира. Северный же и южный ареалы славянских городов-государств имеют типологическое сходство не между собой, а с соседними неславянскими регионами – Швецией³⁰ и Италией, относясь в основном к смешанной торговоземледельческой форме на севере и к полифункциональным «коммунам» на юге славянской ойкумены. В то же время их сближает либо большая роль права, чем в подчинивших их или «покровительствовавших» им территориальных государствах, либо отличие этого права от законов этих государств. Существенны также большие, чем в этих зачастую с «деспотическим» правлением государствах, нормы эксплуатации зависимого от гражданской общины более «демократических» городов-государств сельского населения и «колоний» (Новгород, Псков, Дубровник), и наличие рабов даже в эпоху развитого Средневековья.

Неотъемлемой частью процессуально-этапного подхода является понятие (термины могут различаться) «механизмы государствогенеза» или, отражая наиболее существенные его аспекты, «институционализации и легитимизации власти». Следует отметить, что эти понятия связывают данный подход с «горизонтально»-типологическим, так как существует определенная контаминация между механизмами государствогенеза и теми формами государственности, к которым они приводили. Механизмы социо– и политогенеза различаются, хотя в реальности они часто переплетены.

Набор первых в последнее время хорошо разработан А.В. Коротаевым (формально – на примере Сабейского региона). Что касается вторых, то данные о них содержатся в работах, связанных с конкретными путями, территориями и этапам политогенеза. Автор в свое время попытался скомпилировать эти данные для трех этапов политогенеза: формирования вождеств; перехода от простых вождеств к сложным и развития последних; перехода от сложных вождеств к ранним государствам.

Дальнейший этап работы заключается в выявлении тех механизмов, которые были задействованы при переходе от одного этапа к другому, а также при становлении (институционализации) и легитимизации нового уровня или типа организации власти.

Для этого используется как комплексный и компаративный анализ конкретных групп источников по каждому факту или явлению в ходе древнерусского государствогенеза, так и попытка «примерить» те или иные выявленные путем синтеза механизмы к вырисованным по источникам древнерусским реалиям.

Б) Механизмы формирования «вождеств» (первоначальные)

Ранее автор предложил следующие типы механизмов институционализации власти, повлекшие создание его структур уровня «вождеств» разных типов, назвав их «первоначальными», или «традиционными»³¹.

Механизм 1. Через личные качества, способности (путь к меритократии, военной демократии).

Механизм 2. Через родственные связи (путь к аристократии, «мегаобщинам» разных вариантов, кастовому государству, в итоге иногда – к чиновничье-бюрократическому государству).

Механизм 3. Через возрастные классы (путь к геронтократии; «military government», примитивному «феодализму»).

Механизм 4. Через сакрализацию свойств, действий, качеств (путь к теократии, некоторым земледельческим («восточным») протогородам-государствам, затем – чиновничье-бюрократическому государству типа восточной деспотии).

Механизм 5. Через неформальные корпоративные организации (путь к начальной иерархии, в том числе военной, корпоративно-эксплуататорским протогосударствам).

Механизм 6. Через накопление материальных ценностей, со статусом первоначально не связанное (путь к «плутократии-олигархии, торговым протогородам-государствам, особым («меланезийским») типам вождеств).

Механизм 7. Через брачно-семейные отношения (путь к «территориальным царствам», иерархически организованным союзам племен).

Позднее, при переходе от простых вождеств к сложным, добавляются и временно становятся преобладающими внешне-военные механизмы. Они дополняются в течение этого этапа, особенно ближе к его завершающей фазе, механизмами внутренних конфликтов, разрешаемых разными способами. Среди них наиболее перспективный – компромисс, когда путем реформ (что не исключало предварительного подавления проигравшей стороны) создавались властные структуры нового уровня, часто уже раннегосударственного. И наконец, на фазе становления ранних государств (при сохранении большей части традиционных механизмов) появляются регулятивно-правовые и идеологические механизмы. Элементы последних, безусловно, существуют и ранее в составе «сакральных» (через «неформальные организации») и иных механизмов, но как особая система постулируемых и вносимых «сверху» воззрений, направленных на легитимизацию власти, идеологические механизмы появляются лишь на этом этапе государствогенеза. Частями идеологии становятся религия, философия и искусство.

Но государственная идеология далеко не всегда полностью совпадает с религиозной по форме, содержанию, средствам и целям. Происходят и прямые конфликты их носителей. Появляется гражданская демагогия как вариант воздействия на «общество» со стороны властных структур или правящей иерархии.

Внешне-военные, преимущественно завоевательные механизмы, приводили к созданию корпоративно–(этнически) – эксплуататорских (в том числе кочевнических) и двухуровневых предгосударств (Первое Болгарское царство до реформ Крума, держава Олега и Игоря на Руси, Великое княжество Литовское языческих времен, Хазарский каганат), некоторых типов полисов, к расширению пределов власти торговых и «восточных» городов-государств, а также «восточных деспотий».

Военные механизмы почти исключительно контаминированы с кастовой и феодально-иерархической государственностью.

Внутриконфликтные, договорно-компромиссные, правовые, идеологические механизмы не увязаны жестко с той или иной формой государственности (хотя часто используются при создании и дальнейшем укреплении полисов и чиновничье-бюрократических государств).

Излишне говорить, что в исторической и этнологической конкретике, особенно с учетом специфики, степени информативности и тенденциозности Источниковой базы, различные типы механизмов переплетаются, дополняют друг друга или «борются» между собой, зачастую приводя не к тем результатам (формам вождеств, протогосударств и государств), которые указаны выше.

Казалось бы, давно забытые «традиционные» механизмы неожиданно всплывают на новом витке политогенеза, подтверждая тезис «все новое – хорошо забытое старое», а также что «ничто не ново под луной»…

Проблема сочетания множественности, единства и подобия в социо– и политогенезе в последнее время рассматривалась, в частности, и Х.Дж. Классеном. Разнообразные (но не бесконечные, а повторяемые) пути и линии начального политогенеза (в том числе в Европе XX в.), выражающиеся в разных формах догосударственных организмов (а значит, и в механизмах их становления), при определенных условиях приводят также к разнотипным, но обладающим важными общими чертами ранним государствам.

Набор механизмов институционализации и легитимизации власти во всех регионах, на всех путях и этапах государствогенеза достаточно стандартен, ибо зависит в основном от особенностей человеческой психики, этнического менталитета, культурных и религиозных традиций, уровня развития общества, статуса и целей стремящихся к власти. Это лишний раз подтверждает тезис о том, что «сходные политические структуры возникли в различном культурном окружении и независимо» (Классен, 2000. С. 18).

Механизмы институционализации и легитимизации власти (МИЛВ), или государствогенеза, в этой связи могли абсолютно не совпадать с так называемыми «факторами социальной эволюции», связанными с глубинными причинно-следственными явлениями в жизни общества, с теми объективными задачами, которые перед ним в целом стоят в данный момент. Недаром автор этого понятия А.В. Коротаев характеризует его также термином «источники социальной эволюции», насчитывая около десятка их типов. При количественном совпадении «механизмов» и «факторов» лишь один из них, а именно «конфликт интересов», приблизительно совпадает, да и то в сложных и сверхсложных социумах.

Это говорит об абсолютно разной мотивации развития общества (социума) в целом и отдельных личностей или их групп, «страт», стремящихся к власти над ним. Кроме того, «выбор» «механизма» определяется скорее не целью, а средствами, которые в конкретной ситуации являются (или представляются) наиболее доступными и эффективными.

Целью нашей работы не является выявление факторов, явившихся источником, первотолчком древнерусского государствогенеза и определивших социальную (в меньшей степени – политическую) специфику древнерусской государственности на разных этапах ее становления. Эти факторы не получили прямого освещения ни в одной категории источников, а попытки, тем более универсалистско-метафизического плана, выявить их исходя из базовой, вульгарно понимаемой марксистской доктрины лишь завели в тупик советскую историографию Киевской Руси.

Целью исследования является решение более частного вопроса: какие механизмы сознательно или имплицитно использовались иерархией и правящей элитой потестарно-политических образований Восточной Европы для прихода к власти, ее укрепления и расширения политических и территориальных рамок. Применение (впервые – системное) методов политической (социокультурной) антропологии к реалиям источников позволяет компенсировать объективные и субъективные недостатки последних, нарисовать более четкую, пусть и формализованную, но встроенную в мировую социополитическую динамику, картину древнерусского государствогенеза. С другой стороны, применение теории к конкретным материалам может лишний раз проверить степень ее достоверности, дополнить ее и уточнить.

Помимо этого, знание механизмов государствогенеза может «от обратного» помочь уточнить и структуру образовавшегося в результате их действия государства, особенно если она (как в нашем случае) нашла слабое отражение в источниках. Здесь мы целиком согласны с мнением Х.Дж. Классена, что «сходные проблемы, возникающие в разных частях земли, ведут к развитию схожих решений (процессов)» (Claes-sen, 2006. Р. 28). Это означает, что если в каком-то регионе изначальные проблемы, явления и порожденные ими процессы схожи, то схожими будут и их результаты. Зная последние для другой территории, мы можем с определенной долей вероятности перенести их на иную, где результат (в данном случае форма государственного устройства) источниками освещен плохо – но, конечно, при условии явной схожести исходного «толчка» и механизмов государствогенеза.

В) Этап «отдельных вождеств»

Само содержание этапа и типология вождеств в Восточной Европе подробно реконструированы автором ранее (Шинаков, 2000). Остановимся на механизмах. Два из них – «плутократического» и «родового» (генеалогического) типов – реконструируются для фазы расцвета вождеств. Источником средств для создания первых органов власти, судя по сочетанию данных письменных, археологических и нумизматических источников, было участие в международной торговле по «Восточному пути». Обоснование права на власть – первопоселенчество, древность рода, принадлежность к «земельной» аристократии («лучшим мужам»), то есть механизмы «родового» типа. Влияние внешних сил на процесс местного политогенеза не прослеживается, хотя летопись отмечает, что часть славянских и финно-угорских племен находилась в зависимости от варягов и хазар (Петр из Дуйсбурга, 1996), а некоторые историки предполагают и наличие протектората Великой Моравии (Новосельцев, 1991; Шинаков, 1993а. С. 8; 19936. С. 180). Отметим, что для южных регионов данных о наличии иерархии – родовой знати – в источниках нет. Скорее всего, и для Юго-Запада (белые хорваты), и Центра (поляне) есть сведения о раннем зарождении правящей – княжеско-дружинной – элиты. Это и сведения арабских авторов (Ибн Русте, ал-Масуди), и включенная в «Повесть временных лет» легенда о Полянской дани хазарам «мечами» (Петр из Дуйсбурга, 1996). Косвенно это свидетельствует о внешне-военных механизмах, напрямую в источниках не отраженных (о боях с хазарами, кроме косвенных – «дань мечами», и межплеменных столкновениях сведений нет: «жили в мире»). Судя по данным археологии, «военная демократия» и «иерархия» (а значит, и военные механизмы) могли присутствовать в государствогенезе племен Юго-Востока («Хазарской зоны»), в первую очередь – северян.

Завершающую фазу этапа отдельных вождеств и начало перехода к следующему этапу на Севере Руси маркирует ответно-военный механизм, связанный с перераспределением доходов от международной торговли, монополизированных к середине IX в. пришлыми «варягами» (по древнерусской летописной терминологии), или «русами» (по терминологии арабских источников). В ходе восстания против них, зафиксированного также скандинавскими сагами и данными археологии (Джаксон, 1994. С. 73; Кирпичников, 1979. С. 49), к власти приходит племенная аристократия (иерархия).

Далее, после конфликта между иерархией разных племенных объединений (чуди, мери, веси, кривичей, словен), вступает в действие договорно-компромиссный механизм. Он заключается в формировании верхнего уровня власти в создавшейся конфедерации методом приглашения из-за рубежа не особенно сильной, но уже обладающей опытом власти (и главное – аурой легитимности) правящей группы (князь Рюрик с братьями, «своим родом» и дружиной). Вопрос о достоверности самой личности Рюрика, тем более его братьев – Трувора и Синеуса, весьма дискуссионный в литературе, но в данном аспекте значения он не имеет. Действия правящих родов отдельных частей образовавшегося благодаря ответно-военным механизмам протогосударственного объединения даже по логике должны были быть такими, если сохранение этого объединения равноправных и равных по силе «вождеств» для них было важнее личных или групповых амбиций. Существует обоснованная точка зрения, что этот компромисс был закреплен письменным договором, фиксирующим права и обязанности сторон (Гринев, 1989. С. 38–42). Если это так, то налицо факт перерастания договорно-компромиссного механизма в правовой. В стадиальном аспекте он начинал действовать слишком рано, однако надо учитывать региональную специфику Северной Руси, входившей в состав «Балтийского культурно-экономического сообщества» (Кирпичников, 1979. С. 26; Кирпичников, Лебедев, Булкин, Дубов, Назаренко, 1980), в котором правовое регулирование отношений возникает еще в эпоху «варварства», внутри отдельных вождеств.

В результате образовалась сложная система власти, в которой каждый ее элемент не обладал ею полностью.

Г) Этап «сложных вождеств»

При постепенном расширении «территории власти» путем присоединения все новых вождеств (княжеств, племен, протогородов-государств, военно-потестарных союзов) к уже сложившемуся вдоль международных торговых путей – сначала «Восточному», или Волжскому (Балтийско-Каспийскому), позднее «из варяг в греки», или Днепровскому, а также сухопутному Баваро-Хазарскому – «скелету» «варварской» государственности, и пользовался старый торгово-плутократический механизм и новый – военно-завоевательный. Старый действовал двояко. Во-первых, главным источником богатств новой правящей элиты (и отчасти старой иерархии) оставалась международная торговля. И варяго-русская элита, и племенная иерархия Севера стремились поставить под свой контроль всю протяженность торговых путей. Во-вторых, местная знать мирилась с потерей части власти и дани в пользу элиты верхнего уровня, имея свою долю в доходах с международной торговли и добычи (контрибуции) в случае внешних грабительских войн, которые самостоятельно она вести не могла. В группе «военных» появляется новый, интегративно-обогатительный по значению тип механизма – «грабительские войны».

Действие первого (плутократического) механизма породило варяжские экспедиции вниз по Днепру, поддержанные земельно-торговой иерархией «северной конфедерации», стремящейся выйти на рынки Византии. В итоге – захват Киева Аскольдом и Диром, а затем легендарным Вещим Олегом (882 г.) и их военно-торговая активность в византийском направлении.

Для дальнейшего расширения «сферы власти» русы применили военно-завоевательный механизм. Это расширение (объединение южных вождеств и княжеств вокруг «России» с центром в Киеве) было необходимо для увеличения экспортной базы русов при торговле и получения воинских контингентов в случае войны. Местные князья и иерархия «славиний» мирились с верховным владычеством русов до тех пор, пока последним сопутствовала удача. Военным путем можно было покорить разрозненных противников (тем более тех, кто уже привык платить дань хазарам или Великой Моравии), но удержать их только военно-принудительным методом немногочисленные русы не могли. Это показали события 941–944 гг., приведшие к гибели князя Игоря и отчасти – старой, уровня «сложных вождеств», потестарно-политической системы. Эта система распадается в результате внутреннего конфликта между разными уровнями власти – «русским» и «славянским», порожденного внешними военными неудачами.

Само восстание одной из «славиний» (древлян – «вервианов»), возглавленное местными князьями и аристократией (правящей элитой и иерархией), регентша Ольга подавила еще «варварскими» методами, применив военное подавление и военно-устрашающие механизмы, обретшие в летописи легендарную форму «ритуализированного конфликта». Ритуальный антураж этого конфликта некоторые историки считают главным, учитывая особенности языческого религиозно-мистического мировоззрения (Александров, 1995). Однако для позитивных действий, для реконструкции всей системы власти требовались новые механизмы. При пассивности верховной правительницы могли произойти или возврат государственности на уровень отдельных вождеств, или, что менее вероятно, смена правящего рода и элиты во главе сохранившегося, хотя и несколько трансформированного и урезанного (сократившегося по территории) «варварского» предгосударственного образования. В случае использования правильных механизмов, решительности и осторожности их применения возможно было не только преодоление кризиса, но со временем и переход на новую, более высокую ступень развития государственности.

Д) Этап раннего государства – фаза «перехода» и становления (на примере Руси)

При его создании осознанно (или под давлением событий) были задействованы многие механизмы как нового, так и традиционного типов.

Механизм сознательно проводимых системных реформ впервые в истории русского государствогенеза был применен в конце 40-х гг. X в. княгиней Ольгой. При их проведении учитывались региональные потестарно-политические традиции и их специфика, статус и способ присоединения тех или иных этнопотестарных организмов к Древнерусской державе. Это – «домен» Рюриковичей, Среднее Поднепровье; северные земли, имевшие с правящей династией давние договорные отношения; завоеванные после мятежа (и в силу этого бесправные) земли древлян.

Реформы проводились, судя по летописи, в три этапа. Первый, при Ольге, был концентрированным по времени (в течение нескольких лет) и ограниченным по сферам и территориям применения. Второй, при Владимире, был более растянут по времени (80–90-е гг. X в.), имел всеобъемлющий характер в территориальном аспекте и касался почти всех сторон жизни общества. Третий, при Ярославе и его сыновьях, был «разрывным» (дискретным) по времени, эпизодическим и касался лишь правовой сферы, системы престолонаследия и статуса князя.

При Ольге наиболее кардинальные изменения были проведены на вновь покоренных после восстания землях древлян. Все старые органы местной власти, от князя до градского самоуправления, ликвидировались. Вместо племенного княжества, то есть этнопотестарного организма, создавалась чисто территориальная единица – «земля» – под управлением князя из рода Рюриковичей, киевского наместника. Упразднялись местные мононормы, или обычное право³², заменяясь великокняжескими «уставами» – указами по конкретным случаям, то есть единая, дававшая какие-то правовые гарантии населению, правовая система временно ликвидировалась. Неупорядоченная дань – контрибуция времен Игоря – заменялась постоянными нормированными «уроками», собиравшимися не во время отмененного «полюдья», а свозившимися в княжеские «станы» под охрану русских гарнизонов. В результате появились многие признаки государственности: замена племенного деления территориальным, первые шаги в становлении налоговой системы и аппарата принуждения. Отношения реципрокности, существовавшие в вождестве (княжестве древлян) между правящей элитой, иерархией и остальным обществом, фактически или ритуально-идеологически заменялись отношениями господства-подчинения.

Реформы на Севере носили более ограниченный и не государственный, а скорее частноправовой характер. Во-первых, Север был полностью лоялен Киеву и лично Ольге во время кризиса, и еще более упрочивать здесь позиции государственной власти не было необходимости. С другой стороны, не было и правовой, мирной возможности как-то изменить здесь положение в пользу княжеской власти, так как отношения между ней и местной иерархией носили традиционно-договорной характер. Как опорные пункты личной власти и богатств Рюриковичей, выделялись земли и населенные пункты с особым статусом – погосты, жители которых платили не дань – государственный налог, а оброк – ренту непосредственно в пользу личности или поста князя. Частные земельные владения и населенные пункты князей – села – создавались и в домене, в непосредственной близости от Киева.

Субъективно реформы Ольги были направлены на создание монополии верховной власти только для рода Рюриковичей, но объективно являлись первым шагом к созданию раннего государства на Руси.

Из многочисленных реформ и преобразований Владимира Святого лишь некоторые были прямо или косвенно затронуты летописцем: военная, политическая, весьма ограниченная правовая и лишь одна – религиозно-идеологическая – представлена в летописи весьма подробно. Это и не удивительно как в связи с агиографическим характером описания деятельности Владимира, так и с авторством русских летописей, создававшихся исключительно в церковной среде.

Военная реформа имела два этапа, что было связано с изменением задач, стоявших перед государством. Вначале это было завоевание (объединение) отпавших или ранее не подчиненных Киеву племен, княжеств и городов, позднее – оборона от массированного натиска кочевников-печенегов.

В первом случае была необходима сравнительно небольшая и сплоченная, корпоративная военная организация, способная справиться с племенными ополчениями и немногочисленными дружинами местных князей порознь, а затем составлять небольшие гарнизоны контрольных пунктов («градов») в племенных межграничьях. Грады эти обеспечивались (по более раннему примеру Великой Моравии и Чехии) за счет окружающего населения, что было выгодно с экономической точки зрения. Войско должно было состоять из профессионалов, не связанных корнями (происхождением) с местным населением. Идеально на эту роль подходили наемники-варяги и дружина – «русь», состоявшая из людей, потерявших традиционные (племенные) социальные и этнические связи.

