Kitabı oxu: «Смерть с твоим лицом»

© Сухов Е., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Часть I. Дело с изюминкой

Глава 1. Разговор с подполковником Фризиным. 1948 год, вторая половина декабря

Этот декабрьский пасмурный день выдался изрядно холодным. Свинцовое мрачное небо затянула густая стая перистых облаков, через которые слабо проникал солнечный свет, что лишь усиливало стужу и сырость. Радовало лишь отсутствие сильного ветра, столь типичного для этого времени года.

Фрунзик Рубенович Казарян (начальник отдела снабжения республиканского треста Главного управления хлебопекарной промышленности «Росглавхлеб») еще с утра почувствовал себя скверно. В горле першило, глотать становилось трудно; временами накатывала слабость и донимал стылый озноб, отсутствовало всякое желание общаться с кем-либо, а потому большую часть времени Фрунзик Рубенович провел в кабинете, сидя в кресле, – отменил все запланированные встречи. К обеду болезненные ощущения резко усилились: невыносимо разболелась голова, а в глазных орбитах так сдавливало, как будто кто-то неведомый, поселившийся в его черепной коробке, всерьез надеялся выдавить ему изнутри глазные яблоки. Временами свет перед ним мерк и он видел перед собой лишь размытые образы.

Во втором часу дня товарищ Казарян, сказавшись больным, отправился домой. Новенькая «Победа» (всего-то месяца полтора назад полученная в числе трех в распоряжение треста) довезла его до трехэтажного желтого дома на улице Гоголя близ Лядского сада, в котором он проживал последние три года, что составляло предмет его тайной гордости. Этот дом был одним из красивейших в городе – с высокими окнами, выполненный в стиле модерн, с обилием декоративных элементов и с богатой лепниной, – и разительным образом отличался от зданий, стоявших по соседству. До революции строение принадлежало богатому казанскому купцу Чукашеву, владевшему в городе несколькими магазинами. Здание использовалось как доходный дом: на первом этаже размещалась аптека Шварца (самая именитая в городе), а квартиры на втором этаже сдавались состоятельным людям (место красивое, рядом Лядской садик, до центра рукой подать).

Отпустив машину, Казарян направился к аптеке, чтобы купить медикаменты, но аптека закрылась на обеденное время. Посетовав на неудачу, тяжело ступая, он вошел в дом через парадный вход и стал подниматься по винтовой лестнице на второй этаж, придерживаясь за металлические перила. Поднявшись на лестничную площадку, он открыл дверь своим ключом и вошел в прихожую размером с волейбольную площадку.

Фрунзику Рубеновичу досталась лучшая квартира в доме, она выигрывала не только своей огромной площадью (что само по себе приятно), но еще и внутренней отделкой. В каждой комнате стояли изразцовые печи небесного и светло-зеленого цветов, архитектурная керамика на каминах выполнялась вручную. На квартиру претендовали три человека из администрации республики, и Казаряну пришлось расстаться с крупной суммой, чтобы окончательное решение было принято в его пользу.

За вестибюлем располагались три комнаты. Из огромного зала имелся выход на балкончик, откуда открывался великолепный вид на Лядской сад, а еще имелись кухня, туалет, а также ванная комната, о чем могло только мечтать большинство жителей Казани. Так что о потраченных деньгах жалеть не стоило, они уже окупились многократно.

Фрунзик Рубенович снял пальто, сунул ступни в мягкие тапочки и направился на кухню, чтобы поставить на плиту чайник. При острой простуде он всегда заваривал крепкий индийский чай, после чего маленькими глотками проглатывал раскаленную жидкость и заедал ее липовым медом. Обычно народное средство помогало, он очень надеялся, что и в этот раз чай принесет ему облегчение. Уже проходя мимо зала, он через неплотно затворенные двери вдруг услышал какой-то неясный шум, напоминающий не то легкий шорох переворачиваемых страниц, не то сминание или разрывание бумаги.

– Марине, это ты уже пришла? – удивленно произнес он и, распахнув дверь, вошел в просторный зал. То, что он увидел, заставило оцепенеть. Стол, стоявший прежде посередине комнаты, теперь валялся опрокинутым и с открученными ножками, а в открытых ящиках комода неспешно и как-то очень по-хозяйски копошился… не кто иной, как он сам! Что за наваждение! Фигура, плечи, профиль с хищным носом – все было его! Даже родинка на подбородке! Казарян на секунду зажмурился, стараясь избавиться от видения, но оно никуда не пропадало. Не мог же он сойти с ума во время простуды!

Фрунзик Рубенович, приоткрыв от удивления рот, непроизвольно сделал шаг вперед, чтобы понять, в чем тут дело, и в этот момент неизвестный, интересовавшийся содержимым его комода, мгновенно выхватил из наружного кармана пиджака пистолет и нажал на спусковой крючок. Гулко прозвучал выстрел. Пуля вошла в левую сторону груди Казаряна, и он молча с громким стуком упал на паркет. Его крупные, слегка навыкате темно-карие глаза немигающе и удивленно взирали в потолок. Он умер, не успев понять, что же произошло…

* * *

Виталий Викторович, достав из ящика несколько чистых листов бумаги, принялся писать еженедельный отчет. Следовало отразить статистику преступлений и правонарушений за последние дни, которая совсем не радовала. С отменой смертной казни в мае 1947 года криминогенная ситуация в городе резко ухудшилась. Особенно часто стали использовать огнестрельное оружие, которое привозили с фронта с собой фронтовики: кто в качестве сувенира, а кто для осуществления преступных замыслов. В рост пошли разбойные нападения, грабежи, квартирные кражи. Следовало принимать чрезвычайные меры, которые могли бы сбить волну преступности.

На письменном столе нетерпеливо задребезжал телефон. Отложив в сторону ручку, майор Щелкунов поднял трубку и произнес:

– Слушаю.

– Виталий, давай зайди ко мне, – услышал он голос начальника уголовного розыска города подполковника Фризина.

– Есть, – ответил Виталий Викторович.

Сложив исписанные листы в стопку, Щелкунов открыл сейф, положил их на полку, после чего закрыл дверцу и вышел из кабинета.

Когда Виталий Викторович вошел в кабинет Фризина, тот сидел за столом и смотрел на него с некоторой тревогой, что никак не вязалось с жестковатым и отнюдь не сентиментальным характером Абрама Борисовича.

– Что случилось? – поинтересовался майор Щелкунов, пытаясь понять, что означает взгляд начальства.

– Убийство, – посмотрел в сторону подполковник Фризин, что еще больше насторожило Виталия Викторовича.

– Что именно произошло? Разбой, налет? – стал задавать уточняющие вопросы майор Щелкунов. – Вооруженное нападение? Орудовала банда или одиночка?

– Не думаю, что банда, – в некоторой задумчивости произнес начальник уголовного розыска, обратив наконец взор на начальника отдела по борьбе с бандитизмом. – Как мне тут доложили, в собственной квартире час назад убили начальника отдела снабжения республиканского треста Главного управления хлебопекарной промышленности «Росглавхлеб» Казаряна.

– Абрам Борисович, а почему ты меня дергаешь? – хмуро посмотрел майор Щелкунов на своего непосредственного начальника. – Это дело, скорее, надо обэхаэсникам передавать. Это их прерогатива, вот пусть они и копают… Наверняка здесь без воровства не обошлось. А потом, одна квартира Казаряна чего стоит! Как он ее получил? За какие такие заслуги? А у меня сейчас забот – во! – резанул ладонью себе по горлу Виталий Викторович.

Поднявшись, подполковник Фризин подошел к окну. Некоторое время он всматривался в сад «Черное озеро», засыпанный снегом, а потом, повернувшись, произнес:

– Уже не первый год живу в Казани, а все никак не могу привыкнуть к этим холодам. В Одессе сейчас минус три градуса, а тут у вас под минус тридцать будет! Похоже, что в Казани люди позакаленнее будут, некоторые даже шапок не надевают… Как-то решил пешком пройтись, и смотрю – на трамвайной остановке дядька крупный стоит, женщину какую-то провожает. А на нем всего-то одна рубашка и ворот до самого пуза расстегнут. Вроде бы и не пьяный… И от всей его фигуры пар по сторонам расходится. У меня уши от лютого холода замерзли, а ему хоть бы что! Простоял он так минут пятнадцать! Дождался трамвая, посадил свою барышню, помахал ей ручкой, закурил папироску и не спеша к дому потопал.

– Абрам Борисович, ведь именно с Поля Ершова Сибирь начинается. Еще до революции у въезда в город стояла высокая арка, сложенная из красного кирпича, а наверху этой арки было написано «Сибирь», – уточнил майор Щелкунов.

Биография у подполковника Фризина была самая что ни на есть революционная. Его отец, профессиональный революционер, за свою деятельность был сослан на каторгу в Сибирь. После Октябрьской революции отец вернулся совершенно больным и, промучившись четыре года, умер от чахотки в Кривом Роге, откуда был родом; не прошло и трех месяцев, как следом за ним отправилась и матушка.

Абрам с братом и еще двумя сестрами воспитывался в детской колонии Юзовки, и когда ему минуло десять лет, он выпустился из приюта. Некоторое время Абрам работал у кулака, дальше коногоном на шахте в городе Сталин¹, длительное время трудился строителем в Луганске. В 1930 году по комсомольской путевке его направили в уголовный розыск Одессы. В этом же году Фризин принимал участие в разгроме банды Яшки Корейца в одесских катакомбах. Отметив сметливость молодого комсомольца, Абрама Фризина командировали в Зиновьевск² в качестве оперуполномоченного для внедрения в одну из самых дерзких банд города «Черные маски». Не единожды Абрам Борисович находился на грани разоблачения, и только смекалка, пытливый ум и невероятное хладнокровие позволили ему избежать жестокой расправы.

