Kitabı oxu: «Казанский мститель»

© Сухов Е., 2026

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Часть I
Меня приговорили

Глава 1
Как новый год начнешь, так его и проведешь

Традиционно новый год в России-матушке начинается по-разному: для кого-то истовым и неистовым веселием; для иных желанным повышением в чинах и одобрением начальства; для прочих радением и чаянием о семье и детях, а также другими событиями, позволяющими судить, что новый год действительно наступил. Порой случается, что как снег на голову сваливаются очередные непредвиденные заботы, которые в истекшем году даже не предполагались. Не зря же в народе молвят: как год начнешь, так его и проживешь. Нередко так оно и протекает: для иных вздорно, для других будто бы маслом помазано. Потому что пословицы и поговорки рождаются не по прихоти какого-то одного человека, прожившего жизнь и напоследок решившего изречь нечто разумное, чтобы осталось выражение в сказаниях. А рождаются они в результате опыта поколений целого народа, точно подметившего определенную закономерность.

Год 1904-й начался для судебного следователя по особо важным делам Департамента уголовных дел Московской судебной палаты коллежского советника¹ Ивана Воловцова как-то сумбурно и крайне беспокойно. Сначала в январе таинственно исчез судебный пристав Московской судебной палаты Владислав Сергеевич Щелкунов. Был человек, жил себе потихоньку, никому не докучал, аккуратно приходил на службу, возвращался домой в положенное время, и вдруг его не стало. А главное, следов даже никаких от него не осталось. Будто испарился он или сквозь землю провалился. Чего, как известно, с обычными гражданами не происходит. Розыск пропавшего судебного пристава был поручен Ивану Воловцову. Привычно взяв под козырек, – ну а как может быть по-другому, если поручение поступило непосредственно от самого председателя Департамента уголовных дел статского советника² Геннадия Никифоровича Радченко, – Иван Федорович с присущим ему рвением принялся пропавшего судебного пристава разыскивать. А тут еще одна беда прикатила… Мало того что Владислав Щелкунов пропал, так ведь еще куда-то запропастился и коллега-сослуживец, с которым Воловцов не единожды виделся и здоровался за руку как с человеком, заслуживающим уважения.

– Ты уж, разлюбезный мой Иван Федорович, прояви рвение, – такими словами напутствовал Воловцова его начальник и друг статский советник Геннадий Радченко. – Это же, как ни крути, наш общий товарищ.

Впрочем, председатель Департамента уголовных дел Московской судебной палаты этого мог и не говорить: Воловцов обязанности судебного следователя всегда исполнял исправно, ответственно и творчески и ни времени, ни сил для достижения поставленной задачи не жалел…

Опрос многочисленных свидетелей и тщательный досмотр квартиры судебного следователя Московской судебной палаты выявили, что некий злоумышленник (кое-какие его приметы свидетели запомнили) побывал в квартире следователя и что-то там выискивал. Поскольку никаких громких дел судебный следователь Щелкунов не вел (за что его могли бы устранить, докопайся он до чего-нибудь особо опасного) и днем ранее взыскал с должника весьма значительную сумму, которую не успел сдать по своему ведомству, то следовало предположить, что злоумышленник приходил в дом следователя за этими самыми деньгами. И либо нашел их – тогда Щелкунова в живых уже видеть вряд ли придется, – либо удерживается где-то взаперти до тех пор, пока не расскажет, где спрятаны деньги. После чего такого горемыку все равно убьют.

А потом в окрестностях уездного города Дмитрова вездесущие мальчишки-огольцы обнаружили в одном из заснеженных овражков мешок. Любопытство взяло верх, – а вдруг в нем деньги или какая-то теплая и качественная одежда, которую можно будет продать на толкучке и купить затем на вырученные рубли пирогов, мармеладу, шоколадных зайцев и конфет? Мешок подростки кое-как развязали – а там замерзший мужской труп. Голый. Испугались, конечно, огольцы, из овражка тотчас припустились бежать прочь, но ума им хватило сообщить о страшной находке местному уряднику. Тот немедля доложил о находке пацанов становому приставу. И завертелось следственно-разыскное дело. Однако люди, знавшие судебного следователя Щелкунова довольно хорошо, не опознали его в найденном трупе – так смерть меняет облик людей, что и родную мать иногда не узнаешь опосля ее кончины. И тело, выдержав положенный срок, захоронили как неопознанное. Ежели бы не самолично выехавший в Дмитров коллежский советник Воловцов, то дело убиенного судебного следователя Московской судебной палаты так на корню и засохло бы. И через положенное время по решению суда после завершения делопроизводства документы были бы переданы в архив. А Иван Федорович, по настоянию которого труп был выкопан и опознал как принадлежащий следователю Владиславу Сергеевичу Щелкунову, распутал столь хитроумное дело (хотя и не сразу, уж слишком изощренно оно было задумано). Виновных – директора комиссионерской конторы Вершинина и порочную девицу по имени-фамилии Эмилия Бланк – изобличил. После завершения следствия прокурор рассмотрел уголовное дело и утвердил суровое обвинительное заключение, по которому суд принял справедливое решение.

Затем убили начальника Московской военной тюрьмы в Лефортове, надворного советника³ Андреева Ивана Юрьевича. Человека предельно честного, заслуженного участника Русско-турецкой войны 1877–1878 годов. Андреев состоял в штате московской полиции с 1885 года. А в 1890 году принял должность начальника Лефортовской военной тюрьмы, каковую с тех самых пор исполнял исправно и без каких-либо нареканий. А на второй неделе января некий молодой человек – известно было только, что был он росту выше среднего и носил жиденькую бородку клинышком, – всадил надворному советнику пять пуль из револьвера, когда тот выходил из тюремных ворот. После чего на полном ходу вскочил в проезжающую мимо пролетку и благополучно скрылся.

Разыскные действия начинал он, судебный следователь по особо важным делам Иван Воловцов. Ему удалось узнать (а пара-тройка добросовестных и толковых информаторов в любом деле – это без малого половина успеха), что убийство начальника Московской военной тюрьмы в Лефортове – дело рук участников Боевой организации партии социалистов-революционеров, которые впервые заявили о себе, убив министра внутренних дел Российской империи Дмитрия Сергеевича Сипягина в апреле 1902 года прямо в здании Государственного Совета. Эсеры никоим образом не скрывали своего участия в террористических актах политического толка. Напротив, их агитаторы и пропагандисты на митингах или в кулуарных разговорах подчеркивали, что революционная месть за противные народу деяния может настигнуть всякого гражданина, будь он министр или почтовый служащий.

О том, что в деле замешаны члены партии социалистов-революционеров, Иван Воловцов доложил прокурору Судебной палаты, как того требовал «Устав уголовного судопроизводства». После чего Воловцову велено было передать дело Охранному отделению, в обязанность которого входило выявлять и обезвреживать террористов, ярых революционеров, а также их организации. Собственно, для этих целей Охранное отделение и было создано.

Иван Федорович против решения прокурора Судебной палаты не возражал. «Устав уголовного судопроизводства» и должностные правила соблюдались им неукоснительно. Как говорят в народе, кесарю – кесарево, а слесарю – слесарево. Хотя, с другой стороны, все-таки было и обидно. Это как, к примеру, вкушать себе венский шницель с картофельным салатом, получать от трапезы несказанное удовольствие, а потом вдруг приходится с кем-то поделиться, а ведь еще толком не успел даже распробовать блюдо. Этот кто-то другой съедает с аппетитом картофельный салат, прищелкивая при этом от наслаждения языком, хвалит великолепно приготовленный шницель и при этом даже спасибо не соизволит сказать.

Так что ситуация получилась не просто обидная, а в какой-то степени оскорбительная!

Однако прокурор Судебной палаты – непосредственный начальник всем чинам департаментов палаты, и исполнение его приказов – сущность дела, а потому сомнению или какому-то обсуждению не подлежащее. А тут еще в течение без малого двух месяцев, начиная с первых чисел января и заканчивая второй половиной февраля, в губернской Казани произошли три загадочных убийства.

В последний день первой недели января 1904 года был застрелен помощник асессора Губернской казенной палаты коллежский регистратор⁴ Ефим Феоктистович Кержаков. Чиновник, прямо сказать, невысокого полета, безо всякой надежды на дальнейшее продвижение и, насколько об этом стало известно в Москве, честнейший и неподкупный человек… Одиннадцатого февраля в четверг выстрелом в голову был убит Андрей Семенович Вязников, купец второй гильдии, также в порочащих связях не замеченный. А в воскресенье, двадцать первого февраля, опять-таки выстрелом в голову был застрелен Леонид Мартынович Алябьев, штабс-капитан 54-й пехотной резервной бригады, ротный командир, человек военный, к надзорным и коммерческим делам никакого отношения не имеющий.

– Что между этими убиенными общего – совершенно непонятно. Да и есть ли что-то общее – тоже большой вопрос. Но все же кое-что объединяющее между этими тремя убийствами имеется, – пытливо глянул на Ивана Федоровича председатель Департамента уголовных дел статский советник Радченко, вызвавший Воловцова в свой кабинет.

Иван Федорович сидел через стол напротив Радченко, отмечая перемены, произошедшие в его кабинете после празднования Рождества. Вся прежняя мебель была вывезена, вместо нее теперь обстановка из темного дерева, с массивным рабочим столом, обитым черной кожей.

Сам хозяин кабинета восседал в удобном мягком кресле, обтянутом бархатом. Для посетителей – кресло, в котором сидел Воловцев, – оно поуже и без подлокотников. По обе стороны от стола возвышались громоздкие высокие книжные шкафы, заполненные юридической литературой: книгами с кодексами и сборниками законов. Позади Радченко на стене – не иначе как символы власти и статуса – закреплена карта Российской империи. Немного в сторонке и чуток пониже – портреты предшественников, символизирующие государственную власть, а также ее преемственность. В правом углу в корпусе из черного палисандра стояли напольные маятниковые часы. На столе – чернильница из серебра, из малахитового стакана торчали перьевые ручки.

В кабинете идеальная чистота, что лишь подчеркивало официальный характер работы.

– И что же? – не менее пытливо взглянул на своего непосредственного начальника Воловцов.

– Пули, – коротко ответил Геннадий Никифорович и тотчас добавил: – Они все одинаковые… Стало быть, всех троих застрелили из одного оружия. Смею предположить, что выстрелы производил один и тот же человек. – Статский советник помолчал и явно без энтузиазма произнес: – Это почти все, что в Казани узнали за два месяца ведения следственно-разыскных действий.

– Не густо. Как-то немного даже странно, что следствие не продвинулось… В Казанской губернии имеются своя Судебная палата и свой Департамент уголовных дел, – резонно заметил Иван Федорович. – И свои судебные следователи, как я слышал, весьма квалифицированные. По крайней мере, не из самых худших, что имеются в наших губернских городах. Не говоря уж о городской полиции, зарекомендовавшей себя как одна из лучших во всей империи, а еще в Казани очень влиятельный губернатор, Петр Алексеевич Полторацкий… Деятельность полиции у него всегда была в предпочтении, – добавил коллежский советник. – Таких губернаторов, как он, по всей Российской империи по пальцам можно пересчитать. При нем в Казани сохраняется порядок. Полторацкий ведь до Казанской губернии еще в Архангельске и в Уфе был губернатором. Едва ли не последний из губернаторов, которого назначил еще Александр Третий, батюшка нынешнего императора.

– Не могу с вами не согласиться, любезнейший Иван Федорович. И палата с департаментом в Казани имеются, и судебные следователи там не самые худшие, и результаты у полиции, согласно отчетам Казанского городового полицейского управления, весьма впечатляющие, все это так, – политично заметил статский советник Радченко. – По поводу Полторацкого могу сказать следующее… Я ведь с ним лично знаком. Производит Петр Алексеевич самое благоприятное впечатление. Деятелен, умен… Он ведь в Министерстве внутренних дел долго служил. Занимался охраной общественного порядка и осуществлял отечественную политику в сфере внутренних дел. В этих начинаниях у него грандиозные успехи! Собственно, за них Александр Второй и назначил его потом новгородским вице-губернатором. Нынешнее время не простое, все меняется… Поэтому я вам не могу сказать, насколько долго продержится губернатор Полторацкий. У меня имеются сообщения, что в ближайшее время Петра Алексеевича могут отстранить от губернаторства… К чему это я вам говорю? Вам, стало быть, надлежит выехать в Казань и разобраться на месте, что именно там происходит. Без излишней спешки, досконально и аккуратно, как вы это умеете. Распоряжение это, сами понимаете, не мое, а самого генерал-прокурора. Когда прибудете в Казань, будьте осторожны, в связи с отстранением губернатора от должности может все очень сильно поменяться. Не удивлюсь, если вам придется рассчитывать на собственные силы.

– Мне не впервой, Геннадий Никифорович. Всяко бывало!

– Мне это известно. Хотелось бы, чтобы вы сумели раскрыть все три преступления, покуда следы совсем не остыли. Полномочий у вас выше колокольни Ивана Великого! – поднял глаза кверху Геннадий Никифорович. – Главное, сумейте правильно ими распорядиться. Ну и не переборщите там…

Судебный пристав по особо важным делам Иван Федорович Воловцов укоризненно глянул на начальника Департамента уголовных дел и произнес:

– Геннадий Никифорович, когда это случалось, чтобы я перебарщивал с приданными мне полномочиями? К тому же соблюдение законных действий одна из наипервейших задач судебного следователя…

– Ладно, законник… Придрался, понимаешь ли. Это я вам так сказал, на всякий случай. А теперь ступайте немедленно в канцелярию, оформите все причитающиеся для поездки документы и получите командировочные. Ну что, желаю успеха, – посмотрел на подчиненного статский советник и протянул руку.