Во втором случае требовалось создать большое, сражавшееся хотя бы отчасти из патриотических соображений войско, ибо оборонительные войны добычи не дают. Часть войска могли составлять и не очень хорошо обученные (но с профессионалами во главе) гарнизоны пограничных крепостей, часть – профессиональная, подвижная кавалерия, превосходящая по качеству печенежскую. И та и другая части изначально были гетерогенны в этническом и социальном планах, но в ходе совместной военной деятельности они интегрировались в монолитную, хотя и разделенную на ранги, организацию – так называемую большую государственную дружину, обладавшую корпоративным сознанием и чувством «элитарности», превосходства над остальным населением, а в дальнейшем – осуществлением своего монопольного права советовать князю и участвовать в управлении государством. Военные механизмы создали государственный аппарат разных уровней. В военном отношении «большая дружина» сменила племенные ополчения, небольшие племенные и личные дружины, а также «всех росов» – военно-властную элиту страны. Варяги-наемники продолжали использоваться, но только в случае крупных внутренних или внешних конфликтов.

Политическая реформа коснулась системы организации верховной власти и управления. Власть над всеми землями и ключевыми городами передавалась только сыновьям великого князя и всем членам рода Рюриковичей, и лишь при их нехватке – посадникам, то есть наместникам великого князя из состава «старшей дружины», этих «лучших мужей», позднее именовавшихся болгарским термином «боляре». Данная система организации высшей власти получила в литературе название «родовой суверенитет Рюриковичей над Русью». Ближайшие аналогии такой системы – Хазарский каганат, Польша, Скандинавия.

Всеобъемлющих правовых реформ Владимир не проводил, ограничившись сферой церковного права. Однако одна реформа – временное введение смертной казни – имела место. Интересна религиозно-идеологическая мотивация этого шага, как бы вручающая от имени Бога в руки правителя меч правосудия, дающая ему право над жизнями «злых» подданных в интересах «добрых». С точки зрения содействия процессу государствогенеза указанная реформа методом устрашения помогла быстро ликвидировать неизбежные побочные последствия, издержки ускоренно проведенной ломки «племенных» социальных и этнопотестарных отношений, породившей «много разбойников». При проведении данной реформы использовались результаты (в виде опоры на мнение православного клира) ранее проведенной религиозной. Поскольку именно о ней исписаны горы литературы, мы остановимся только на ее значении в контексте государствогенеза.

Во-первых, интегративное значение. Во-вторых, укрепление положения династии внутри страны. В-третьих, укрепление внешнеполитических позиций и престижа как новой державы в целом, так и правящего в ней рода в частности. Наиболее явно интегративная цель религиозной реформы просматривается при описании языческой ее части; так, языческие идолы разных племен были просто свезены в Киев, как бы взяты в заложники, и насильственно подчинены богу русов – Перуну. Христианизация решала вопрос еще кардинальнее – племенные боги просто уничтожались. С другой стороны, принятие равно чуждой всем племенам религии помогало избежать психологических трудностей – естественного нежелания подчиняться богу соседей, по рангу точно не выше «своего», да еще и традиционно враждебного. С точки зрения повышения престижа власти и страны была важна не религиозная идеология или даже обрядность, а сам процесс принятия христианства практически из рук главы мира – василевса ромеев, сопровождаемый установлением с его династией родственных связей (что для Владимира, возможно, было важнее самого акта крещения). Существенное значение имел и прагматизм Владимира – он знал, что для христианских держав никакие договоры с язычниками не считаются обязательными. Церковная организация могла использоваться как один из элементов государственного аппарата, а религия, религиозная литература и искусство становились частью идеологического механизма легитимизации власти.

Имплицитно, из контекста летописей, диахронного компаративного анализа ситуации до и после правления Владимира, по данным археологии, нумизматики, эмблематики, эпиграфики, с большой долей очевидности вытекает проведение при нем также территориально-административной, брачно-семейной и денежно-финансовой реформ.

Территориально-административная реформа. Если до Владимира сохранялись независимые и полузависимые этнопотестарные организмы разных типов и размеров, то в XI в. существует уже унифицированное деление Руси на земли, волости, погосты, миры. Во главе их стояли князья из дома Рюриковичей, их наместники – посадники, выборные «старцы градские» и старосты.

О брачно-семейной реформе свидетельствует то, что если в первой половине правления Владимира существовало еще многоженство (полигамия), то в конце – моногамия, по крайней мере, где это могли контролировать Церковь и княжеская администрация.

Денежно-финансовая реформа заключалась в окончательной отмене «полюдья», замене его поэтапным (погост – волость – земля – Киев) сбором дани специальными отрядами типа «налоговой полиции». Менялась и ориентация русской денежно-весовой системы с мусульманского Востока, где иссякли серебряные рудники, на Византию. По образцу и весу византийских милиарисиев чеканятся первые русские монеты с княжескими и христианскими символами, что также поднимало внешний престиж государства.

При Ярославе Мудром устанавливается наконец четкая система престолонаследия – «лествичная»: стол передается от брата к брату, затем очередь переходит к следующему поколению братьев и т. д.

Правовые реформы начались еще в ходе гражданских войн 1016–1019 гг. и продолжались с перерывами вплоть до распада Древнерусского государства в 30-х гг. XII в. В качестве механизма государствогенеза они служили средством консолидации раннего государства и поднятия авторитета власти, да и прямо охране экономических интересов как правящей элиты, так (хотя чуть позднее) и земельной иерархии.

Военные механизмы фазы становления ранней государственности делятся на военно-объединительные, военно-оборонительные, военно-завоевательные, а также конфликты демографической направленности, внутренние конфликты, военное вмешательство в дела соседних стран и конфликты иного типа.

Военно-объединительные охватывают короткий период (975–985 и 993 гг.) при Ярополке и начале правления Владимира Святого, имели целью расширение территориальной, демографической и финансово-экономической базы центральной власти и объективно носили интегративный характер.

Военно-оборонительные охватывают 90-е гг. X в. – середину правления Владимира Святого, а также 1018, 1036, 1060–1061, 1068 гг. Последние (кроме 1068 г.) мало повлияли на процесс государствогенеза, а вот оборона от печенегов стала в 90-х гг. X в. первым общегосударственным мероприятием, сыгравшим решающую роль в консолидации только что территориально объединенного раннего государства. Она послужила идеологическим оправданием многих «непопулярных» действий правящей элиты, помогла ее примирению с лишившейся власти местной военной иерархией посредством включения последней в состав «большой государственной дружины». Подробнее состав такой дружины, в которую был включен полк из «князей» (вероятно, бывших племенных), описан для соседней Польши (Галл Аноним, 1996. С. 335).

Военно-завоевательные предприятия (в отличие от «внутренних» объединительных) не сыграли существенной роли в государствогенезе, вне зависимости от того, были они выиграны или проиграны. Следует отметить лишь «имперский эксперимент» Святослава, пытавшегося создать государство той же формы (двухуровневое), но иного масштаба. «Имперский» этап считается иногда обязательным при определенных линиях государствогенеза, а именно для славянского, составляя его завершающий этап (Королюк, 1972а. С. 23).

Конфликты демографической направленности явились специфически древнерусским явлением, поскольку, в отличие от запада Европы, на ее востоке не хватало не земли, а населения. Были конфликты, которые, вероятно, имели сознательной целью переселение целых групп населения на Русь, как, видимо, это произошло в 1058 г. с галиндами, переселенными после похода Ярославичей в центральный регион Руси (Шинаков, 20066. С. 122–146). Побочный демографический эффект – создание особых групп населения, пограничников-федератов – имели оборонительная война с печенегами в 1036 г. и наступательная против торков в 1055 г. Подобное же значение имело поселение польских пленных на пустынных до этого землях вдоль пограничной реки Рось.

Внутренние конфликты имели для консолидации государственности то положительное значение, что в их ходе сокращалось число претендентов на верховную власть, и иногда оставался один «автократор» (единодержец), как Владимир Святой в 980 г. или Ярослав Мудрый в 1019 г. В меньшей степени (поскольку конфликтов сепаратистской направленности почти не было), успешно разрешенный военный конфликт пресекал центробежные тенденции. Так, во время подавления народных восстаний (1068–1069, 1071 гг.) происходила временная консолидация правящей элиты. Некоторые из восстаний (1015, 1068–1069, 1071 гг.) оказывали влияние на законотворческую деятельность (создание Правды Ярослава в 1016–1019 гг. и Краткой редакции Русской Правды в 1072 г.).

Вмешательство во внутренние дела сопредельных стран. Участие русов в подавлении мятежей военной элиты и сепаратистских движений в Византийской империи в 987–988 гг. могло подтолкнуть правителей Византии дать разрешение на брак принцессы Анны и Владимира Святого, что повысило престиж последнего и внутри страны, и вне ее границ. Помощь Казимиру Восстановителю в подавлении народного восстания и сепаратистских движений в Польше в 1041–1047 гг. укрепила позиции Руси на ее западных рубежах, существенно подняв ее международный престиж.

Конфликты иного типа. До сих пор исследователи не находят объяснений причинам запоздалого «викингского похода» на Византию в 1043 г., закончившегося провалом. Возможно, цель была военно-устрашающая – добиться большей автономии Русской церкви, обеспечить более выгодные условия торговли или, например, получить признание прав Ярослава на титул цесаря (которые он, судя по данным эпиграфики, действительно имел к концу жизни).

Среди остальных механизмов с военными наиболее тесно оказались контаминированы интегративно-демографические, меритократические и отчасти идеологические.

Первые среди них (демографические) получили подробное описание в одной из наших статей (Шинаков, 20066). С военными их связывает практика переселения на пограничные (по византийско-болгарскому примеру) и пустующие земли пленных и покоренных, включая целые племена. Кроме того, решая вопрос о заселении пограничных крепостей воинами, Владимир одновременно подрывал главный источник сепаратизма среди подчиненных ему племен и княжеств. В составе их гарнизонов значительную часть составляла военно-политическая элита этих племен – «лучшие мужи», насильственно отрывавшиеся от своей этносоциальной среды и переселявшиеся на противоположные границы государства. Бывшие кочевники (хазары, печенеги, торки) помогали формировать русскую конницу как в составе особых пограничных «поселенных» войск («свои поганые»), так и напрямую включаясь в состав «большой дружины» (о хазарах это известно по данным археологии).

С источниками и способом комплектования «большой дружины» связаны пережитки (или реминисценции) меритократических механизмов. Правда, их использование находит подтверждение не в главных источниках, а в русских былинах и письменных памятниках соседних, синхростадиальных и сходных по типу государствогенеза стран, в частности Польши (Галл Аноним, 1996. С. 343). Способности к войне являлись способом повышения социального статуса и включения в новую, раннегосударственную правящую дружинную верхушку, что помогало победить племенную элиту и иерархию.

Идеологические механизмы начали применяться еще в отдельных вождествах, полностью совпадая с языческой религией, и ее проводниками были жрецы – «волхвы». Однако свое отражение данный период действия этих механизмов нашел лишь в летописи христианского периода. В «Повести временных лет» скомпилированы три типа идеологической легитимизации власти: первопоселенческо-родовой, отразивший действие «родовых» (генеалогических) механизмов (легенда о Кии и его братьях); дружинный – «варяжская легенда», связанная с действием военно-объединительных и договорно-компромиссных механизмов; христианский. Последний проявляется в данном аспекте наименее четко: лишь имплицитно прослеживается идея изначальности власти и получения ее от Бога. То же христианское происхождение (возможно, путем прямого заимствования из Византии) имеет идея о долге воинов защищать Веру и Отечество, и недаром первым названием нового, этнически гетерогенного народа стало «христиане». Именно в такой, христианской форме зарождается общерусский патриотизм, ведь русы-язычники – лишь один из народов государства, а их бог – Перун. Кроме военного и интегративного назначения, христианско-идеологические механизмы использовались для поднятия внешнеполитического престижа Руси, национального самосознания, авторитета княжеской власти. Идеологическое обоснование создавалось и для конкретных, частных целей: например, введения отсутствовавшей до этого смертной казни, создания представления о том, что покушение на жизнь и даже здоровье князя-Рюриковича – смертный грех, за который виновный неизбежно понесет наказание от Бога. Последнее особенно существенно, ибо не только в обычном праве, но даже и в кодифицированном праве (Русской Правде) отдельные статьи об охране жизни, здоровья и чести князя отсутствовали.

Правовые механизмы отчасти совпадают с механизмами реформ, кодифицируя и легитимизируя их результаты. Но чаще реформы в писаном праве отражения не находили, оставаясь, вероятно, на уровне устных княжеских решений и указов. С другой стороны, и само право носит не превентивный, а эвентуальный, прецедентный характер и закрепляет результаты оперативного реагирования на конкретные казусы, в том числе связанные и с защитой жизни, здоровья, чести и имущества правящей элиты (дружины, государственной и частновладельческой княжеской администрации) и иерархии (бояр-землевладельцев).

Семейно-брачные механизмы применялись Владимиром в периоды его деятельности параллельно с реформаторскими и военными. Основная их сфера – интеграция, поднятие внутреннего и внешнего престижа, легитимизация власти, а также расширение территориальных пределов государства, укрепление его внешнеполитических позиций. Дополним, что Владимир мог пытаться семейно-брачные механизмы сделать альтернативой и родовым, но, судя по системе престолонаследия, введенной при Ярославе Мудром, эта попытка не удалась.

Компаративный анализ механизмов с конкретными формами государственности показывает, что на этапах сложных вождеств и ранних государств (для более ранних этапов нет отобранной автором типологии и достаточно информативных источников), на Руси IX – середины XI в. в целом или в виде отдельных элементов присутствовали следующие формы:

1. Корпоративно-эксплуататорская.

2. Двухуровневая.

3. Чиновничье-бюрократическая (умеренной византийско-болгарской модели).

4. Формы торгового и земледельческого («восточного») города-государства.

Данный вывод не противоречит как сделанным ранее на основе эмпирического анализа положениям о «двухуровневом» варварском государстве, так и некоторым претендующим на универсализм оценкам характера древнерусской государственности в целом.

Это – теория о «государственном», или «городовом», феодализме (создатель – Б.А. Рыбаков, нынешний сторонник – М.Б. Свердлов), по определению наиболее схожем с «восточной деспотией», то есть с чиновничье-бюрократическим государством. Теория о городах-государствах (в основном «торгово-промышленного» типа, во вторую очередь – о городах-государствах как общинах вечевого типа), впервые предложенная В.О. Ключевским (Ключевский, 1987. С. 137–150, 161–171), в последние десятилетия в чистом виде разделяется лишь зарубежными учеными. Некоторые историки довели эту идею до абсурда, постулируя отсутствие собственно государственности на Руси, которая представляла собой «варяжское торговое предприятие», аналог Ост-Индской компании, где отдельные княжества были «коммерческими предприятиями для получения прибыли» (Пайпс, 1993. С. 48). Анализ действия механизмов, в том числе торговоплутократических, указывает на то, что они объективно были одними из важных, а в отдельные моменты и решающими факторами государствогенеза, хотя субъективно могли преследовать преимущественно экономические цели. Потестарно-управленческий аспект в формировании городов-государств на Руси, близкий государствам-общинам (полисам), подчеркивают отечественные ученые.

Элементы чиновничье-бюрократической государственности³³ (контаминированные с такой системой правления, как «восточная деспотия», и социальной основой в виде «азиатского способа производства») прослеживаются в двух теориях: «государственного феодализма» и «дружинного государства». Во втором это феномен «власти – собственности», жесткое разделение на общества по ролевому принципу, а также налоги и иные виды обязанностей подданных по отношению к государственному аппарату. Последний, в отличие от классической и «восточной деспотии», состоит не из чиновников, а совпадает с военно-дружинной верхушкой, над которой верховный правитель (в отличие от той же деспотии) почти не возвышается и не сакрализуется.

Таким образом, «дружинное государство» являет собой симбиоз чиновничье-бюрократической, корпоративно-эксплуататорской, в перспективе – феодально-иерархической государственности. А.А. Горский, сторонник теории государственного феодализма, впервые поднявший вопрос о роли дружины в политической (а не только военной) системе управления Древней Руси, «раннефеодальной» по уровню, считает ее главным инструментом и источником дальнейшей феодализации последней (Горский, 1989. С. 87). Дружина – корпоративно организованный класс феодалов, так называемый «коллективный феодал». В стадиальноэтапном аспекте теории политогенеза Классена – Скальника это означает полное совпадение «дружинной государственности» с этапом раннего государства. Практически так же определяют стадиальные рамки «дружинного государства» Е.А. Мельникова (Мельникова, 1995. С. 22) и Н.Ф. Котляр (Котляр, 1995. С. 46). Соглашаясь с ними в стадиальном, не можем согласиться в хронологическом аспектах: они раннее государство начинают с конца IX в., мы – с конца X в. При этом мы считаем его сравнительно кратковременным эпизодом древнерусского государствогенеза, совпадающим с переходом от сложных вождеств к раннему государству и фазой становления последнего (Шинаков, 2002а. С. 31–31, 277–287). В потестарно-политической этнографии этот древнерусский по происхождению термин («дружинное государство») используется для обозначения одной из форм сложных вождеств (наряду со «сложносоставным государством», «протогородом-государством» и т. д.) (Куббель, 1988. С. 52, 147).

В медиевистике и славистике «дружинное государство» считается одной из форм раннефеодальной государственности Центральной Европы, то есть Великой Моравии, Чехии, Венгрии, Польши, а также, по нашему мнению, и Дании (Шинаков, 2002а. С. 277; 2020). Впрочем, для этого региона мы считаем дружинное государство не типом раннего феодализма, а формой раннего государства фазы его становления, инструментом и даже особой переходной формой от сложных вождеств (Шинаков, 1998а. С. 131–132).

Позднее элементы чиновничье-бюрократической государственности еще более усилились при строительстве христианской ранней государственности под влиянием византийско-болгарской модели и частичным включением Руси в состав «византийского сообщества государств». Для макро-региона Восточной, Центральной, Северной и Юго-Восточной Европы определенные формы и элементы государственности (и скрытые за ними, приводящие к ним механизмы) контаминированы с определенными цивилизационными типами или моделями развития (Шинаков, 2002а. С. 290–291).

Корпоративно-эксплуататорская и двухуровневая форма связана с кочевой (степной) цивилизацией, представленной Хазарским каганатом и Первым Болгарским царством (до реформ Крума). О чиновничье-бюрократической и «дружинной» формах уже говорилось; города-государства, безусловно, связаны с Балтийским культурно-экономическим сообществом. И не надо, как пытались это сделать сторонники абсолютизации той или иной модели развития, пытаться «выбрать» одну из них для всей Руси. В разных ее регионах и на разных этапах государствогенеза в разной степени прослеживаются элементы каждой из вышеперечисленных форм государственности.

Правильность ранее сделанных для Руси регионально-типологических положений выдержала проверку методом контаминации механизмов государствогенеза с формами государственности.

Стадиальное распределение механизмов по этапам государствогенеза прослеживается менее четко. Одни и те же механизмы, но в разной степени действовали и на этапах отдельных и сложных вождеств, и при образовании раннего государства. Действительно, одни из стадиально самых ранних – «родовые» (генеалогические) – механизмы остаточно продолжают действовать даже на раннегосударственном этапе: это и сохранение «кровной мести» в праве Древней Руси до 1072 г., и так называемый «родовой сюзеренитет Рюриковичей». С другой стороны, элементы «предправовых» и идеологических механизмов, обычно стадиально более поздних, прослеживаются уже при переходе от простых вождеств к сложным. В итоге, в целом разделяя точку зрения Р. Карнейро о сохранении значимости стадиального подхода (Карнейро, 2000. С. 94), мы (по крайней мере, в контаминации с механизмами) считаем, что для изучения процесса древнерусского государствогенеза регионально-типологический аспект представляется более важным, чем стадиальный.

В заключение можно отметить, что в формуле Классена «схожие проблемы ведут к схожим решениям» (Claessen, 2006. С. 28) пропущено среднее звено – механизм, то есть средства решения проблем.

Древнерусский пример в основном подтверждает последнюю часть скорректированной формулы – о контаминации механизмов определенного типа с конкретными, созданными с их помощью, формами государственности.

Е) Семейно-брачные механизмы институционализации власти у славян

Достаточно широко известна роль чешских княгинь Людмилы Пшованской и Драгомиры Стодорской в выборе внешнеполитической ориентации и дальнейших путей развития страны. В зависимости от победы одной из них (и находившихся под их влиянием князей Вацлава и Болеслава) определялось, быть ли Чехии главой объединения западнославянских, в том числе и языческих, племен и княжеств, противостоящего Германии, либо полностью идти в фарватере германо-христианизаторской политики. Однако существовала ли (по крайней мере до принятия христианства и германской системы наследования престола) практика передачи или легитимизации власти по женской линии, а также официально институированное регентство княгини-матери, из «Хроники» Козьмы Пражского, его источников, а также иностранных данных не известно.