После удачно проведенной операции Фризина назначили уполномоченным отдела уголовного розыска Кривого Рога. Вскоре состоялся его перевод в Днепродзержинск на должность старшего оперуполномоченного. А с началом войны Абрама Борисовича направили начальником оперативного отряда на Северный Кавказ, где он принимал участие в ликвидации банд, орудовавших в тылу войск Северо-Кавказского фронта. В начале 1943 года Фризина, как особо опытного сотрудника, командировали в НКВД ТАССР на должность начальника отдела по борьбе с хищениями социалистической собственности в Казани. Через четыре года он вновь пошел на повышение, уже в качестве начальника уголовного розыска города Казани.

Повернувшись к майору Щелкунову, продолжавшему простаивать в ожидании, заговорил:

– К чему я все это растолковываю… Если ты сибиряк, так чего же тебе на трудности жаловаться? Мне прекрасно известно, насколько ты загружен, – примирительно произнес Абрам Борисович (Щелкунову даже показалось, что начальник посмотрел на него как-то жалостливо). Потом он немного помолчал и добавил: – Но никто, кроме тебя, в этом деле не разберется по-настоящему. Видишь, как я тебе доверяю, – добавил подполковник Фризин. – А ты артачишься…

– Я, конечно, ценю твое доверие…

– Вот такой разговор мне уже нравится, – заметно повеселел Абрам Борисович и, слегка хлопнув Виталия Викторовича по плечу, добавил: – Так что – приступай!

– Неужели все настолько плохо, – вскинул взор на начальника УГРО майор Щелкунов, – что не могут без меня разобраться?

– Не драматизируй! Не то чтобы плохо, – опять посмотрел в сторону подполковник Фризин. – Просто как-то все запутано в нем. Много всего непонятного. – Вернувшись к столу, он сел на прежнее место, для какой-то надобности взял фарфоровую пепельницу, посмотрел на нее со всех сторон, как если бы разглядывал на боковых сторонах замысловатые кривые линии, после чего аккуратно установил ее на прежнее место. Неделю назад пепельница была полна окурков от «Казбека», который он предпочитал всем остальным маркам папирос, выкуренных до самого патрона (в управлении Абрам Борисович прослыл как заядлый курильщик), а сейчас пепельница представляла собой образчик первозданной чистоты. Фризин не курил уже неделю, жалуясь на тупую боль в левой грудине, но Щелкунов, будучи курильщиком с довоенным стажем, прекрасно осознавал, какой воли требует подобное воздержание. – Выявилось много деталей, которым невозможно найти вразумительного объяснения… Вот мы на тебя и надеемся, что ты сумеешь нам прояснить, что там происходило в действительности. И вообще – это дело с какой-то подоплекой… В общем, приедешь на место, сам все и увидишь…

– А сам не можешь разъяснить хотя бы в двух словах? – настаивал Виталий Викторович.

– В двух словах не получится, – уже твердо ответил начальник уголовного розыска города. – Я же тебе сказал: приедешь на место преступления, сам все увидишь и узнаешь. Более ничего сказать не могу, потому как мне известно не больше твоего. Короче – ты берешь это дело. – Щелкунов поднял брови, хотел еще что-то произнести, но подполковник Фризин, предполагая, что это может быть возражение, высказаться не дал, завершил разговор твердо: – Вопрос решенный!

Глава 2. Допрос свидетеля в полосатой пижаме

Улица Гоголя – одна из самых спокойных и интеллигентных улочек города (если можно так выразиться): в дореволюционное время на ней предпочитали селиться дворяне, преподаватели университета, а вот в советское время ее выбирали люди искусства – актеры, писатели, а также крупные чиновники. Улица имела свои истории и легенды, выгодно отличавшие ее от остальных мостовых и переулочков. Некоторые сказания были связаны с «буревестником революции» Максимом Горьким, который какое-то время работал в конце улицы садовником и дворником у генеральши Корнэ. Француженка, скверно разговаривающая по-русски, была женщиной грубой, сумасбродной, но умевшая ругаться прилюдно не хуже ломового извозчика, она наводила страх на всех соседей и домашних, а пребывая в крепком подпитии, заставляла молодого Пешкова выгонять из сада девушек-сирот, которых сама же и приютила.

Летом улица Гоголя выглядела цветущей и зеленой. Куда ни глянь – сплошная благодать! А зимой представала заснеженной и торжественно-безмолвной. На ней никогда и ничего не происходило драматического, жизнь на улице протекала размеренно, шла своим чередом без каких-либо аффектов и ажиотажа. И вот на тебе – убийство! И кого! Человека значительного, занимающего высокую должность в республиканском тресте «Росглавхлеб». Через его руки проходили продукты, предназначенные для всех регионов республики!

Когда группа майора Щелкунова прибыла на место преступления (группа состояла из четырех человек: это он сам, начальник отдела по борьбе с бандитизмом, судмедэксперт, эксперт-криминалист и следователь), первое, что они увидели, это перевернутый стол с вывинченными ножками, труп мужчины (примерно лет тридцати пяти) и участкового с постовым милиционером. За ними, не смея подойти поближе, стояли несколько любопытствующих – наверняка жильцы из соседних квартир.

– Ни к чему не прикасались? – спросил Щелкунов.

– Как можно, товарищ майор, ведь не первый год в милиции, – едва не обиделся на Виталия Викторовича пожилой участковый уполномоченный. – Как приехали, так следим за всем и никого сюда не пускаем…

– Это правильно, – доброжелательно сказал милиционерам Виталий Викторович. – А то знаете, как оно нередко случается… Всем интересно, что произошло по соседству, хочется глянуть… Затопчут все следы на месте преступления, пальцами все залапают, а потом ищи-свищи улики и доказательства… Кто обнаружил труп? – неожиданно перевел разговор в деловое русло майор Щелкунов.

– Первым я увидел, – высунулся из-за спины постового милиционера горбоносый рослый мужчина в полосатой пижаме, похожей на робу каторжанина (не хватало только шапочки). Вряд ли он полагал, что в этом наряде выглядит комично. – Иду я, значит…

– Погодите, погодите, – остановил речь мужчины в пижаме Виталий Викторович. – Давайте начнем сначала. Представьтесь, пожалуйста. Как ваша фамилия, имя и отчество? И кем вы приходитесь покойному Казаряну?

– Да, конечно… Зовут меня Огольцов Вениамин Демьянович, – энергично отрапортовал мужчина в полосатой пижаме. – Товарищу Казаряну я прихожусь соседом. Моя квартира по левую руку от него.

– Слушаю вас, Вениамин Демьянович, – промолвил майор Щелкунов и достал памятную (записную) книжку. – Итак… – выжидающе посмотрел на горбоносого мужчину в полосатой пижаме Виталий Викторович.

– Итак, я поднимаюсь на второй этаж нашего дома – как я уже сказал, моя квартира находится слева от квартиры Казарянов – и вижу, что соседская дверь приоткрыта, – начал давать показания свидетель Огольцов. – Незаперта то есть. Мне это показалось очень странным. Обычно хозяева всегда дверь закрывали. Хоть район и благополучный, но знаете, как оно бывает…

– Знаю, – сдержанно подтвердил Щелкунов, – продолжайте.

– Я подхожу и громко так в пространство между косяком и дверью говорю: Марине Арсеновна, мол, у вас дверь незаперта! И что слышу в ответ? Полнейшее молчание! Я еще раз, уже погромче: «Марине Арсеновна, у вас дверь открыта!» По-прежнему мне никто не отвечает…

– А почему вы звали Марине Арсеновну? – задал вполне резонный вопрос майор Щелкунов. – А, скажем, не Фрунзика Рубеновича? Ведь все-таки он хозяин квартиры, а потом, и мужчина.

– Так он в это время всегда на работе, – последовал ответ, который начальнику отдела по борьбе с бандитизмом показался почему-то не заслуживающим доверия.

– А супруга что, не работает?

– Она домохозяйка, – прозвучал ответ.

– Ясно… А где она сейчас, вы не знаете?

– Нет.

– Понятно, – черкнул карандашом в записной книжке Виталий Викторович и добавил: – Продолжайте, пожалуйста. Значит, вы позвали супругу хозяина квартиры…

– Да… Никто, стало быть, не отвечает, – продолжил Вениамин Демьянович. – Я заволновался, думаю, не случилось ли чего. Приоткрываю дверь пошире и осторожно так вхожу в прихожую. Прохожу ее, и что я вижу в зале? А вижу я перевернутый стол с оторванными ножками, комод с раскрытыми ящиками, будто в них кто-то копался, и… – свидетель как-то странно округлил глаза, добавил: – Фрунзика Рубеновича. Он лежит на спине и удивленно так смотрит в потолок. И под ним растекается лужица крови… – Огольцов перевел дух и продолжил: – Я осторожно подошел к… Казаряну. А он мертвый уже. Вот так оно все было. Горестно осознавать случившееся… Еще вчера мы с ним на лестнице встретились, о каких-то пустяках переговорили, думали, что вся жизнь впереди, а оно вот как сложилось, – вскинул на Виталия Викторовича взгляд сосед-свидетель, заканчивая свое повествование. – «Скорую помощь» я вызывать не стал, посчитал, что незачем… И сразу позвонил в милицию. У меня ведь в квартире телефон…

– Все? – поинтересовался майор Щелкунов. – Ничего не упустили?