– Благодарю, – ответил Воловцов и пожал выставленную ладонь.

Глава 2
Казань-городок – Москвы уголок

Судебный следователь – это должностное лицо, состоящее при окружных судах. Чиновники – люди государственные, практически несменяемые (разве что их могут уволить по особому распоряжению губернатора или отстранить от должности за серьезную провинность), процессуально независимые и подчиняющиеся исключительно высшим чинам Министерства юстиции и, конечно же, генерал-прокурору. Следствие и дознание они могли вести исключительно на территории округа окружного суда. Судебные следователи по особо важным делам имели право и были обязаны расследовать уголовные дела без привязки к местности или округам, то есть на территории всей Российской империи и без каких-либо ограничений. Разумеется, с разрешения или по прямому указанию на то генерал-прокурора. Выходило, что коллежский советник Иван Воловцов являлся фигурой общеимперского масштаба. Что находило отражение как в его личной самооценке, так и в оценке его окружающими лицами.

Прав у Ивана Федоровича, каковыми наделил его закон и «Устав уголовного судопроизводства» с обязательными к исполнению наставлениями исключительно служебного пользования (в том числе и генерал-прокурора), было хоть отбавляй. По своему усмотрению, имея на то основания, он мог возбуждать следственное производство и руководить сыскной деятельностью местной полиции, давая ей необходимые для проведения следствия поручения. И полиция была обязана подчиняться судебному следователю и исполнять полученные поручения и наказы неукоснительно. Более того, любой судебный следователь мог проверять, отменять и дополнять действия полиции по произведенному ею первоначальному расследованию. Естественно, имея на то основания.

Опрос свидетелей и подозреваемых в полномочиях судебного следователя подразумевался сам собой, равно как и сбор доказательств, включая осмотры, освидетельствования, обыски и выемки вещественных доказательств. После чего – когда доказательства в виновности подозреваемого (или подозреваемых) в совершении преступления были неоспоримы – Иван Федорович был волен прекратить уголовное производство и передать дело в прокуратуру. Так он поступил не так давно с делом судебного следователя Московской судебной палаты Щелкунова.

Словом, судебный следователь по особо важным делам в чине коллежского советника, приехавший в губернскую Казань, обладал завидными правами и полномочиями. Плотная бумага в его внутреннем кармане, с гербом и печатью, подписанная самим генерал-прокурором и министром юстиции действительным тайным советником⁵ Николаем Валериановичем Муравьевым, бывшим еще лет пятнадцать назад прокурором Московской судебной палаты, открывала перед ним любые двери, включая губернаторские.

Остановился Иван Федорович в забронированном для него заблаговременно номере лучшей гостиницы города – в «Hotel de Kazan П. В. Щетинкина», которая размещалась в старинном вытянутом четырехэтажном здании, построенном в стиле позднего классицизма.

Передохнув малость с дороги и выпив в небольшом уютном ресторане чашечку крепкого кофе, Иван Федорович Воловцов облачился в парадный мундир (однобортный темно-зеленый полукафтан о девяти выпуклых матовых пуговицах с гербами, темно-зеленые брюки и треугольную шляпу с галунной петлицей), пешком добрался до Губернаторского дворца, находившегося в Казанском кремле.

Побывать у губернатора – это дань приличия вновь прибывшего в город чиновника с двумя просветами на погонах, а также служебная необходимость. Нанести же потом визит полицеймейстеру, руководству Судебной палаты и Департамента уголовных дел велели сам Бог и строгие должностные инструкции.

С визитов и начал свое пребывание в губернской Казани судебный следователь по особо важным делам коллежский советник Иван Федорович Воловцов.

* * *

«Казань-городок – Москвы уголок»… Именно так написал в своем дневнике Тарас Шевченко 13 сентября 1857 года. А он, в свою очередь, впервые эту поговорку услышал в 1847 году на почтовой станции в Симбирской губернии, когда препровождался на фельдъегере⁶ в Оренбург. Сказал ее упитанный симбирский степняк, рассказывая о великолепии Казани, после чего заключил свое повествование этой поговоркой. Возможно, что и не им придуманной.

Действительно, сходство Казани с Первопрестольной явствовало налицо: церкви с высоченными колокольнями; торцовые мостовые на линейно прямых улицах, отходящих от Кремлевского бугра; «падающая» башня казанской царицы Сююмбике, подобно единоутробной сестрице похожая на Сухаревскую башню; торговцы-разносчики с горячими сайками и калачами. Даже Кремль свой есть! Ну чем не Москва? Правда, в несколько уменьшенном виде, что ничуть не умаляет благоприятного впечатления от старинного города.

Такое же положительное впечатление осталось у Ивана Федоровича после посещения губернатора Полторацкого. Петр Алексеевич что-то обсуждал со своим вице, когда ему доложили о приезде Воловцова. Просидев всего-то минуты три в приемной, Иван Федорович быт принят его превосходительством тайным советником⁷ весьма благожелательно и учтиво (все-таки «московский» гость). Губернатор был уже в солидном возрасте, под шестьдесят лет, являлся воспитанником Пажеского корпуса и в числе родни имел двоюродную сестру небезызвестную Анну Керн, значившуюся в «донжуанском списке» Александра Пушкина под номером восемь.

Губернатор был лысоват, имел пышные гренадерские усы, закрывающие полностью нижнюю часть щек, коротко стриженную бородку и страдал тяжелой одышкой. Посему при разговоре делал небольшие паузы, чтобы отдышаться.

После общих малозначащих фраз, приличествующих началу обстоятельного разговора, Петр Алексеевич поинтересовался у Воловцова, что привело его, столичного чиновника, в Казань. Спросив об этом, тайный советник в ожидании ответа пытливо глянул в глаза Воловцова (возможно, Полторацкий догадывался о своем скором смещении с должности губернатора и видел в Иване Федоровиче вестника приближающихся неприятностей).

– К сожалению, в Казань меня привели печальные обстоятельства, – ответил Иван Федорович. Лицо губернатора Полторацкого заметно напряглось. – В январе и феврале в вашем городе произошли три убийства, на первый взгляд ничем и никак не связанные друг с другом, но совершенные – как это следует из имеющихся обстоятельств – одним и тем же человеком. Почему это произошло? С какой целью? Кто в этом заинтересован? Вот вопросы, на которые следует непременно найти ответы. Этими обстоятельствами заинтересовался сам его высокопревосходительство генерал-прокурор Муравьев, и именно по распоряжению Николая Валериановича я нахожусь здесь, – так объявил цель своего визита в губернскую Казань коллежский советник Иван Воловцов.

– Мне, конечно, докладывали об этих трагических событиях, – покачал головой казанский губернатор. – Три убийства за два неполных месяца… А что, в Москве и Петербурге разве меньше людей убивают? – после недолгого молчания произвел некий выпад в сторону московского гостя губернатор Полторацкий. – Я полагаю, не меньше. И это всеобщая беда, – перевел дух тайный советник, – для всей нашей многострадальной России.

– Соглашусь с вами, не меньше. Случается, что и поболее, – ответил Иван Федорович. – Но приказ есть приказ, и его надлежит исполнять, а не ставить его под сомнение.

– Это конечно, – вполне искренне произнес Петр Алексеевич и даже кивнул. – Но мы, однако, здесь тоже без дела не сидим и имеем определенные успехи. Вот, в конце прошлого года нами раскрыта и обезврежена боевая организация местных социалистов-революционеров, как раз и осуществляющая террористические акции в городе. «Боевая дружина», как они сами себя называют, – добавил не без ехидной усмешки губернатор Полторацкий. – Между прочим, в результате четких и слаженных действий жандармерии и полиции арестовано четырнадцать человек государственных преступников. А всего у нас в городе эсеровская организация, по агентурным данным, насчитывала где-то чуть более двадцати человек. Так что, можно сказать, эта противуправительственная организация у нас в городе на сей момент наголову разгромлена! Еще и тайник с разного рода пропагандистской литературой обнаружен и уничтожен. А простыми словами – попросту сожжен! – Петр Алексеевич перевел дух, после чего не без гордости продолжил: – Это все наш Николай Илларионович расстарался, полковник Мочалов, начальник Губернского жандармского управления, – пояснил губернатор Полторацкий. – Кстати, – глянул он в сторону молча сидевшего за столом вице-губернатора и произнес как-то по-простецки, без эмоций, словно речь шла о чем-то обыденном, случающемся практически каждый день: – Вон в нашего вице-губернатора тоже бомбу бросали осенью прошлого года…

Иван Федорович посмотрел на вице-губернатора Бураго в повседневном вицмундирном сюртуке статского советника с чиновничьими погонами. Бывшему лицеисту Дмитрию Дмитриевичу не было еще и сорока лет, но в его волосах явно поблескивала редкая покуда седина, а на правой щеке и на виске виднелись красноватые шрамы от не так давно заживших ранений.

О вице-губернаторе Бураго статскому советнику Ивану Воловцову приходилось слышать немало лестного. Вот только свести знакомство не доводилось.

– Можете рассказать? – с явным любопытством посмотрел на статского советника Иван Федорович.

– Отчего же, могу…

Дмитрий Дмитриевич как-то сконфуженно улыбнулся. И не подумать было, что перед судебным следователем по особо важным делам в лице рано начавшего седеть еще молодого, скромного на вид мужчины находится рьяный поборник закона, гроза городских революционеров разного толка, а также их приспешников и прочих смутьянов с противуправительственными взглядами и настроениями.

Вице-губернатор, коему принадлежала дисциплинарная власть в самом широком смысле этого понятия, не единожды жестко и даже жестоко подавлял всякие очаги восстаний против власти на всей территории Казанской губернии, в том числе и с привлечением воинских частей. Причем его не останавливало даже кровопролитие, что как раз случилось не столь давно под уездным городком Чебоксарами.

– Меня приговорили, – начал в довольно обыденном спокойном тоне рассказывать Дмитрий Дмитриевич, время от времени оглаживая указательным пальцем розоватый шрам на виске. – После усмирения мною с ротой солдат бунтующих чувашей в Чебоксарском уезде, где в толпу особо рьяных бунтовщиков пришлось сделать несколько ружейных выстрелов, боевая дружина эсеров, в которой четверо были чувашами, постановила меня убить. Про это я уже позже узнал, когда эту боевую дружину всю целиком жандармы повязали и упрятали за тюремный замок, – пояснил Воловцову вице-губернатор Бураго. – Ну, и кое у кого из «дружинников» языки и развязались – признательные показания стали давать. Ведь дело-то каторгой пахнет, и особого желания туда попасть у дружинников, конечно, не наблюдалось… – Усмешка чуть тронула губы Дмитрия Дмитриевича. – Приговорили они, стало быть, меня, – продолжил вице-губернатор, – революционная месть это у них называется, и изготовили две бомбы. Утром двадцать четвертого октября прошлого года, когда я ехал в своем экипаже в Губернаторский дворец в Кремле, а подходило время приема посетителей, с крыши здания Городской думы, что стоит на Ивановской площади рядом со Спасской башней кремля, в мой экипаж бросили две бомбы. Одна бомба, как мне потом сказали, зашипела, выпустила струйку дыма, и на этом все закончилось. А вот другая бомба с грохотом разорвалась, сильно оцарапав мне осколками лицо и поранив руку. Еще и пешехода, что переходил Ивановскую площадь, зацепило, ранило в живот, и он, закричав, упал на мостовую. Сами понимаете, – посмотрел на Ивана Федоровича вице-губернатор Бураго, – что в тот день никакого приема посетителей не случилось: меня отвезли в Губернскую земскую больницу на Воздвиженской, где я пролежал пять дней. И мои обязанности исправлял управляющий Казенной палатой действительный статский советник⁸ Карл Александрович Штенгер, человек в высшей степени ответственный, на которого всегда можно положиться. Когда же я вернулся на службу, – с некоторым осуждением посмотрел на губернатора Полторацкого Дмитрий Дмитриевич, – ко мне приставили охрану. И теперь меня всюду сопровождают несколько стражников…

– На эту тему мы с вами уже говорили, Дмитрий Дмитриевич, – с заметной строгостью произнес Петр Алексеевич. – Так что давайте к ней не возвращаться, – чего в ступе воду-то толочь… Так чем мы можем вам помочь? – повернулся губернатор в сторону судебного следователя Воловцова.

– Революционными организациями и их членами занимаются жандармерия и Охранное отделение. Я же специализируюсь по тяжким уголовным делам. Три убийства одним человеком – преступление тяжкое. И нет никаких оснований полагать, что преступник прекратит смертоубийства… В Казани я один и я – гость. – После этих слов Иван Федорович немного помолчал и добавил: – И мне нужны толковые помощники…

– Кто именно вас интересует? – поинтересовался губернатор Полторацкий.

– Сыщики, – не заставил себя ждать с ответом Иван Федорович. – Желательно с опытом, – добавил Воловцов.

– Хорошо, – глянул в сторону своего заместителя губернатор Полторацкий. – Дмитрий Дмитриевич переговорит с нашим полицеймейстером, а тот в свою очередь выделит вам людей потолковее. Еще что-то? – вопросительно глянул на гостя из первопрестольной Петр Алексеевич.

– Нет, все, благодарю, – промолвил Воловцов признательно, приподнимаясь со стула.

– В таком случае не могу вас более задерживать, – тон губернатора Полторацкого сделался сугубо официальным и холодным.

Иван Федорович с легким поклоном попрощался с казанским губернатором и его вице и вышел из кабинета.