Причастность женщин правящего рода к власти и собственности, их право на свою долю и того и другого прослеживается в таком документе, как договор «руси с греками» 944 г. (точнее, его преамбулы), являвшемся результатом синтеза восточнославянских и скандинавских потестарных традиций.

О том, что княгини Гардарики и «Страны вендов» (в данном случае это либо Польша, либо Поморье, либо Ободритская «федерация») были субъектом не только частного, но и публичного (по сути, государственного) права, говорится в «Саге об Олаве Трюггвасоне»: «У могущественных конунгов был тогда такой обычай: половина дружины была у жены конунга, и она должна была содержать ее на свои средства, и ей причитались налоги и подати, которые были ей необходимы для этого. Так было и у Вальдемара конунга: у его жены была не меньшая дружина, чем у него, и конунг и его жена соперничали в том, чтобы заполучить к себе в дружину наиболее доблестных мужей» (Снорри Стурлусон, 1980). Если не ставить под сомнение сроки пребывания Олава у Владимира (ни текстуальных, ни конкретно-исторических оснований для этого нет), то это могло быть лишь самое начало новгородского правления этого князя, когда его отец еще был жив, но находился в Болгарии, либо только что погиб (начало 972 г.). В любом случае может иметься в виду только первая и, безусловно, не только законная, но и очень знатная жена Владимира. Новгородцам важно было поднять статус «робичича», фактически бастарда¹. Что касается сведений о пребывании Олава в «Стране вендов» после его женитьбы на дочери князя Бурицлава² Гейре, то они свидетель-

¹ В ситуации 968–970 гг., когда Святослав временно возвратился из Болгарии, в качестве «подарков» он вполне мог привезти «экзотических» жен для сыновей. Это предположение находит летописное подтверждение: «У Ярополка жена грекиня, а раньше была черницею. Привез ее отец его Святослав, и отдал ее за Ярополка красоты ради лица ее» (ПСРЛ. Т. 41. Л. 42). Для Владимира, скорее всего, была привезена одна из княгинь рода царя Петра, что косвенно подтверждает и летопись, называя в числе жен Владимира «болгарыню» (Там же. Л. 45 об.). Косвенным доказательством первенства ее среди жен князя может являться тот фактор, что именно ее сына – Бориса – Владимир держал при себе во время болезни и перед смертью доверил ему свою дружину (Там же. Л. 73–74 об.). Имя первой жены Владимира, возможно, приводится в «Саге об Олаве сыне Трюггви» – Аллогия.

² Это не может быть Болеслав Храбрый Польский по соображениям хронологии, если только все события – не вымысел Снорри или его информаторов. Это вряд ли был и его отец Мешко-Мечислав, не столько из-за имени, но и проблематичности включения при нем части побережья Балтики в его державу. О последнем можно косвенно судить путем сопоставления фразы «Болеслав… восстановил границы Польши, утерянные прежде» («Великая хроника», 1987. С. 66) и сведений Снорри о помощи Олава своей жене Гейре в восстановлении ее власти над «теми краями Страны Вендов, которые были подчинены Гейре, конунговой дочери, но в то время вышли из повиновения и не платили податей» (Снорри Стурлусон, 1980). Выход же «Страны Вендов» к Балтике обязателен в плане ее локализации, так как именно у ее берегов нашли укрытие во время бури Олав и его спутники. Существенно другое: сестра Свейна Вилобородого Тюри отказалась выйти за Бурицлава, как за язычника. А было это ближе к 1000 г., то есть минимум через 40 лет после крещения польского князя, которое произошло не позднее принятия христианства в Дании. Есть и косвенные данные не в пользу Польши: Тюри бежала от Бурицлава и быстро достигла Дании, а конунг ствуют о наличии отдельных податных владений у женской половины правящего рода, их прямой и законной причастности к суверенной власти¹. Правом на власть и суверенитет над земельными владениями обладали в X в. и женщины-родственницы викингских «королей» Ирландии и Англии. Одна из них, Гюда, сестра «короля» Дублина и Нортумбрии Олава Кворана², вышла замуж за Олава Трюггвасона после смерти его славянской жены Гейры. Третья, несостоявшаяся (из-за отказа принять христианство) жена Олава – вдова Эйрика Победоносного Сигрид Гордая, имела «много больших поместий в Швеции» и еще ранее заявила другому незадачливому претенденту на ее руку, «что не считает свои владения и свою власть в Швеции меньшими, чем его власть и владения в Норвегии».

Скандинавская традиция наследования власти и собственности, в том числе и по женской линии, кроме «обычного права» эпохи варварства, для Руси могла найти поддержку и в византийско-христианском варианте римского права, которым охотно могла воспользоваться княгиня Ольга. Действовавшая тогда Эклога, с дополнениями времен Македонской династии, рассматривала брак как договорной «союз мужа и жены, пользующихся равными имущественными правами» (Медведев, 1989). Нередкое для Византии (Феодора II, Феофано, две Зои) регентство матери при малолетнем сыне было повторено и Ольгой³, имевшей, правда, по

вендов участвовал в походе Оттона II на Данию как его вассал. Скорее всего, все эти данные свидетельствуют в пользу Ободритской федерации либо одной из ее составных частей, – скажем, Вагрии. Что касается Имосборга, то его место точно не установлено, и его отождествление с Болином или расположение в его окрестностях весьма проблематично. В любом случае викингский лагерь не дисгармонировал с местной структурой: его вождь Сигвальди был женат на одной из дочерей князя вендов, сам Бурицлейв все же женился на сестре датского конунга Тюре, предоставив ей земельные владения как еще одной своей дочери, жены Свейна Вилобородого, так и новые (Там же. С. 154).

¹ Правда, нужно учитывать возможность переноса Снорри Стурлусоном на эти события исландских реалий XIII в.

² «Она унаследовала его державу… с тех пор, как он (муж) умер, я (Гюда) правлю державой» (Снорри Стурлусон, 1980. С. 117).

³ В «Повести временных лет» для обоснования допустимости ее правления вместо сына использовано право «кормильства»: «Кормяще сына своего до мужества его и до возраста» (ПСРЛ. Т. 2. Л. 19). В данном случае этот термин равнозначен регентству. Как и регент, кормилец не обязательно должен быть родственником малолетнему правителю. Так, до 945 г. «кормильцем» Святослава был Асмуд (Там же. Л. 21 об.). скандинавской (точнее, «балтийской») традиции и свои, независимые от поста, мужа и сына, частные источники дохода (град Вышгород с данями и села). Интересно, что Анна Ярославна, очутившись во Франции в той же ситуации, что и Ольга (дофину Филиппу было 8 лет, как и (примерно) Святославу), не была назначена регентшей, да и сама не была расположена фактически вмешиваться в государственные дела, ибо это не соответствовало традициям феодально-рыцарской государственности.

Таким образом, форму правления в той части Руси, что сохранила верность престолу Рюриковичей, можно охарактеризовать с 945 по 964 г. как фактическое регентство византийского образца. Отличие в том, что Ольга управляла действительно и непосредственно, а не являлась лишь средством легитимизации власти, как Феофано для «солдатских императоров» Никифора Фоки и Иоанна Цимисхия. В целом правление Ольги являет собой реализацию на практике тех брачно-семейных (в противовес родовым) тенденций, которые ранее выявляются в преамбуле к договору 944 г.

Брачно-семейные механизмы использовались и Владимиром Святославичем не только для повышения международного престижа Руси в скандинаво-славяно-византийском пространственном континууме, но и, судя по всему, для закрепления мирными методами присоединенных к ней территорий. Особенно актуальными эти методы были в начале правления данного князя, еще не располагавшего, как его сводный брат и соперник Ярополк, «отней дружиной».

В этом аспекте следует обратить внимание на летописное сообщение о 800 наложницах Владимира и рассмотреть его в сравнительно-этнографическом плане. Возможно, летописец упоминает 800 наложниц Владимира и его «женолюбие» не только для того, чтобы по принципу контраста оттенить значение его последующего христианского, апостолического ранга подвига. Конечно, летописец напрямую заимствовал и текст, и смысл в Книге Царств, сравнивая Владимира с Соломоном, также «женолюбцем», имевшим «жен 700 (800) и наложниц 300» (Лаврентьевская летопись, 1962), также покаявшимся и осознавшим, что «зло бо есть женская прелесть»³⁴ (Там же). Несомненно, использован сам факт, наиболее наглядно оттенявший контраст между Владимиром-язычником и Владимиром-христианином; число жен Соломона также совпадает с количеством наложниц Владимира. Однако указание летописца на точные места их размещения (Вышгород, Белгород, Берестово) наводит на мысль о частично реальной подоснове явно литературно-нравоучительного пассажа. Вполне вероятно, что отбор наложниц в княжеские грады и села имел то же значение для внутренней консолидации государства, какое династические браки означали для налаживания внешних связей. Мы имеем в виду механизмы институционализации, легитимизации и трансформации власти через брачносемейные связи.

Этнографические и сравнительно-исторические материалы позволяют выдвинуть несколько вариантов объяснения гипертрофированного количества наложниц у Владимира Святославича.

Вариант 1. Это – один из способов перехода от вождеств к раннему государству, объединившему несколько из них, зафиксированный у многих народов Африки (туареги, Шамбала, Дагомея, Сонгай). Наиболее близок из «родовых» алурский механизм – поставление правителей из одного центрального рода в другие этносоциальные организмы, тем самым расширяя и закрепляя сферу своего владычества. Для Руси времен Владимира этот вариант мало подходит из-за отсутствия в начале его правления сколь-нибудь значительного количества представителей его собственного рода.

Вариант 2. Наиболее подходящий пример: остров Бойова в Меланезии, князек которого брал жену в каждой из подчиненных ему деревень. Каждую жену (а заодно и самого князька) должна была содержать конкретная деревня.

Вариант 3. Компромиссный вариант (некоторые пилотские народы) – жена (наложница) содержится в гареме до рождения сына, затем возвращается в свою деревню (иногда «вождество») и правит в качестве «кормилицы», а ее сын основывает местную ветвь центрального правящего рода.

Вариант 4. Иное использование гарема зафиксировано в Дагомее (Кочакова, 1986), как способ укрепления правящего рода. Отдавая своих наложниц (и одновременно его личных телохранителей из гвардии «амазонок») замуж за наиболее влиятельных, а то и просто храбрых и сильных людей, царь Дагомеи довел численность рода до 30 тыс. человек (Берзин, 1966), составив только из его представителей свою армию.

Сходство с Русью в том, что у истоков обоих государств в значительной мере лежала международная торговля, в том числе рабами. Сведений о «военном» использовании наложниц на Руси нет, если не считать сообщение Льва Диакона о том, что под Доростолом сражались и женщины в воинских доспехах (Лев Диакон, 1988), и некоторых былин с упоминанием женщин-воительниц. Раздача наложниц личной гвардии – русинам, гридям, в том числе составлявшим гарнизон Белгорода, и «боярам» Вышгорода (где размещалась часть гарема), возможна, но не отражена источниками.

Вариант 5. Соображения престижности власти, показательности степени приближенности к ее вершине, то есть ранговости, наиболее наглядно представлены в Асантемане. Как и в Меланезии, «брачные» механизмы были здесь переплетены с «плутократическими» – жены были включены в систему ранговых ценностей. Регламентировалось не только количество жен, но даже и детей, приличествующих каждому рангу. При этом трон передавался по материнской линии, хотя и мужчинам, а «королева-мать» была их соправительницей, имела свой двор, аппарат управления и регалии (Попов, 1993а). Об аналогиях с последним явлением на Руси уже говорилось; что касается «престижности» большого количества жен, то, кроме косвенных показаний Ибн Фадлана³⁵, данных об этом ни до, ни после Владимира не содержится. Соображениями престижа власти диктовалась присылка в качестве служанок к дочери одного из королей Ирландии «пятидесяти дочерей благородных ирландцев» (Предания и мифы средневековой Ирландии, 1991). В этом случае на каждую из жен Владимира (во всяком случае, трех – из городов Вышгород, Белгород, Берестово) приходилось по несколько сот таких «благородных» прислужниц.

Вариант 6. Сочетание идеи престижности, сакрально-местнической связи правителя с каждым из подданных, с механизмом территориального расширения власти представлено в Бенине. Здесь не только дочери всех вождей-вассалов входили в гарем обы, но и любая женщина в государстве должна была стать его женой или наложницей при одном условии – его желании (Сванидзе, 1968). На Руси это отчасти напоминает описанный Ибн Фадланом обычай выставления напоказ своей «личной жизни» (Ибн Фадлан, 1939. С. 78–83). Однако скандинаво-русская ментальность в этом вопросе была все же иной, чем в Черной Африке. Так, «по велению (ярла Хакона) хватали дочерей почтенных людей и приводили к нему домой, и он делил с ними ложе неделю или две, а потом отсылал домой» (Снорри Стурлусон, 1980). Однако родственниками девушек это было воспринято не как почет для них или путь становления «мистических связей государя и подданных», а как распутство и покушение на права последних: «бонды начали сильно роптать» (Там же). Какие результаты возымела в этом плане аналогичная деятельность еще язычника Владимира («Приводя к себе мужски жены и девицы растля», см.: ПРСЛ. Т. 1. Л. 25 об.), летопись умалчивает. В дальнейшем их можно было использовать по «алурско-нилотскому» варианту – рассылая «на места» в качестве регентш-правительниц и основателей ветвей правящей династии. На Руси принцип «рассылки» был, но только для уже более или менее взрослых сыновей, без их матерей; или же малолетних: Святослав и Владимир в Новгороде, но при «кормильцах» и «дядьках» – Асмуде и Добрыне.

Вариант 7. Установление путем матримониальных отношений мистических связей с правителями разных частей государства. Основывается он на признании у женщин якобы большей, чем у мужчин, их близости с потусторонними силами³⁶. Этот механизм в данном случае переплетается с «сакральным» типом и связан с системой передачи и делегирования «субстанции власти» снизу вверх. В частности, у йоруба при выборе наследника из братьев умершего алафина учитывалось мнение гарема. Забирая дочерей местных правителей и вдов умерших братьев (Рогнеда, «грекиня» Ярополка, возможно, одна из «чехинь» у Олега), Владимир мог концентрировать эту субстанцию в одних руках и в центре, – и в этом аспекте контаминируется с собранием всех «богов» в Киеве.

Как в вариантах объяснения 2, 6 и отчасти 3, здесь можно гипотетически из количества наложниц – 800 – «вывести» предполагаемое количество самых мелких потестарных единиц государства Владимира. С учетом примерного количества земель (бывших племенных союзов и княжеств), каждое из последних должно было быть представлено 80 такими посланницами.

Вариант 8. Элементарная система заложников, предполагавшая большую близость сестер (и дочерей) братьям и отцам, чем мужу. Переплетается с соответствующим воспитанием наследников местных ячеек власти при дворе великого князя в нужном духе. Возможна аналогия со сведениями уже упомянутого для варианта 5 «Сватовства к Этайн».

Вариант 9. Присылка своих родственниц в гарем верховного правителя означала правовое признание его суверенитета над ними, представителями «нижнего уровня» власти, и являлась, по сути, одним из механизмов институционализации и легитимизации власти правителя государства как общности нового, уже «политического» этапа государство-образования путем апелляции к сферам старого, родового сознания.

В контексте семейно-брачных механизмов институционализации власти «официальные» жены Владимира выглядят как средство легитимизации, концентрации и монополизации его власти как внутри рода Рюриковичей, так и «корпорации русских князей» в целом, то есть, если «наложниц» воспринимать как один из способов налаживания и укрепления отношений между «верхними» и «нижними» уровнями власти, то «жены» представляются таковыми же «методами» для первого из них. Кроме того, подобный механизм мог косвенно предотвращать возникновение горизонтальных связей между еще, вероятно, сохранявшимися к 980 г. местными правителями «нижнего» уровня власти.

Таким образом, в аспекте особой роли семейно-брачных механизмов институционализации, легитимизации, а первоначально – и передачи власти, так же как и прав женщин на долю власти, славянский мир (и прежде всего – часть западных славян и Русь как его составные элементы) выступает в качестве перекрестка северо– и южноевропейских (скандинаво-балтийских и византийских) традиций потестарно-политической культуры, обладая в то же время как собственной, так и синтезного происхождения спецификой в этой сфере.

Ж) Варианты военного типа институционализации власти на разных этапах древнерусского государствогенеза

При всей многочисленности оценок причин войн и их значения для политогенеза, в том числе и в качестве «первотолчка» (Carneiro, 2011), непосредственно системной классификацией войн в этом аспекте социокультурная антропология практически не занималась. Исходя из принципа индукции предложим свою, отчасти разработанную еще для докторской диссертации, но еще не опубликованную классификацию и апробируем ее на древнерусском материале.

Внешние войны (включая объединительные, ибо отдельные «племена» здесь выступают как «чужие» друг другу) по целям, характеру и результатам можно разделить на три вида. Это грабеж, войны завоевательные и войны оборонительные. Внутри каждого вида выделяется от 3 (грабительские войны) до 13 (оборонительные войны) вариантов, причем такие шкалы, как «характер», «цели» и «результаты», могут быть независимы друг от друга. В некоторых вариантах внутри завоевательных войн по характеру и итогам выделяются три разновидности одного варианта – «завоевание новых земель при сохранении старых». Варианты и разновидности оборонительных войн по своим результатам и последствиям для государствогенеза объединяются в «успешные» и «неуспешные» (проигрыш), причем последние могут иметь гораздо более многочисленные (7 из 13) варианты последствий как для обеих воюющих сторон, так и для процесса этно– и государствогенеза на их территориях.

Отметим также, что на начальных этапах государствогенеза («довождеских», отчасти и «вождеских») присутствуют и иные виды: военно-психологические («мы» лучше «их»), часто сопровождаемые последующими возрастными инициациями и браками; из-за женщин, в том числе системные семейно-брачные; за захват не богатств или земель, а людей; многочисленные варианты (и их разновидности) сакральнор-итуальных; демографические («ограниченность жизненных ресурсов»); личностно-демагогические; случайные. На зрелых этапах государствогенеза зачастую эти факторы снова действуют, но уже в качестве декларируемых поводов, а не реальных причин войн.

I. Этап отдельных разнотипных «вождеств» и активной эксплуатации русами Восточного пути (вторая половина VIII – середина IX в.).

Источники (восточные) фиксируют грабительские нападения – «русы» берут у «славян» рабов для продажи на Востоке. Подобный образ действий вообще характерен для «русов» восточных авторов 1-й традиции, войны которых носят характер набегов и походов, то есть относятся к виду захватнических. Однако приобретают «русы» не земли, а рабов, уничтожая остальное население. Славяне же всегда выступают обороняющейся стороной, причем не только от «русов», но и от других народов, в частности от арабского войска Марвана в середине 30-х гг. VIII в. Впрочем, высказываются сомнения в «славянстве» этих «славян» у ал-Куфи.

Также вариантом оборонительного вида войн является крупное военное столкновение, лежащее у истоков второго этапа государствогенеза: успешное восстание против «чужих» (варягов), которое имеет экономическую основу («не даша им дани», см.: ПСРЛ. Т. 2. Л. 8 об.).

Отмечены также такие варианты захватнических войн, как столкновения в борьбе за главенство лучших «родов» или «градов» – отдельных славянских и финно-угорских потестарных объединений. Завершились они отчасти победой над равно «чужими» всем «варягами» и коллективным овладением Аустрвегом. Но дальше столкновения привели к компромиссу, указывавшему на примерное равенство сил.

II. Второй этап древнерусского государствогенеза («сложных вождеств», или «мультиполитий»), который мы охарактеризовали как «двухуровневую державу» (Шинаков, 1993а; 20096), является, скорее, предгосударством с несколькими уровнями власти, например военизированной, как в соседней Болгарии (Шинаков, 2008а). Для фазы зарождения, расцвета и кризиса этого этапа характерны ранние наборы видов военных механизмов.

В начальной фазе этапа (формальные даты: 862–885 гг.) преобладают объединительные варианты (впрочем, по летописи, далеко не всегда военные, но, скорее, военно-демонстрационные, или «устрашающие»). Из всех «языков» и «градов», покоренных Рюриком, Аскольдом и Диром, а также Олегом, чисто военный путь летописец называет только для древлян и северян, которых Олег «примучи», «победи» (ПСРЛ. Т. 2. Л. 10; НПЛ. Л. 29 об.), и добавляет к этому списку Смоленск. Цели здесь, безусловно, экономические, и не столько скудная (не более, чем у хазар) дань, сколько прямой контроль над путями уже не только на Восток, но и «в Греки».