– Вроде бы все, – не сразу и как-то нерешительно промолвил Вениамин Демьянович.

– Тогда… – Виталий Викторович огляделся и, заприметив следователя Зинаиду Кац, кивнул в ее сторону: – Вон к товарищу лейтенанту подойдите. Она запишет ваши показания…

Мужчина в пижаме, соглашаясь, кивнул, но остался стоять на месте, переминаясь с ноги на ногу. Майор Щелкунов немного удивленно посмотрел на него и поинтересовался:

– Вы еще что-то хотели сказать?

– Даже не знаю, как и начать-то, – нерешительно промолвил Вениамин Демьянович, глядя в пол.

– Да уж как-нибудь скажите, – поторопил его Виталий Викторович.

Какое-то время Огольцов еще размышлял, а потом произнес, ни к кому не обращаясь:

– Вот ведь, не хотел же говорить. И в то же время нельзя не сказать.

– Говорите, я слушаю вас, – спокойно, но одновременно очень настойчиво потребовал майор Щелкунов.

– Теперь уж придется, да, – поднял наконец голову горбоносый мужчина в полосатой пижаме, замер и посмотрел майору милиции прямо в глаза: – Видел я его…

– Кого? – поднял брови Виталий Викторович.

– Фрунзика Казаряна, – твердо ответил Вениамин Демьянович, и взгляд его сделался каким-то блуждающим.

– Ну, коли вы соседи, то, конечно, видели, – согласился майор Щелкунов. – Я полагаю, и не раз.

– Это смотря когда видеть, – с загадочной интонацией произнес Вениамин Демьянович и прищурился.

– Что вы хотите этим сказать? – насторожился Виталий Викторович.

– А то, что Фрунзика Казаряна я видел тогда, когда шел домой, – последовал четкий ответ.

– И что с того, – сразу не понял, о чем идет речь, майор Щелкунов.

– Да то, что, когда я шел домой, его увидел… А через пару минут я уже обнаружил труп Фрунзика Рубеновича у него в квартире.

– Вы хотите сказать, что Казарян попался вам навстречу? – удивившись, переспросил Виталий Викторович.

– Именно это я и хочу сказать.

– И как же это может быть?

– А вот не знаю!

– Может, вы его с кем-то спутали или это был человек, очень похожий на Казаряна?

Огорошить или чем-то сильно удивить Виталия Щелкунова было проблематично. Повидал он всякого, порой труднообъяснимого или вообще не поддающегося разумной логике; курьезных случаев тоже было немало. Еще в бытность капитаном и старшим оперуполномоченным отделения милиции городского поселка имени Серго Орджоникидзе к нему в кабинет однажды заявился странный мужчина лет под шестьдесят и начал рьяно утверждать, что он его отец. Дескать, давным-давно он разошелся с его матерью, уехал из города, а вот теперь вернулся и разыскал его, своего сына. Даже тогда, услышав подобное, Виталий Викторович не пришел в замешательство, да и повода для растерянности не имелось (позже выяснилось, что этот мужчина был не в своем уме – причиной тому перенесенная тяжелая контузия, и Щелкунов являлся не первым, какового этот покалеченный дядька признавал своим сыном). Однако после последних слов свидетеля Огольцова Виталий Викторович оторопел. Первое, что пришло в голову: «А все ли в порядке с головой у этого Вениамина Демьяновича? Не заговаривается ли он, как тот дядька, что несколько лет назад объявил себя моим отцом?»

Майор Щелкунов внимательно посмотрел на горбоносого соседа-свидетеля в полосатой пижаме. Тот выглядел вполне вменяемым, хотя его блуждающий взгляд заставлял несколько насторожиться. Однажды Виталий Викторович уже наблюдал подобный взгляд у одного фигуранта, которого нужно было то ли расстрелять без суда и следствия за то, что он сотворил, то ли положить в психбольницу и добросовестно пичкать его необходимыми медикаментами до полного излечения. Уже немало времени минуло, пора бы залатать душу, а из памяти тот трагический случай никак не выветривается…

* * *

Дело было из ряда вон выходящее. Двадцать второго декабря 1947 года где-то в половине второго ночи пенсионер Феклушин, проживающий в частном секторе Ягодной слободы, услышал крики о помощи, доносившиеся с территории соседнего дома. Обеспокоенный Феклушин вышел из дома и увидел возле соседской воротной калитки человека в крови. По всей видимости, он был серьезно ранен. Приблизившись к потерпевшему, пенсионер Феклушин узнал в нем своего соседа Федора Богданова. Тот сообщил, что на него напали двое бандитов, от которых он сумел отбиться. Когда подошли еще несколько соседей, пострадавшего подняли и отнесли в дом. Чтобы не будить детей – именно так попросил Богданов, – его уложили на лавку в сенях.

Детей у Федора Богданова было четверо. Все дочери, самой старшей из которых было двенадцать лет. На ней – жена Федора умерла за пару месяцев до войны от туберкулеза – держалось практически все хозяйство. Остальным трем дочерям было десять, восемь и семь годков. И все военные годы Богданов как мог тянул четверых детей в одиночестве. Как эта семья выжила – заслуга отца. Случалось, что лепешки из лебеды с малой долей мерзлого картофеля считались едва ли не праздником для детей и их отца. Потому как на иждивенческие продовольственные карточки с нормой хлеба четыреста граммов в день, да еще с частыми перебоями поставок в город хлеба – чем оправдывались руководители пунктов выдачи продуктов, когда отоваривание карточек срывалось, – как-то не разгуляешься. А послевоенный сорок шестой год выдался настолько голодным, что младшенькая сестренка едва не померла. Спасли моллюски. В натуральном смысле этого слова: дочери Федора ходили на берега Волги и Казанки и собирали двустворчатых моллюсков, которые потом варились в кипятке. Вкусно не было – мускул всего-то один, крошечный, остальное – складка стенки тела да жабры, но то, что получалось, было каким-то подобием еды, не позволявшим умереть с голода.

Когда Богданова уложили на лавку, одна из соседок решила проведать спящих детей. Вышла из комнаты заикающаяся и белее мела. «Там… там…» – повторяла она дрожащими губами, не в силах что-либо добавить… Как оказалось, все дети были жестоко убиты…

Немедленно отправили за участковым. Тот вскоре пришел, задал свидетелям несколько вопросов, каковые следует задавать в подобных случаях, а потом зашел к детям. Когда он вышел – его буквально всего трясло: все девочки были сильно изранены и избиты, у всех были проломлены черепа, а также имелись многочисленные ножевые ранения. Так не мог поступить человек – только лютый зверь. Кое-как участковому уполномоченному удалось допросить Федора Богданова. Тот поведал, что пришел домой поздно ночью, поскольку засиделся у друга. Когда он открыл калитку, то на него кто-то напал и нанес три ножевых ранения. Федор все же стал сопротивляться, но кто-то второй, которого он не сумел разглядеть, ударил его сзади по голове, отчего Богданов потерял сознание. Когда очнулся, позвал на помощь. Так его и нашли соседи…

Когда дело попало в руки майора Щелкунова, он, разумеется, начал с допроса Федора Богданова, главного свидетеля. К этому времени тот сумел прийти в чувство, раны его оказались неопасными, хотя, по словам врачей, он потерял значительное количество крови, и не позови он на помощь и не услышь его старик Феклушин, все могло бы кончиться еще более трагически. Богданов повторил показания, что дал участковому уполномоченному в ночь покушения на него и детей двумя неизвестными. Когда Виталий Викторович заговорил о детях, Богданов едва сдерживался, чтобы не завыть белугой, и был явно на грани потери сознания. Все вроде бы сходилось. Отца, лишившегося малолетних дочерей, было безумно жаль. Но что-то неясное, основанное на интуиции, а отнюдь не на уликах, вызывало у майора Щелкунова серьезные сомнения.

Почему нападение было совершено именно на дом Богданова? Что там имелось ценного? Ведь всей слободе было известно, что Богдановы даже концы с концами не всегда сводят?

Почему никто из жителей слободы не заприметил чужаков? Ведь Ягодная слобода без малого настоящая деревня, а в деревне за версту видно пришлых.

А еще настораживали глаза Федора Богданова: взгляд у него отяжелевший, отсутствующий и одновременно какой-то блуждающий, неспособный даже на пару мгновений сосредоточиться на каком-нибудь предмете. И чем больше Виталий Щелкунов занимался этим страшным преступлением, тем больше возникало неясностей. К примеру, судебно-медицинские эксперты установили, что ножевые ранения девочкам были нанесены уже после их смерти, когда трупы уже начали коченеть.

Зачем это было сделано? С какой целью?

Вскоре отыскался нож, которым наносились посмертные раны девочкам, а еще именно им трижды был ранен Федор Богданов. Только вот почему с его рукоятки были стерты отпечатки пальцев? Преступникам легко было просто положить нож в карман, где он до этого и лежал, а не бросать его близ дома, чтобы его потом отыскали. Получается, что стерли отпечатки не злоумышленники. Тогда невольно возникает следующий вопрос: «Кто именно?» Сделать это мог только единственный человек… Сам Богданов!

В сделанные выводы трудно было поверить. Как же это так?! Ну просто не может такого быть! Все годы войны и два трудных последующих Федор, как и подобает любящему отцу, тащил как мог детей на себе. Почти в буквальном смысле этого слова. Все делал для них, работал и жил на износ, от себя отрывал последний кусок, только чтобы спасти девочек от голодной смерти! А тут такое… Вдруг взял и убил? И инсценировал нападение на детей и на себя с ножом?