Глава 3
Новые приятные и не очень знакомства

Казанское городское полицейское управление находилось на главной улице города, протянувшейся по самой маковке кремлевского холма – Воскресенской, на ее пересечении с улицей Поперечно-Воскресенской. Занимало полицейское управление преимущественно второй этаж длинного двухэтажного кирпичного здания с пожарной каланчой посередине. Здание это было выкуплено из частного владения городом в конце прошлого века специально для нужд городовой полиции. Возможно, что полицейское управление оказалось через улицу от здания Императорского казанского университета случайнейшим образом. А может быть, и нет… Во всяком случае, жители Казани полагали, что такое решение весьма продуманное: нужно это для того, чтобы студенты университета не шибко куролесили. Мало того что они водку пьют без меры, дебоширят, орут по ночам, из борделей не вылезают, так они еще в подпольных квартирах своевольные книжки читают. Так что без присмотра полиции никак не обойтись!

Улица Воскресенская проходила по гребню речной террасы до высоченного кремлевского холма, и с каланчи, пристроенной к зданию, был виден весь город, равно как и из любой части Казани была видна сама каланча. Так что, случись пожар где-нибудь на речных пристанях близ Петрушкина разъезда, в Старо-татарской слободе или даже на Дальнем Устье, с каланчи дым будет хорошо различим и меры по тушению пожара будут приняты незамедлительные. На первом же этаже лишенного всяких архитектурных изысков здания располагалась Первая полицейская часть из имеющихся шести.

Полицеймейстер Павел Борисович Панфилов, состоящий в таком же чине коллежского советника, как Иван Федорович Воловцов, похоже, уже ожидал его визита и был к нему вполне приготовлен. Вот что значит идти в ногу со временем и иметь телефонную станцию в городе, обслуживающую более сотни номеров! Снял трубку телефонного аппарата, дважды или трижды крутанул его ручку, назвал телефонистке номер для соединения и разговариваешь с абонентом на другом конце провода хоть о погоде, хоть о приезде судебного следователя по особо важным делам из Москвы с целью расследования случившихся в январе и феврале трех смертоубийств. А то и просто, соскучившись по жене, решил с ней словом перемолвиться, взял и позвонил.

Ивану Воловцову Павел Борисович сразу понравился. Годов под пятьдесят, с кавалерийскими усами с лихо закрученными кончиками; чисто выбритый и с короткими волосами, стоящими на маковке головы бобриком, он гляделся этаким франтоватым молодцом, словно сошедшим с рекламной картинки, что иногда печатаются в газете «Русское слово». Его серо-голубые проницательные глаза смотрели чистым и ясным взором прямо в глаза судебного следователя Воловцова и видели его насквозь, а еще вдоль и, без сомнения, поперек. И если представить на минуточку, что Иван Федорович не судебный следователь по особо важным делам в статском полковничьем чине, а какой-нибудь фартовый⁹ червонный валет¹⁰, голубятник¹¹ или просто блатовой¹², то, глядя в глаза полицеймейстера Панфилова, он бы, пожалуй, не повелся на его выдумки да «былины». И по прошествии самого малого времени дал бы признательные показания – выложил бы господину полицеймейстеру всю подноготную правду не только про себя, но и про весь свой род до седьмого колена.

Уже после минуты разговора Иван Воловцов укрепился во мнении, что неимоверно тяжко приходится уркаганам¹³, иванам¹⁴ и прочим нарушителям спокойствия, ежели на их пути оказывался его высокоблагородие Павел Борисович Панфилов…

– Дмитрий Дмитриевич просил меня оказать вам посильную помощь, – политично произнес полицеймейстер Панфилов, после того как два коллежских советника представились друг другу. – В чем она должна заключаться, позвольте узнать?

– Люди… – коротко ответил Иван Федорович и тотчас охотно пояснил: – Мне надо в помощь хотя бы двух сыскарей, которые не первый год занимаются сыском и проявили себя в этом деле как способные служащие. А еще неплохо было бы как можно скорее ознакомиться с делами убиенных: коллежского регистратора Кержакова, купца Вязникова и штабс-капитана Алябьева.

– А вот, – отошел полицеймейстер Панфилов от стола, и судебный следователь по особо важным делам увидел три отнюдь не пухлые папки с делами, покоящиеся на столешнице. – Вы можете хоть сейчас с ними ознакомиться.

– Я могу их забрать с собой для ознакомления? – поинтересовался Иван Федорович, довольный столь предусмотрительной оперативностью полицеймейстера Панфилова.

– Разумеется, все к вашим услугам, – просто ответил Павел Борисович. И подчеркнуто вежливо добавил: – Только вот расписочку, пожалуйста, оставьте о получении, – пододвинул он приготовленную заранее бумагу.

Воловцов одобрительно кивнул. Написал на чистом листе бумаги пару строк, число и расписался. После чего сунул папки под мышку и спросил:

– Кто занимался этими делами?

– Судебный следователь Шалманов из Департамента уголовных дел Судебной палаты.

– Понятно, – констатировал Воловцов. – Судебная палата от вас далеко?

– Нет, на этой же улице, только ближе к ее концу. Там, где расположен окружной суд, – пояснил Панфилов.

Иван Федорович кивнул и вышел из кабинета полицеймейстера.

* * *

Зима подходила к своему завершению, но, похоже, сдаваться не собиралась. Выйдя из полицейского управления, судебный следователь по особо важным делам попал в какую-то снежную круговерть, которой еще час назад не было и в помине. Жесткие и острые снежинки, как иголки, впивались в лицо, и никакого спасу от этой напасти не было, в какую сторону ни поворачивайся. И когда Воловцов вошел в двери здания Окружного суда, где располагалась Судебная палата с ее департаментами, ему на мгновение показалось, что он попал в райское место. Это ощущение вмиг улетучилось, когда он узнал, что судебного следователя Шалманова нет на месте.

– Как так нет? – невольно подивился судебный следователь по особо важным делам.

– Но он скоро прибудет, – сообщил Ивану Федоровичу пожилой делопроизводитель с нарукавниками и кипой бумаг в руках и, кивнув на прощание, скрылся за одной из дверей.

Чтобы не терять понапрасну время, Воловцов решил представиться (так было положено и по службе, и по заведенному этикету) старшему председателю Казанской Судебной палаты тайному советнику Дмитрию Ефимовичу Рынкевичу. Внешне он производил впечатление строгого человека, за плечами шесть десятков лет с гаком, о чем свидетельствовали глубокие морщины на сухом лице.

Объяснив Дмитрию Ефимовичу цель своего приезда в Казань и получив разрешение на проведение разыскных действий, каковых Ивану Федоровичу вовсе не требовалось, судебный следователь по особо важным делам Иван Воловцов откланялся. Вышел из кабинета его превосходительства тайного советника Рынкевича с таким видом, будто выпил молоко с пенками, коих терпеть не мог. За дверьми кабинета он вздохнул свободно: по высокому начальству Иван Федорович хаживать шибко не любил и старался по возможности реже бывать в «высоких» кабинетах, а если все-таки случалась в том надобность, то как можно скорее их покидать…

– А господин Шалманов вас уже ожидает, – сказал пожилой делопроизводитель с кипой бумаг под мышкой, снова каким-то образом оказавшийся в коридоре рядом с Воловцовым. – Позвольте, я вас провожу. Вы ведь впервые у нас и не ведаете, что у нас да как…

– Да, пожалуй, – согласился Иван Федорович. – Буду признателен.

Они прошли длинным коридором и спустились этажом ниже, где находились кабинеты чиновников и служащих Судебной палаты. Ковровая дорожка красных и коричневых тонов приглушала шаги, и со стороны могло показаться, что Воловцов и пожилой делопроизводитель в нарукавниках попросту крадутся по коридору с какими-то противоправными целями.

– Вот эта его дверь… – промолвил делопроизводитель и вошел в соседний кабинет.

Иван Федорович для приличия стукнул костяшкой согнутого указательного пальца два раза по дверному полотну и распахнул его. Сделав два шага к центру кабинета, он посмотрел на человека средних лет в открытом вицмундирном сюртуке. Тот стоял затылком к двери рядом с письменным столом и перебирал какие-то бумаги.

– Разрешите представиться: судебный следователь по особо важным делам коллежский советник Иван Федорович Воловцов, – громко произнес гость. – Прибыл в Казань по предписанию его высокопревосходительства генерал-прокурора Николая Валериановича Муравьева.

Человек в открытом вицмундирном сюртуке обернулся и исподлобья посмотрел на вошедшего. Похоже, что он хотел промолчать, но приличия ради все же кивнул и представился в ответ негромко:

– Судебный следователь при окружном суде Шалманов Филипп Егорович, коллежский асессор¹⁵.

– Очень приятно, – доброжелательно произнес Иван Федорович. И только он открыл рот, дабы назвать причину своего визита к коллежскому асессору, как Филипп Егорович упредил его следующими фразами:

– Вы что-то хотели? Насколько мне известно, вам уже передали интересующие вас дела, – покосился на папки в руках Воловцова судебный следователь Шалманов.

– Но я бы хотел переговорить с вами касательно этих трех убийств, – все тем же доброжелательным тоном произнес Иван Федорович Воловцов. – Может, вам известны какие-нибудь существенные детали или прочие мелочи, не отраженные в официальных бумагах. И мне бы хотелось, чтобы вы…

– Там все написано, – сухо произнес Филипп Егорович, перебив судебного следователя по особо важным делам и кивнув на папки в его руках. – И добавить мне совершенно нечего.

Уяснив, что здесь ему не рады и ответов на свои вопросы ему не дождаться, судебный следователь по особо важным делам изменил тон и уже «полковничьим» голосом спросил:

– Тогда ответьте мне, а почему эти три уголовных дела не были объединены в одно производство? Ведь очевидно же, что преступления совершал один и тот же человек?

– Еще не факт, что один, – прозвучал сухой ответ. – К тому же не было такой команды.

Иван Федорович метнул на собеседника негодующий взгляд. Судебный следователь Шалманов нравился ему все меньше:

– Судебному следователю не нужны команды извне. Подобные решения он вправе принимать сам, ведь он лицо процессуально независимое, – голосом педантичного учителя-«сухаря» заметил коллеге Воловцов.

Судебный следователь Шалманов внимательно посмотрел на Воловцова.

– Вы так считаете? – не без язвочки в голосе произнес он. – Это у вас там он лицо «процессуально независимое», а у нас так вполне зависимое… Вы еще что-то хотите сказать?

«Неласково встречают. Поглядим, как там дальше станет разворачиваться, а там уже примем решение», – подумал Иван Федорович и, не попрощавшись, покинул кабинет.

Словом, у судебного следователя по особо важным делам из Москвы с местными судебными чинами не очень-то сложились отношения. Иван Федорович покидал Департамент, чувствуя за спиной холодок взглядов. Спина, она, знаете ли, тоже умеет чувствовать…

Глава 4
Дела трех убиенных

Гостиница на углу улиц Большой Проломной и Гостинодворской, где на коллежского советника Ивана Федоровича Воловцова был забронирован нумер, называлась претензионно по-европейски: «Hotel de Kazan П. В. Щетинкина». Однако горожане по-прежнему называли ее подворьем или нумерами. На первом этаже, влево от входа, охраняемого двумя каменными атлантами, располагался неплохой даже по столичным меркам ресторан, нумер же Ивана Федоровича находился на втором. Вернувшись в него, коллежский советник уселся за стол, на котором лежали три папки, и взял верхнюю…

Это было дело коллежского регистратора Ефима Феоктистовича Кержакова, молодого еще человека двадцати девяти лет, родом из крестьян деревни Новая Тахтала Гусихинской волости Спасского уезда Казанской губернии. Кержаков был убит выстрелом в голову в воскресенье третьего января 1904 года. Шел по улице Большой Лецкой к своему дому, где у него имелась квартирка, и у самого подъезда словно споткнулся, упал и попыток подняться никаких не предпринимал. Рядом с ним и даже шагах в двадцати и более никого не было – что впоследствии показали два подростка двенадцати и четырнадцати лет, лепившие во дворе снежную бабу, и дворник доходного дома Габдулла Исламбеков, чистивший дворовые дорожки от подтаявшего и потемневшего снега.

Заметив, что около подъезда упал один из жильцов дома и не поднимается, дворник подбежал к нему, чтобы оказать помощь. А когда наклонился над его телом, то увидел дырку на его затылке и вырванный треугольный кусок черепа в районе лба ближе к переносице. Поскольку выход пули находился ниже по оси от пулевого входа, дознанием был сделан вполне резонный вывод, что стрелок имел месторасположение выше головы жертвы. А ввиду того, что ни рядом, ни где-то поблизости от упавшего гражданина в момент падения никого не наблюдалось, то был сделан еще один немаловажный вывод: выстрел однозначно был совершен из винтовки и с довольно значительного расстояния, поскольку звука выстрела ни подростки, ни дворник и никто иной не слышали. Предпринятое следствием обследование крыш и чердаков как близлежащих, так и удаленных домов ни к чему не привело: никаких следов стрелка обнаружено не было.