Предтечей нового вида военных механизмов – интенсивной, хотя и «разовой» экзоэксплуатации богатого соседа путем грабежа, дани-контрибуции или откупа, создание заведомо невыгодных для «соседа» условий последующей торговли – стал поход Аскольда и Дира (вопрос о степени реальности вождей похода в данном случае неважен) 860–866 гг.

Именно этот вид захватнических (или грабительских) военных механизмов с явным торговым оттенком был главным для варварской державы Олега и Игоря фазы ее расцвета (формально: 886–941 гг.). Интересно, что, в отличие от предшествующего этапа, в фазе расцвета «сложных вождеств» славяне и русы («русь») уже не противостоят в военном отношении и даже не ведут разные виды войн, а действуют совместно, и конфликты между ними возникают лишь при разделе добычи. Экономическая, военная, правовая составляющие этих походов, их количество, направления хотя и кратко, но всесторонне исследовались на IX Чтениях памяти В.Т. Пашуто (Восточная Европа, 1997). Война настолько имманентна подобной мультиполитии, что до сих пор не устарело образное выражение Н.М. Карамзина: «Олег, наскучив тишиною, опасной для его воинственной державы…»

Третья, кризисная фаза второго этапа не только начинается, но и обусловливается точно таким же, но неудачным походом 941 г., описанным сразу в трех типах источников (византийских, русских и хазарском). Игорь при этом назван в качестве предводителя похода лишь в одном из русских источников (ПВЛ) и в одном византийском (Лев Диакон). Есть и другие варианты. В любом случае данное поражение в грабительской войне, вкупе с неудачным походом 944 г. привело не только к гибели Игоря и по сути – временному распаду его «многоуровневой державы», но и породило ранее несвойственный русам (однако не викингам) вариант захватнических войн. Имеется в виду однократное завоевание, вызванное экстраординарными причинами, другой территории с населением и с полным переселением туда – а именно владение русами городом Бердаа в течение года и уход оттуда лишь под давлением эпидемий и мусульман.

Кроме викингов, полностью переселявшихся со своей суровой родины в более (а иногда и не очень) благодатные края (Нортумбрия, область «Дэнло», Сицилия, округи Дублина, Ладоги, Ростова – Ярославля и т. д.), широкий, «имперского» размаха захват населенных территорий характерен для многих обществ этого же этапа государствогенеза («сложных вождеств», «варварского»). Он иногда способствовал его завершению и образованию ранней государственности, но чаще тормозил этот переход, без особого толка «разбазаривая» накопленный военно-потестарный потенциал, что было наиболее характерно для «дружинной линии» (или по Д. Тржештику – «среднеевропейской модели» развития; по В.Д. Королюку – этап «имперских захватов»; по Е.А. Шишкову – «дружинного государства»).

Его прошли, хотя и на разных фазах перехода от сложного вождества к раннему государству, Великая Моравия, Чехия, Польша, Дания, Славянское Поморье, Русь (Королюк, 1972а. С. 20–23). Характерной чертой этих войн как вариантов «завоевательного» вида является «завоевание новых земель при сохранении старых». «Имперским» войнам Святослава (начал он с повторно-объединительных, отчасти торговых – походы 964–965 гг., но быстро почувствовал вкус именно к «имперским») присуща вторая разновидность данного варианта: «воссоединение территорий в единую, равную по статусам структуру с созданием новой столицы, обычно на границах земель либо даже на новых землях». Сам Святослав, его воеводы, воины, союзники и новые подданные явно преследовали в этих войнах свои цели, среди которых точно не было государственного строительства Руси, расширения подвластных Киеву земель. Наиболее образно это отметил М.П. Погодин: Святославу было все равно, куда перенести «семя» – «Русь», и он перенес его в Болгарию, вновь оставив незасеянным полем собственно Русь.

В целом «имперский эксперимент» Святослава стадиально подпадает на переход от этапа сложных вождеств к раннему государству (или его синхростадиальной альтернативе). Он как бы разрывает то поступательное движение к подлинной государственности, которое начала Ольга на ограниченных еще «варварскими полями» территориях, завершив реформами показательно карательную, мистически устрашающую, но все же внутреннюю войну.

Завершают же финальную фазу переходного периода и начинают фазу становления ранней государственности на Руси три периода и вида войн. Это – внутренние войны трех Святославичей за власть, земли и дань (975–980 гг.), а также повторно-объединительные войны Владимира, но уже с целью прочной интеграции территорий в государство, с ликвидацией местных органов власти (980–986 гг.). Далее, напомним, оборонительные войны против печенегов сыграли решающую роль в окончательной перестройке сложного вождества в раннее государство, хотя и начальной его фазы (993 г. – начало XI в.).

Именно этот вид «успешного» варианта дал идеологическую санкцию власти провести необходимые для трансформации сложного вождества в государство (пусть и «раннее») военно-организационные, военно-технические, демографически-консолидационные и политические мероприятия.

З) Идеологические механизмы легитимации власти у восточных славян

Современный еврорегион Днепр, в состав которого входит и большая часть Подесенья (кроме верхнего, смоленского), и весь Брянский край, в эпоху Древней Руси находился на стыке трех или даже четырех этнопотестарных зон. Каждой из них были присущи свои особенности политогенеза и как часть этого процесса – разные формы идеологического обоснования власти, создаваемой в ходе генезиса государственности (Шинаков, 20026; 20086).

Идеологическое обоснование власти относится к стадиально поздним механизмам, причем не столько ее институционализации, сколько легитимации (или легитимизации, в историографии используются оба термина с примерно равными значениями). Из свыше десятка механизмов, зафиксированных для разных этапов государствогенеза, на Руси (судя по целевому анализу источников) наиболее явственно выделяются «плутократические», «родовые» (для этапа вождеств), «военные», «корпоративные» и «договорно-конфликтные» («компромиссные») (для этапа сложных вождеств), «интегративно-демографические», «семейно-брачные», «религиозносакральные» (для этапа перехода от сложных вождеств к раннему государству), «правовые» и «идеологические», задействованные для консолидации и легитимации уже созданной ранней государственности.

О некоторых из них (семейно-брачных, интегративно-демографических) автор уже писал отдельно (Шинаков, 2000в), о военных, правовых и религиозно-сакральных написаны горы литературы (без использования самих терминов). Из идеологических механизмов (точнее, форм обоснования власти, еще точнее – генеалогических легенд) в литературе основное внимание уделяется двум – «варяжской» и «полянской». Из работ, преследующих не только идеологические или источниковедческие цели, а хотя бы отчасти близких к политико-антропологическим методикам «реконструкции», можно отметить работы четырех авторов – И.И. Гринева, Е.А. Мельниковой, В.Я. Петрухина и С.ГС. Щавелева.

Типологически сказание о Кии относится к «первопоселенческим», аналогичным легендам о Радиме и Вятко у радимичей и вятичей, происхождении власти у южных хорватов от пяти братьев и двух сестер (Константин Багрянородный, 1991), приходе Чеха на новую родину (Козьма Пражский, 1962) и т. д. Это явно самый ранний пласт идеологии, восходящий ко временам отдельных языческих «княжений» – вождеств. Он отражает «аристократический» путь политогенеза, чаще всего приводящий к формированию аристократических политий (типа Римской республики, например). Вторая легенда, «варяжская», явно могла родиться лишь на следующем витке государствогенеза – этапе «сложных вождеств» с их гетерогенностью, подвижностью, космополитизмом. Апелляция здесь происходит к уже обладающему легитимностью лицу или роду. Иностранное его происхождение важно и принципиально, поскольку победившие в анти-варяжском восстании «благородные» роды (по Новгородской I летописи – «грады»), стоявшие во главе разнородной «Северной конфедерации», не могли ни победить друг друга, ни договориться между собой. Да это было практически и невозможно для равных по силе и амбициям, – проще уступить часть власти пришлой «марионетке», не имеющей опоры ни в одном из местных родов. Это, скорее всего, реальная подоплека легенды, отнюдь не редкой. Есть она, например, в Бенине³⁷, где власть институционализировалась на тех же основах и в тех же условиях, что и на Севере Руси. Там образовалось что-то подобное «сложному городу-государству» земледельческого типа, или «мегаобщине». Позднее, во время включения в «Повесть временных лет», легенда о Рюрике уже обосновывала исключительность происхождения княжеского рода по сравнению с остальной родовой или дружинной аристократией. В этом контексте отзвуком «иностранной» легитимации если не рода правителей, то поста, может являться «каганская титулатура», изложенная у Илариона (а до него и в «Вертинских анналах», и в восточных источниках). По сути, к тому же типу легитимации власти, но уже на международном уровне и с иными целями и уже для этапа «сложившихся», «зрелых» государств разных форм относятся литовско-польская легенда о Полемоне и московско-русское «Сказание о князьях Владимирских» (Мыльников, 1997). Они обосновывают происхождение «имперского» уровня власти древностью, иностранным его происхождением и «имперской» (или «республиканской») легитимностью династии.

В московском варианте (от «Августа царя») данная генеалогическая легенда отражает тип идеологического обоснования власти, присущий «чиновничье-бюрократической монархии» с некоторым «феодально-иерархическим»³⁸ уклоном, каким становилось в XVI в. Московское государство, провозглашенное «преемницей Византии». Но это – скорее внешнеполитический аспект идеологической легитимации данной формы государственности (Сказание о князьях Владимирских, 1988. С. 214). Другой аспект, внутренней направленности, содержится в так называемых «крестьянских генеалогиях», призванных показать монарха «отцом народа», оторвать его от того слоя, из которого он реально вышел, – военно-дружинной или родовой аристократии, и демагогически сблизить с народом. Этот тип обоснования власти наиболее широко представлен на определенном (раннегосударственном) этапе развития западнославянской государственности (Рогов, Флоря, 1991), хотя имеется и в формально южнославянском Карантанском княжестве³⁹. Для восточных славян (как и скандинавов и тюрок) этот тип идеологических механизмов нехарактерен, но некоторые исследователи все же находят его элементы и на Руси (Рогов, Флоря, 1991). Примыкает к ним по определенным показателям (князь – «отец подданных», близок к народу) и идеологический статус некоторых представителей «княжений» – вождеств («славиний» по Константину Багрянородному). Упомянем знаменитую фразу ПВЛ, противопоставляющей русских князей, как «грабителей», «волков», и древлянских князей, «добрых», «иже роспасли суть Деревьськую землю» (ПСРЛ. Т. 2. Л. 22). Здесь отражается такая типичная для этапа вождеств особенность взаимоотношений правителей и «общества», как реципрокность.

Но это качество – «отеческая» забота о народе – важно лишь для этапа вождеств. В сложных вождествах с жестким, военизированным бытом и сознанием на первый план выступает не реципрокность – сотрудничество, а соперничество и сила. Отсюда и иные качества «идеального» правителя, важные не для народа в целом, а для его военной верхушки – дружины, «лучших мужей». Это – «удача», щедрость к «своим», жестокость к врагам, мудрость, определенная харизматичность и (далеко в последнюю очередь) – личная храбрость. Все это можно отнести к апологетике личных качеств, восходящей еще к меритократическим механизмам. Абсолютно отсутствует «справедливость», порицается и в итоге наказывается жадность, поборы со «своих». Так, храбрый, честолюбивый и щедрый, но в итоге неудачливый Святослав «чюжеи земли ищеши а своея ся лишивъ» (Там же. Л. 26 об.). Из-за жадности к «чужому» (точнее, к «получужому», так как древляне были все же постоянными данниками Руси) погиб и Игорь, «яко волк въсхищая и грабя» (Там же. Л. 21 об.). Позднее, уже в христианские времена, сохранилось осуждение поборов со своих, особенно судебных, хотя «кормление» дружины в «чужих землях» все еще считается для князей хорошим деянием, образцом для подражания. Эта ностальгия по временам прошедшей и потому идеализируемой «дружинности» (то есть, по политико-антропологической терминологии – этапу «сложных вождеств») звучит во «Введении» к Новгородской I летописи, датируемом по-разному – либо 1093 г., либо началом XIII в. (обоснования датировок автором см.: Шинаков, 20026. С. 15–17). «Удача» и щедрость – общее место дружинной идеологии как у славян, так и у скандинавов, и тюрок-болгар.

Мудрость и жестокость ассоциируются прежде всего со «Сказанием о княгине Ольге». Впрочем, в этом произведении речь, возможно, идет не столько о жестокости для примера другим, сколько о ритуальной – для «богов». «В эпизодах древлянской мести Ольга мыслила и действовала как скандинавка – месть через детали формы погребального обряда…» (Александров, 1995).

Таким образом, здесь имплицитно присутствуют такие и качества, и функции правителя (и власти в целом), как сакральность и харизматичность. К слову сказать, не главные и для «варварской» Руси, и для этапа сложных вождеств в Европе в целом. В наибольшей степени они нашли отражение в собирательном (отчасти реальном, отчасти эпическом и отчасти литературном) образе Вещего Олега и связанных с ним скандинавских и русских былинно-фольклорных персонажей (два конунга Хельги из «Старшей Эдды», Вольга, Волх). Надо сказать, что в литературном плане образ Вещего Олега наиболее близок (математически, по коэффициенту сопряженности) княгине Ольге, являясь, вероятно, развитием как раз ее «сакральных» качеств. С другой стороны, не исключено, что при создании этого персонажа (заполнившего лакуну между Рюриком и реальным, но явно не харизматичным Игорем и «героизировавшего» династию) использовалась болгарская литературная традиция или сведения о болгарских походах на Константинополь, взятые русским летописцем из византийских источников (Шинаков, 2006а).

Образ Вещего Олега наиболее мифологизирован из всех героев ПВЛ и Новгородской I летописи старшего извода. При его создании использованы мифологемы или, возможно, даже кенниги: щит, конь, змея, корабли на суше (действующие «как кони»). Большое значение имеет мотив предсказания судьбы и ее неизбежности для героя, эпической смерти. В сопредельных со сказанием об Олеге былинах и песнях «Эдды» и сюжет, и образный ряд дополняются еще более сказочными мотивами: в частности, связь образа змея не со смертью, а с рождением одного из фольклорных героев – Волха. С образом Хельги, убийцы Хундинга, Вещего Олега сближает мотив щита – символа, а также кеннига «змеи крови» – мечи, от которых погибают оба Хельги. Змеи сопровождают предчувствие (пророчество) смерти Хельги – сына Хьерварда, причем их образ также связан с конями, но уже «ведьмиными» – волками, и с удилами из змей.

Здесь мы выходим на косвенное, опосредованное мифологией доказательство наличия типа обоснования власти происхождением ее носителей от богов. Лишь у части славянских народов можно предполагать «божественное происхождение» некоторых культурных героев (Пржемысл и Либуше у чехов), образы которых претерпели трансформацию и дошли до читателя уже в совершенно иной трактовке (Trestik, 1966. Р. 16–19). «Атрибуты волхвования – конский череп и змея, принесшие смерть Олегу [а часть из них (змея) – способствовавшие рождению былинного Волха], связаны, судя по последним изысканиям, с культом Волоса-Велеса» (Петрухин, 19956). Возможно, в этом сюжете заключена очень отдаленная реминисценция языческого (предположительно балтского) представления о происхождении некоторых князей от этого бога.

Но это лишь догадка, и по контексту сказания Олег стоит у власти благодаря своим «способностям» – прежде всего «удаче», а она зависит от благоволения богов (недаром он все же князь-кудесник), либо от его собственных сакральных, мистических свойств. И они – либо есть, либо нет, ибо образуют особую как бы материальную субстанцию, пребывающую в теле (или душе?) героя. Это языческое представление присутствует не только у скандинавов, но у многих народов на этапах простых и сложных вождеств. Наличие «субстанции, способности к власти» и время ее действия, до полного исчерпания, определяли жрецы как для каганов Хазарин, так и для «императоров» (оба) западноафриканского Бенина, подтверждая амбивалентность харизмы. В Полинезии эта «способность» (впрочем, не только к власти) получила название «мана»; в Африке «сущность» власти, связанную с господством над людьми, называют «кер», «нам (наам)», «свем / тсав», «махано». При всем разнообразии названий она имела одну главную функцию – была санкцией власти (Куббель, 1988. С. 87–93).

В сущности, подобный тип «обоснования» власти находится на грани «меритократического» и «сакрального».

Близок этому, четвертому типу обоснования власти и пятый тип. В целом он связан с христианской идеологией, но имеет разные грани или варианты. Во-первых, как постулирует Иларион, принятие христианства – личная, апостолическая заслуга (Иларион, 1988), результат личных качеств и способностей одного из членов династии. Здесь работает обратная связь: раз он сознательно выбрал истинную веру, значит, он достоин власти. Другая санкция в том, что династия и возглавляемое ею государство находятся под защитой святых покровителей, чаще всего (но не только) – первокрестителей: у славян это Вацлав I (Чехия), Войцех (Польша и Чехия), Борис I (Болгария). На Руси, однако, первыми канонизации удостоились не первокрестители (Ольга и Владимир), а князья-мученики Борис и Глеб. Третья санкция – получение власти от Бога, что резко расширяло полномочия правителей, вплоть до права на жизнь подданных, которого у языческих русских князей не было (право на кровную месть и обязанность жертвоприношений не в счет). «И реша епископы Володимеру: се умножишася разбойницы, почто не казниша их. Он же рек им: боюся Божия греха. Они же реша ему: ты поставлен еси от Бога на казнь злым, а добрым на милование. Достоин ты казнити разбойника и с испытанием» (ПСРЛ. Т. 2. Л. 47 об.). Интересно, что и в Чехии, которую ранняя русская государственность очень напоминает, именно духовенство «вдохновляло» князей на жесткие меры против преступников (1039 г.), чем резко увеличивало объем их власти над подданными. «Ибо у вас, князей, меч для того висит на боку, чтобы вы чаще омывали его в крови грешников» (Козьма Пражский, 1962). Но и «милость» князя была вполне осязаемой, а не только идеологически-демагогической («близость народу», «отец народа»). Вдохновленный Богом, князь реально заботился об «убогих», устраивая раздачу «питья и яденья», не забывая, впрочем, и старую языческую «дружинную» щедрость, отковав дружине «сребряны лжицы» (ПСРЛ. Т. 2. Л. 47–47 об.). Эти эпизоды – реальный идеологический ход уже сложившегося раннего государства с гетерогенностью его социальной базы и стремлением показать новые черты правителя: носителя Божественной справедливости, правосудия, демонстративной беспристрастности.

Анализ институционализационных легенд, вариантов литературно-идеологического обоснования власти вообще и конкретных видов ее проявления на разных этапах становления древнерусской государственности в частности, позволяет сделать (точнее, подтвердить раннее сделанные⁴⁰) выводы. Эти легенды большей частью записаны или созданы с разными целями (в зависимости от того, какую форму власти, с помощью каких механизмов установленную необходимо было обосновать) в период первой стабилизации ранней государственности.

Всего можно выделить пять основных типов (без учета вариантов) идеологического обоснования власти на Руси.

Стадиально наиболее ранними могут быть «первопоселенческие» и «меритократические» типы, причем первые преобладают в местных «славиниях» – вождествах (поляне, радимичи, вятичи), вторые – у русов. Впрочем, вторые записывались и обрабатывались уже после принятия христианства и преследовали, возможно, иные цели, чем изначально. Первые же превратились к тому времени в неясные топонимические или генеалогические легенды.

Тип «иностранного происхождения династии» мог сложиться на этапе объединения равных по силе вождеств и вполне адекватен реальной обстановке на Руси в середине – второй половине IX в., хотя и записан намного позднее.

Лишь ко времени становления и легитимации ранней государственности в конце X – середине XI в. могли сложиться четвертый и пятый типы – «крестьянские генеалогии» (впрочем, слабо представленные) и «христианское» обоснование власти.

Другое дело, что все типы оказались «спрессованными» в одном (возможно, двух – также и «Начальный свод» в Новгородской I летописи) произведении – «Повести временных лет», что делает выводы об этапности их создания не столь очевидными, как, например, для польской средневековой историографии. Сначала преобладала концепция изначальности, богоизбранности княжеской власти и конкретной династии (о чем пишет Галл Аноним). Затем ее сменяет «аристократическая концепция» (Винцент Кадлубек и автор «Хроники Великопольской») о выборности монархии. Сменяются и территориальные доминанты: у Кадлубека, например, возрастает роль Кракова, появляются легенды о Краке и Ванде. У Яна Длугоша иные задачи – подчеркнуть родство поляков и вошедших в состав их королевства русских, отсюда на первый план снова выдвигается «Полянская легенда». «Крестьянский» характер генеалогических легенд Пястов и Пржемысловцев является косвенным свидетельством в пользу чиновничье-бюрократических тенденций на этапах переходной и ранней государственности возглавляемых этими династиями стран.