Что случилось? Кончились силы? Надорвался? Или, что самое вероятное, тронулся рассудком?

Такое вполне могло произойти – война до сих пор продолжает убивать тех, кому посчастливилось в ней уцелеть. Как будто бы мстит им! Неужели это тот самый случай?

Нанесение ножевых ранений дочерям, уже мертвым, в таком случае вполне объяснимо: в припадке умопомрачения Богданов убил детей, а потом пришел в себя, понял, что совершил ужасное, конечно, испугался. После чего пошел к приятелю в надежде обеспечить себе алиби, а дальше инсценировал нападение на детей и себя, нанеся раны ножом уже мертвым детям и потом себе.

Возникла необходимость получить больше информации о самом Федоре Богданове: что он за человек, чем дышал, как жил с женой, как относился к детям и прочие сведения, которые пролили бы свет на саму его личность. В кратчайшее время нужные сведения добыли лейтенант Зинаида Кац и старший оперуполномоченный капитан Валентин Рожнов. Оказалось, что Федор Богданов, случалось, жену побивал, причем сильно. Об этом поведали соседи, которые слышали из дома Богдановых крики женщины и видели на теле жены Федора синяки. И в том, что она так скоро сошла в могилу, есть и его немалая заслуга. Через месяц после смерти жены он сошелся с женщиной, с которой хотел проживать дальше, но получил от нее категорический отказ. Мол, слишком большое у тебя приданое. Так ответила она, имея в виду его четырех дочерей. Словом, майор Щелкунов перед новым допросом Федора Богданова учел все, что о нем узнал, и все неясности в этом деле решил использовать и непременно о них допрашиваемого расспросить. Однако все же этого было маловато, чтобы припереть преступника к стенке. И тогда Виталий Викторович, уверенный, что Федор Богданов и есть убийца своих дочерей, решил пойти на хитрость. На допросе он заявил, что на найденном орудии преступления – ноже – сохранился один-единственный отпечаток пальца. И что когда у него, Федора Богданова, снимут отпечатки пальцев и сравнят их с найденным на ноже, то отпечатки непременно совпадут. И он, майор полиции Виталий Щелкунов, в этом абсолютно уверен.

Какое-то время Федор Богданов мрачно молчал. На его поседевшем виске мелко билась тонкая синяя жилка. Потом, глядя мимо майора Щелкунова, он дал признательные показания. «Да, это я убил дочек… Подумал о бабе, которая мне отказала из-за детей, ну и… само как-то получилось. Мало что от этого помню, все было как в тумане. Затмение на меня какое-то нашло. А потом, когда помутнение пропало, то я увидел, что натворил. И стал, как мог, заметать следы…»

Признавался он как-то отрывисто, словно отдавал команды. На его виске продолжала биться синяя жилка, а взгляд по-прежнему блуждал. Кажется, Богданов был не в себе…

* * *

– Не верите… – без малейшего намека на вопросительную интонацию произнес Вениамин Демьянович. – Я так и подумал! Психически ненормальным меня считаете, да? Мол, тронулся умом Вениамин Демьянович, чего его тут слушать? Ведь так? – Взгляд свидетеля Огольцова перестал блуждать. – Поэтому и не хотел говорить вам про Казаряна…

– Ну, психически больным вас никто не считает, – вполне искренне сказал Виталий Викторович, тщетно пытаясь поймать его блуждающий взгляд. – Но, согласитесь со мной, то, что вы рассказали про Казаряна, как-то плохо вяжется с реальными событиями и фактами… Не могли бы вы еще раз и более обстоятельно рассказать о своей случайной уличной встрече с потерпевшим Фрунзиком Казаряном, – попросил майор Щелкунов, полагая, что мужчина в полосатой пижаме одумается и даст совсем иные показания, более правдивые, в которых он не станет упоминать убитого Казаряна, обнаруженного на полу в его же квартире. Тогда все встанет на свои места: пропадут неясности, исчезнут загадки, столь сильно мешающие действенной оперативно-разыскной работе.

– Могу, отчего же… Мне это несложно, несмотря на всю парадоксальность ситуации, – промолвил Вениамин Демьянович и, набрав в легкие воздуха, начал говорить: – Сегодня, около двух часов дня, а может, в самом начале третьего, прикупив в гастрономе на Карла Маркса хлеба и колбасы, я возвращался домой. Когда до моего подъезда осталось шагов семь-восемь, гляжу, из подъезда выходит Казарян и направляется мне навстречу. Я ему громко: «Здравствуйте, Фрунзик Рубенович». Он сдержанно кивает и проходит мимо меня как-то бочком, но я все же успеваю его рассмотреть. Вне всякого сомнения, мне повстречался не кто иной, как мой сосед по лестничной площадке Казарян Фрунзик Рубенович. Я захожу в подъезд, поднимаюсь на второй этаж и вижу, что входная дверь в квартиру Казарянов приоткрыта. Я зову хозяйку – только она в это время может находиться дома, – никто не откликается. Я решаю зайти в квартиру, прохожу прихожую – никого. Захожу в зал и вижу опрокинутый стол, комод с выдвинутыми ящиками и… Казаряна. Он лежит в луже крови. Мертвый…

– И вы идете в свою квартиру и оттуда вызываете милицию… – в некоторой задумчивости продолжил майор Щелкунов.

– Совершенно верно, так оно и было…

Начальник отдела по борьбе с бандитизмом городского Управления МВД помолчал. Вспомнился участливый взгляд подполковника Фризина, когда он поручал ему «дело с какой-то подоплекой». Вот она, эта скрытая причина! Как будто он отправлял Виталия Викторовича в дорогу, грозящую одними неприятностями, а возможно, и чем-то похуже. Теперь стало ясно, что Абрам Борисович имел в виду, когда говорил: «Ты сумеешь нам прояснить, что там происходило в действительности».

– Вы все же подойдите к нашему следователю, – оправился от оцепенения майор Щелкунов. – Я уже указывал вам на нее. Расскажете ей все подробно, что рассказали мне. И она запишет ваши показания…

Когда горбоносый сосед-свидетель в полосатой пижаме направился к лейтенанту Кац, Виталий Викторович подошел к подозвавшему его эксперту-криминалисту.

– Вот взгляните, – поднес тот к лицу майора Щелкунова золотую сережку с голубым камушком, кажется сапфиром. – В ножке стола нашли. Зацепилась, наверное.

Виталий Викторович бережно взял украшение и внимательно осмотрел сережку. Отверстие с резьбой у ножки стола было довольно большое и глубокое. Явно глубже, чем деревянные винтовые штыри, торчащие из рамы стола. В такое отверстие запросто можно поместить две горсти колец, сережек и прочей дорогой ювелирной продукции. Остальные ножки имели такие же отверстия. И в них тоже можно было запрятать немало дорогих ювелирных украшений. Выходило, что стол в зале был своеобразным тайником (который стоял на самом видном месте, сразу и не подумаешь, что в него можно что-то уложить), куда гражданин Казарян припрятал золотые изделия с драгоценными камушками, добытые явно нечестным трудом. Иначе зачем бы их столь мудрено и так грамотно прятать? Впрочем, его хлебная должность начальника отдела снабжения республиканского треста «Росглавхлеб» позволяла неплохо наживаться на распределении продуктов, тем более во времена карточной системы, которую и отменили-то всего год назад. Только вот откуда налетчик узнал про этот тайник? И как быть с показаниями соседа-свидетеля Огольцова, который видел вышедшего из подъезда Фрунзика Рубеновича Казаряна в то время, когда тот с простреленным сердцем уже лежал в своей квартире?

Глава 3. Тайник в ножках стола

Должность гражданина Фрунзика Казаряна, как начальника отдела снабжения республиканского треста «Росглавхлеб», и правда позволяла пользоваться служебным положением, а именно, заниматься воровством! Причем с большим размахом. Его пытливый ум разработал множество приемов обогащения, куда входили всевозможные махинации, откровенный обман. Казарян не брезговал даже обвесом покупателей, также использовал неисчерпаемые ухищрения для безнаказанного отъема денег у населения. Им была придумана схема, позволявшая бесконтрольно воровать товар даже с больших весов. К примеру, приходят на республиканскую межобластную базу треста «Росглавхлеб» из Государственного треста сахарной промышленности сто четырехосных вагонов по двадцать тонн с мешками сахара по сорок килограммов. Из них двадцать пять вагонов предназначались для города и семьдесят пять – для районов республики. Если из каждого вагона позаимствовать всего-то по полмешка сахара, то всего получится две тонны навара. От ста двадцатитонных вагонов две тонны сахара – мелочь, которая вполне укладывается в допустимую норму потери веса при транспортировке. И все останется шито-крыто. А главное, никакой уголовщины! А наваренные две тонны сахара реализуются через надежных людей на рынках города. Сахар пользуется спросом во все времена, и всегда за него дают хорошую цену. Сколько можно выручить с двух тонн сахара? Даже если считать сахар по государственной цене, то есть пятнадцать рублей килограмм, две тонны – это тридцать тысяч рублей. А это три автомобиля «Москвич-400», да еще с остатком три тысячи. Цена сахара на базаре в годы войны и до отмены продовольственных карточек в конце 1947 года превышала государственную в десять-двенадцать раз. Так что за ворованный сахарок – а он преимущественно реализовывался как раз на городских базарах и рынках – можно было выручить около тысячи средних месячных зарплат.