Предстояло в первую очередь искать не стрелка, а определиться с оружием, из какового был произведен выстрел, плюс заняться отысканием мотива убийства. После чего появится возможность и к обнаружению подозреваемого лица. «Ищи кому выгодно», – вот практически беспроигрышная формула для разрешения задач по поиску преступника. Вот кому была выгодна смерть простого коллежского регистратора? «Елистратушки», как пренебрежительно и с явной ехидцей обзывал народ столь мелкую чиновную сошку самого низшего четырнадцатого класса по Табели о рангах. Кому и какую опасность мог представлять «елистратушка», выходец из крестьян небольшой деревни в богом забытом месте на реке Наясолке близ Салманского леса? Что кроется за этим убийством, на первый взгляд совершенно случайным, не имеющим никакого основания, ни единого мотива? Но ведь наверняка Ефим Феоктистович Кержаков был убит не потехи ради (уж слишком сложным получается исполнение – убийца произвел выстрел с большого расстояния и по движущейся цели; такой точный выстрел не всякий стрелок может исполнить: требуется капитальная подготовка стрелка, но даже этого будет мало, стрелок должен обладать набором качеств для стрельбы на дальние расстояния, что само по себе редкость, хотя и такового исхода тоже нельзя исключать…

Вспомнился один случай, произошедший девять лет назад, когда Иван Федорович еще не был судебным следователем по особо важным делам. Произошедшая тогда череда смертей, никак не связанных друг с другом, поставила в тупик сыщиков и следователей, занимающихся этим делом. Судебный следователь с ног сбился, пытаясь отыскать что-нибудь общее в этих смертях. И отыскал! Этим общим было то, что осуществлялись убийства без всякой предварительной подготовки: преступник просто находил первую попавшуюся жертву и наносил ей от дюжины до сорока с лишком ударов ножом. Ни мотива, ни цели убийств выявлено не было. И тогда родилась версия, что преступник – человек если не явно умалишенный, то уж точно с психическими отклонениями. С появлением этой версии разыскные действия приобрели очертания осмысленных и движущихся в единственно правильном направлении: искали душевнобольного человека, лишенного сострадания, мук совести и прочих человеческих чувств. И нашли! Им оказался мужчина средних лет с умственным расстройством, не единожды занимавший койко-место в доме сумасшедших. Не подобный ли субъект с душевными отклонениями, решивший пострелять в людей, лишил жизни чиновника Кержакова, купца Вязникова и штабс-капитана Алябьева? Просто так, потому что голос в голове приказал душегубствовать?..

Иван Федорович дальше пролистал папку и обнаружил, что коллежский регистратор Ефим Феоктистович Кержаков состоял в должности помощника асессора Губернской Казенной палаты. То есть «елистратушка» являлся помощником одного из двух ревизоров главного финансового учреждения всей Казанской губернии, а при отсутствии асессора, скажем, во время болезни или вакации¹⁶ выполнял некоторые его функции. К примеру, мог исполнять поручения ревизионного характера и ездить в командировки с целью инспекторских проверок, скажем, правильности выплат в казну налоговых сборов с частных и казенных заводов. Здесь как раз и мог укрываться кончик ниточки, потянув за который можно было бы распутать и весь клубок. И умалишенного убивца сюда никак не приплести…

Иван Федорович отложил на время папку, достал памятную книжку и, поставив первую циферку, написал:

1. Проверить, кого ревизировал за последние полгода помощник асессора Кержаков.

Когда был обнаружен труп Кержакова, долго искали пулю. Вроде бы все было ясно: вылетела она из черепа в районе лба, и искать ее следует либо в подъездной двери дома, либо около стен. Воловцов представил, как искали пулю: судебный следователь в лупу осматривал деревянную входную дверь в подъезд, а полицейский надзиратель, едва не ползая на коленях возле стены, кидал в нее охапками снег. Тяжелая свинцовая пуля должна была отскочить от каменной кладки и упасть с ней рядом. Наконец пулю обнаружили. И совсем не там, где ее искали: пройдя сквозь плотную известковую штукатурку дома, она застряла в кирпиче, пробив и его на полтора дюйма¹⁷. Потом – такое мнение сложилось у Ивана Федоровича – судебный следователь долго гадал, что это за пуля такая, что, пробив насквозь человечью голову и толстую штукатурку дома, вошла столь глубоко в обожженный крепкий кирпич. Из какого такого ружья или винтовки она была выпущена.

А пуля и правда оказалась прелюбопытной. На фотографической карточке, приложенной к делу, можно было хорошо рассмотреть, что пуля, пробившая насквозь череп коллежского регистратора Кержакова и впившаяся в кирпич, была заметно уже и длиннее обычной винтовочной пули и имела явно выраженное шестигранное донце, чего судебный следователь по особо важным делам до нынешнего случая и не видывал. Грани проходили по всему корпусу пули и оканчивались к началу сужающейся вершинки. Выходило, что ружье или винтовка, из которой была выпущена такая пуля, имели ствол с шестигранной нарезкой. Это позволяло пуле прилегать к каналу ствола предельно точно, сильнее закручиваться при выстреле и лететь намного дальше и точнее обычной пули. На фотографии стояла отметка:

Калибр пули – 0,451 дюйма.

Иван Федорович написал в памятной книжке вторую цифру и рядом с ней дописал:

2. Узнать, из какого оружия выпущена пуля.

После чего закрыл первую папку и потянулся ко второй. Еще не взяв ее, Воловцов услышал негромкий стук в дверь.

– Войдите, – разрешил он и в ожидании, когда откроется входная дверь, повернулся в ту сторону…

* * *

Полицейский надзиратель Ферапонт Громыхайло, коллежский регистратор, служивший в Четвертой полицейской части, только что вернулся в свой участок после инцидента в Лозовском переулке Суконной слободы. Инцидент – драка в веселом доме¹⁸ между несколькими фабричными, которую Громыхайло прекратил не без помощи двух городовых, – закончился, естественно, в угоду служителей правопорядка и благочиния. Впрочем, Ферапонт и один справился бы с фабричными – парень он был едва ли не под сажень ростом, и кулачищи у него были подобно кувалдам, каковыми дробят камни на щебень. Стукнет разок таковым по башке – и тотчас в голове непроглядное марево. Это ежели сумеешь на ногах устоять и наземь не бухнуться в полнейшем беспамятстве. А так драки на Суконке – так местные жители именовали городскую слободу – делом были обыденным, в том числе и из-за женщин-блудниц.

Случилось же следующее: фабричный мастеровой Игнат пришел в веселый дом к девице Марфутке, которую завсегда выбирал, когда наносил визит в этот дом терпимости, ища телесных утех. Однако Марфутка уже как с четверть часа была занята каким-то мастеровым Селуяном. Да еще в очереди за ним стоял к ней Ванька Щербатый с Приозерной улицы. Возник нешуточный и принципиальный спор – кто следующий. Игнат имел моральное право войти сразу после того, как Марфутка освободится, – между ними завязывались отношения, напоминающие любовные. А Ваня Щербатый не мог уступить потому, что и без того уже протомился и не собирался дожидаться столько же.

Спор, как это нередко водится, скоро перерос в драку, в которую включились приятели зачинщиков. И пошло-поехало! Хорошо, что поблизости оказался Громыхайло (как-то случалось, что, когда имелась надобность в полиции, Ферапонт каким-то образом завсегда оказывался неподалеку), а не то драка непременно кончилась бы поножовщиной, а то и смертоубийством, что для Суконной слободы было делом ежели не обыденным, так случающимся нередко. Вообще, Суконка – шутка ли, более двух тысяч жилых домов – была местом неблагополучным и опасным для проживания. И не только для пришлых граждан, коих по надобности или по пьянке заносило в этот район города, но и для местных обывателей: здесь могли ограбить и раздеть до исподнего, а то и ножичком полоснуть для острастки. Так что, как только дело шло к вечеру, окромя пьяных да фартовых, никого на улицах слободы было и не сыскать.

Так вот: как только Ферапонт Громыхайло возвратился в свой участок, его тотчас отыскал участковый пристав и велел немедля прибыть к его высокоблагородию господину полицеймейстеру.

– Зачем это? – поинтересовался было полицейский надзиратель, на что получил от участкового пристава исчерпывающий ответ:

– А вот Павел Борисович тебе все и растолкует… Могу сказать, что он еще Ступина вызывает.

Делать нечего, коли начальник полиции призывает к себе, надобно без промедления мчаться сломя голову куда велено. А не то очень даже просто можно получить «на орехи».

Ферапонт Громыхайло метнулся в городское полицейское Управление на Воскресенскую улицу. Когда он, постучавшись, вошел в кабинет полицеймейстера Панфилова, там уже находился полицейский надзиратель Георгий Ступин, служивший в Первой полицейской части. Оно и понятно, почему Ступин уже пребывал в кабинете полицеймейстера. Ведь, чтобы явиться к полицеймейстеру Панфилову, Георгию Ступину было достаточно подняться с первого на второй этаж и доложиться: «Прибыл по вашему приказанию».

Георгий Ступин был немного знаком Ферапонту Громыхайло. Да и как было не знать Ступина. Ведь это был тот самый полицейский, который выследил и счастливо изловил маравихера Потапа Петергофского, выдающегося карманного вора-гастролера, аристократа уголовного мира, которого не смогли ни выследить, ни тем более изловить наиопытнейшие сыщики обеих российских столиц. За что Георгий Иванович получил «за особые подвиги и заслуги», как было написано в наградном рапорте, серебряный с позолотой «Знак отличия ордена Святой Анны» с бантом из орденской ленты, а еще пятьдесят рублей единовременно и новый чин губернского секретаря¹⁹.

– С Георгием Ивановичем я уже переговорил, – ответив на приветствие Ферапонта Громыхало, промолвил полицеймейстер Панфилов. – Теперь то же самое я повторю вам: – Вы откомандировываетесь в распоряжение судебного следователя по особо важным делам коллежского советника Воловцова. Зовут его Иван Федорович. Он из Москвы…

– А чего это к нам московского следователя прислали? – поинтересовался Георгий Ступин.

– Убийства будет раскрывать, – на полном серьезе ответил полицеймейстер, не думая иронизировать.

– А сами мы что – не могем? – буркнул Ферапонт Громыхайло, которому вдруг стало обидно за казанских сыскарей в частности и за все губернские органы охраны правопорядка и благочиния в целом.

– У него предписание имеется от самого генерал-прокурора, – пояснил Павел Борисович. – А тут не поспоришь! Так что нам остается одно – исполнять без рассуждений и каких-либо сомнений…

– И вам тоже? – посмотрел на полицеймейстера вновь испеченный губернский секретарь.

– И мне, – качнул головой Панфилов. – Следователи, как вам известно, вправе и руководить полицейским сыском, и давать полицейским чинам поручения, которые те обязаны неукоснительно исполнять. И не опростоволоситесь там перед этим Воловцовым. Всю Казанскую губернию представляете как-никак! Чтобы он не вернулся в свою Москву с худым мнением о казанской полиции. Так что… ступайте. Он остановился в номерах Щетинкина…

Когда полицейские надзиратели покинули кабинет, Павел Борисович подошел к окну. Шел снег и ложился на торцовую мостовую главной улицы города мягко, почти бережно. Вот со стороны Поперечно-Воскресенской повернула на Воскресенскую улицу крытая деревенская повозка. Она ехала не спеша, и ее, как будто бы стоячую, обогнала карета, спешащая в кремль. А повозка все так же еле тащилась, и савраска, ее волочившая, не собиралась менять аллюр с шага на рысцу. Павлу Борисовичу на мгновение показалось, что он вовсе не полицеймейстер губернского города, а какой-нибудь полицейский надзиратель в уездном городишке. И прозябать ему в этой должности до скончания века, покуда не выйдет выслуга лет в тридцать, и не получит он за сие серебряную медаль с портретом государя императора Николая Александровича на лицевой стороне и пенсион в девяносто шесть рубликов в год.

«Хорошо, что я отдал этому Воловцову лучших полицейских, – подумал Павел Борисович. А то поначалу имелась грешная мыслишка сплавить московскому гостю за ненадобностью самых что ни на есть захудалых. Слава богу, вовремя рассудил, что коли что неладное случится – губернатор по головке не погладит. И нет никакой гарантии, что при неблагоприятном исходе дела ему не придется заканчивать свою службу начальником полиции в каком-нибудь Агрызе. К тому же расследовать эти три неприятных убийства, случившиеся сразу после Нового года, – в интересах и его, и этого судебного следователя по особо важным делам. Так что уж пусть у него все получится. С Божьей помощью, конечно… Ну и с помощью зарекомендовавших себя исключительно с положительной стороны полицейских надзирателей Громыхайло и Ступина».

* * *

– Войдите, – произнес Иван Федорович и повернулся к входной двери своего нумера…

Прибывшие в нумера Щетинкина полицейские надзиратели справились у администратора, где проживает прибывший из Москвы судебный следователь Воловцов, дошли до его нумера и постучали. После услышанного разрешения войти вошли и поочередно представились.

– Очень приятно, – дружески пожал обоим полицейским руки Иван Федорович.

Потом тоже представился, предложил им снять верхнюю одежду. Полицейские надзиратели сняли свои серые форменные пальто-шинели и в ожидании посмотрели на Воловцова. Иван Федорович томить не стал и рассказал о цели своего приезда в Казань, а потом, подняв верхнюю папку, в которой находилось дело Кержакова, протянул ее Ферапонту Громыхайло.

– Познакомьтесь, господа, с делом, которое мы будем с вами расследовать. И повнимательнее… А лучше выучите его как «Отче наш»! Уверен, что вы люди толковые и на подобный подвиг способные. А потом мне бы хотелось услышать ваше мнение по этому делу.

– Сделаем все что можно, ваше высокоблагородие, – отозвался Громыхайло.

– Вот и чудненько, – весело ответил Иван Федорович и взял дело купца второй гильдии Андрея Семеновича Вязникова, родившегося в Казани в Ягодной слободе, выходца из крестьянского сословия.

Расшнуровав завязки папки, перевернул обложку из плотной бумаги. На первой странице вклеена фотография потерпевшего Вязникова, запечатленного в полный рост, сделанная, очевидно, по какому-то торжественному случаю. Фотография отретушированная, четкая. Купец был одет в европейскую рубашку навыпуск, поверх нее жилет, застегнутый на все пуговицы; брюки заправлены в сапоги. Судя по снимку, Андрей Вязников имел внушительную комплекцию, обладал широким разворотом плеч; лицо с правильным овалом обрамляла густая ухоженная бородка. Объем дела выглядел сравнительно небольшим – набиралось с полусотни страниц, разделенных на несколько частей металлическими скрепками.