Глава II
Историографические замечания

Целью монографии является стремление отчасти ликвидировать разрыв в данном вопросе между старой (как советской, так и зарубежной) моноконцептуальностью и ситуацией 90-х гг. XX в., имевшей две крайности: с одной стороны, уход в эмпирику, исследование частных фактов, так сказать, агностицизм в теоретической области; с другой – массовое появление новых или возобновление старых гипотез, обоснованных выборочно подобранными источниками либо вообще «общей логикой». Содержание их не суть важно, существенна их единая на деле методологическая основа. На первом направлении во многом замкнулись специалисты академической школы; второе представлено широким спектром авторов, иногда имеющих к профессиональному историческому образованию весьма опосредованное отношение. Это направление заняло ту лакуну, которая образовалась в научной литературе благодаря возникшему противоречию между возрастающей общественной потребностью и интересом, с одной стороны, и отсутствием, за небольшим исключением, обобщающих работ профессиональных историков по образованию нашей государственности – с другой.

Главным в методическом подходе к рассматриваемой проблеме является соблюдение принципа непротиворечивости разных категорий, типов и видов источников друг другу при описании тех или иных фактов, событий, явлений. Кроме того, при часто недостаточной информативности даже комплекса источников по образованию Древнерусского государства большое значение приобретает сравнительно-этнологический подход, впервые применяемый системно.

По методологическим позициям автор наиболее близок к тому направлению в отечественной историографии, которое сформировалось в 80-х гг. XX в. на базе синтеза теоретических достижений зарубежной политической антропологии и эмпирико-теоретических исследований советских востоковедов, медиевистов, этнографов, в наибольшей степени сконцентрированных в так называемой «потестарно-политической этнографии». Конкретно автор избирает теорию этапности и обратимости политогенеза, большой роли и самостоятельного (этапообразующего) значения переходных периодов с присущими им особыми формами государственности. Аккумулируя достижения современных теорий государствогенеза на стыке политической антропологии, этнологии, политологии, теории государства и права, конкретно-исторических исследований, автор считает возможным остановиться на 12 формах зрелой государственности, из которых четыре выделяются нами впервые.

В плане периодизации можно проследить следующие этапы образования государственности, в том числе древнерусской. Это – «вождества» разных форм, в том числе религиозно-общинной, военно-демократической, типа протогорода-государства и т. д. Затем следует переходный потестарно-политический период, заполненный разного рода сложносоставными предгосударствами (уровня «сложных вождеств» политической антропологии). Раннее государство обладает всеми или почти всеми формально-юридическими признаками государства в целом:

1) территориальное деление вместо племенного;

2) постоянные налоги разных форм;

3) аппарат власти, независимый от «общества» и способный в случае необходимости противостоять ему;

4) переход права в руки государства.

Три первых признака взяты из марксистской теории государства, четвертый – из политико-антропологических теорий, не отвергавших, впрочем, и марксизма. В сущностно-социальном плане в раннем государстве существуют в разной степени развития и взаимоотношения друг с другом зачаточные фракции различных экономических классов. Победа одного из них в экономическом, а затем и политическом аспектах приводит к формированию зрелой государственности, отличающейся от ранней наличием у правящего слоя классовоохранительной или классово-примирительной функции.

Группа функций (общенародные, классовые и выделенная автором – самообеспечение правящего слоя) является одним из сущностных показателей как для разных форм зрелой государственности, так и для этапов ее становления. К примеру, в «вождествах» преобладали общенародные функции, в предгосударствах переходного периода – «самообеспечивающие», в разных формах ранней государственности – различные их комбинации. В зрелых государствах две эти группы часто в реальности поглощаются классовой (в полисах, например), хотя в сфере идеологии, особенно в чиновничье – бюрократических и религиозно-общинных государствах, особый акцент делается на общенародных функциях.

Из 12 форм зрелой государственности для главных целей нашего исследования наиболее важны те, которые возникают на более ранних этапах политогенеза (раннегосударственном и переходном): земледельческий город-государство, корпоративно-эксплуататорское и «двухуровневое» государство, сложный город-государство, сложносоставное государство. Фактически все эти формы, кроме последней (Куббель, 1988), выведены автором. Так называемое «дружинное государство» является, по нашему мнению, частным случаем и стадиально-локальным проявлением прежде всего второй формы.

1. Типы (социальная основа) государственности в отечественной литературе конца XX в

В период господства в СССР (конец 30-х гг. – начало 60-х гг.) тенденциозно понимаемой марксистской (точнее, ленинско-сталинской) доктрины образования государства, в том числе и на Руси, явные отклонения от нее допускались (или существовали «полуподпольно») в трех, по нашему мнению, направлениях.

Направление 1. Вначале скрытая, а зачастую и имплицитная, восходящая к конкретному материалу, затем же (с середины 80-х гг.) и открытая апелляция к теориям зарубежной политической антропологии, или же самостоятельная разработка (в рамках прежде всего этнографии и африканистики) аналогичных концепций. Суть их – отсутствие прямой детерминированности образования классов и государства при взаимопереплетении социально-экономических и политических процессов; этапность политогенеза, ступенчатость государствообразования; допустимая полилинейность генезиса государства⁴¹ с преобладанием разных линий (тенденций) развития не только в разных регионах мира с различными экономическими условиями, но и на разных ступенях политогенеза. Сторонников этого направления можно, в свою очередь, разделить на тех, кто выбирал в качестве опорной одну из основных зарубежных политико-антропологических теорий (например, африканист Н.Б. Кочакова – Г. Классена и П. Скальника, специалист по инкской цивилизации Ю.Е. Березкин – Р. Адамса и т. д.), и тех, кто, перерабатывая некоторые общие для разных теорий положения зарубежной политической антропологии (например, этапность по Э. Сервису, М. Фриду, Р. Карнейро) и пытаясь синтезировать их с нетрадиционным марксизмом, создавал (или делал такие попытки) свои схемы и модели политогенеза. Наиболее яркими представителями второго «ответвления» первого направления являются: создатель современной теории этноса Ю. В. Бромлей, африканисты О.С. Томановская, Л.Е. Куббель, Ю.М. Кобищанов, востоковед Л.С. Васильев. У последнего, впрочем, наиболее явно ощущается абсолютизация цивилизационно-ирригационного пути становления государственности (Стюард, Витфогель, отчасти Салинз и Адамс), что, возможно, диктовалось и спецификой изучаемого (прежде всего китайского) материала.

Направление 2 родилось и практически существовало в ходе второй дискуссии⁴² об «азиатском способе производства» (середина 60-х гг.), прежде всего в среде востоковедов, философов и теоретиков истории. Конкретным толчком для нее послужила работа французского марксиста М. Годелье, переведенная на русский язык. Хотя эта дискуссия касалась скорее социально-экономических основ государства, чем его самого как целостного (или надстроечного, в плане специфики правящего класса и госаппарата) явления, тем не менее в ее ходе не могли не затрагиваться и последние вопросы.

Наиболее рациональным с этой точки зрения результатом дискуссии нам представляется выделение «большой феодальной формации» с многочисленными территориально-этапными вариантами и двумя крайними (типично «западный» и «восточный феодализм») полюсами притяжения. Между двумя крайними (по существу, «идеальными», в чистом виде не существующими моделями) находится множество переходных форм государственности, что, впрочем, прямо не постулировалось. Рабство присутствует почти повсеместно и в синхронном, и в диахронном аспектах в качестве уклада, но господствующим способом производства было лишь в Средиземноморье, да и то ограниченный период. При этом, как выяснилось в ходе дебатов, и чистому рабству предшествует так называемый «раннеклассовый» («раннефеодальный») период («кабальная формация», по Ю.И. Семенову), определяемый как переходная ступень между собственно родоплеменным обществом и органами управления, классовым строем и сложившимся государством. Наличие этого переходного периода признали все, и сторонники, и противники специфики Востока – «азиатского способа производства». Различия в терминах особой роли не играли, так как суть переходного состояния общества и государства описывалась, по существу, одинаково. Классический пример – интерпретация одинаковых фактов истории западноафриканского «королевства» Бенин: как последней стадии первобытности (Б.А. Дэвидсон), раннеклассового (борьба трех укладов – первобытности, рабовладения, феодализма) общества (И.Б. Кочакова, И.И. Потехин), «государственного феодализма» (А.А. Сванидзе, Ю.М. Кобищанов). При наличии разногласий о «типе» государства Бенин (в марксистском понимании «типа», то есть на стадиальном уровне), споров о форме государственности не возникало. Это самостоятельная ступень развития, а не заключительная фаза первобытного или начальная – классового общества. В зародыше в обществах и государствах переходного периода имелись все возможные классы, из которых в дальнейшем одерживал победу только один. В связи с этим, говорить о «раннефеодальном», «раннеполитарном» или «раннерабовладельческом»⁴³ государствах можно лишь с учетом тенденции, известной современным историкам, но не современникам событий.

Синхронистический, сравнительно-исторический, регионально-типологический подходы к «переходности» помогают без особого труда решать проблему обществ и государств на грани цивилизаций. Характерный пример – Византия, ряд стран Центральной и Восточной Европы, в которых непредвзятый анализ может выявить как специфически «западные» и «восточные», так и типологически «свои» переходные элементы государственности.

Направление 3 представлено медиевистами, начиная от С.В. Юшкова и А.И. Неусыхина, вводивших понятие «переходного периода» для европейского Средневековья. «Варварское», или «дофеодальное», государство С.В. Юшкова, базирующееся на конгломерате трех укладов (см. его работы 1946–1948 гг.), А.И. Неусыхин разделил в плане политического развития на два этапа. Это осевший на определенной территории союз племен и сменившее его «варварское королевство» с феодализмом в качестве «тенденции», наряду с другими укладами. Несколько позднее он делит второй этап на две части по виду основной социально-политической опоры королевской власти: на дружинников и бенефициариев. Развивая эти идеи, базировавшиеся на материалах «классического» франкского предфеодализма, для других регионов Европы, Н.Ф. Колесницкий, А.Р. Корсунский, А.Я. Гуревич, кроме выявления местной специфики «варварских королевств», более детально разработали и некоторые вопросы общего методологического характера. С разделения Западной и Центральной Европы на «синтезную» и «бессинтезную» зоны зарождается и «горизонтальная» типология государственности переходного периода (Корсунский, 1963), из которой затем логично проистек и конкретно-локальный метод исследования сложившихся феодальных государств, причем не только Европы, но и Азии (Люблинская, 1968; Гутнова, Удальцова, 1975; Гуревич, 1968).

Параллельно шло типологическое исследование пространства между «Востоком» и «Западом» – Византии и связанных с ней стран Балкан и Закавказья, в ходе которого была выделена «контактная», славянская по преимуществу, зона между «синтезным» и «бессинтезным» регионами, и определился третий тип генезиса феодального государства – бессинтезный, но «романский» (Грузия, Армения).

Началось выделение конкретных моделей развития и типа государственности, причем наиболее удачными оказались «окраинные» (для Европы) региональные – скандинавская, центрально– и восточноевропейская, балканская (включая Византию). Здесь следует отметить не только отечественных (В.Д. Королюк, М.Д. Лордкипанидзе, А.П. Каждан, Г.Г. Литаврин, Б.Н. Флоря, В.К. Ронин, З.В. Удальцова, Е.В. Гутнова, А.Я. Гуревич, А.А. Сванидзе и др.), но и зарубежных исследователей (по крайней мере, формально стоявших на марксистских позициях). Это и Г. Ловмяньский для Польши, Д. Тржештик, Й. Жемличка, Р. Марсина для Чехии и Центральной Европы, Е. Койчева, Н. Кочев, X. Матанов, В. Тыпкова-Заимова для Дунайской Болгарии и Балканского региона. В итоге достаточно аргументированно было обосновано существование «среднеевропейской модели» и наличие типологической связи Шведской, Поморской и отчасти Приморско-Хорватской моделей. Первая была разработана чехословацкими учеными Д. Тржештиком, Й. Жемличкой и Р. Маренной, а с перенесением отдельных ее элементов на восточнославянскую почву (и наоборот) соглашался Б.Н. Флоря. Последний вместе с А. Роговым проводил параллели между моделями второй группы. Первоначальное доминирование в качестве «государственного» элемента биэтничной Болгарии тюркской кочевой аристократии и протоболгар в целом и копирование правящей верхушкой этой страны византийской системы управления и атрибутов власти начала IX в. еще до принятия христианства было постулировано Е. Койчевой и Н. Кочевым.

Кроме «византийско-кочевнического» Юго-Востока, в Европе убедительно выделен иной культурно-исторический тип – Балтийское культурно-экономическое сообщество с его международными связями, викингским движением (не только в Скандинавии) и их четким материально-археологическим отражением – протогородами-виками с интернациональной культурой. В последнем случае свою роль сыграли не только советские, но и зарубежные ученые, в частности немецкий историк Й. Херрманн. Термин «балтийская культура» был употреблен им в 80-х гг., но описание скрытых за ним общих явлений было дано ранее. Параллельно в этом же ключе действовали российские специалисты: «русско-балтийское» «торгово-экономическое сообщество, объединенное судоходной торговлей» (Кирпичников, 1979. С. 98); «Балтийское культурное сообщество» (Лебедев, 1988. С. 47). По сути, в проблемном, а не терминологическом плане эти определения восходят к статье В.А. Булкина и Г.С. Лебедева «Гнёздово и Бирка» (Булкин, Лебедев, 1974. С. 12, 15–17), базировавшейся, как и чуть более позднее исследование В.Я. Петрухина и Т.А. Пушкиной (Петрухин, Пушкина, 1979. С. 111–112), на труде: Jankuhn, 1971.

Достаточно «модной» стала разной степени аргументированности констатация наличия связей и параллелей отдельных черт и явлений государственности и цивилизаций в целом в разных регионах и культурах мира. Отмечались элементы сходства как внешних, в том числе материальных, проявлений (тип храмов, города, монументальные регалии власти), так и форм государственности – «восточного» города-государства и деспотии⁴⁴. Большинство же исследователей считало, что вышеуказанные черты сходства имеют не типологически-региональное, а стадиальное происхождение. В этом аспекте наиболее частым является отождествление с «варварскими королевствами» Европы как хронологически более поздних потестарных обществ Тропической Африки, так и намного более ранних, но синхростадиальных гомеровской Греции и царского Рима (Дэвидсон, 1975; Кочакова, 1986; Бондаренко, 1993) как обществ «предклассовых, дуалистичных» (Кочакова, 1986). Перспективным стало считаться применение термина «варварский» вообще ко всем государствам доцивилизационного уровня, проведенное для Сабейского ареала, сочетавшего две формы протогосударственности в одном социально-политическом организме (Коротаев, 1993). К выводам последнего (прежде всего политического) плана привел синтез обобщений по нескольким регионам мира африканиста-этнографа Л.Е. Куббеля. Взяв за исходную посылку трехчленную формулу признаков государства по Ф. Энгельсу⁴⁵, он, во-первых, вывел шкалу вертикальных детерминант «вождества – раннего государства – сформировавшегося государства»: отсутствие в первом из них всех признаков, наличие во втором одного-двух в разных регионально-типологических сочетаниях, и, наконец, последнее обязательно имеет все три признака (Куббель, 1988). Во-вторых, именно конкретное сочетание этих признаков на этапе «раннего государства» является одним из важнейших цивилизационно-культурно-этнических принципов классификации.

На базе как марксистского положения о нескольких путях государствообразования, так и сравнительно-типологического метода, развитого М. Вебером, выделившим на его основе особый европейский путь развития, основанный на протестантской этике, сначала слабо, а к началу 90-х гг. уже в качестве господствующего в историографии направления появляется идея бинарности политогенеза на этапе «ранних государств» и далее – вплоть до современных «демократических» и «тоталитарных» государств.

При формальном постулировании известной «триады» путей Л. Куббель все же резко отделяет государства-общины (в основном полисы) от «надобщинного варианта», куда включаются вместе и племена германцев, и «королевства» Тропической Африки, и «централизованные деспотии речных долин» (Куббель, 1988).

В настоящее время среди историков России, начинавших на методологической базе марксизма, «бинарная» концепция политогенеза наиболее последовательно постулируется китаеведом Л.С. Васильевым (Васильев, 1994).

В ходе определения специфики развития Востока и Черной Африки сначала имплицитно, а затем и концептуально оформилось представление о доклассовом государстве (как одной из его ранних, но равноправных форм), что, впрочем, не противоречило и взглядам Ф. Энгельса (но не К. Маркса и В.И. Ленина)⁴⁶: «Более ранний и всеобщий путь классообразования – через монополизацию общественной должностной функции, чем через монополизацию средств производства» (Куббель, 1988). Это положение, с одной стороны, очень напоминает «римский» путь, по Ф. Энгельсу, а с другой – развитие через «стратифицированное общество» политической антропологии.

Этот положительный, по нашему мнению, результат – не конъюнктурное сближение, а начавшийся синтез положений зарубежной политической антропологии и творческого марксизма, в наиболее полном виде представленный к концу 1980-х гг. в потестарно-политической этнографии, был в дальнейшем излишне форсирован и вульгаризирован, но уже в другом, немарксистском, направлении. Впрочем, в одном и том же сборнике начала – середины 1990-х гг. могут встретиться и подобные, и все еще ортодоксально-марксистские взгляды⁴⁷.

2. Вопрос о социальной сущности и механизмах образования Древнерусского государства в отечественной историографии последней четверти XX в.

Наиболее четко и полно ход дискуссии по данному вопросу изложен в статье А.А. Горского (Горский, 1984). Он выделяет четыре основных направления в современной советской историографии по отношению к классовой сущности Древнерусского государства:

1. Сторонники точки зрения Б.Д. Грекова.

2. Последователи «государственного феодализма» (делящиеся на тех, кто считает IX – середину XI в. временем только государственного феодализма, и сторонников параллельного с ним развития вотчинного хозяйства).

3. «Рабовладельцы».

4. Сторонники концепции, «согласно которой Киевская Русь представляла собой родоплеменное общество последнего периода его существования»⁴⁸ (Горский, 1984. С. 78; Фроянов, 1974; 1980).

Будучи в целом согласны с классификацией А.А. Горского, расценивая ее как наиболее удачную, мы считаем необходимым отметить, что первая точка зрения, по его классификации, сторонников в настоящее время не имеет и представляет чисто историографический интерес. С другой стороны, за пределами его классификации остался взгляд на Древнерусское государство как на «торговую федерацию», где основная причина образования государства – защита и организация международной торговли, а господствующий класс – купцы и занимающиеся торговой деятельностью «княжеская элита» и «их вассалы». Элементы этой торгово-городовой теории были заложены еще В.О. Ключевским, продолжены Г.В. Вернадским, а к настоящему времени развиты (или самостоятельно разработаны) рядом зарубежных и российских ученых (А.Н. Кирпичников, Г.С. Лебедев, В.А. Булкин, В.А. Назаренко, И.В. Дубов). Последние, правда, распространяют положение о большой роли международной торговли в формировании государственности и классовых отношений лишь на Северную Русь⁴⁹, входившую в так называемую «Балтийскую экономическую систему».

Близкие к этой группе историков (точнее, археологов) взгляды высказал советский востоковед А.П. Новосельцев⁵⁰.

Но, в отличие от них, он делает попытку определить нишу Древней Руси IX–X вв. в общей формационной схеме, определяя ее, вслед за Ф. Энгельсом, как «варварство» – эпоху сложения предпосылок государства (Новосельцев, 1994. С. 41). В этом он наиболее близок по взглядам 4-й группе авторов. Кстати, как и у них, у А.П. Новосельцева имеется определенная непоследовательность в вопросе о возможности существования доклассового государства: если отдельные «политические формирования» являются как бы недогосударствами, так как в них нет классов, то Древнерусское государство IX–X вв. является, судя по контексту, государством подлинным, хотя реальных классов в нем автор также не указывает.

Промежуточной между взглядами сторонников особой роли международной торговли и «государственной» формы раннефеодальных отношений является точка зрения В.Я. Петрухина и Е.А. Мельниковой о параллельности формирования сети опорных пунктов международной торговли и великокняжеской власти (виков и хусабю, по скандинавской терминологии), при победе в XI в. последних. Данная точка зрения представляется наиболее приемлемой.

Для лучшего понимания дальнейших судеб наций и особенностей национального характера гораздо большее значение имеют первоначальная форма правления и механизмы образования конкретного государства⁵¹. Оба эти вопроса взаимосвязаны, ибо от пути образования государства чаще всего зависел его тип («форма правления») и в политическом, и в территориально-этническом планах.