Подобного рода мошенничества проделывались со всеми продуктами, что поступали на межобластную базу треста, – мукой, яйцами, сгущенным молоком, сливочным маслом, повидлом, джемом, изюмом и прочими продуктовыми товарами. Однако воровать столь масштабно было практически невозможно, поэтому в различного рода махинациях Казаряну рьяно помогали его заместитель, бухгалтер отдела снабжения, директор республиканской межобластной базы треста «Росглавхлеб» и парочка надежных экспедиторов. Конечно, с каждым из них, включая рыночных продавцов, приходилось делиться, но все равно львиная доля – а как же иначе! – доставалась именно Фрунзику Рубеновичу.

Поскольку республиканский трест «Росглав-хлеб» занимался поставкой продуктов в районные и городские хлебопекарни республики, то разного рода ухищрения опять-таки практиковались широко и напористо. Мука, сахар, сливочное масло, изюм и прочие продукты практически всегда поставлялись в пекарни не в полном объеме. Выписывается, к примеру, механизированной хлебопекарне № 3 двенадцать центнеров муки. Накладная с межобластной базы треста «Росглавхлеб» гласила, что хлебопекарне отгружено одна тонна двести кило муки. В действительности грузилась одна тонна и сто килограммов. Недогруженные сто кило отходили преступной группе во главе с Казаряном. Подобное происходило с сахаром, сливочным маслом, яйцами, сгущенным молоком, изюмом. Директор хлебопекарни был вынужден мириться с устоявшейся многолетней практикой недодачи. Если, разумеется, хотел работать без перебоев и выполнять спущенный сверху план. А то ведь с базы могли продуктовые товары вовремя не доставить. А то и вовсе проигнорировать заказ! Причин для подобного случая можно придумать во множестве: перебои в работе, задержки транспорта, недопоставки, получение некачественного товара… При таких обстоятельствах у директора горели и план, и премии, и зарплаты пекарям, и хорошее расположение к нему начальства тоже резко заканчивалось. Времена суровые, можно и с должности вылететь, а то и за решетку угодить: никакому начальству не понравится, если директор хлебопекарни раз от раза не выполняет план. А вот по каким причинам на пекарню не доставлена вовремя мука или почему пришло масло низкого качества – это уже вопрос второстепенный. Вот и приходилось хлебушек весом в один килограмм выдавать на-гора весом в девятьсот пятьдесят граммов, – кто же кирпич ржаного хлеба при покупке взвешивать станет? Покупатель в большинстве своем человек непритязательный: приобрел булку ржаного хлеба, сунул его в авоську и потопал себе домой.

Или взять печенье. На килограмм продукта вместо положенных ста граммов сахара кладется девяносто пять. Вкус практически тот же самый. Спрашивается: как определить недовложение? Конечно, в специальной лаборатории это сделать возможно. Но где основания проводить подобные исследования? Ведь за руку никого не поймали?

Такая же картина и с изготовлением булочек с изюмом. Ну, кто будет считать, сколько единиц изюма в булочке, – положенных десять или фактических восемь?

Вырученные с поставок излишки опять-таки сбывались на городских рынках и базарах. Словом, было на какие деньги заполнять ювелирными украшениями все четыре полые ножки стола… И они не последние!

А еще пару раз (тут Фрунзик Казарян и его сообщники не зарывались, потому как дело было слишком рисковое) инсценировали ограбление товарного эшелона. При формировании состава с продовольствием для хлебопекарен какого-либо района республики вагоны подаются на ветку республиканской межобластной базы треста «Росглавхлеб», которой заведует подельник Казаряна. Именно он по разнарядке отпускает для района муку, сливочное масло, яйца, сахар, изюм, повидло и прочий дефицитный продуктовый товар. Однако в вагоны грузится лишь половина (а во второй раз погрузили вообще одну треть) необходимых району продуктов. По накладным же отгрузка считается выполненной в полном объеме. Состав опечатывается и отправляется на станцию Восстания, откуда в положенное время следует в означенный район республики. По пути следования на одной из железнодорожных веток пломбы с вагонов срываются, и к месту назначения состав прибывает с поврежденными пломбами и печатями. А поскольку в вагонах продуктов намного меньше, чем указано в накладных, делается сам собой напрашивающийся вывод: состав по дороге был ограблен злоумышленниками. Если на кого и возможно списывать причиненный ущерб, так это на грабителей. Денег такая операция приносила очень много, так почему бы не прикупить золотишка с камушками?

* * *

Улица Карла Маркса имела несколько этапов своего становления. Начальная часть улицы стала формироваться еще в середине шестнадцатого века, когда неподалеку от кремлевских стен после взятия Казани самодержцем Иваном Четвертым возникла Глядкова стрелецкая слобода. Со временем дорога стала расширяться, удлиняться и вскоре, дотянувшись до Арского поля, устремилась дальше. Только в следующем веке, когда по обе стороны от тракта стали размещаться стрелецкие дома и небольшие посадские поселения, она приобрела статус улицы и стала называться Покровской. Располагаясь в стороне от основных торговых путей, улица прослыла спокойной и гостеприимной. Только в восемнадцатом веке казанцы сумели сполна оценить ее заповедность – на ней стали селиться состоятельные горожане, купцы, дворяне. Не жалея средств, они принялись возводить дворцы, строили большие палаты, огораживали строения заборами, за которыми сажали плодовые деревья и декоративные кустарники. На ней стали появляться государственные, религиозные и общественные здания: Управления Казанской епархией, занимавшегося руководством духовной жизнью верующих на территории Казанской губернии, включая приходы, монастыри, семинарии; приказа общественного призрения, управлявшего школами, больницами, приютами для сирот и больных, богадельнями; мужского духовного училища, находившегося на содержании Московского университета, из которого впоследствии вырос Императорский Казанский университет. Улица прослыла благолепной и респектабельной. Таковой она оставалась вплоть до самой революции.

Уже в двадцатые годы, когда в Казань хлынуло крестьянство в надежде заполучить работу на фабриках, состав улицы значительно поменялся. Народ стал попроще: иностранных языков не изучал, манерами особо не блистал, да и гимназии особо не жаловал. Просторные квартиры превратились в коммуналки, где туалетами служили помойные ведра, выставленные в коридорах, которые периодически следовало выносить в уборную, стоявшую во дворе и рассчитанную на два-три десятка семей. Улица, сбросив с себя церковное наследие, теперь стала называться по имени основоположника классовой борьбы и теории исторического материализма Карла Маркса. Но, видно, улица содержала нечто такое, что притягивало к себе людей могущественных, обладавших властью. И уже в конце двадцатых годов в ее квартиры стали вселяться партийные функционеры и чиновники республиканского уровня. Прежнего лоска улица достигнуть не сумела (дворянством и выездными экипажами на ней теперь и не пахло), да и на улицах стало чересчур шумновато: то вдруг гармонь поздним вечером заиграет на всю ивановскую, созывая с окрестностей на гулянку праздный люд, а то вдруг рабочая молодежь мордобой устроит с криками и площадной бранью. В общем, скучать жителям улицы Карла Маркса не приходилось.

Но окрестность продолжала залечивать раны, нанесенные революционными преобразованиями, а вместе с ней латала дыры и улица Карла Маркса: стали появляться места общепита, вновь пооткрывались магазины, в конце улицы заработал кинотеатр, восстановились кондитерские цеха и даже открыли небольшой магазин, в котором можно было прикупить бисквитных пирожных, корзиночек и трубочек с кремом.

Чего недоставало улице, так это парикмахерской с квалифицированными мастерами. Обеспеченным женщинам и модницам, проживающим на Карла Маркса, приходилось ехать на улицу Баумана (центральная часть города), где обслуживали настоящие, еще дореволюционные специалисты.

И такой парикмахерский зал был открыт сразу после выхода в 1936 году специального приказа Народного комиссариата коммунального хозяйства РСФСР. Распоряжение было направлено на развитие парикмахерского дела и предусматривало не только количественное увеличение парикмахерских, но и качественные перемены в них самих и изменение методов работы мастеров.

Вообще, парикмахерская в виде салона на улице Карла Маркса, то есть предприятие бытового обслуживания высшей категории, была первой в городе. Помещения, инструменты, качество обслуживания, сама атмосфера в салоне-парикмахерской – все выглядело на наивысшем уровне, невиданном доселе горожанами, многие из которых и не предполагали, что такое может вообще существовать!

Открывшийся салон незамедлительно облюбовали актрисы, жены писателей, профессоров, средних и крупных чиновников. А также законные и не очень подруги директоров продовольственных и универсальных магазинов, ресторанов; супруги партийных бонз городского и республиканского масштабов и прочая городская верхушка. Не обошла стороной салон-парикмахерскую и супруга начальника отдела снабжения республиканского треста «Росглавхлеб» Марине Арсеновна. Она как раз возвращалась из парикмахерского салона, сделав не какую-нибудь там холодную завивку с применением сладкого сиропа, а настоящую перманентную завивку, которая позволяла держаться выбранной прическе аж несколько месяцев. И когда, поднявшись на второй этаж по мраморной лестнице красивого и престижного дома на улице Гоголя и войдя в квартиру, женщина обнаружила в ней посторонних людей, то она несказанно удивилась. Тем более что эти граждане вели себя по-хозяйски, будто эта квартира принадлежала им…

– Что здесь такое происходит? – возмущенно обратилась она к майору Щелкунову, безошибочно определив в нем старшего из находящихся в ее квартире посторонних людей. – Почему вы все находитесь в моей квартире и распоряжаетесь в ней, как… – Она так и не подыскала подходящего слова, чтобы выразить свое возмущение, и замолчала, негодующе уставившись на Виталия Викторовича.