Окончил купец Вязников четыре низших образовательных класса реального училища, а с двенадцати лет начал помогать отцу в торговле – тот держал хлебную лавку. С семнадцати лет самостоятельно занимался торговлей хлебом, вполне преуспел в этом деле и к двадцати пяти годам вышел в гильдейные купцы. Летом 1903 года купец второй гильдии Вязников задумал строить вальцовую паровую мельницу неподалеку от пристани Дальнее Устье. Мельница по проекту должна была иметь четыре этажа – два из которых к концу зимы 1904 года уже построили – котельную, машинное отделение и пристроенное к основному корпусу мельницы зернохранилище на триста тысяч пудов зерна. Кроме того, было заложено отдельно стоящее здание лаборатории, и уже был выстроен хозяйский дом в два этажа и восемь комнат.

Численность рабочих и служащих предполагалась до пятидесяти пяти человек, а ежесуточная норма помола муки четырех основных сортов до трех тысяч двухсот пудов. Годовая мощность помола, стало быть, предполагалась до одного миллиона двухсот пудов зерна. Масштабно!

Работать мельница должна была на местном и привозном сырье, доставляемом по железной дороге и по Волге. А поскольку предприятие было новое, то денег за помол – по сравнению с Савиновской мельницей, что расположена на реке Казанке, и паровой мельницей купцов Подоконниковых в Печищах на правом берегу Волги прямо супротив Казани – Вязников намеревался брать ненамного, но меньше, и это он неоднократно заявлял, в том числе и публично. А как же иначе привлечь крупных поставщиков зерна к новому и никому не известному покуда предприятию? И то, что цена за помол зерна будет ниже, нежели у известных мельницедержателей, как раз и могло вызвать большое неудовольствие среди конкурентов. К примеру, тех же самых купцов Подоконниковых.

Это была самая рабочая версия, и в своей памятной книжке под третьей цифрой Иван Федорович написал:

3. Выяснить, кто более всего потерял бы и кто был больше всех недоволен строительством вальцовой мельницы купца Вязникова.

Зацикливаться на одной версии, конечно, не следовало. Более того, наличие одной-единственной версии будет явным недочетом или даже ошибкой любого судебного следователя, ведущего уголовное дело. Работа с единственной версией чревата тем, что почти всегда, вольно или невольно, под эту версию подгоняются факты и находятся улики. Что в расследовании любых дел недопустимо. Именно поэтому Иван Федорович принял в расчет еще одну версию: убийство произошло по личным мотивам. Из-за денег или женщины… Смертоубийства нередко случаются именно по этим причинам. Вязников – молодой и перспективный купец, которого ожидало блестящее будущее. Через год-другой он пробился бы в купцы первой гильдии. Обладал немалыми средствами, вокруг него вертелось немало привлекательных женщин, одна из которых и могла стать причиной раздора между мужчинами, приведшей к смертоубийству. Разве такого не могло быть? Вполне правдоподобная версия…

Следователь по особо важным делам снова взял памятную книжку и под четвертой цифрой записал:

4. Не носило ли убийство купца Вязникова бытового характера – из-за женщины, денег и проч.

Андрей Семенович Вязников был убит на своей строящейся мельнице одиннадцатого февраля выстрелом в голову. Он поднялся на площадку второго этажа, очевидно, для того, чтобы обозреть имеющиеся результаты строительства. Глубоко вдохнул свежий морозный воздух, а вот выдохнуть уже не довелось: упал с простреленной головой на каменные ступени.

Откуда был произведен выстрел, оставалось только предполагать. Судебный следователь Шалманов – а именно он вел это дело – нагадал, что, скорее всего, убийца стрелял из заброшенного сгоревшего дома саженей за триста, да еще с гаком от строящейся мельницы. Иначе бы человека с ружьем кто-нибудь непременно да заприметил бы. Но это была только догадка, причем весьма смелая – выстрел за триста с лишком саженей, – поскольку никаких следов пребывания стрелка ни в доме, ни около него обнаружено не было. Следы от обуви, конечно же, имелись. И не одного человека… Имелись и еще кое-какие следы пребывания: сюда заглядывали как по малой, так и большой нужде. Валялись газетные обрывки, оставленные справившими нужду и уже припорошенные снежком. Однако это были не те следы, каковые надеялся обнаружить судебный следователь Шалманов. К тому же не давал покоя следующий вопрос: это какое надо иметь зрение, чтобы за триста саженей попасть из винтовки в голову человека! Может, стрелял охотник? Из тех, что бьет белку в глаз, а рябчика влет?

А вот пуля – ее нашли на площадке второго этажа строящейся мельницы – была точно такая же, каковой был застрелен коллежский регистратор Ефим Феоктистович Кержаков: заметно уже и длиннее обычной винтовочной пули и с шестигранным донцем. Калибр пули был тот же самый: ноль целых, четыреста пятьдесят одна тысячная дюйма. Срочно, как можно скорее надлежало узнать про винтовку! И как бы в унисон мыслям судебного следователя по особым делам Воловцова полицейский надзиратель Ступин отвел взгляд от папки с делом Кержакова и воскликнул:

– Это что же за винтовка такая с шестигранной нарезкой? Первый раз о такой слышу.

– Я знаю, – неожиданно промолвил Громыхайло и посмотрел сначала на Ступина, а затем на Воловцова.

Иван Федорович посмотрел на него заинтересованным взором:

– Вот как? И что за винтовка?

– Ну, как знаю, – пошел на попятную полицейский надзиратель. – Говорили о такой винтовке. А я, стало быть, слышал.

– Кто говорил? – не спускал взора с Ферапонта Громыхайло судебный следователь Воловцов. – И что слышал? – не собирался отставать от полицейского надзирателя Иван Федорович.

– От дружка своего Герки Шилохвостова слышал… Он тоже в полиции служит. Только в Нижнем Новгороде…

– Ну, что замолчал? Говори! – поторопил Воловцов увальня. – Тебя за язык нужно тянуть?

– Ну, а что говорить-то, – почесал себя в районе груди Громыхайло. – В прошлом годе он в Казань приезжал к своей родне, вот мы с ним и свиделись, вот он и рассказал…

– О чем рассказал-то? – начал потихоньку терять терпение судебный следователь Воловцов.

– Так о винтовке и рассказал, – глянул на коллежского советника как на несмышленого пацана Ферапонт Громыхайло. – Из нее в Нижнем Новгороде четверых человек завалили. Пули там такие же нашли, как вот эта, – ткнул полицейский надзиратель пальцем в фотографическую карточку шестигранной пули в деле коллежского регистратора Кержакова.

– И что это за винтовка? – напрягся и весь обратился во внимание Иван Федорович, поскольку вот-вот готов был разрешиться один из самых важных вопросов в деле о трех убийствах. – Размеры этой винтовки, как она выглядит? И вообще откуда она взялась? Кто ее изготовил?

– А винтовка это такая… – тут Громыхайло выдержал паузу, дабы придать последующей информации особую значимость. – Сказывали, изобрел ее какой-то аглицкий инженер по фамилии Витворт еще лет пятьдесят назад, – начал отвечать на вопрос судебного следователя Ферапонт Громыхайло. – Ну, что, винтовка как винтовка, только ствол ее имел шестигранную нарезку. И пуля, стало быть, тоже была шестигранной. Это, как сказывал мне Герка Шилохвостов, повышало точность и дальность выстрела. И пуля могла лететь аж дальше версты…

– Ну, за версту²⁰ не разглядишь, в кого стрелять, – резонно заметил Ступин. – Да и за полверсты ничего не углядишь.

– А вот и углядишь, – не согласился с товарищем Ферапонт Громыхайло. – В Нижнем одного промышленника убили аж с расстояния трехсот пятидесяти саженей²¹. Потому как винтовка эта была с ружейным телескопом, – разговорился наконец Громыхайло. – Это такая трубка с линзами, уменьшающими расстояние в несколько раз. Крепится она на верхушке ствола. Смотришь в эту трубку, и цель как на ладони. Даже если расстояние до цели – верста…

– А сама винтовка, она какую длину имеет? – поинтересовался Иван Федорович.

– Сказывали, где-то четыре фута²², – последовал ответ.

– Благодарю вас за ценнейшую информацию, Ферапонт Ильич. – Иван Воловцов был искренен как никогда, поскольку после сказанного полицейским надзирателем Громыхайло многое или, по крайней мере, кое-что в делах Кержакова и Вязникова прояснилось. – Так значит, наш стрелок год назад отметился в Нижнем Новгороде?

– Так точно. – Ферапонт Громыхайло был доволен, что оказался полезен коллежскому советнику из Москвы. – Вероятно, его там как-то спугнули, вот он и подался к нам в Казань.

– Возможно, что так оно и произошло, – раздумчиво произнес Воловцов и вновь углубился в чтение папки с делом купца Вязникова.

* * *

После того как полицейские надзиратели прочитали все бумаги из папки с делом коллежского регистратора Кержакова, Иван Федорович передал им папку с бумагами, составленными в результате предварительного расследования убийства купца Вязникова, а сам принялся читать дело ротного командира 54-й пехотной резервной бригады штабс-капитана Леонида Мартыновича Алябьева.

Леонид Мартынович родился в городке Нерехте на берегу одноименной реки в Костромской губернии в семье мелкого чиновника, и в феврале 1904 года ему шел тридцать второй год. После окончания гимназии в Костроме юноша поступил на двухгодичные курсы Московского пехотного юнкерского училища, по окончании которого получает назначение в Казанский военный округ.

В Казани Алябьев начал службу подпрапорщиком в 54-й пехотной резервной бригаде генерал-майора Шелковникова в двести четырнадцатом резервном полку под командованием полковника Шлюповича и вскоре был произведен в офицерский чин. Годом ранее Алябьев дослужился до должности ротного командира и чина штабс-капитана. В воскресный день двадцать первого февраля Леонид Мартынович был убит выстрелом в голову в городском саду «Черное озеро», где он всякое воскресенье в полдень прогуливался со своей невестой Софьей Владимировной Радкевич, дворянкой белорусского происхождения. Пуля – та самая, длинная и узкая, с шестигранным донцем – настигла штабс-капитана Альбьева, когда они с невестой стояли, прижавшись друг к другу, у мраморной чаши фонтана в центре Черноозерского сада. Череп жертвы был пробит насквозь, и пуля, которую не сразу и отыскали, застряла в спинке деревянной обледенелой скамейки, что стояла напротив фонтана. Свидетелем случившегося происшествия стал Александр Юрьевич Павловский, приват-доцент Императорского Казанского университета, видевший у фонтана в Черноозерском саду эту влюбленную парочку. Он-то и показывал, что вначале замертво упал военный с простреленной головой. А вслед за ним, буквально по прошествии двух-трех секунд, рухнула в притоптанный снег и барышня, лишившись от увиденного зрелища чувств, что немудрено…

Городской сад «Черное озеро» находился в низине, меж Правой и Левой Черноозерскими улицами. Правая Черноозерская была улицей «верхнего» города, и с нее лучше просматривался городской сад. Однако, как удалось выяснить, сообразуясь с полетом пули, выстрел был произведен с чердака двухэтажного здания доходного дома купчихи Гордеевой по улице Левой Черноозерской, находящегося аккурат против сада саженях в восьмидесяти. И опять-таки никто не заприметил стрелка, то бишь человека с длинной котомкой в руках или за плечами (ведь в чем-то надо же было переносить винтовку). Из чего напрашивался однозначный вывод: стрелок многоопытен и дело свое знает, как примерный ученик знает таблицу умножения.

Прочитав еще два последних показания из папки, Иван Федорович передал ее для прочтения полицейским надзирателям, а сам невольно углубился в размышления…

Как стрелку удается оставаться незамеченным с винтовкой длиною четыре фута? Может, она как-то складывается? Или отстегивается приклад? Но все равно нужен какой-то чехол, коробка или футляр, в котором стрелок должен переносить винтовку. Даже если приклад как-то складывается, ствол с казенником наверняка достигают длины двух с половиной или даже трех футов. Да еще ружейный телескоп… Все это надо в чем-то переносить. И это что-то – явно немалое по размерам – не может быть незаметным…

Иван Воловцов достал памятную книжку и под пятым номером записал:

5. Искать свидетелей по всем трем делам, не видел ли кто человека, который переносил футляр длинною три фута или чуток поменьше.

Еще одно: почему никто не слышал выстрела, даже если он был произведен с не столь далекого расстояния, как в последнем случае со штабс-капитаном Алябьевым? Ведь должен же быть звук стрельбы! Может, стрелок пользуется каким-то устройством, заглушающим ее звук?

Так в памятной книжке появилась еще одна запись:

6. Найти специалиста-оружейника и расспросить его о возможных устройствах, глушащих звук выстрела.

Немного подумав, Иван Федорович написал под цифрой семь:

7. Вновь опросить приват-доцента Павловского и невесту Алябьева Софью Радкевич, потому как написанное – это одно, а вживую услышанное – другое.

Словом, занять приданных ему двух полицейских надзирателей и заняться самому было чем…

Глава 5
Первые результаты расследования

Список первоочередных необходимых дел получился следующий:

1. Проверить, кого ревизировал за последние полгода Кержаков.

2. Узнать больше о винтовке Витворта.

3. Понять, кто более всего потерял бы и кто был больше всех недоволен строительством вальцовой мельницы купца Вязникова.

4. Выяснить, не носило ли убийство купца Вязникова бытового характера: из-за женщины, денег и прочее.

5. Искать свидетелей по всем трем делам, не видел ли кто человека, который переносил футляр длинною три фута или чуть поменьше.

6. Найти специалиста-оружейника и расспросить его о возможных устройствах, глушащих звук выстрела.

7. Вновь опросить приват-доцента Павловского и невесту убитого Алябьева Софью Радкевич, потому как написанное – это хорошо, а вживую услышанное – лучше.