По В.О. Ключевскому, Древнерусское государство представляло собой добровольное объединение торгово-городовых волостей под властью варяжской династии киевских князей с целью обеспечения общенародных функций (в первую очередь обеспечение внешней торговли и обороны). В основе здесь лежит теория «общественного договора», добровольной уступки обществом части своих прав властному аппарату. Налицо государство республиканское в низовых звеньях и монархическое в верхнем эшелоне власти: все его части (в территориальном плане) равны, но все безусловно подчиняются Киеву (унитарная монархия).

Фактически так же оценивает Древнерусское государство и М.Б. Свердлов, по-иному трактуя, однако, механизм его образования: как насильственную ликвидацию независимости племенных княжеств и союзов племен (Свердлов, 1983. С. 32–34). Сами же эти княжества образуются по классической схеме: путем узурпации власти представителями родоплеменного управления.

Очень четко говорится о механизме образования первоначальных «низовых» ячеек государственности – городов-государств с общинно-республиканской формой правления – и весьма туманно о едином Древнерусском государстве и пути его образования у И.Я. Фроянова и А.Ю. Дворниченко. Сосредоточение власти в городе порождало тенденции к отрыву власти от широких масс родового населения и, следовательно, превращению ее в публичную власть. Это превращение стимулировало подчинение восточнославянских племен Киеву, завершившееся образованием грандиозного межплеменного суперсоюза под гегемонией Полянской общины. Но существование подобного союза было невозможно без насилия со стороны киевских правителей по отношению к покоренным племенам. Отсюда ясно, что публичная власть «материализовалась в насильственной политике, идущей из Киева» (Фроянов, Дворниченко, 1988. С. 38).

Наоборот, достаточно подробно говорится об особенностях и причинах образования единого Древнерусского государства как «федерации княжеств», находившихся в разных отношениях с ее столицей Киевом, в силу разных путей включения этих княжеств в ее состав, у А.П. Новосельцева. Что же касается первоначальных звеньев государственности, то к ним применяется расплывчатый термин «политические образования», «княжения» (Новосельцев, 1994. С. 11). Ясно, однако, что автором подразумевается только монархическая форма правления. О механизме формирования государственности на уровне княжений не говорится, тем не менее само допущение возможности первоначального существования нескольких восточнославянских государств является важным.

По Б.А. Рыбакову, Русь уже в начале IX в. представляла собой иерархически организованную раннефеодальную монархию – унитарную, но образовавшуюся в основном мирным путем (в отличие от точки зрения М.Б. Свердлова).

Достаточно четко, хотя схематично и одинаково для всех восточнославянских племен, процесс формирования первоначальной государственности путем поэтапной узурпации власти разного ранга князьями, опиравшимися на дружину, изложен в работе А.А. Горского (Горский, 1984. С. 18–34). Само же Древнерусское государство, скорее всего, характеризуется как унитарная монархия в территориально-этническом плане, основанная с помощью насилия.

Хотя и далеко не новая, но добротная для советской историографии схема государствообразования, состоящая из четырех этапов, обобщена в работе И.П. Шаскольского⁵² (Шаскольский, 1972).

Были предложены и иные механизмы государствообразования, единые для Руси и Скандинавии (Шаскольский, 1986. С. 95–99), – через посредство создания надплеменной властью князя-конунга сети опорных пунктов своей государственности, которая «набрасывается» на территорию сразу нескольких союзов племен (Мельникова, Петрухин, 1986а).

Наиболее обоснованные археологическими материалами механизмы образования государственности на уровне племя – союз племен (на примере белых хорватов) изложены в работах Б.А. Тимощука (Тимощук, 1990; 1995), который показывает процесс поэтапной насильственной узурпации власти племенным князем, а затем великим киевским князем.

Таким образом, из трех основных путей государствообразования, которые первоначально предусматривала марксистская историческая теория⁵³, в советской историографии присутствовали (правда, не всегда в чистом виде и редко называясь по «именам») все три. Это может говорить либо о том, что правы не все историки, либо что на Руси существовал некий синкретичный набор механизмов государствообразования, либо о множественности путей сложения государственности на территории Восточной Европы.

Фактически седьмым направлением в историографии (если считать взгляды Е.А. Мельниковой и В.Я. Петрухина по «городовой сети» за отдельную, шестую группу) могут являться теории, абсолютизирующие то или иное направление внешних влияний. Своими «этническими» приоритетами они напоминают достаточно давние (еще до его «новой теории» 1982 г.) суждения Б.А. Рыбакова и современные, рубежа 80–90-х гг. XX в., Л.Н. Гумилева, только с точностью до наоборот. Если у последних упор делается на национальную самобытность, существование славянского «каганата Русь» еще в начале IX в., а то и раньше (Гумилев, 1996. С. 241), и в общем признаваемую, но более позднюю и отрицательную роль варягов в дальнейшем развитии древнерусской государственности, то сторонники седьмого направления делают упор на отсутствие у славян до варягов или хазар (здесь «внутреннее» различие этой группы историков) чего-либо, что бы напоминало хотя бы самую рудиментарную форму государственности. Максимальный уровень социально-территориальных общностей, достигнутый славянами до Рюрика, по Р. Пайпсу, – это племя во главе с «патриархом», «обладавшим практически безграничной властью над единоплеменниками и их имуществом» (Пайпс, 1993. С. 45).

Истоки седьмого направления отчасти можно видеть в «геополитических» трудах Г.В. Вернадского, однако внимательное их прочтение вряд ли позволяет сделать это даже с малой степенью категоричности. Так, преобладающая роль скандинавов отмечается этим исследователем лишь для образования единого Древнерусского государства, но зачатки государственности существовали у «руси и антов» еще в VII–VIII вв., хотя они и находились «под руководством хазар» (Вернадский, 1996. С. 26). Государственность на Руси до Рюрика была представлена «системой классических городов-государств – древнерусских земель» (Там же. С. 191). Высоко оценивается историком и уровень социального развития славян до создания государства Рюриковичей (Там же. С. 144–163), хотя его термин «классы» более соответствует «стратам» политической антропологии.

В этом аспекте Г.В. Вернадский скорее выступает как последователь М. Грушевского с его поляно-русской теорией⁵⁴ и социальным расслоением, предшествовавшим созданию государства, отчасти (роль торговли и городов) – В. О. Ключевского. В качестве же его последователей можно более назвать Б.А. Рыбакова и Л.Н. Гумилева, чем современных «норманистов» и «пантюркистов». Последние (в лице, например, О. Прицака), по сути, абсолютизируют явно «проходное» высказывание Г.В. Вернадского о роли хазар, превращая их в создателей (наряду с варягами) Древнерусского государства и основателей Киева. Критике этих взглядов посвящена обширная отечественная и зарубежная историография (Wilson, 1970. Р. 165–156; Новосельцев, 1982. C. 120–127; Петрухин, 19956. С. 117–124). В то же время Е.А. Мельникова и В.Я. Петрухин отмечают преобладание взвешенных подходов к проблемам образования Древнерусского государства в западной историографии (Мельникова, Петрухин, 1985. С. 232–234). Для целей нашей работы особо существенно признание процессуалистского подхода в работах крупного немецкого русиста Г. Рюса. Характерно наличие критики традиционного преувеличения значения норманнского фактора (в современной историографии это в особенности Р. Пайпс) и хазарского влияния (О. Прицак) в самой зарубежной литературе.

Своеобразно пересматривает хазарскую версию основания Киева М.Э. Аджи, вводя в свою книгу раздел «Кипчакский Киев» и относя термин «Гардарики» не к славянским землям, а к степному Дешт-и-Кипчаку. Впрочем, не только кипчаки, но и «варяги оставили славянам Русь». Лишь позднее «конспект будущей российской истории» «набросал» Владимир Мономах, а сгладил ее шероховатости «руководитель всего летописания», «Первый Главный Редактор на Руси» Мстислав Великий (Аджи, 1994. С. 55–56, 68–69, 76–78). Впрочем, мы отвлеклись на характеристику книги, которую сам автор оценивает как проблемную, скорее публицистическую, чем строго научную.

В итоге круг сомкнулся: летопись оказалась неудовлетворительна прежде всего для сторонников «этнической чистоты» государства, будь оно исконно славянским или созданным на «пустом месте» норманнами или тюрками.

В связи с этим характерна судьба работ Л.Н. Гумилева⁵⁵: возникшие в какой-то степени как «оппозиция» официальной версии Б.А. Рыбакова, они в настоящее время поддерживаются именно «патриотами», чему, безусловно, есть основания – взять хотя бы оценку последним уровня восточнославянской государственности начала IX в. как «сильного каганата „Русь“» (Рыбаков, 1969. С. 241). Роль же норманнов, по Б.А. Рыбакову, сугубо отрицательна, они чуть не погубили эту «суверенную державу», поставив ее в зависимость от хазар. В плане патриотизма Л.Н. Гумилев пошел дальше не только И. Забелина, но и Б.А. Рыбакова, который все же признавал скандинавское (хотя и не шведское, а датское) происхождение династии Рюриковичей и выделял «варяжский период» в истории Руси. Варяжские князья были, конечно – летописи и иностранные (в данном случае хазарские) источники не отбросишь. Но пришли они «на готовое», в уже сложившийся к IX в. и «процветавший, вопреки версии летописца», на исключительно местной восточнославянско-росомонской базе «Русский каганат». Предки руссов – росомоны IV в., «скандинавское племя», пришедшее с готами; смешиваясь со славянами, они и породили полян (Гумилев, 1996. С. 245). Второе же «пришествие» варягов-норманнов, проигравших все возможные войны, чуть не привело Русь к гибели (Там же. С. 247, 251).

Фактически вообще обходит «варяжский вопрос», оставляя во главе конгломерата племен «Русь» лишь «Полянскую общину», другой главный оппонент Б.А. Рыбакова и господствовавшей в 70-х – середине 80-х гг. теории «государственного феодализма» – И.Я. Фроянов. Более осторожен в обращении с источниками, хотя по сути солидарен в главном и с Рыбаковым, и с Гумилевым, и с Фрояновым, один из основных критиков последнего на современном этапе, Н.Ф. Котляр. Указав для начала на безусловно более быстрое социальное развитие Юга Руси, чем ее Севера, и гипотетичное существование там «племенных княжений» в VIII в. (Котляр, 1995. С. 37, 43), он произносит следующую осторожную фразу: «Предлагая считать временем возникновения первого восточнославянского – еще не древнерусского – государства середину IX в. (имеется в виду „Киевское княжество Аскольда“ – Е. Ш.), мы не можем отрицать того, что систематические сведения о развитии государственности появляются в летописи с последней четверти этого столетия». С приходом Олега с Севера она становится собственно русской и развивается «в основном на юге» (Там же. С. 43). Внешне близка к «южной теории» («Руси Аскольда», по М. Брайчевскому) современная концепция Г.С. Лебедева. Однако, по сути, этот ученый уравнивает ее и по степени развития, и по роли в сложении Древнерусского государства с Северной Русью – «Русью Рюрика», связывая оба эти образования с зонами хазарской и варяжской дани (Лебедев, 1994. С. 149). В этом аспекте положения Лебедева сближаются не с «южной теорией», а с концепцией «двоецентрия», в наиболее полном виде изложенной В.В. Мавродиным. Новым является гипотетично реконструируемый предшественник и Южной, и Северной Руси – «каганат Дира» (условно 838–859 гг.) «от Балтики до Черного моря» (Лебедев, 1994. С. 151).

Таким образом, невольно, но вполне логично этнотипологическая односторонность сближает внешне полностью противоположные концепции О. Прицака, Р. Пайпса, Б.А. Рыбакова и Л.Н. Гумилева.

Очевидно, что полностью сбрасывать со счетов концепции внешних воздействий, имеющие под собой определенную и источниковую, и методологическую базу, нельзя. Так, достаточно взвешенной выглядит новая теория В.Я. Петрухина о создании русами, пришедшими в Поднепровье с Севера, опорной базы формирующейся государственности в зоне бывшей «хазарской дани» (территориально ограниченной и имеющей свои археологически определимые рубежи), ставшей «внутренней Росией». Институт дани перешел к «руси» от хазар как бы по наследству. В связи с этим логично и допущение участия хазарских элементов (наряду с другими) в русских полиэтничных дружинах. Внешнее влияние здесь налицо, но опосредованное и адаптированное к своим потребностям.

Еще одной существенной альтернативой исключительно скандинавской «традиции» источника влияний явилось западное, германо-баварское направление (А.В. Назаренко). Развивая как высказывания А.П. Новосельцева (Новосельцев, 1991. С. 15) о зоне чешско-польского влияния, так и Й. Херрманна о ранних германо-русских контактах (Херрман, 1988. С. 164), А.В. Назаренко (Назаренко, 1994. С. 24–29; 1996а. С. 17) связывает эти отрывочные положения в целостную теорию об изначальном преобладании контактов славян Среднеднепровского региона именно с Центральной Европой и ее гегемоном – Восточнофранкским, затем Германским королевством, через Карпаты – Прагу – Верхний Дунай в Баварии (прежде всего Регенсбург). Отсюда шли прямые влияния на Русь (исследователь не разделяет ее и восточных славян)⁵⁶⁵⁷, вплоть до денежно-весового обращения (Назаренко, 1996а. С. 12–13; 19966). Впрочем, контакты Чехии с Русью, зафиксированные разного рода источниками, относятся к более позднему периоду – X в. На конец X в. как на время усиления значения западных торговых связей указывает и А.П. Моця (Моця, 1997. С. 9). Опираясь на предполагаемое заимствование древнерусского денежного счета в «Баварской восточной марке» «уже к рубежу IX–X вв.» (Назаренко, 1986. С. 77), этот автор намного удревняет существование устойчивых торговых связей между Русью и Германией. Впрочем, нумизматические источники (состав кладов, указывающий на изменение потоков восточного серебра, см.: Фомин, 1993. С. 78–79; 1995. С. 63–73), граффито на монетах, с 80-х гг. XX в. вводимых в научный оборот как новый вид источников (одна из последних комплексных работ: Нахапетян, Фомин, 1994), соотношение веса монет, обращавшихся на Руси, с весовыми единицами различных стран, находившихся с ней в торговых контактах (см., например: Прицак, 1998. С. 217–221), позволяют выявить и иные направления контактов, особенно алано-болгарское и хазарское (Нахапетян, Фомин, 1994. С. 173–176; Мельникова, 1996. С. 26; Прицак, 1998. С. 217–22). Устанавливается также наличие локальных рынков внутри восточноевропейского пространства (Нахапетян, Фомин, 1994. С. 176), допускается наличие собственного «варварского» монетного чекана и денежного обращения в отдельных его славянских регионах, северянско-вятичском, под хазарским влиянием прежде всего (Куза, 1981. С. 29, 38; Шинаков, Григорьев, 1990. С. 67; Зайцев, 1991. С. 111–113; 1992. С. 27–28).

3. Образование Древнерусского государства: политикоантропологический и сравнительно-типологический аспекты

В последних работах И.Я. Фроянова акцент от «городов-государств», обладавших таким элементом полисов, как суверенитет самоуправляемой общины, был смещен к общинам в целом (но обязательно городским), то есть произведен почти полный возврат к идеям XIX в.⁵⁸

От Античности, в сравнении с которой и заключалась новизна концепции этого автора для советской историографии (совместно с А.Ю. Дворниченко, работы 1986 и 1988 гг.), «уцелело» рабовладение как преобладающая система эксплуатации и территориально-политическая разъединенность, раздробление суверенитета, но практически ушла ранее превалировавшая идея о политической форме города-государства как основной структурной единице государства уже в IX–X вв. В русской научной литературе это сравнение неоднократно проводилось с 70-х гг. XIX в. по 30-е гг. XX в. (М. Затыркевич, А. Никитинский, Н. Костомаров, Н. Кареев, Н. Рожков, Т. Ефименко, А. Пресняков), что и считается авторам возрождаемой теории одним из аргументов в пользу ее правильности (Фроянов, Дворниченко, 1986. С. 204–207).

В работе 1996 г. господствующей силой государства (точнее, «конгломерата племен») объявляется не князь с дружи – ной-«русью» и не город-государство Киев, а «Полянская община в целом». В определенной степени (по территориально-этнической организации управления, но не по определению его политико-социального уровня) это сближает его взгляды с концепцией Б.А. Рыбакова. Во втором же аспекте (уровень развития славянского общества) его взгляды близки из современных авторов Р. Пайпсу. Сам И.Я. Фроянов, впрочем, предпочитает возводить свои взгляды в этом вопросе к работам В.А. Пархоменко 20-х и С.В. Бахрушина 30-х гг. прошлого века. Однако и у того и у другого говорится (в цитируемых, кстати, самим И.Я. Фрояновым отрывках) не об отсутствии государственности вообще, а о государстве несформировавшемся, непрочном, с расплывчатыми и неустойчивыми границами и территорией, в крайнем случае – об отсутствии единого государства (Бахрушин, 1938. С. 95; Пархоменко, 1924. С. 209). Естественно, наличие хоть и непрочных, но уже государственных институтов отнюдь не равнозначно их полному отсутствию. Если ранее акцент делался все же на «переходном периоде», то в настоящее время – на первобытности, отсутствии государства (любого этапа) вплоть до конца X в.⁵⁹ Этим же временем И.Я. Фроянов считает возможным датировать начало разложения родовых отношений на Руси. Не подвергая критике в историографической главе сущность концепции Фроянова, позволим привести несколько замечаний по ее частным моментам.

1) Недостаточно обоснованной представляется абсолютизация исключительно духовного, сакрального элемента как внутри каждого из восточнославянских племен (общин, союзов племен), так и во взаимоотношениях между ними. И.Я. Фроянов сделал ссылки лишь на две работы по первобытности (Леви-Брюль, 1994; История первобытного общества, 1986), где этот фактор ставится на ведущее место. Однако первая работа специально посвящена лишь проблеме «сверхъестественного» в первобытном мышлении, что же касается второй, то здесь сакральный фактор упоминается наряду с другими. В любом случае даже из этих двух книг (что само по себе, конечно же, недостаточно) никак не следует категоричный вывод И.Я. Фроянова: «Присоединение земель побежденных к земельным владениям победителей… в силу сакральных причин… было попросту невозможно» (Фроянов, 1996. С. 499)⁶⁰. Преувеличенное значение ритуально-мистического и престижно-психологического факторов для всей эпохи первобытности повсеместно звучит и в критике И.Я. Фрояновым взглядов Ю.М. Кобищанова о полифункциональности полюдья. Выборочно цитируя его же работу, Фроянов отбирает лишь те факты, которые свидетельствуют о сакральном характере полюдья. Звучит также обвинение Кобищанова и других этнографов (называется, впрочем, лишь один – В.А. Попов) в том, что они «не различают внешние поборы от внутренних сборов». Это положение не совсем верно, ибо у «классиков» позднесоветской этнографической теории (Ю.В. Бромлей, А.И. Першиц, Л.Е. Куббель) абсолютно четко различаются разные виды «эндоэксплуатации» и «экзоэксплуатации» (внутри этнопотестарных племен и между ними) (Бромлей, Першиц, 1984. С. 66; Куббель, 1988. С. 152).

2) К методологическим недостаткам работы можно отнести и то, что, по сути, весь период IX–X вв. у И.Я. Фроянова объединяется в один этап. В частности, это сказывается на статичной характеристике отношений между племенами, неизменности «политической» формы и социальной основы как последних, так и их объединения во главе с «Полянской общиной» на протяжении всего вышеуказанного периода. Своеобразным проявлением статичности, универсализации «по горизонтали» является отсутствие попыток уловить различия не только между восточнославянскими племенами, но и специфику по отношению к ним самой «Русской земли».

3) При критике построений таких историков, как Л.В. Черепнин и М.Б. Свердлов (идеологи «централизованной эксплуатации» и «государственного феодализма»), И.Я. Фроянов исходит не из оценки соответствия конкретных их положений состоянию Источниковой базы, а из их приверженности «одностороннему, сугубо классовому критерию». В то же время автор сам фактически связывает начало государственности в Древней Руси с «завязыванием процесса формирования холопства как сословия или класса…», начиная и то и другое с конца X – начала XI в. В данном аспекте с И.Я. Фрояновым солидарна и автор работы о сельской общине Л.В. Данилова (Данилова, 1994. С. 133).