– Вы Марине Арсеновна, жена Фрунзика Рубеновича Казаряна? – в свою очередь поинтересовался Виталий Викторович.

– Именно так, – слегка приподняла красивую и ухоженную голову Марине Казарян.

– Нас привело в ваш дом несчастье, – сочувствующе промолвил майор Щелкунов.

– Что за несчастье такое? О чем вы таком говорите? – раздраженно промолвила Марине Казарян, скидывая шубку на стоявшее рядом кресло.

– Вы только не волнуйтесь, Марине Арсеновна, мы из милиции, – сдержанно предупредил Виталий Викторович.

– А о чем мне еще таком волноваться? – строго посмотрела хозяйка на майора Щелкунова и, отвернувшись, уверенным шагом прошла мимо него через большую прихожую в просторный зал. – Что? Что это все значит? Мне может кто-то хоть что-то объяснить толком?! – произнесла она рассерженно, созерцая причиненный разгром. – Кто это все сделал? Кто за это ответит?! – Ее блуждающий взгляд скользнул по полу, натолкнулся на мужа, лежащего в луже крови, и она качнулась, вскинула руку, как если бы искала нечто подходящее для опоры, и, уже слабея, стала опускаться на пол.

Лейтенант Зинаида Кац, стоявшая рядом, подхватила ее под руки и помогла присесть на стул. Некоторое время Марине Казарян сидела неподвижно с побелевшим лицом, созерцая массу посторонних людей, перевернутый стол с вывернутыми ножками, комод с выдвинутыми ящиками и мертвого мужа, лежащего в луже крови и с темным кровавым пятном на груди.

Негромко, полным отчаяния голосом она застонала, как если бы хотела пробудиться от ужасного сна. Не помогло. Трагическая действительность раздавила. Прикрыв лицо руками, женщина зарыдала. Несколько минут ее никто не тревожил, потом Зинаида Борисовна принесла ей полстакана воды, хозяйка приняла его с благодарностью и, отпив несколько глотков, вернула его Кац.

– Вы хотели со мной поговорить? – уверенно посмотрела она на майора Щелкунова.

– Да, Марине Арсеновна, я бы хотел вам задать несколько вопросов.

– Спрашивайте, – произнесла Марине Казарян, едва кивнув.

– Вопросы простые, они нужны для протокола, – деликатно пояснил Виталий Викторович, открывая блокнот. – Ваша фамилия, имя и отчество, место рождения, а также место вашей нынешней работы.

– Понимаю, – едва кивнула Марине Арсеновна, стараясь не смотреть на тело мужа, и коротко ответила на заданные вопросы.

Эксперт-криминалист в очередной раз сфотографировал тело убитого, осветив комнату ярким светом. Сделал еще один снимок – на этот раз запечатлел крупным планом застывшее лицо, после чего взял простыню, висевшую на спинке стула, и аккуратно прикрыл ею тело Казаряна.

– Хорошо, – кивнул майор Щелкунов, – а теперь давайте перейдем к главному. Нам бы хотелось узнать о близком окружении вашего мужа. Вы знаете кого-нибудь из окружавших его людей?

– Я не знаю, насколько близко они входили в окружение Фрунзика, но кого-то из них я видела чаще, а кого-то реже… Мой муж мне никогда не рассказывал о своих коллегах. Он вообще мало говорил о своей работе, а я и не интересовалась.

– Спрошу так… С кем из них у Фрунзика Рубеновича были наиболее тесные отношения? Кто из них чаще всего бывал у вас дома? – заинтересованно осведомился Виталий Викторович.

Марине Казарян немного подумала и ответила:

– Я неплохо знаю заместителя моего мужа Фазылгарая Косарбекова. Он неоднократно бывал у нас дома, да и мы иногда ходили к нему в гости. Новый год, например, вместе отмечали. Приятный такой мужчина, семеро детей у него, все умненькие такие, прилежные… Директора межобластной базы хорошо знаю, его зовут Илья Зельдин. Они одногодки с мужем, разница в возрасте всего в один месяц. С его супругой Алевтиной мы дружим и частенько встречаемся даже без мужей, чтобы спокойно обо всем поговорить. Ходим в одну парикмахерскую, по магазинам, бывает… Иногда обедаем вместе, в театре бываем… Еще знаю бухгалтера отдела, который мой муж возглавляет… – Марине Арсеновна запнулась, неожиданно всхлипнула, как маленькая девочка, и поправилась: – Возглавлял… Его зовут Мавлихан Мавлютбекович… Фамилию не припомню. Он тоже порой бывал у нас с супругой…

– Спасибо, – поблагодарил женщину майор Щелкунов, полагая, что она довольно подробно ответила на его вопрос. И, выждав паузу, задал следующий: – Вы можете мне сказать, у вашего мужа имелись враги?

– Враги? Нет, что вы. – В голосе хозяйки квартиры не было ни капли сомнения. – Мой муж был спокойным, уравновешенным человеком. И все спорные вопросы – если они, конечно, возникали – предпочитал решать исключительно в дружеском разговоре. Он умел быть одинаково ровным с самыми разными людьми, со всеми договаривался и ладил. А потом, он столько добра людям сделал. И не перечислишь!

– Хорошо, скажу по-другому: а недоброжелатели у него были? Все-таки он занимал большую должность в тресте. Наверняка некоторые видели себя на его месте.

– А вы мне ответьте откровенно, у кого их нет? – Марине Арсеновна в упор посмотрела на майора Щелкунова. – Тем более на такой высокооплачиваемой работе, как у моего мужа. Тут платье новое купишь, так на тебя порой как на врага народа смотрят… Но я бы назвала их иначе – завистники! Не исключаю, что были завистники, если это то же самое, что недоброжелатели, – отвернувшись, произнесла Марине Арсеновна.

– Ну да, наверное, почти то же самое, – соглашаясь, кивнул майор Щелкунов. – Вы можете их назвать?

Повернувшись, вдова приложила к глазам платок и, скомкав его в ладони, печально посмотрела на майора:

– Вряд ли.

– Что так? Неужели не вспомните? – несколько удивленно взглянул на женщину Виталий Викторович.

– Таких можно полгорода насчитать, – незамедлительно прозвучал ответ.

Следовало отдать должное стойкому характеру Марине Арсеновны – она уверенно держала себя в руках, не поддавалась накатившему на нее отчаянию и глубокому горю. Такая выдержка давалась ей не без труда, что было заметно по ее побелевшим губам, по пальцам, сцепленным в крепкий замок, и вызывало невольное уважение. Окажись на месте Марине Казарян простая русская баба, она непременно заревела бы белугой – громко и безудержно, и допросить ее получилось бы через день, а то и через два… Что не однажды в практике майора Щелкунова происходило.

– А не получал ли Фрунзик Рубенович в последнее время от кого-нибудь какие-нибудь угрозы? – возобновил допрос начальник отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством.

– Не получал, – твердо ответила Марине Арсеновна. – Он бы наверняка поделился со мной своими беспокойствами.

– А как он себя вел в последнее время?

– Что вы имеете в виду? – задала уточняющий вопрос Марине Казарян, вскинув взор на майора.

– Его поведение изменилось как-то? Может, он выглядел задумчивым или, наоборот, встревоженным? Не опасался ли он чего-то? Может, казался излишне раздраженным? Или как-то замыкался в себе? Вы ничего такого не почувствовали? – продолжал допытываться майор Щелкунов, понимая, что бывает важно докопаться до деталей, поскольку именно они частенько влияют на успешное продвижение следствия.

– Все было как обычно, – пожала плечами Марине Казарян. – Ничего такого я не заметила. Сейчас я вспоминаю, мне даже кажется, что он был более веселый, чем прежде… В Москву мы собирались родственников навестить, в Малом театре хотели «Машеньку» посмотреть, я вот даже прическу себе сделала.

– Вы знали про тайник? – Вопрос майора прозвучал для Марине Арсеновны неожиданно, и вдова, не подготовленная к нему окончательно (на что и рассчитывал майор Щелкунов), ответила не колеблясь:

– Да, знала.

– Кому еще было известно о тайнике, кроме вас и мужа? – задал очередной вопрос Виталий Викторович, внимательно наблюдая за реакцией женщины. Если бы не печать застывшего на лице искреннего горя, то его можно было бы назвать спокойным.

Марине Казарян выдержала паузу, после которой твердо ответила:

– Никто!

– И никому про этот тайник вы не проговорились ни разу? Ни слова, ни полслова?

– Нам лишние неприятности ни к чему. Нас ведь могли бы ограбить… Вот как сейчас. Желающих поживиться за чужой счет всегда было предостаточно. Или какие-то доброхоты могли донести на Фрунзика в милицию. Я же вам сказала, что у нас половина города ходит в завистниках. Забрали бы все, как вы сейчас это и сделаете, – последовал вполне резонный ответ. Отвернувшись, добавила негромко: – Доставили мы кому-то сегодня радость!

Виталий Викторович посмотрел на вдову и промолчал. Марине Казарян нечего уже было терять, а потому она позволила себе такую роскошь, как предельная откровенность. Впрочем, вдова права: про такие тайники не распространяются.

Глава 4. Неужели брат-близнец?