Когда полицейские надзиратели Громыхайло и Ступин ознакомились со всеми тремя делами, Иван Федорович начал ставить им задачи. Ведь, помимо обязанностей по надзору за соблюдением правил общественного благоустройства и благочиния, полицейский надзиратель должен быть в курсе всего, что происходит в его околотке или на вверенном ему участке. И немедля пресекать любые противуправные деяния, направленные как супротив устоев государства, так и против личности и ее имущества. Также в ответственность полицейских надзирателей входило принятие на себя обязанностей по дознанию, розыску и задержанию подозреваемых в совершении преступных деяний, ежели на то имелась прямая необходимость. С приездом судебного следователя по особо важным делам коллежского советника Воловцова таковая обязанность у них явственно обозначилась.

Узнать, кого именно за последние полгода ревизировал помощник асессора Губернской казенной палаты коллежский регистратор Ефим Феоктистович Кержаков, было поручено полицейскому надзирателю Громыхайло. Ему же Иван Федорович велел – коли он уже многое знал – собрать как можно больше информации о винтовке английского инженера Витворта.

Полицейский надзиратель Ступин получил от Воловцова задание провести разыскные действия, касающиеся купца второй гильдии Вязникова: выяснить, кому была выгодна смерть купца и кому он со своей мельницей рушил планы, а может, и саму жизнь. Ведь появление такого рода конкурента могло кого-то расстроить, а то и вовсе разорить! И еще Ступину надлежало проверить бытовую версию убийства Вязникова: не замешана ли здесь женщина, денежный долг или какая-то корысть.

Сам же Иван Федорович занялся покуда опросами свидетелей убийства штабс-капитана Алябьева и поиском специалиста, что-либо знающего об устройствах, заглушающих звук выстрела, ежели таковые имеются. В общем, было роздано «всем сестрам по серьгам». С вопросом об оружейнике-специалисте Иван Федорович пришел в полицейское Управление к полицеймейстеру Панфилову и без обиняков попросил содействия.

Начальник полиции Казанской губернии внимательно выслушал судебного следователя по особо важным делам, после чего крутанул пальцем пышные усы и изрек в некоторой задумчивости:

– Очень рад, что вы так усердно взялись за дело. Теперь понимаю, насколько оно непростое… Кажется, я знаю, кто вам нужен. Зайдите ко мне завтра поутру, и я вам уже точно назову его имя.

Иван Федорович поблагодарил полицеймейстера и отправился в университет, благо он находился на той же улице Воскресенской, правда, в самом ее конце. Приват-доцента Павловского он нашел на кафедре чистой математики. Александр Юрьевич вел спор с каким-то бородатым профессором о гиперболическом пространстве, о теоремах тригонометрического ряда, в которых Иван Федорович Воловцов ни черта не смыслил. Дождавшись секундной заминки в споре – как известно, перебивать спорящих, значит, навлечь на себя неудовольствие обеих сторон, – судебный следователь по особо важным делам представился и произнес, обращаясь к приват-доценту:

– Я могу с вами переговорить, Александр Юрьевич?

Бородатый профессор, очевидно, успев немного остыть от затяжного спора, деликатно отошел в сторонку, сел за большой стол и занялся какими-то бумагами с чертежами. Приват-доцент Павловский смерил Воловцова слегка настороженным взглядом, безэмоционально пожал плечами и буркнул:

– Говорите… Только я вашим уже все рассказал. Мне как бы нечего уже добавить.

– И все же уделите мне несколько минут, – вежливо настоял на своем Иван Федорович.

– Хорошо, спрашивайте, – снова пожал плечами приват-доцент и вопросительно уставился на Воловцова.

– Насколько мне известно, вы явились свидетелем убийства штабс-капитана Алябьева в Черноозерском саду, – начал опрос Иван Федорович. – Расскажите, что вы видели.

– Ну, право, что тут рассказывать…

– Как – что? – подивился Иван Воловцов, искренне поразившись фразе Павловского. – Все же произошло убийство человека! Офицера! Это ведь не кража какого-то замерзшего яблока на базаре. Или для вас убийство – явление рядового характера? Вам просто не до того! Вы, так сказать, находитесь во всех этих бесконечных прямых и непрерывных математических функциях.

– Ну, конечно же, это не так, – виновато протянул приват-доцент, осознав, что брякнул, не подумав. – Это просто ни в какие рамки не…

– Что вы делали в саду в тот день и час? – перебил Павловского Иван Федорович, не пожелав выслушивать до конца неискренние оправдания собеседника.

– Просто прогуливался, – как-то неуверенно ответил приват-доцент, что не ускользнуло от внимательного взгляда судебного следователя. – Хотелось после лекции немного подышать свежим воздухом.

Воловцов изучающе посмотрел на Павловского. Приват-доцент все меньше и меньше нравился судебному следователю. А вернее, все больше и больше не нравился…

– Вы прогуливались, что произошло дальше? – прервал затянувшееся молчание Иван Федорович.

– Потом я обратил внимание на парочку, – не сразу, будто припоминая что-то, ответил Александр Юрьевич. – Молодые люди стояли около замерзшего фонтана. Он был военный, офицер. Она – девушка двадцати трех лет…

– Откуда вы знаете, что девушке было двадцать три года? – быстро спросил Воловцов.

– Я только предположил, – глядя мимо собеседника, промолвил приват-доцент.

– Это было сказано вами без тени сомнения и на предположение отнюдь не походило, – пытливо глянув на Павловского, произнес Иван Федорович. Заметив крайнее смущение на лице приват-доцента, решил продолжить опрос, отметив про себя следующее: а не были ли знакомы этот приват-доцент Павловский и невеста штабс-капитана Алябьева Софья Радкевич? – Хорошо, продолжайте…

– Они стояли почти вплотную друг к другу, и тут офицер неожиданно упал. Я прогуливался неподалеку от фонтана и видел, как на месте его правого глаза появилась черная дыра, и он упал на снег. А через малое время, вскрикнув, упала на снег и барышня, что была рядом с офицером. Я не мог оставаться на месте, подбежал и…

Александр Павловский замолчал. От нахлынувшего вдруг на него волнения ему стало затруднительно говорить. Он прерывисто задышал, приоткрывая рот, как происходит с рыбой, выброшенной на берег.

– Простите, как зовут девушку, что потеряла сознание? – спросил вдруг Воловцов, отчего приват-доцент заметно напрягся и ответил срывающимся голосом:

– Не знаю.

– А мне кажется, что вы эту девушку очень даже хорошо знаете, – с железными нотками в голосе промолвил Иван Федорович.

– Откуда же мне ее знать? – попытался взять себя в руки Александр Юрьевич.

– Будет для вас лучше, если вы расскажете мне всю правду, – голосом, не терпящим возражений, сухо произнес коллежский советник Воловцов. – Я ведь все равно узнаю, что со свидетельницей убийства штабс-капитана Алябьева Софьей Радкевич вы хорошо знакомы и, возможно, вас связывали с ней какие-то личные отношения. Вас же, Александр Юрьевич, за ложные показания могут привлечь к ответственности, в том числе и к казематному заключению. Вы сейчас этого добиваетесь? – добавил судебный следователь и внимательно посмотрел приват-доценту в глаза.

– Н-н-нет, – с явным испугом произнес Павловский.

– Тогда, будьте добры, говорите всю правду! – почти гаркнул на приват-доцента Иван Федорович.

– Да… Не стану скрывать, я знаком с Софьей. Когда-то она была моей невестой, а потом как-то все у нас разладилось.

– И она сделалась невестой штабс-капитана Алябьева… – закончил за Александра Юрьевича Воловцов.

– Да…

– Так, может, это не так уж и плохо? – в задумчивости произнес Иван Федорович. – Конкретно для вас… И возможно даже, что вам повезло. Ибо зачем вам такая невеста, которая уходит к другому? Нет, вам точно повезло.

Приват-доцент угрюмо молчал. Вряд ли он считал, что ему повезло, когда его девушка сделалась невестою другого. А вот у судебного следователя Воловцова появилась новая версия. Не очень, правда, убедительная, но все же имеющая место… А может, это приват-доцент убил штабс-капитана Алябьева? В качестве мести за то, что тот увел его девушку? Не сам, разумеется, убил, а попросил об услуге кого-то третьего, заплатив немалые деньги. И в саду «Черное озеро» в полдень двадцать первого февраля Павловский прогуливался вовсе не случайно: хотел воочию убедиться в смерти соперника. Вот вам и бытовая версия, причем с участием дамы. И это предположение (хочешь не хочешь), а все же надлежит отработать…

– Итак, вы подбежали и… что произошло дальше? – вернулся Иван Федорович уже к допросу Павловского, потому как он из стороннего свидетеля превратился в подозреваемого.

– Софья без чувств лежала не снегу, – продолжил свой рассказ Александр Юрьевич. – Я похлопал ее по щекам, и она стала приходить в себя. А рядом с ней лежал этот… Алябьев. Мертвый. А вокруг его головы кровь.

– Что ж, господин Павловский, – немного помолчав, произнес Иван Воловцов. – Увы, но я вынужден вас задержать.

– За что? – воскликнул Александр Юрьевич так громко, что находящийся в одной комнате с ними бородатый профессор вздрогнул и выронил из рук листы бумаги, веером рассыпавшиеся по полу.

– Вы подозреваетесь в убийстве штабс-капитана Алябьева, произошедшем в городском саду «Черное озеро»… Вернее, в организации состоявшегося убийства, – поправился Иван Федорович. – Прошу вас одеться и проследовать со мной.

– А если я не пойду? – с вызовом посмотрел на Воловцова приват-доцент Павловский.

– Тогда я буду вынужден применить к вам силу, – посмотрел прямо в глаза подозреваемому судебный следователь. – Или вызову сюда городового. Желаете убедиться в правдивости моих слов?

Александр Павловский опустил голову, затем принялся одеваться, бросая косые взгляды в сторону Воловцова…

– А как же студенты? А потом у меня через полчаса должна состояться лекция, – растерянно произнес приват-доцента Павловский. – Как же мне быть в таком случае?

– Я вас подменю, Александр Юрьевич, – проявляя сочувствие, с готовностью откликнулся бородатый профессор. – И о студентах ваших позабочусь. Простите, что вмешался… Надеюсь, что ваше задержание ненадолго.

– Следствие покажет, – хмуро сообщил Воловцев. – А теперь на выход, господин Павловский!

Полицеймейстера Панфилова в управлении не оказалось, и Воловцов передал поникшего приват-доцента помощнику полицеймейстера, который заверил Ивана Федоровича в том, что тому не следует беспокоиться о целостности и сохранности подозреваемого.

– Я его определю в одиночную камеру первой полицейской части. Она находится этажом ниже…

– Благодарю, я знаю, – отозвался судебный следователь по особо важным делам.

– Что мне передать господину полицеймейстеру? – поинтересовался помощник.

– Передайте ему мое почтение, – ответил Иван Федорович и покинул полицейское Управление.

* * *

Тем временем полицейский надзиратель Громыхайло продолжал листать протоколы ревизий (навынос ему такие материалы, конечно же, не предоставили, выделили для изучения лишь комнатушку без окон), что по поручению Общего присутствия Казенной палаты проводил коллежский регистратор Кержаков, исправляя обязанности заболевшего инфлюэнцей²³ асессора.

В них Ферапонт Ильич едва ли не на первых страницах обнаружил грубые нарушения.

Самым тщательным образом просмотрел парочку протоколов, где Ефим Феоктистович выявил финансовые нарушения, что Громыхайло также углядел свежим взглядом.

Ферапонт Ильич, будучи человеком исполнительным и дотошным, несмотря на свой простоватый вид, слыл предусмотрительным и тщательно фиксировал в свою памятную книжку все выявленные финансовые нарушения, махинации и злоупотребления, а также людей, с ними связанных как напрямую, так и косвенно.

Выполнив порученное дело, он сдал все документы и направился в гостиницу, где его уже поджидал Иван Воловцов.

Первые протокол и докладная записка помощника асессора Кержакова касались учета налогов, взимаемых со стеариново-мыловаренного завода и глицериновой фабрики, еще пару лет назад представляющей собой несколько цехов завода. Оба предприятия были расположены в одном большом здании в Старо-татарской слободе на Екатерининской улице близ городского озера, и владели ими Григорий Александрович Крестильников и его престарелый дядя Сергей Валентинович.

– Судя по всему, в России подобного завода нет, – докладывал по первому полученному заданию полицейский надзиратель Громыхайло. – Шутка ли, в прошлом девятьсот третьем годе завод и фабрика выдали без малого шестьсот тысяч пудов стеариновых и маргариновых свечей, да двести тысяч пудов мыла, да тридцать одну тысячу пудов олеина, да почти столько же пудов глицерина дистиллированного. И вся продукция заводская и фабричная – с пожалованным имперским гербом за достойное качество и за призовые места на международных ярмарках! Так вот, – перешел к главному Ферапонт Ильич. – Я хоть и не бухгалтер какой, и не учетчик, ибо навыков таковых имею немного и в экономических материях не столь сведущ, а все же кое-что заметил… А заприметил я, что по выкладкам Кержакова выходит, что стеариново-мыловаренный завод и глицериновая фабрика Крестильниковых уже не первый год недодают в казну налогов – как промыслового, что дает право вести промышленную деятельность, равно как и торгового, да еще и налога с прибыли. Много недодает! А прибыль у них – о-го-го какая!

– Еще что-то? – одобрительно посмотрел на полицейского надзирателя Иван Федорович.

– Так точно, – по-военному ответил Громыхайло. – Кержаков еще одну явную махинацию вскрыл. И это уже не уклонение от выплаты налогов, а крупное воровство казенных средств.

Воловцов вопросительно посмотрел на Ферапонта Ильича:

– Говорите.