4) Концептуальное значение у автора имеет момент о принципиальном различии даней и полюдья. Возможно, это и так, но вот Константин Багрянородный, которого вряд ли можно заподозрить в «несовременности» описываемым реалиям или некомпетентности, недобросовестности, нехватке информаторов и политической предвзятости (работа «Об управлении империей» писалась им как инструкция для сына), однозначно соединяет их. Для сомнений в сообщениях такого рода источников нужны очень весомые основания. Однако И.Я. Фроянов пишет так: «…в этих сведениях… смешаны два древних сбора, различные по сути, – полюдье и дань. Трудно сказать, кто тут повинен: Константин или его информатор. Но, узнав о хождении русов за данью и в полюдье, кто-то из них не сумел различить два разнородных явления и слил их воедино, посеяв у позднейших историков иллюзию тождества полюдья и дани, от чего они, к сожалению, не избавились до сих пор» (Фроянов, 1996. С. 477). Об этом методе говорил еще В.О. Ключевский, критикуя историков-«патриотов», отвергавших «варяжскую» легенду» в контексте ПВЛ: они «вступили в полемику с летописцем… и хотят не только доказать, что он написал неверно, но и указать ему, что он должен был написать» (Ключевский, 1989. С. 143).

Столь подробный анализ последней крупной работы И.Я. Фроянова связан с тем, что в свое время его творчество, по сути, стало началом «переходного периода» в позднесоветской историографии Киевской Руси. Его выводы об отсутствии классов и особой форме государственности, сравнимой с полисами Античности, отличались новизной для советской научной мысли, – по крайней мере, для историков-русистов (как уже говорилось, у медиевистов, востоковедов и этнографов ситуация была иной). Собственно, наши многочисленные критические замечания в адрес книги 1996 г. касаются не столько самой концепции ее автора, сколько его методики (выборочность примеров и статика описания) и порою способов ведения полемики с оппонентами⁶¹. Если И.Я. Фрояновым, по существу, отрицается этапность процесса образования Древнерусского государства (им выделяется лишь одна принципиальная грань – правление Владимира Святого, до которого была «первобытность», а после него «варварское государство» просуществовало в неизменном виде вплоть до татаро-монгольского нашествия), то в настоящее время выделяется группа историков, делающая упор именно на этапности. Гносеологически их взгляды восходят, на первый взгляд, к «четырех этапным» концепциям И.П. Шаскольского (Шаскольский, 1972а, б) и В.В. Мавродина (Мавродин, 19716).

Отчасти эта стадиальная (диахронная) классификация была одобрена, воспринята и развита М.Б. Свердловым с использованием опыта В.Д. Королюка в данной сфере. Отличие в том, что М.Б. Свердлов основное внимание уделяет процессу становления не государственности, а феодальных отношений⁶² в широком смысле слова. Общей чертой «большого феодализма» как общественного строя Свердлов в настоящее время считает «основание» его «на неземельных и земельных феодах – рентах как форме обеспечения за вассальную службу и на взимании разных видов ренты в господском хозяйстве» (Свердлов, 1998. С. 104). В горизонтальной (региональной) классификации феодализма он следует в основном подразделению Европы на разные по типу синтезные, бессинтезные и контактные зоны, выделенные медиевистами и славистами В.Д. Королюком и А.П. Новосельцевым. Сам М.Б. Свердлов считает возможным выделить славянскую модель, распространяя на нее в основном дефиниции «государственного феодализма» с верховной земельной собственностью государства на землю, «фьефами – деньгами» и «фьефами – должностями», позднее (на втором этапе) подкрепленной «податной системой». Лично свободные производители, вероятно, попадают в зависимость «к владельцам фьефов – полным земельным собственникам на переходной стадии от раннего к развитому феодализму» (Свердлов, 1993. С. 69). Еще позднее (четвертый этап) формируется условная земельная собственность. Исключения из «славянской модели» допускаются лишь для Великой Моравии и Хорватии (балканской) «вследствие развития частной собственности на землю в результате славяно-германского и славяно-позднеримского синтеза» (Там же. С. 70).

Сравнительно-типологический анализ является тем новым, что внес в свою теорию «государственного феодализма» М.Б. Свердлов после работ 1980-х гг. В них ученый как бы наметил программу своих дальнейших исследований именно в этом направлении: «Последовательное сравнение восточнославянских общественных структур с южно– и западнославянскими является темой специального исследования» (Свердлов, 1983. С. 30). Таких сравнительных работ появилось немного, в основном по такому элементу «среднеевропейской модели», как служебная организация (Флоря, 1987 а; Кучкин, 1993). Однако сам принцип сравнений (по этническому признаку) представляется нам далеко не бесспорным. Упомянем хотя бы отмеченное Б.Н. Флорей и В.К. Рониным сходство славянского Поморья и отчасти Хорватии с синхростадиальной Швецией, но их отличие от славянских же держав «центральноевропейского типа».

Если научные интересы В.Я. Петрухина, считая примерно со статьи 1987 г., начали с русско-скандинавских связей и аналогий государственного развития смещаться в сторону Южной Руси и Хазарского каганата, то Е.А. Мельникова продолжает сохранять верность традиционной тематике, но на новом методологическом уровне. Используя терминологию политической (в ее статье – социальной) антропологии, она определяет «племенные княжения», возникающие на базе «этносоциальных племен», как «догосударственные потестарно-политические структуры – „вождийства“, стоящие над ранжированным обществом». Первой ступенью государственности на Руси Е.А. Мельникова считает конфедерации племен, среди которых ведущую роль в образовании единого государства играла «Северная» (Мельникова, 1993). В социальном плане им соответствует «стратифицированное общество», в политическом – «раннее государство» «дружинной формы» (Там же). Применение подобной классификации представляется нам вполне приемлемым для древнерусских реалий и является, по сути, первой попыткой такого рода среди специалистов по истории Руси. Вместе с тем Е.А. Мельникову можно считать в этом аспекте и преемницей «процессуалистов» отечественной историографии (В.В. Мавродина, И.П. Шаскольского, М.Б. Свердлова), не искавших обоснование своих периодизаций в зарубежной антропологической науке.

Достаточно четким манифестом «этапности» и полилинейности процесса политогенеза в отечественной русистике можно считать положения Е.А. Мельниковой, с которыми мы отчасти солидаризируемся: «Переход от первобытного (эгалитарного) общества к стратифицированному, на позднем этапе – с государственным политическим устройством, является длительным процессом и состоит из ряда этапов, социально-экономическая сущность которых неопределима в терминах формационной схемы. Вместе с тем конкретные формы, в которых протекал этот переход в различных регионах мира, существенно разнились, в первую очередь – в зависимости от соотношения основных факторов, стимулировавших развитие общества: природных условий, определявших возможности интенсификации хозяйственной деятельности; воздействия более развитых обществ; перспективности внешней экспансии и вообще военной активности; условий для широкого обмена, а затем и крупномасштабной торговли» (Мельникова, 1995. С. 23). В то же время в перечислении конкретных форм вождеств она ограничивается констатацией наличия «теократии» (по Э. Сервису) и «военных по преимуществу… потестарных структур» (Там же).

Имеющиеся материалы позволяют говорить о гораздо большем разнообразии как форм «вождеств», так и механизмов⁶³ их перехода к ранним государствам. Кроме того, лишь с очень большой натяжкой (по сути, во всем «дополняя» источники) можно отнести «Северную конфедерацию племен» к тому этапу государствообразования, который соответствует понятию «раннее государство» зарубежной политической антропологии и отечественной потестарно-политической этнографии (этнологии). В частности, одним из обязательных его признаков является кодифицированное государством право, единственное косвенное доказательство наличия которого Е.А. Мельникова видит в самом заключении «ряда» – договора с варягами.

Вопрос об адекватности друг другу «военного» вообще и «дружинного» в частности государств также является спорным (как и «дружинный тип» «Северной конфедерации») и будет рассмотрен нами после анализа взглядов другого, отчасти опирающегося на положения политической антропологии, современного «этаписта» – Н.Ф. Котляра, а также, возможно, первого в советской историографии апологета дружинного характера Древнерусского государства во все периоды его существования – А.А. Горского.

Украинский исследователь, наиболее, пожалуй, близкий по взглядам московскому историку Е.А. Мельниковой (во всяком случае, явно относящийся к тому же научному направлению и по подходу к вопросам методологии, и концептуально), Н.Ф. Котляр традиционно критикует два полюса советской историографии – «грековцев» и «фрояновцев». Первых – за социологизм и догматизм, удревнение феодальных отношений на Руси (и у «всех славян») до VI–VII вв., второго – за архаизацию социально-политического строя последней, родоплеменного даже в X–XI вв., и (как и М.Б. Свердлов) за отсутствие анализа его динамики. При этом критика функциональной зависимости появления классов и государства явно запоздала (ранее она уже присутствовала у советских медиевистов, востоковедов, этнографов-африканистов и этнологов-теоретиков), да и в самом марксизме (у Ф. Энгельса) эта тесная увязка первоначально отсутствовала. По сути, данный аспект «грековской» концепции образования Древнерусского государства был признан устаревшим еще в отечественной русистике конца 70-х – начала 80-х гг. XX в., и эта мысль проводилась не только в работах И.Я. Фроянова. Концепция «государственного феодализма» (М.Б. Свердлов, Б.А. Рыбаков, В.Г. Абрамович, А.А. Горский и др.), как и введение «дофеодального» и «раннефеодального» периодов в медиевистике, являлись попытками преодолеть очевидное по источникам противоречие между явным отсутствием классов, но наличием государства на Руси X–XI вв. Кроме того, Н.Ф. Котляр излишне «льстит» И.Я. Фроянову, приписывая ему и используемой последним марксистской социально-экономической литературе 80-х гг. XX в. известную энгельсовскую триаду признаков государства (территориальное деление, публичная власть, налоги) (Котляр, 1995. С. 40).

Классификация Н.Ф. Котляра этапов государствообразования конца IX – начала XI в. (после «Северной конфедерации») достаточно противоречива. С одной стороны, он распространяет на всю Русь термин «дружинное государство», применяемый Е.А. Мельниковой для этого первичного, по ее мнению, государственного образования, и относит его ко всему периоду IX–X вв. как неизменную в этих рамках форму государственности. С другой стороны, он четко делит этот период на два принципиальных этапа – до и после середины X в. (реформ Ольги). В выделении этой принципиальной грани он особенно близок М.Б. Свердлову, не признававшему дружинный характер государства (как А.А. Горский). То, что было до этого и образовалось путем слияния уже существовавшего на Юге в середине IX в. восточнославянского государства (форма его не указана) с пришедшей с Севера новой (варяжской) династией Олега (вопрос о происхождении Аскольда и Дира в одном случае решается в пользу «варяжской легенды», в другом – «Полянской»), названо «надплеменным государством», «федерацией княжеств». То, что получилось после начавшегося при Ольге и завершившегося при Владимире «огосударствления земель племенных княжений»⁶⁴, хотя и осторожно, все же названо «феодальным» государством.

Противоречит как большинству политико-антропологических теорий, так и большей части линий политогенеза (кроме кочевнической и через торговые города-государства) положение Н.Ф. Котляра о ведущей роли возникающей частной собственности «при переходе от союзов племен к племенным княжениям, то есть „вождествам“» (так, в отличие от Е.А. Мельниковой, переводит он термин «chiefdom»). Причина этого в неправильно интерпретированном положении М. Фрида и Э. Сервиса о стратифицированном обществе и вождестве. Разные «доступ к жизненным ресурсам» и «доступ к распределению» отнюдь не были вызваны, по мнению этих авторов, «возникающей частной собственностью» на средства производства, а зависели от места, роли и значения выполняемой функции в системе управления. Не «система распределения ресурсов» – причина той или иной формы «политической системы», а наоборот⁶⁵.

Критикуя догматический марксизм, Н.Ф. Котляр тем не менее вполне сохраняет именно его представления о функциональном соотношении «экономики и политики». Исследователь, хотя не очень последовательно методологически и не очень четко (и противоречиво) типологически, все же остается одним из немногих историков-русистов, пытающихся внедрить достижения политической антропологии и потестарно-политической этнографии, а также (впрочем, достаточно выборочно) сравнительно-исторический метод в процесс изучения генезиса государственности на Руси.

А.А. Горский, ранее всех поднявший в советской историографии вопрос о роли дружины в политической системе Древнерусского государства, не заканчивает, как Н.Ф. Котляр (Котляр, 1995. С. 47), период «дружинной формы» эпохой Владимира Святого, а доводит его, как и ранее (Горский, 1989. С. 87), до эпохи феодальной раздробленности. Но главное различие между ним, с одной стороны, и Е.А. Мельниковой и Н.Ф. Котляром – с другой, не в сроках существования «дружинного государства», а в понимании его сущности и главное – в ведущей функции. По Горскому, дружина – институт, структура государственного управления, присущая обществам «государственного феодализма» (генезиса феодализма, раннего феодализма), и главный источник «иерархической системы собственности, свойственной развитому феодализму», переход к которой начался в конце XI в., а завершился в начале XIII в. (Горский, 1989. С. 8).

Е.А. Мельникова считает дружину институтом и главным органом управления зарождающегося государства, призванным потеснить «родовую знать, носительницу „центробежных тенденций“, противостоящую центральной власти» (Мельникова, 1995. С. 22). С ней согласен и Н.Ф. Котляр, но, как и в остальном, не очень последовательно. Так, указывая на главную «государствообразующую» (Котляр, 1995. С. 46) функцию дружины, в том числе и в борьбе с сепаратизмом племенных князей и родовой аристократии, он в то же время говорит о возможности их «временного, номинального» зачисления в великокняжескую дружину времен Олега и Игоря и даже включения их в «ее привилегированную верхушку» (Котляр, 1995. С. 45).

4. Вопрос о «дружинном государстве»

По-видимому, все же нельзя категорично смешивать понятия «военное» и «дружинное» государства и безоговорочно относить последнее только к раннегосударственному этапу. Действительно, и сама Е.А. Мельникова отмечает возможность монополизации функций управления не только дружинной, но и «аналогичной ей военной организацией». А ведь именно форма последней может служить косвенным индикатором линии и этапа политогенеза. Достаточно назвать рабскую гвардию («восточные деспотии»); монополизировавший военную деятельность род правителя (Дагомея, где военная и работорговая функция «государства» была не только главной, но и единственной); «благородные роды» (у туарегов, например); добровольно вооруженный народ, господствовавший над другим народом (племенем) (многие примеры); насильственно военизированный народ (банту юга Африки); гардингов у вестготов и бенефициариев у франков; военнокастовую систему (деление родов, общин «по вертикали»,

конический клан, касты, сословия воинов и т. д.); военизацию определенных возрастных групп, составлявших постепенно основу дружин племен, и что уж говорить о поголовной военной обязанности (праве) граждан полисов. Кроме того, как военные механизмы институционализации власти, так и линии развития через военизированные государства хотя и очень часты, но все же не являются единственно возможными.

В терминологически приоритетном аспекте есть и иная точка зрения именно на «дружинное государство». Л.Е. Куббель, один из классиков советской потестарно-политической этнографии, считал его одной из форм промежуточных звеньев (наряду с «протогородом-государством», «сложносоставным государством» и т. д.) между «вождеством» и «ранним государством». Оно обычно рождается из тех вождеств – союзов племен, для «руководства» которых «экзоэксплуатация» становилась главным и даже единственным источником прибавочного продукта, а затем и «экономической основой его политического господства».

Наличие дружины (в строгом смысле слова) еще не говорит о «дружинном государстве». Дружины как элитная часть ополчения были и при позднеродовом строе, но отмечается (Ф. Кардини, например) их принципиальное отличие от государственных (в Скандинавии эпохи викингов). В отдельных англосаксонских королевствах были и частные, и викингские, и королевские дружины, но для внешних войн главную роль все еще играло ополчение («кэрлов» и «бондов»). По нашему мнению, о «дружинном государстве» можно говорить лишь тогда, когда дружина становится если не единственной, то главной внешней военной силой, устраняя все другие виды формирований, монополизируя (не только как источник кадров, но и как институт) все управленческие функции. Но, во-первых, это должна быть именно дружина, отличная от других типов военно-корпоративных организаций – инструментов и даже субъектов власти; во-вторых, она должна быть не «гвардией», хотя и стоящей у власти, а составлять всю (или главную) военную силу государства как для внешних, так и для внутренних целей. Существенными, хотя и не обязательными формально, признаками являются ее особые отношения с правителем, способ обеспечения, корпоративно-элитное сознание, внутренняя иерархичность и идеологические стимулы к действию.

Кроме этих новейших подходов, попыток применить элементы методологии компаративизма, политической антропологии и позднесоветской (российской) потестарно-политической этнографии, представляются полностью сохраняющими силу, предполагающими дальнейшую разработку и углубление более ранние теории «городовой сети» (Е.А. Мельникова, В.Я. Петрухин, Т.А. Пушкина), полицентризма и разнотипности развития внутри Древней Руси (в последнее время – Г.С. Лебедев, А.П. Новосельцев) и особой, государствообразующей роли международных торговых путей, особенно с добавлением южного меридионального (А.П. Новосельцев, Е.Н. Носов, Е.А. Мельникова, И.В. Дубов, А.В. Назаренко, Й. Херрманн, А.П. Моця, А.Х. Халиков, А.З. Винников, А.Д. Пряхин) влияния синхростадиальных или более развитых зон государственности, заимствование или взаиморазвитие схожих ее элементов и механизмов становления: с Чехией и «Среднеевропейской моделью» в целом – Б.Н. Флоря, А. П. Новосельцев, отчасти – В.Д. Королюк; Скандинавией – И.П. Шаскольский, Е.А. Мельникова, В.Я. Петрухин, Т.А. Пушкина; Хазарией (аспект преемственности «хазарской дани» в «Русской земле») – В.Я. Петрухин. Вне всякого сомнения, большие перспективы имеют разработки и нумизматического направления (А.В. Фомин и др.). Безусловно, заслуживают внимания и единственные до сих пор опыты комплексного, системного привлечения археологических и других вещественных и эпиграфических источников для реконструкции социально-политических отношений и процессов на уровне социально-политического анализа (Б.А. Тимощук, В. Я. Петрухин, Т.А. Пушкина, Е.А. Мельникова, А.Н. Кирпичников, Г.С. Лебедев, С.В. Белецкий, И.В. Дубов). В масштабах всех славянских племен проводились многолетние обобщающие исследования В.В. Седова: берется, правда, в основном этнокультурный аспект, однако для ранних этапов политогенеза, как известно, этническое самосознание и культура (в том числе ее археологическое отражение) тесно связаны с потестарными структурами, зачастую совпадая с ними территориально.

В целом, однако, можно констатировать в основном региональный либо узко типологический характер исследований, базирующихся на данных «неписьменных» источников; если же специалисты по конкретному региону выходят на уровень общедревнерусских обобщений, то зачастую (и даже – как правило) при этом используются, в первую очередь, результаты анализа «своих» материалов, что, с одной стороны, естественно и оправдано в аспекте профессионализма, но методологически, как минимум, не бесспорно.

В связи с этим, несмотря на большую (в том числе и базирующуюся на археологических источниках) историографию образования Древнерусского государства, остается перспективная исследовательская «ниша» в этой области. Прежде всего, она заключается в разработке методологических и методических аспектов применения данных археологии и иных специальных исторических дисциплин для реконструкции потестарно-политических структур и процессов, в рассмотрении их на максимально широком историческом и сравнительно-типологическом фоне.

5. Историографические тенденции начала XXI в

Отметим наличие, по нашему мнению, трех главных направлений в развитии исторической мысли в сфере древнерусского государствогенеза.

Первое направление: сохранение и развитие «концептуального» подхода, причем как с преобладанием «индуктивных» методик (при привлечении и методологии, и понятийного аппарата политической/социокультурной антропологии), так и «дедуктивных» – с помощью подведения под готовую теорию новых доказательств и фактов. Условно это направление, по цели исследований, можно назвать также «структурно-процессуальным».

Второе направление: «этногенетическое», в котором также можно выделить два подхода. Первый – традиционный, когда дается максимально широкий критический (или даже «гипер-критический») обзор предшествующих теорий, а затем выдвигается новая теория (чаще «новая» – хорошо забытая старая) происхождения «руси». Второй связан либо с попыткой введения в оборот ранее не использовавшихся для этих целей источников, либо с анализом известных источников с помощью новых методик (компаративистских, статистико-комбинаторных).

Третье направление: конкретно-историческое, источниковедческое, с ограниченным кругом выводов, где процесс исследования, развития методологии источниковедения является самоцелью и базой для дальнейших исследований.

Во всех трех направлениях идеологический аспект присутствует в силу того, что они неизбежно имеют дело с письменной или устной традицией, отраженной в источниках. Однако если, например, в третьем направлении развитие представлений о власти, идеальном правителе и происхождении народа является самоцелью, то в первом и во втором это отправной пункт для социополитических или этногенетических реконструкций (или, максимум, входит в структуру власти как форма ее идеологического обоснования, легитимации).