Тайник в ножках стола… Интересное решение. Хитроумное. Ошибкой можно посчитать лишь то, что все драгоценности Фрунзик Казарян спрятал в одном месте. А как известно, яйца в одну корзину не складывают. Ведь других ценностей у него не обнаружено, не считая небольшой суммы денег, припрятанных в чулане. А обыскивали квартиру тщательно, даже стены простучали, а в некоторых сомнительных местах вскрыли паркет. Будь хозяин квартиры похитрее, то сумел бы распорядиться драгоценностями несколько иначе.

Остается открытым вопрос: кто узнал о тайнике с драгоценностями? Он мог быть или наводчиком, или сам ограбил квартиру!

Эта загадка не давала покоя Виталию Викторовичу. Кто-то очень близко подобрался к Казаряну. Настолько, что узнал о секрете, о котором чета Казарян никому не рассказывала. Похоже на настоящую головоломку. И еще: как убийца проник в квартиру, если дверной замок не взломан и следов отмычки – и это твердо утверждает эксперт-криминалист – не имеется? Замок явно вскрыт родным ключом. Или дубликатом. Кто и как добыл родной ключ и изготовил с него копию? Словом, ясно одно: в этом деле предстоит еще долго копаться…

Что касается показаний гражданина Огольцова – человека с блуждающим взором, – у Фрунзика Рубеновича имеется брат-близнец. Такое заявление следует проверить. Его следует поручить старшему оперуполномоченному капитану Валентину Рожнову, так что ему будет чем заняться в выходные дни. Ну и неплохо вообще узнать о потерпевшем побольше…

Проведя в своем отделе совещание и поставив перед сотрудниками первоочередные задачи, Виталий Викторович оставил для последующего разговора лейтенанта Зинаиду Кац. Их глубокие личные отношения не мешали совместной работе – оставались ровными, служебными и лишь сугубо по делу, как и полагается по уставу. Для внешнего наблюдателя взаимоотношения начальника отдела и его подчиненной выглядели совершенно беспристрастными, хотя в отделе о взаимной симпатии двух молодых красивых людей догадывались.

– Что думаешь об этом деле? – спросил майор Щелкунов.

Вопрос Виталия Викторовича не застал Зинаиду Борисовну врасплох. Она, как и он (а следователям положено задаваться вопросами при проведении оперативно-следственных мероприятий), искала ответы на вопросы в этом деле и пока не находила их.

– Знаешь, у меня одни вопросы… – раздумчиво произнесла лейтенант Кац. – Откуда у грабителя взялись ключи от квартиры Казарянов? А может, Казарян уже находился в квартире, когда в нее вошел грабитель и убийца? Он мягко и почти неслышно открыл дверь, вошел, увидел, что хозяин дома, – и убил его одним выстрелом в сердце?

– Очень может быть. Меткий выстрел, тем более что стрелок находился в стрессовой ситуации! – заметил майор Щелкунов. – Чтобы так стрелять из пистолета, нужен определенный навык и отменная подготовка… И что дальше?

– А потом, после того как в квартире громыхнул выстрел, налетчик занялся тайником и стал выкручивать ножки у стола. – Зинаида Борисовна вопросительно глянула на Виталия Викторовича.

– Не беспокоясь, что звук выстрела могли услышать соседи и вызвать милицию? Он что, совсем полоумный? Как-то у меня в голове не вяжется, что грабитель и убийца, убив Казаряна, начал преспокойно отвинчивать у стола ножки и раскладывать их содержимое по своим карманам, или куда там еще… в портфель, саквояж, чемоданчик… А потом он еще нашел время пошариться и в ящиках комода, очевидно надеясь отыскать наличные деньги?

– Возможно, что ты прав. И откуда убийца узнал про тайник в ножках стола?

– Главный вопрос, откуда у этого Казаряна такие богатства. Золото, камушки… Их, наверное, на зарплату не купишь… Большая часть населения перебивается от зарплаты до зарплаты, а тут такие богатства!

– На эти вопросы у меня тоже нет пока никаких ответов… – Лейтенант Зинаида Кац вздохнула, снова вопросительно глянула на майора Щелкунова. – Надо бы побольше узнать об этом Фрунзике Казаряне…

– Уже, – ответил на взгляд Зинаиды Виталий Викторович. – Валя Рожнов этим вопросом уже занимается. – Щелкунов немного помолчал. – А что ты думаешь про то, что мы услышали от свидетеля Огольцова?

– Да ничего я особо не думаю, – отозвалась Зинаида. – Напутал что-то свидетель, не иначе. Или попросту обознался… Если, конечно, не имеет место какая-нибудь душещипательная история про брата-близнеца. Братьев при рождении по роковому стечению обстоятельств могли разлучить во младенчестве. Мать-кукушка их обоих бросила на произвол судьбы… Одного из братьев взяли в свою семью достойные люди. Вырастили его, воспитали. Дали надлежащее образование. А вот второй, как и многие остальные ему подобные сироты, вырос в детдоме, причем не самом лучшем. Тот, кого взяли добрые люди на воспитание, вырос вроде бы благополучным человеком, выбрал себе востребованную специальность и стал довольно быстро подниматься по карьерной лестнице. Покуда не получил должность начальника отдела снабжения республиканского треста Главного управления хлебопекарной промышленности «Росглавхлеб» Министерства пищевой промышленности РСФСР… Я правильно назвала должность Казаряна? – посмотрела на майора Щелкунова лейтенант Зинаида Кац.

– Правильно, – усмехнувшись, ответил Виталий Викторович.

– Так вот: дорос Фрунзик Рубенович до указанной должности, и тут бес его и попутал, – продолжила рассказывать придуманную на ходу историю про братьев-близнецов Зинаида. – Должность-то ох какая хлебная и доходная. Вот Казарян и начал воровать, поддавшись соблазну (и наверняка по наущению бывалых людей). А вырученные от махинаций с продуктами денежные средства стал обращать в золото и камушки – ведь они в цене никогда не падают, а только растут. Или начал напрямую менять продукты – хлеб, масло, крупу, сахар – на золотые украшения. В годы войны люди несли на черный рынок последние свои сбережения и все, что было им дорого. Все, что смогло уцелеть за годы революции и Гражданской войны, – а уцелело-то, оказывается, немало. Ведь есть-то ой как хотелось. На карточки-то не особенно насытишься. И семьи свои чем-то кормить было нужно. Ведь на иждивенческие продуктовые карточки прожить было практически невозможно. А дельцы вроде Фрунзика Казаряна на этом как раз и наживались: выменивали на ворованные продукты драгоценности и фамильные украшения, некоторым из которых было по сотне лет, а то и поболее. Может, даже специально охотились за такими вот старинными украшениями, обогащаясь на чужой беде без всякого зазрения совести. И складывали добытые практически за бесценок украшения в такие вот тайники в виде ножек стола. До лучших времен, так сказать… – Зинаида немного помолчала, собираясь с мыслями. – Брат-близнец же Фрунзика Казаряна вырос в детдоме, а там было не все так просто: каждый день борьба за жизнь, борьба за выживание. Он выжил… Но сделался вором. И тут его величество случай сводит братьев в одном городе. Брат-вор, не ведая, что квартиру, которую он собирается подломить, занимает его брат-близнец с женой, взламывает ее и…

– В том-то и дело, что не взламывает, а легко открывает ключом, – заметил Щелкунов, перебив рассказчицу. – И еще вопрос – откуда у него взялся этот ключ…

– Не мешай, дай дорассказать…

– Ну давай, дальше фантазируй, – улыбнулся Виталий Викторович.

– Так вот, – продолжила Зинаида Кац. – Близнец входит в квартиру и видит человека, как две капли воды похожего на него. Или, что скорее всего, дело было наоборот: это вор-близнец входит в квартиру, начинает откручивать ножки стола, вынимает драгоценности, потом в надежде найти еще и деньги начинает шариться в ящиках комода. И тут входит человек, как две капли воды похожий на него самого. Второй близнец в растерянности. Мало что соображая от увиденного, вор-близнец стреляет в Казаряна, и… пуля попадает прямо в сердце. После чего вор удаляется из квартиры, никем не замеченный и с богатой добычей и вопросом: кого это, столь похожего на него, он угробил?..

– И его, выходящего из подъезда, встречает сосед Казаряна по лестничной площадке Огольцов, так? – опять встрял в монолог Зинаиды майор. – И заговаривает с ним, ничуть не сомневаясь, что повстречал он именно Фрунзика Рубеновича Казаряна.

– Примерно так… – легко согласилась Зинаида. – Только то, что я сейчас рассказала тебе, – полная выдумка. Лично я, – твердо посмотрела лейтенант Кац в глаза майора Щелкунова, – в такие истории не верю. Я не спорю, – она немного изменила тон, которым говорила до этого, – возможно, что такие истории в жизни происходят, но только не в нашем случае.

– А я как-то… проникся, – признался Виталий Викторович. И был при этом серьезен. Правда, наполовину…

– Надеюсь, Валя Рожнов во всем разберется, – улыбнулась Зинаида.

– Я тоже на это надеюсь, – улыбнулся в ответ начальник отдела по борьбе с бандитизмом. – Давай заканчивать наше собрание. Время уже позднее, я тебя провожу.

– Может, ты останешься у меня? – спросила Зинаида. – Знаешь, я утром успела мясо провернуть. Можно будет приготовить котлеты.

– Ничего не имею против котлет. А ко мне вчера на службу однополчанин заходил, в Казани проездом был, из Москвы в Свердловск на машине ехал, и оставил мне бутылку «Киндзмараули», любимое вино товарища Сталина, вот мы ее и разопьем.

Улыбнувшись, Зинаида отвечала:

– Ничего не имею против любимого вина товарища Сталина.