– На нашем Пороховом заводе, – продолжил доклад Громыхайло, – помощник асессора Кержаков вскрыл воровство больших казенных сумм, коими распоряжается товарищ управляющего заводом подполковник Ираклий Георгиевич Коркия. Выкладки и расчеты Кержакова, с которыми я ознакомился, явно указывают на то, что хищения государевых денег не могли происходить без ведома господина подполковника. А может, и по его указке…

– Как именно происходили эти хищения? – заинтересованно спросил судебный следователь.

– К примеру, с 1901 года по январь нынешнего было отремонтировано восемь зданий рабочих цехов. Это по бумагам. А на деле – ни одного… В позапрошлом годе якобы построили три новых цеха. А на самом деле – всего один. Да и тот по сей день до ума не доведен и покуда не работает, поскольку пустует, а оборудование не завезено… По бумагам было закуплено одиннадцать горизонтальных прессов швейцарской фирмы «Сан-Георген», – продолжил рапортовать Ферапонт Ильич. – А на самом деле купили всего шесть. Ну, а сколь казенных денег разошлось по личным карманам в связи с переустройством завода, связанного с переходом на производство бездымного пороха, – так это только одному Богу известно… – такими словами закончил доклад полицейский надзиратель Ферапонт Громыхайло.

– Словом, поле деятельности для денежных махинаций обширное, – такое заключение сделал коллежский советник Воловцов, выслушав доклад Громыхайло.

– Так точно, ваше высокоблагородие, – снова по-военному ответил полицейский надзиратель, сделавший свою работу на отлично.

– Какие предположительно суммы, по-вашему, похищены на Пороховом заводе? – поинтересовался Иван Федорович.

– Точно ответить не смогу, – почесав себя в районе груди, ответил Ферапонт Громыхайло. – Полагаю, это десятки и десятки тысяч…

Судебному следователю Воловцову тоже захотелось почесать себе грудь. Так бывает: когда собеседник заикается, что-то и тебя заставляет заикаться. Когда он начинает чесаться, и тебя тянет почесаться. Но Иван Федорович сдержался, ибо поддаваться подобным вещам будет непростительная слабость, а то и глупость, что судебному следователю непозволительно. И вообще, ему положено вести себя чинно, как положено по статусу. А вот обратить внимание на этого управляющего Пороховым заводом Коркию надлежало непременно. Ведь мало того, что он воровал казенные деньги, – а как заказчиком, так и покупателем пороха являлось государство, потому как завод находился в ведении военного министерства, – так еще вполне мог быть и, скорее всего, был даже заинтересован, чтобы вскрывший это воровство коллежский регистратор Кержаков поскорее отдал бы богу душу. Однако с обличением Коркии в воровстве надлежало повременить, да и заниматься этим должны были местные власти. К тому же было не совсем понятно, почему полиция и прокуратура в этом деле медлили, имея на руках докладные записки Кержакова. Уж коли в них разобрался Ферапонт Громыхайло, то советникам Казанской губернской казенной палаты и губернскому казначею сделать определенные выводы по прочтении бумаг коллежского регистратора не составило бы никакого труда.

У Воловцова же задача была совсем иная: найти убийцу Ефима Феоктистовича Кержакова (ну и, конечно, купца Вязникова и офицера Алябьева). Для этого надлежало действовать обходными путями – собирать на подполковника Коркию компрометирующий его материал исподволь, дабы прийти к полному и безоговорочному убеждению, что именно он и убил коллежского регистратора Кержакова. Не сам, скорее всего. Кто-то ему в этом деле крепко помог. Найти этого помощника с его замечательной винтовкой было первейшей задачей судебного следователя Воловцова. Поэтому, внимательно выслушав полицейского надзирателя Громыхайло и малость подумав, Иван Федорович изрек:

– Ты начал это расследование, тебе и далее его вести. Что тебе надлежит делать… – Он осекся и, глянув на Громыхайло, спросил: – На «ты» можно?

– А то, – благодушно заулыбался Ферапонт Ильич, польщенный таковым обращением начальства. Начальство же обращается к подчиненным на «ты» всего в двух случаях. Первый – это когда к подчиненному нет никакого уважения, а есть явное безразличие и пренебрежение. И второй – это когда отношение у начальства к подчиненному уважительное и доброжелательное. И касаемо судебного следователя Воловцова это был как раз второй случай…

– Хорошо… Итак, что тебе надлежит сделать… – продолжил наставления коллежский советник Иван Воловцов. – Первое: приоденься так, как одеваются цеховые – двубортное темное пальто, мерлушковая шапка, чесанки с галошами… В общем, сам знаешь. Чего мне тебя учить? Твоя задача – найти друзей-приятелей среди рабочих, а лучше служащих Порохового завода, втереться к ним в доверие и порасспрашивать про товарища управляющего заводом подполковника Коркию: кто он такой, как к нему относятся на заводе, как живет-поживает да каков он есть как офицер и человек. И постараться разузнать про него все, что так или иначе может пригодиться в следственном расследовании: что предпочитает и кого любит, что ненавидит и кого именно не любит, женат ли, имеются ли дети, если есть, то сколько их. Есть ли любовница, кто ходит у него в друзьях; что он предпочитает – заливного поросенка или мясную скоблянку. Самого Коркию трогать покуда не будем. Побеседуем с ним только тогда, когда будем владеть информацией про него и его делишки. А информацию такую предоставишь нам ты… Понял, надеюсь? – выразительно глянул на полицейского надзирателя Воловцов.

– Да чего уж тут не понять? Конечно, понял, – ответствовал Громыхайло.

– Тогда – действуй! – так напутствовал Ферапонта Ильича Иван Федорович. – Да, а про винтовку этого английского инженера Витворта ты что-нибудь новое выяснил? – вспомнил он.

– Нет, не успел покамест, – последовал ответ. – Весь день с документами просидел в этой каморке.

– Хорошо, винтовкой я сам займусь. А ты – работай…

– Ну, так я пошел?

– Ступай…

Громыхайло вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Иван Федорович не без удовольствия почесал грудь. А вообще, было от чего почесаться!

* * *

Полицейский надзиратель Ступин, получивший от судебного следователя Воловцова задание провести разыскные действия касательно случившейся одиннадцатого февраля сего года смерти купца второй гильдии Андрея Семеновича Вязникова, докладывал о своих результатах после того, как отчитался Громыхайло.

– Мне удалось поговорить со многими людьми, которые знали Вязникова. Все отзываются о нем исключительно с положительной стороны. Очень деятельный был малый, активный. Совершенно не конфликтный. Поэтому могу сказать сразу, на этой почве никаких разногласий у него ни с кем не имелось. Умел ладить с людьми. Займов у него не было. Других обязательств тоже за ним не числилось. Никаких денежных притязаний! Вообще, он аккуратен был с деньгами.

– Может, ему кто-то должен был? – предположил Воловцов. – Знаете, как оно бывает… Кто-то займет крупную сумму, а отдавать не хочет, вот и убивает своего займодателя.

– Скупым он не был. Давал своим рабочим небольшие суммы. Кто-то родителя потеряет – поможет. Кто-то овдовеет – опять у него помощь просят. Но давал небольшие суммы, которые мог себе позволить и которые не жалко было потерять.

– Женщины на стороне имелись?

– Никаких женщин на стороне он не имел. Был верен своей супруге. Так что убили совершенно по другим причинам.

– По каким же таким причинам? – с большим вниманием настроился слушать доклад Ступина Иван Федорович.

Георгий Иванович внимательно и с уважением посмотрел на коллежского советника Воловцова:

– Ваши предположения оказались верны. Смерть купца Вязникова могла спасти кое-кого от разорения, причем полного и безоговорочного. Но для начала я хочу дать полный расклад, чтобы не показаться голословным и не дать повода сомневаться в моих словах…

– Именно такой подход меня и устраивает, – удовлетворенный подобным вступлением, изрек судебный следователь. Он любил, когда вопрос разрешался полностью, окончательно и навсегда. Тогда он считал задачу выполненной и переходил к решению следующей. – Могу ли я вас, любезный Георгий Иванович, называть на «ты»?

– Можете, – кивнул Ступин и приступил к собственно докладу. – Итак, в Казани и близ нее имеются несколько крупных мельниц и один мукомольный завод. Он принадлежал купцу Мамаеву. Находится в селе Богородское на реке Ноксе. Заводская мельница на паровой тяге. Больших оборотов завод не набрал, потому как построен всего год назад. В конце девятьсот третьего года Мамаев помер. И его жена выставила завод на торги. Так что конкурентами для купца Вязникова настоящие хозяева этого завода не являются… Еще имеются водяная мельница на реке Казанке купца Лохова и ветряная мельница купца Болдышева в конце Госпитальной улицы. Но они не в счет: и обороты малы, и мельницы слишком старые. На одной из них еще Пугачев в раскольничьей молельне поклоны бил. А вот хозяева водяной мельницы на Казанке недалече от кремля, что принадлежит Казанскому городскому обществу и сдается в аренду, вполне могли бы быть заинтересованы в том, чтобы вальцовая паровая мельница купца Вязникова никогда бы не заработала. В прошлом году сия мельница выдала четыреста шестьдесят тысяч пудов муки отличного качества! Поначалу я было стал грешить на арендаторов мельницы купцов Шамова и Оконишникова, – посмотрел на Ивана Федоровича Ступин. – Мельница у них водяная и, конечно, станет уступать паровой, когда та появится. Ведь паровая мельница может работать круглый год и не зависит от погодных условий, как ветряная, и от замерзания рек, как водяная. Но потом, – Георгий Иванович снова глянул на судебного следователя, – когда я начал более детально разбираться, то выяснил, что годовые обороты этой мельницы на Казанке около кремля вот уже лет как десять-двенадцать неуклонно падают. К примеру, восемь лет назад в год она выдавала семьсот пятьдесят тысяч пудов муки. Пять лет назад – без малого шестьсот тысяч пудов. И вот – только четыреста шестьдесят тысяч пудов в девятьсот третьем… И из ста рабочих на мельнице остались только сорок два. К тому же летом нынешнего года заканчивается двенадцатилетний срок аренды мельницы. Так что купцам Шамову и Оконишникову волноваться не о чем: с появлением новой вальцово-паровой мельницы на Дальнем Устье они ничего не теряют…

Тут полицейский надзиратель Ступин перевел дух и продолжил:

– Что касается нашего города, то снабжение его мукой обеспечивало пригородное село Савиново. Вернее, его водяная мельница на двадцать две поставы²⁴. Но мельница эта тоже сдается в аренду, потому как принадлежит Казанской епархии, и заведует мельницей в настоящее время архиепископ Димитрий. Что он может быть убивцем – у меня язык не повернется такое сказать. Да и всем известна его непримиримая судебная тяжба с братством святителя Гурия Казанского по поводу растраты братством денежных средств. Словом, честнейший и благороднейший человек! Так бы я сказал…

Полицейский надзиратель Ступин снова немного помолчал, после чего продолжил:

– У нас осталась еще одна паровая крупчато-вальцовая мельница, лет десять назад построенная в селе Печищи Верхне-Услонской волости, что на правом берегу Волги аккурат против Казани. Она самая крупная во всей Казанской губернии. В позапрошлом году намолола один миллион шестьсот восемьдесят тысяч пудов зерна. Зерно сплавляется из Самарской и Саратовской губерний по Волге, можно сказать, прямо к воротам мельницы. Владеет ею торговый дом «Иван Подоконников и Сыновья». То есть это восьмидесятилетний Иван Подоконников и его сыновья Константин и Михаил Ивановичи возрастом соответственно сорок восемь и пятьдесят лет.

Сам основатель торгового дома – выходец из свияжских мещан-старообрядцев старо-поморского согласия – на ладан дышит. Того и гляди не сегодня завтра преставится. И управляют всеми делами «Торгового Дома» его сыновья Михаил и Константин. Михаил – гласный городской думы, член Губернского Попечительства детских приютов. Константин – член правления Казанского купеческого банка и член Казанского биржевого комитета. Год назад братья, с благословения отца, задумали поменять всю мельничную механику и получать из зерен ржи и пшеницы муку не трех сортов, как раньше, а шести. Это значило приобретение новой немецкой паровой машины, более мощной; замена транспортеров, бункеров, вальцового парка, камнеотборников и прочего мельничного оборудования. А поскольку семейные деньги все были в обороте, братья получили в Купеческом банке кредит в триста тысяч рублей под залог мельницы в Печищах – расстарался Константин Иванович. Не зря же он был членом правления Купеческого банка. Кредит предполагалось отдать в самое скорое время в надежде получить большую прибыль с мельницы после ее технического обновления. И тут возникает Вязников со своей паровой вальцовой мельницей близ пристаней на Дальнем Устье. С предполагаемым годовым помолом хоть и меньше (покуда), нежели у мельницы купцов Подоконниковых в Печищах, да тоже крепко за миллион пудов. Представляете, каково сделалось душевное состояние старика Подоконникова и обоих его сыновей, когда Вязников начал строиться? – глянул прямо в глаза Воловцову полицейский надзиратель Ступин. – С появлением мельницы Вязникова на Дальнем Устье с расценками помола ниже, нежели у Подоконниковых, последним никакой прибыли с мельницы не видать! Значит, отдать кредит вовремя, а может, и вообще отдать – не получится. И каким бы выгодным положением в Купеческом банке ни обладал Константин Иванович Подоконников, банковское правление – конечно, какое-то время потерпит и будет давать ему отсрочки – отберет рано или поздно мельницу в Печищах и продаст ее, сколько бы она в настоящий момент ни стоила, пусть даже и полмиллиона, за все те же триста тысяч рублей с набежавшими процентами. После чего у Подоконниковых не станет ни мельницы, ни денег… Они лишатся всего разом! А посему, – стал заканчивать свой обстоятельный доклад Георгий Иванович, – братья Михаил и Константин Подоконниковы и есть самые заинтересованные лица в скорейшем устранении купца Вязникова. Следовательно, они есть первые подозреваемые в его убийстве. Конечно, не своими руками…

Полицейский надзиратель выдохнул и посмотрел на судебного следователя Воловцова. Иван Федорович еще какое-то время переваривал услышанное, затем поднялся со стула, прошелся по номеру, для какой-то надобности подошел к окну и, вернувшись, произнес:

– Благодарю вас, Георгий Иванович, за превосходно проделанную работу. Теперь твоя задача такая, – Воловцов в упор посмотрел на Ступина, – собрать как можно больше информации про этих братьев Подоконниковых. Важно узнать про них все, включая, какие блюда они предпочитают на обед.

– Понял, будет исполнено, – последовал ответ.

– Не сомневаюсь, – ответил Иван Федорович и крепко пожал полицейскому надзирателю руку.

Глава 6
Этот загадочный стрелок-снайпер

В половине десятого утра следующего дня Иван Воловцов был, как оговорено было ранее, у полицеймейстера Панфилова.

– Я нашел человека, который может вам помочь, – пожав судебному следователю Воловцову руку, произнес Павел Борисович. – Его зовут Валентином Николаевичем Поздняковым. И проживает он…

Полицеймейстер взял карандаш и записал на листке бумаги адрес:

Кошачий переулок, дом 29 близ рынка на пересечении переулка с Нижне-Федоровской улицей. Вход по лестнице на второй этаж.

– Советую взять извозчика, – добавил Павел Борисович. – Хоть Кошачий переулок от нас и не столь далеко, да район там такой… не простой, следует признать. «Кошачка», она и есть «Кошачка». Как-то все руки до нее не доходят.

– Простите, как вы сказали? – поинтересовался Воловцов, услышав интересное слово.

– «Кошачка», – повторил полицеймейстер Панфилов. – Это место в городе такое… Иначе его как-то и не зовут!

– Благодарю. Я непременно возьму извозчика, – откланялся коллежский советник Воловцов и покинул кабинет полицеймейстера.

Извозчик будто его и поджидал – стоял метрах в пятнадцати от парадного входа. Иван Федорович сел в пролетку и назвал адрес.

– Вмиг домчим, не беспокойтесь, ваше высокоблагородие, – произнес извозчик и тронул поводья…

Весна еще не вступила в свои права, однако в воздухе, когда поехали «с ветерком», уже чувствовалось ее дуновение. Легкое, едва заметное, как надежда, которой вряд ли суждено сбыться…

Скоро каменные дома закончились, а вместе с ними и мощенная булыжником мостовая. Дорога пошла под горку, и дома потянулись сплошь деревянные, преимущественно одноэтажные, что жались друг к другу и, казалось, были готовы в любой час развалиться. Создавалось впечатление, будто завез извозчик судебного следователя в какую-то захудалую деревеньку, что стояла здесь, не меняясь, и сто, и двести лет назад.

– Приехали! – остановился возница возле двухэтажного деревянного дома недалеко от базарных лабазов. – С вас полтинничек, ваше высокоблагородие.

– Что так? – поинтересовался Иван Федорович, передавая извозчику пятьдесят копеек. – Везде по городу двугривенный берут.

– Так то по городу. А тут – «Кошачка»…

Взгляд Воловцова уперся в честнейшие глаза возницы. Крякнув от неудовольствия, Иван Федорович расплатился с кучером и спрыгнул с пролетки в смерзшую грязь.

* * *

Городской район, где находился Кошачий переулок и зовущийся в народе «Кошачкой», был и впрямь непростой. Строиться в этой слободке люди начали еще в начале шестнадцатого века, и, похоже, самостийно – уж слишком хаотично стояли строения, будто кто-то взял избы в жменю да и раскидал по полю. К семнадцатому-восемнадцатому векам зародились несколько улочек, овражных, наклонных и кривых, ниспадающих к прибрежной улице Нижне-Федоровской. Звались эти улочки так: Малая Казанская, Попова Гора, Нагорная, Пригонная Гора, Односторонка Верхне-Федоровской, Кошачий переулок ну и еще несколько проулков и тупичков безо всякого наименования. В каковые если и заберется какой-то нездешний человек по случаю или недоразумению, то выбраться ему обратно удастся далеко не сразу – поначалу придется поблуждать по закоулкам; помесить грязь по улицам; поспотыкаться в проходных дворах; мысленно, а то и не очень, обматерить захолустье, в которое забрел, а с ними саму слободку под названием Кошачка. Потому как тут сам черт ногу сломит…

С самого возникновения слободки как не было здесь канализации, так по сей день можно сказать, что и не существует (имеется в виду канализация, устроенная по уму и с толком, а не абы как, лишь бы оно стекало). Ассенизаторы с помойными бочками, куда откачивались нечистоты, не баловали жителей «Кошачки» своими визитами, наведывались крайне редко, поэтому запах испражнений здесь никогда не выветривался и особенно крепчал в летние месяцы.

Плюс ко всему прочему пищевые и иные отбросы; непросыхающие лужи-болотца и грязища непролазная особенно по осени и весне, – ну просто раздолье для полчищ крыс и мышей! За последние десятилетия грызунов расплодилось в местечке в столь превеликом множестве, что сладу с ними не стало никакого. Потому-то жители сей слободки принуждены были заводить кошек да котов, чтобы хоть как-то противостоять бесконечному нашествию грызунов.

Кошек здесь привечали, относились к ним бережно, а со временем, ввиду их большого количества, что сильно бросалось в глаза особенно людям не местным, слободку прозвали «Кошачкой».

* * *

Двухэтажный дом, возле которого остановился возница и высадил Ивана Федоровича Воловцова, тоже не смотрелся добротным и крепким. Хотя от прочих отличался наличием не одного, а двух этажей и стоял, не покосившись и не уйдя в землю на половину этажа, как большинство домишек слободки. Стоял дом на этом месте не менее пяти-семи десятков лет, и шатким его покуда назвать было нельзя. Проживали в нем две семьи. И входа было также два: один на первый этаж, другой – на второй.

Коллежский советник Воловцов вошел через незапертую калитку в палисадник, прошел мимо показавшихся из-под снега кустов крыжовника, поднялся по ступеням на второй этаж и постучал в обитую войлоком тяжелую дверь. Через краткое время дверь наполовину приоткрылась, и на Ивана Федоровича пытливо глянул человек в полосатом домашнем халате:

– Вы судебный следователь Воловцов? – поинтересовался он.

– Именно так, – ответил Иван Федорович. – А вы Валентин Николаевич?

– Все верно. Господин полицеймейстер говорил мне о вас. Прошу прощения за мой затрапезный вид… – несколько смущенно произнес человек в полосатом халате. – Не ждал вас так рано. Дремлю малость… Прошу!

Хозяин отошел от двери, пропуская Ивана Федоровича в квартиру. Несмотря на то что жилье оружейного знатока Позднякова находилось в слободке «Кошачка», оно было вполне городским: большая прихожая с зеркалом в рост, канапе с жесткими подлокотниками и мягкой обивкой; зала со столом и четырьмя стульями посередине, двумя диванами, креслами и толстым ковром на полу… Кухонька с обеденным столом и посудными шкафами и навесными шкафчиками, похожая скорее на буфетную. В дальнем углу залы – дверь. Скорее всего, в спальню.

Словом, вполне городская квартирка со всем, чему положено в таковой находиться…

– Прошу садиться, – предложил хозяин один из стульев. – Может, хотите что-то выпить или позавтракать?

– Я бы предпочел от всего отказаться и тотчас приступить к делу, – сказал Иван Федорович.

– Как вам будет угодно, – завязал поясок на распахнувшемся халате Валентин Николаевич. – Именно так вас и отрекомендовал мне Павел Борисович. Деловой. Строгий… Вас интересует дульнозарядная винтовка английского изобретателя Витворта и все, что с ней связано, я вас правильно понимаю? – усадив гостя за стол в зале, спросил Поздняков.

– Именно, – ответил Иван Федорович.

– В том числе ружейный телескоп и глушитель?

– А глушитель – это… – начал было судебный следователь, но ружейный знаток понял его правильно и продолжил за него:

– Глушитель – это подавитель звука, если хотите. То бишь устройство, заглушающее звук выстрела, – пояснил Валентин Николаевич и добавил: – Не совсем, конечно. С глушителем, к примеру, винтовочный выстрел напоминает хлопок, если стрелять на улице. А если выстрел производится в помещении, то звук будет похож на удар ладонью по деревянной поверхности… Ну, если хотите, на резкий удар молотка по толстой доске.

– Да, ружейный телескоп и глушитель меня тоже интересуют, – полностью обозначил свой интерес Воловцов.

– Одну минуточку, – произнес Поздняков. Он вышел из залы и вернулся с какими-то бумагами и чертежами. – Итак, извольте, – начал он. – Ровно пятьдесят лет назад, в 1854 году, английский изобретатель Джозеф Витворт запатентовал винтовку своей собственной конструкции со стволом, имеющим многоугольную шестигранную нарезку. Именно под такую нарезку были выполнены и пули для винтовки, что позволяло ей плотнее прилегать к стенкам ствола. А это, в свою очередь, увеличивало дальность и точность стрельбы, ибо траектория полета была более отлогая, нежели у прочих винтовок, заряжаемых как с дульной части, так и с казенной. Можно сказать, винтовка Витворта была первой снайперской винтовкой. Весила она чуть более восьми фунтов²⁵, длина ее равнялась двадцати восьми вершкам²⁶. Ствол длиной чуть более семнадцати вершков. Калибр пули этой винтовки – ноль целых четыреста пятьдесят одна тысячная дюйма.

– И какова дальность выстрела у этой винтовки? – поинтересовался Иван Федорович.

Валентин Николаевич заглянул в бумаги.

– Дальность выстрела – тысяча восемьсот ярдов, – с явным восторгом произнес он. – Это семьсот семьдесят саженей или – шутка сказать – полторы версты!

– Неплохо, – был вынужден признать судебный следователь. – Но как увидеть на таком расстоянии цель и точное место, куда следует отправить пулю? – задал вполне резонный вопрос Воловцов.

– Для этого и необходим телескопический прицел, – глянул на гостя Валентин Николаевич. – Без него снайперской винтовки как таковой, можно сказать, и не существует. И винтовки Витворта для стрелков-снайперов такими прицелами как раз и оснащались. Сначала прицелы эти были длиною как ствол винтовки или даже длиннее, – начал рассказывать оружейный знаток. – Крепился прибор либо сверху ствола, либо сбоку. Потом винтовки Витворта стали оснащаться четырнадцатидюймовым двукратным телескопическим прицелом Девидсона, тоже англичанина. Затем телескопический прицел сделался четырехкратным, стал короче, и появилась возможность установки прицельной сетки. Что повышало точность выстрела многократно. Именно из винтовки Витворта с таким вот прицелом во время Гражданской войны в Североамериканских Соединенных Штатах было убито несколько генералов с обеих сторон. В частности, с расстояния около восьмисот ярдов, это где-то триста сорок три сажени, – уточнил Поздняков с нотками гордости в голосе, как если бы сам производил выстрел, – был убит в мае тысяча восемьсот шестьдесят четверного года генерал-майор Седжвик, руководивший установкой артиллерийских орудий на позиции. Пуля попала ему аккурат в левый глаз и вырвала из затылочной части головы кусок черепа размером с половину ладони. Я слышал, что винтовка из которой был убит этот заслуженный генерал, находится где-то у нас, в России. Но я ее не видел, – немного виновато добавил Валентин Николаевич. – Кстати, из винтовки Витворта стреляли в американского президента Авраама Линкольна под Вашингтоном. Пуля чуть не задела ухо президента и наповал убила стоящего за ним доктора.

– А что это за устройства такие, глушащие звук выстрела? – поинтересовался Иван Федорович.

– Вы про глушители?

– Да, – кивнул Воловцов.

– Извольте… Устройства, глушащие звук выстрела и гасящие пламя пороховых газов, появились в первой половине девяностых годов прошлого столетия. Серийно стали производиться в Америке с девятьсот второго года и разошлись по всему миру. Устройство это довольно простое. – Поздняков пододвинул ближе к Ивану Федоровичу бумаги с чертежами, полагая, что они помогут судебному следователю лучше вникнуть в то, о чем он сейчас говорил. – Вот, смотрите: пустотелый стальной цилиндр с одной или несколькими камерами внутри. Они отводят отработанные пороховые газы, которые выходят наружу уже с меньшим давлением и температурой. Потому и звук выстрела много глуше, и саженей за двадцать практически неслышим. Крепится глушитель к концу ствола по резьбе, специально для этого нарезанной, или при помощи цангового крепления…

Собственно, после посещения оружейного мастера Ивану Федоровичу стало понятно, почему свидетели не услышали звук выстрелов и каким образом стрелку удалось на длинном расстоянии застрелить троих несчастных. Когда Воловцов уже покидал «Кошачку», он был твердо убежден, что имеет дело с опытным стрелком-снайпером, пользующимся дальнобойной винтовкой Витворта с телескопическим четырехкратным (а может, и больше) прицелом и американским глушителем. Личность стрелка оставалась неизвестной. Значит, покуда Громыхайло и Ступин не принесли новой информации, следует отталкиваться от снайперской винтовки и искать свидетелей по всем трем делам. И первый вопрос, который следовало задать: не видел ли кто человека, который переносил чехол или футляр длиною около трех футов. Быть такого не может, чтобы никто его не видел! Что касается списка первоочередных задач, то из него можно исключить номера с первого по четвертый и шестой. И немедля опросить Софью Радкевич, бывшую невесту штабс-капитана Алябьева!