В итоге грани между направлениями могут быть достаточно прозрачными, так как сторонники той или иной «концепции» используют в исследованиях конкретные источники и методы, а также имеют обычно и свою точку зрения на этногенез «руси», хотя и не считают его главной целью, проблемой и предметом изучения. Кроме того, практически все исследования объединены таким «модным» в XXI в. и действительно перспективным направлением (или «подходом», «методологией»), как компаративизм. Правда, некоторые исследования подходят к нему системно и органично, а некоторые чисто формально, поверхностно. Это можно отнести и к понятийно-терминологическому аппарату такой науки (или междисциплинарного направления, если применять его к конкретной истории), как политическая (социокультурная) антропология. В некоторых случаях она используется в качестве методологической основы, системно и последовательно, в других – выборочно, эпизодически, так сказать, на поверхностном, «терминологическом» уровне.

Тем не менее по целям исследования тех или иных авторов конкретные работы или группы работ (сборники) можно отнести к одному из трех преобладающих направлений, в рамках которых мы и представим их краткий обзор.

В составе первого («концептуального») развития историографии древнерусского государствогенеза за последние годы не возникло ни одной новой теории. Продолжали разрабатываться (в том числе новыми авторами и с использованием новых подходов и методик) три основные теории, возникшие ранее.

Теория первая. Создатель концепции «дружинности» А.А. Горский несколько трансформировал ее в сторону «смягчения», указывая на то, что хотя правящая элита на Руси практически с VI–VIII вв. и до XII в. состояла исключительно из дружины (при этом отрицается «народовластие» и наличие власти у «земского боярства»), но вводить термин «дружинное государство» не следует. При этом, как уже говорилось выше, он критикует за излишнюю, как он считает, категоричность и однозначность в этом вопросе Е.А. Мельникову, Н.Ф. Котляра и автора этих строк. Исследователь абсолютно прав, когда утверждает, что характер государства определяется не только «типом организации в нем элитного слоя», но комплексом признаков. В то же время технически невозможно каждый раз вместо названия формы государственности, пускай и условного, приводить полный список ее характеристик. Да и сам А.А. Горский иного, но также короткого названия не предлагает.

Парадоксально, но аналогичный тип критики не только термина, но и идеи «дружинного государства» прозвучал ранее и со стороны сторонников концепции «общинного государства». Бесспорно, что «дружинное государство» даже близко не является универсальной формой не только «ранней», но и ей предшествующей варварской государственности. Оно вовсе не эквивалент «военного» («германского», по Ф. Энгельсу) пути политогенеза и в понятийном аспекте гораздо уже последнего (Пузанов, 1996. С. 161)⁶⁶. Впрочем, эта группа историков, как бы при взгляде со стороны, самого А. А. Горского к противникам данной идеи отнюдь не относит. Также сближает позиции сторонников этих двух, по сути взаимоисключающих, концепций («дружинной» и «общинной») общее отрицательное отношение к «имперской» идее применительно к Киевской Руси. Идея эта, как указывает В. В. Пузанов, была предложена Е.А. Мельниковой (или параллельно с ней В.П. Даркевичем в 1994 г., вслед за К. Марксом) и активно постулируется в нашей монографии. Впрочем, здесь, как и в случае с «дружинным государством», оппоненты нанесли удар не по первоисточнику идеи (нельзя же, в самом деле, считать за таковую случайную, хотя и красиво звучащую фразу К. Маркса – «империя Рюриковичей»). Но первоисточник (для славян) – это работы В.Д. Королюка еще начала 70-х гг. XX в., который считал создание многонациональных и многоукладных «империй» почти обязательным, четвертым этапом развития «славянской государственности» (пример – Великая Моравия при Святополке, державы Святослава Игоревича, Болеслава Чешского, Болеслава I Храброго в Польше, Крутого и Готшалка у полабов) (Королюк, 1972а. С. 20–23).

Если А.А. Горский утверждает, что Русь была ближе не к империи, а к моноэтничным государствам, то сторонники «общинной» концепции признавали на определенном этапе развития «имперский» характер Руси, но считали его скорее тормозом развития феодальных отношений, в результате более медленных, чем в «моноэтничных Швеции и Норвегии».

Теория вторая. Дальнейшее развитие имеет в XXI в., получив неожиданную «поддержку» если не по сути, то в понятийно-терминологическом аппарате политической антропологии, теория городов-государств – общин. Ее разрабатывает сейчас ряд учеников И.Я. Фроянова, поскольку сам ученый, продолжая научную деятельность, отошел от киево-русской проблематики, считая (по его собственному выражению), что он все сказал в этой сфере. При этом его последователи почерпнули в политической антропологии (сам он к этой науке отношения не имел) разные идеи и методологические постулаты.

Так, В.В. Пузанов позаимствовал у нее сущностный, процессуально-этапный подход к государствогенезу, выделяя только внутри переходного периода от «чистой» первобытности к «федерации земель» XI в. три уровня (стадии) интеграции союзов племен с переходными формами между ними. Интересно, что эти три типа могут сосуществовать в одном хронологическом срезе, отражая разноуровневость и несин – хронность развития регионов Восточной Европы. Не стоит пугаться терминологии (так, «союз» вполне можно заменить более нейтральным «объединение» или – для более низких уровней интеграции – «конгломерат», «группа» и т. д.), как и спорности концепции в силу ограниченности источников для выделенных типов или стадий, поскольку сама идея представляется весьма продуктивной.

А.Ю. Дворниченко, по сути, третьим в отечественной историографии (после Е.А. Мельниковой и автора данных строк) принимает часть понятийно-терминологического аппарата политической антропологии, а именно «вождество», полностью отвергая «союзы племен», ставя под сомнение «племя» и делая исключение для «военной демократии», но не как этапа, а как одного из путей государствогенеза. Главное у А.Ю. Дворниченко, что он полностью воспринял современные веяния в политической (социокультурной) антропологии, предусматривающие возможные, альтернативные государству вообще, пути развития. Впервые в концентрированном виде эти взгляды были изложены им в специальном сборнике «Альтернативные пути к цивилизации», в отзыве на статью Р. Карнейро в этом же сборнике, «патриарха» политической антропологии, на которую в основном и опирается исследователь. Он пытается доказать, что в домонгольской Руси государства не было вообще, так как от первобытности она прошла путь через «вождество» (формирование которого завершил только Владимир I) к городам-государствам с гражданской общиной в качестве базиса. А поскольку полис – не государство, то Русь как бы «перешагнула» (или миновала) государственную форму существования. При этом ученый даже находит объяснение этим фактам, как и для Греции, в природно-географическом факторе.

Но, во-первых, исходя из характеристик «вождества», «сложного вождества» (или «компаундного» и «консолидированного», по современной терминологии Р. Карнейро, принимаемой А.Ю. Дворниченко) и «раннего государства» в политической антропологии, держава Владимира I имеет признаки именно последнего этапа государствогенеза, при этом как «сущностные», так и «внешние». А именно: территориальное деление; профессиональный аппарат управления и внутреннего принуждения (хотя бы та же самая дружина); налоги-дань. Лишь право только начало переходить с санкции церкви в руки государства. «Внешние» признаки также налицо: монументальное строительство, в том числе целых городов (Белгород, Василев и др.) и протяженных пограничных линий, грандиозные переселенческо-интегративные мероприятия, принятие мировой религии, начало выработки государственной идеологии, принятие письменности. Главный же сущностной признак «вождества» – реципрокность в отношениях власти и народа – заменяется отношениями типа «господство – подчинение», и лишь между князем и дружиной они сохраняются на весь киево-русский период (правда, не повсеместно).

Во-вторых, полисы не считаются государством далеко не всеми исследователями. Некоторые, наоборот, подчеркивают, что в древности только они и были подлинными – правда, «ранними» – государствами. По их мнению, именно полисы (а также близкие к ним средневековые «коммуны») были истинными государствами древности и Средневековья в силу полной отстраненности от административных постов личностно-родственного фактора. В то же время со стороны А.Ю. Дворниченко имеются и частные замечания в адрес характера восприятия и репродукции некоторых понятий политической антропологии. В частности, понятие «потестарности» вряд ли устарело, так как оно не только использовалось в позднесоветской науке в качестве «отдушины», но и активно разрабатывается и в последние годы, причем как раз в Петербурге. Стоит упомянуть хотя бы специально посвященную этому феномену коллективную монографию «Потестарность». Следует отдать, впрочем, должное А.Ю. Дворниченко в том, что частота упоминания этого термина в литературе со временем действительно снижается, причем даже в петербургских изданиях, где он был наиболее принят.

В целом можно констатировать, что данный автор, создавший в свое время совместно с И.Я. Фрояновым концепцию городов-государств на Руси, видоизменил ее первоначальное звучание. Если у И.Я. Фроянова на первом месте стоят «общинность», «народность», федерализм общественного строя Древней Руси, наличие здесь в XI–XII вв. конгломерата городов-государств доклассового уровня (то есть, по сути, этапа поздней первобытности), то его бывший соратник сейчас принципиально отрицает саму возможность этого. По его мнению, «вождества» IX–X вв. этапа поздней первобытности трансформировались не в государство (или даже конгломерат городов-государств), а в аналог, общественную альтернативу государству, стоящую выше уровня первобытности. То есть Русь была уже частью цивилизации, но безгосударственной. В связи с этим несколько нетрадиционно можно трактовать его фразу: «Государство или есть, или его нет, и есть нечто иное». Речь идет не об этапах процесса государствогенеза, а о наличии негосударственного типа социально-политических образований – политий, синхростадиальных раннему или даже зрелому государству. Насколько соответствует «духу» политической антропологии четкое и однозначное обозначение одной грани, разделяющей «негосударство» и «государство» в процессуалистском понимании, мы уже говорили, отвечая на замечания другого последователя И.Я. Фроянова – А.В. Майорова. «Горизонтальное», синхростадиальное группирование общественных организмов по такому принципу (государство – негосударство) вполне соответствует духу некоторых современных тенденций развития этой науки.

В докторской диссертации А.В. Майорова, защищенной в Санкт-Петербургском госуниверситете в 2004 г. и базирующейся на его ранее опубликованной монографии, «общинная» теория И.Я. Фроянова представлена еще в классическом варианте, а положения политической антропологии используются выборочно и несистемно. Вторая его монография, как и цикл последних статей, посвящена этногенетической, в меньшей степени источниковедческой (комплексный анализ) проблематике и относится в основном ко второму направлению, подчиненно – к третьему.

В.В. Пузанов формально также относится к сторонникам «общинно-городовой» теории И.Я. Фроянова, поскольку считает государство на Руси федерацией городов-государств, по крайней мере, для «раннегосударственного этапа» (в отличие от своего учителя, он выборочно воспринимает и отчасти даже развивает политико-антропологическую терминологию государствогенеза). Насколько адекватно – вопрос другой. Ссылки на работу Х.Дж. Классена и П. Скальника (Классен, Скальник, 1978), да и других авторов этого же периода имеются. Другое дело, что с тех пор эти положения получили свое дальнейшее развитие. Впрочем, среди отечественных (да и зарубежных) русистов системное восприятие данных теорий практически отсутствует. Даже Е.А. Мельникова, критике работ которой весьма значительное место посвящает В.В. Пузанов, восприняла (что, впрочем, и логично) лишь элементы политико-антропологических теорий государствогенеза.

Вопрос в том, предлагается ли автором новая концепция, по сравнению с работами И.Я. Фроянова, или происходит развитие старой? Скорее всего, можно отметить последовательное применение классического варианта концепции «городов-государств (волостей)» к конкретным реалиям XI–XIII в. (до 1113 г.) и попытку применить некоторые сущностные моменты политико-антропологической теории государствогенеза к более раннему периоду IX – начала XI в. Это связано с тем, что В.В. Пузанов дает однозначную характеристику только государству, пусть и раннему, как «федерации земель», оформившейся к середине XI в. Раннее государство в этой форме начало формироваться с конца X в. С другой стороны, исследователь считает возможным говорить о «первоначальном раннегосударственном ядре» в Среднем (Киевском) Поднепровье после завоевания этой территории «Северным суперсоюзом племен» под гегемонией варягов (норманнов). Наконец, он считает, что раннее государство в форме городов-государств трансформировалось из «союзов племен» с конца второй трети X в. до Владимира Мономаха.

Впрочем, это противоречие вполне объяснимо (что и делает сам ученый) с учетом «асинхронности политогенеза» в разных частях восточнославянского мира, что абсолютно верно, в том числе и с точки зрения нашей теории выраженной региональной разнотипности и стадиально-хронологической неодновременности (что, как ядро нашей концепции, В.В. Пузанов правильно уловил – один из немногих). Другое дело, что вряд ли исходя из контент-анализа источников, в котором, по В.В. Пузанову, уже зарождается «ранняя государственность» в некоторых из «славиний», которые он относит к «суперсоюзам» «1-й и 2-й стадий интеграции». На самом деле, по данным «восточных» источников, часть «славян» со столицей в «Хордабе» («Джарвабе») стоит гораздо выше «русов» в плане государствогенеза.

Безусловно, в традициях политической антропологии, хотя и не только этой науки (чего не было у И.Я. Фроянова), подчеркивается «этапность» данного процесса. Весь потестарно-политический его этап на Руси (как и мы, он начинает его с середины X в., но заканчивает позже – в конце X в. и середине XI в.) В.В. Пузанов разделяет на три сменяющие друг друга и различающиеся по «стадиям интеграции» типа «суперсоюзов племен». Каждый из них – поступательный шаг в развитии от простых «вождеств» – союзов племен к «раннему государству». Но здесь не учтены принципы полилинейности, возвратности процессов и самоценности каждого этапа государствогенеза. По сути, все три «стадии интеграции» вместе составляют ту грань между «вождествами» и ранней государственностью, наличие которой автор, вслед за некоторыми (но не всеми) представителями политической антропологии, отрицает.

Вопрос о «грани» у В.В. Пузанова связан с признаками государства, которыми он правильно считает «триаду» (территориальное деление, профессиональный аппарат власти и внутреннего принуждения, а также налоги) плюс переход права в руки аппарата власти. Ссылки на разных современных авторов не нужны, ибо понятие «триада» принадлежит к классической марксистской теории государства, изложенной еще Ф. Энгельсом в работе «Происхождение семьи, частной собственности и государства». На переход же права (в разных его формах, в том числе и не кодифицированного) в руки аппарата власти и создание суда как ее специализированного органа в качестве почти обязательного признака раннего государства указывает еще Х.Дж. Классен для всех изученных им (числом 21) ранних государств всех частей света (Klaessen, Skalnik, 1978). Другое дело, что кодификация права связана с письменной традицией и появляется часто позднее других признаков государства (на Руси она затянулась на весь XI в. и часть XII в.).

Делая правильный вывод о реальной асинхронности появления этих четырех признаков государственности (и тем более неадекватности их отражения в источниках), В.В. Пузанов почему-то останавливается только на одном – территориальном делении. Он не первый, кто делал так, в силу Источниковой очевидности этого признака. Отметим дискуссию, где кочевническим «государствам» отказывали в праве так называться (остальные два элемента «триады» у них были) из-за его отсутствия, то есть они были организмами высокоразвитыми, но «демосоциальными» по природе, при том что государство должно быть «геосоциальным» (Семенов, 1982.

С. 53–57). На самом деле, если считать именно эти признаки государства за сущностные, ведущие (имеются еще и вторичные, часто более заметные в источниках, включая археологические), то проблем с очередностью их появления не возникает⁶⁷. Разумеется, сложившемуся раннему государству должны быть в разной степени развитости присущи все элементы «триады», а также и «правовой» элемент, но возникать они могут в разных регионах в разной последовательности. Еще Л.Е. Куббель, опираясь на работы многих специалистов по регионам, выделил минимум три варианта перехода к крайнему государству с разными типами «асимметрии»: Западная и Восточная Европа, Тропическая Африка.

Что же касается самого переходного между «вождествами» и «ранним государством» потестарно-политического этапа государствогенеза, то он, как и все остальные, не является чем-то аморфным (для Руси, по крайней мере), где, скажем, до середины его преобладают потестарные, а с середины – политические процессы. Это не сознательное постепенное строительство государства, без критериев и откатов назад (такого даже в теории политологии не бывает), для достижения какой-то безотносительной к личностным и групповым интересам цели. Каждый этап – самоценен, имеет фазу (стадию) становления, расцвета (или стабильного развития) и кризиса (переходная фаза). Он имеет свои ярко выраженные, особенно на средней фазе, потестарно-политические структуры, аналогов которым нет ни на этапе «вождеств» (позднепотестарном), ни «ранних государств» (раннеполитическом). В этом принципиальное отличие той «этапности», которая постулирована в нашей монографии.

Вызывает сомнение и скорость интеграции: «Северный суперсоюз» прошел все три ее стадии, по сути, за 20 лет (с 860-х гг. до 880-х гг.). Если «стадия» – не фантом, не плод творческого воображения, то хотя бы одно поколение она должна продержаться, чтобы выработать присущие ей структуры с функциями и мифологическим их обоснованием. Если все же, при всем традиционализме первобытного общества даже на этапе ломки, признать быструю смену «стадий» за факт, то где и как это отражено в источниках? Есть деятельность князей, положение мужей-наместников и т. д. Археология при всем желании (а В.В. Пузанов в ее возможностях часто, когда не сам опирается на ее данные, сомневается) столь узкую хронологию дать не может.

В то же время, если «Северный суперсоюз» во главе с норманнами (варягами-русью) к моменту завоевания им Киева (882 г.) был уже на 3-й стадии интеграции и начал там формировать ядро ранней государственности, то что (какая стадия) занимает оставшиеся 100 лет до начала формирования (по В.В. Пузанову) самого раннего государства? Или оно уже «стало есть» в 882 г. и лишь территориально расширялось, завоевывая иные «суперсоюзы» 1-й и 2-й стадий? Тогда к чему речь о начале трансформации «союзной» системы в систему городов-государств самое раннее лишь в «конце второй трети» X в., а о завершении – в середине XI в., а то и позже? В книге В.В. Пузанова присутствуют деятельность личностей, походы, а не конкретная структура или процессы развития «суперсоюзов». Точнее, процесс указан, но это исключительно процесс завоевательных войн, перемежающийся мифологизацией как средством легитимации его результатов. У И.Я. Фроянова субъектом завоеваний выступала Полянская община, у В.В. Пузанова – переместившийся на юг «Северный суперсоюз». Не ограничивая Русь, этот ученый, по сути, вновь универсализирует «военный путь» политогенеза, чем еще раз отступает от полилинейности, присущей политической антропологии (один из ее истоков – неоэволюционизм).

Выдвинутая им «теория завоевания» далеко не нова как в целом, так и для Руси в частности (Н.М. Карамзин, например). В форме «теории насилия» ее постулировал немецкий философ Е. Дюринг, в полемике с которым Ф. Энгельс выдвигал тезис о наличии военного («германского») пути политогенеза, но в качестве лишь одного из трех возможных путей (плюс «римский» и «афинский»). Чуть позднее «теория завоевания» формулируется Д. Гумпловичем (1895; 1899) и Ф. Оппенгеймером (1908). Существовала эта теория (но далеко не как господствующая) и в рамках политической антропологии: укажем двух авторов – Р. Карнейро и Дж. Хааса, причем в дальнейшем от ее универсализации они отказались.

Рациональное зерно теории в том, что для государства, в отличие от «вождества», обязательна возможность применения внутреннего насилия, отношения между аппаратом власти и «обществом» по принципу «господство – подчинение», а они проще всего (хотя и далеко не всегда) создаются при завоевании. Кроме того, войны (однако скорее «грабительские», чем собственно завоевательные) создают идеологическое оправдание существованию аппарата власти и обеспечивают его путем «экзоэксплуатации». Но это все происходит лишь на некоторых путях и этапах государствогенеза, и особенно как раз на этапе «сложных вождеств» и фазе сложения «ранней государственности». Имманентна война и некоторым формам уже зрелой государственности. Но основой процесса институционализации государства война (тем более только завоевательная), в отличие, скажем, от возможности внутреннего принуждения, насилия, становилась очень редко. Из двенадцати – тринадцати зафиксированных нами механизмов государствогенеза, большинство из которых были и на Руси, внешне-военный (в вариантах) – лишь один из них, и не самый ранний.

Постулирует В.В. Пузанов наличие (при легитимации достигнутых предыдущим способом изменений) также идеологических механизмов в форме сознательно творимой мифологии⁶⁸. Косвенно (имплицитно), буквально в пяти строчках, он, впрочем, указывает на действие еще нескольких «механизмов» (в данном случае по нашей терминологии): «родового (генеалогического)», «через возрастные классы», «сакрального», «через накопление сокровищ». К последним относится и внешняя торговля, со сторонниками которой как ведущего фактора русского государствогенеза (в качестве таковых он называет В.Я. Петрухина и Е.А. Мельникову) В.В. Пузанов наиболее часто полемизирует, так как считает эту концепцию ведущей.