* * *

Валентин Рожнов разобрался, иначе и быть не могло. Однажды он за короткое время разобрался с нахождением человека, а именно женщины, зная про нее лишь одну особую примету: родимое пятно немного пониже пупка. Как он эту женщину отыскал, не вступая с ней в интимную связь, и по сей день остается загадкой. Но факт налицо – он эту женщину нашел в предельно короткий срок и привел в Управление, представив своему начальнику майору Щелкунову.

Докладывал капитан Рожнов Виталию Викторовичу поздно вечером, когда за окном была непроглядная темень и уже хотелось остаться в Управлении, чтобы не добираться домой практически ночью, когда и транспорт ходит в час по чайной ложке, и в брюхе пусто, и идти куда-либо нет уже никакого желания. Да и сил лишний раз куда-то топать, пусть и домой, уже не имеется. Хотелось просто не торопясь попить чайку с пересохшими сушками, чтобы приглушить в животе голодное урчание, постелить себе на продавленном стареньком диванчике подобие постельки и проспать часов восемь, желательно без всяких сновидений. Ведь как ни крути, а сны все же заставляют работать мозг. И это в то время, когда он должен полноценно отдыхать…

Когда в кабинет вошел капитан Рожнов, майор Щелкунов сидел за столом. В углу как раз на диванчике примостилась с ногами лейтенант Кац. Виталий Викторович нарочно оставил ее у себя, чтобы и она послушала, с какими вестями пришел старший оперуполномоченный Валентин Рожнов. Вместе кумекать и обмениваться мыслями и мнениями куда сподручнее, нежели ломать голову одному.

– На самом деле информации на Фрунзика Рубеновича Казаряна не так уж и много, – начал он. – Он коренной казанец, уроженец Суконной слободы. Возможно, с тех самых времен, когда часть нынешней Суконной слободы называлась еще Армянской. И было это лет четыреста назад. А может, даже и поболее. Его родители были торговцами на местном слободском рынке. Вернее, торговцем был его отец, Рубен Ашотович. Торговал овощами, фруктами, орехами. Богатеем не являлся, но его семья нужды не испытывала. Чего про большинство остальных семей слободы сказать было нельзя. Мать – Ануш Гарсевановна – домохозяйка. У Фрунзика Рубеновича имеется старшая сестра, которая еще до войны вышла замуж за артиста ТЮЗа Николая Правотурова и уехала с ним в Ульяновск, куда мужа пригласили играть ведущие роли в областном драмтеатре. Там они проживают и по сей день. Более ни сестер, ни братьев Фрунзик Рубенович, – тут капитан Рожнов сделал многозначительную паузу, после чего подчеркнуто произнес: – не имеет. Ну, что еще можно сказать… Учился Казарян в школе на Суконке, был сначала отличником, затем, после седьмого класса, сделался хорошистом. Потом после школы поступил в Финансово-экономический институт на финансово-кредитный факультет. По окончании института был принят в штат работников торгового отдела Татпотребсоюза. Устроиться туда ему помог дядя по материнской линии Арам Каренович Бабурян, занимавший один из руководящих постов в республиканском потребительском союзе. Отдел, где стал работать Казарян, занимался заготовкой разных товаров широкого потребления и пищевых продуктов. Ассортимент был самый разнообразный: от махорки и спичек до сахара и сливочного масла. Потом случился перевод Казаряна в республиканский трест хлебопекарной промышленности «Промхлебтрест». Только не в торговый отдел, а в отдел снабжения, чему опять-таки поспособствовал его дядя Арам Каренович. Через два года Казарян в этом отделе – уже ведущий специалист. Еще через пару лет Фрунзик Казарян сделался ведущим снабженцем Главного управления хлебопекарной промышленности тогда еще Наркомата пищевой промышленности СССР «Росглавхлеб», а затем и возглавил отдел, став его заведующим. К этому времени Фрунзик Рубенович был уже женат на Марине Арсеновне. Она приезжая, жила в Арске, работала там в магазине одежды, затем перебралась в Казань. Имеет среднее образование и опыт работы в торговле. В Казани устроилась завотделом одной из секций универмага в центре города. Где и познакомилась с Казаряном, пришедшим в универмаг за новым демисезонным пальто. После того как Марине вышла замуж, она нигде не работала – да и не стремилась к этому, – вела домашнее хозяйство…

– Я бы с таким мужем тоже не работала, – подала реплику со своего места Зинаида Кац.

Виталий Викторович осуждающе глянул на нее и промолчал. Затем кивнул капитану Рожнову: продолжай, мол.

– Детей у Казарянов нет. Почему – неизвестно, – продолжил Валентин Рожнов. – Может, он или она неспособны к деторождению…

Рожнов замолчал и остановил взгляд на начальнике. Тот, вроде бы слушавший вполуха, задал капитану парочку вопросов, которые показали, что слушал майор Щелкунов своего подчиненного очень даже внимательно. А затем заключил:

– Значит, никакой он не подкидыш…

– Нет, – констатировал Рожнов. – Родители у него настоящие…

– И брата-близнеца, стало быть, у него тоже нет… – уже с ноткой сарказма промолвил Виталий Викторович.

– Нет, – в тон своему непосредственному начальнику ответил капитан Валентин Рожнов.

– Я так и думала, – снова раздался голос Зинаиды Кац. – А этот свидетель-сосед, что был в полосатой пижаме… – Она замолчала, припоминая фамилию свидетеля.

– Огольцов, – подсказал Виталий Викторович.

– Да, Огольцов… – в знак признательности кивнула Зинаида. – Он просто не вполне нормальный человек… или со зрением у него серьезные проблемы.

– Возможно, – раздумчиво произнес майор Щелкунов и перевел взгляд на капитана Рожнова. – А как насчет любовниц? Они были у Казаряна? Тебе удалось что-нибудь узнать на этот счет?

– Кое-что есть… – последовал ответ.

– Слушаю, – потребовал майор.

– Хочу предупредить, что данные эти мною не до конца проверены, – заявил Валентин.

– Нам сейчас нужна о нем любая информация, а там посмотрим, что верно, а что нет. Так что рассказывай, – настоял Виталий Викторович.

– Скажу так, что с какими-то легкомысленными женщинами Фрунзика Казаряна никто не видел, – продолжил докладывать капитан Рожнов с интонацией, которая давала понять, что пойдет речь не просто о товарище по работе, или рядовой знакомой, или соседке по подъезду, а о нечто большем. – За каждой юбкой гражданин Казарян тоже не ухлестывал, это было не в его привычках, и бабником отнюдь не являлся. Однако Семен Проскурняк, сослуживец Казаряна по «Росглавхлебу», рангом, правда, сильно пониже, рассказал мне, что такая женщина у Казаряна все-таки имелась.

– А откуда он может это знать? – спросил майор Щелкунов.

– Дело в том, что Фрунзик Рубенович Казарян любил обедать один. Так мне сказал гражданин Проскурняк, – пояснил Рожнов. – Обедать он ходил всегда в ресторан «Славянский базар», что на Международной улице. Там его знали, хорошо принимали, он там всегда оставлял щедрые чаевые и всегда занимал одну и ту же кабинку. Две недели назад или, может, полторы к нему в кабинку вошла женщина лет двадцати пяти – двадцати семи…

– Проститутка? – задала вопрос Зинаида Борисовна.

– Именно этот вопрос я задал и ему. Проскурняк ответил, что на проститутку она не была похожа. В ней не было ничего вызывающего: ни в одежде, ни в украшениях, одета была со вкусом… Да он к ней и не присматривался особо, – ответил Валентин.

– Дальше, – потребовал майор Щелкунов.

– Чем они там занимались в кабинке за портьерой, Проскурняку неизвестно. И свечку, как он сам выразился, он не держал… Но Казарян женщину не выгнал. Более того, они вместе вышли и вместе покинули ресторан. Что было дальше, Семен Проскурняк не видел и сказать не может, куда они пошли. Больше он эту женщину не встречал…

– Гм, интересное сообщение, – произнес Щелкунов и впал в глубокую задумчивость. Его не тревожили, ждали, пока он заговорит. Наконец, выйдя из дум, он произнес: – У кого-то есть какие-то соображения?

– Так может, Казарян этот вел с женщиной какой-нибудь деловой разговор, который не предназначался для чужих ушей… – предположила лейтенант Зинаида Кац и поочередно глянула сначала на Виталия Викторовича, а затем на Валентина.

– Такое тоже может быть, – заметил майор Щелкунов.

– А еще, – продолжил свой доклад старший оперуполномоченный Рожнов, будто бы не слышавший последних фраз лейтенанта Кац и майора Щелкунова, – гражданина Казаряна с женщиной лет двадцати пяти – двадцати семи видела одна бабушка, которой в обед сто лет. И живет она в том же доме, что и Казарян, только в другом подъезде. А видела она Казаряна с дамочкой этой около двух недель назад. Как сказала бабуля, она хорошо разглядела («зрение, мол, меня не подводит, а вот ноженьки ходить иногда уже отказываются»), что Казарян шел с какой-то женщиной под ручку, но это не была его жена, которую бабуля хорошо знает. А потом Казарян с женщиной вошли в дверь подъезда, и больше она их не видела…

– Гм, странно все это, – произнес майор Щелкунов. – Информацию про женщину надо бы проверить. – Виталий Викторович выразительно посмотрел на капитана Рожнова. – И срочно!

– Сделаем, товарищ майор, – последовал ответ.

После чего Валентин покинул кабинет начальника отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством.