Kitabı oxu: «Искусство просвещать. Практическая культурология для педагогов и родителей»

© Ямбург Е. А., текст, 2020

© Андриевич С. Н., дизайн, 2020

© Издательство «Бослен», 2020

* * *

Вступление

Отдаю себе отчет в том, что название книги звучит нескромно, даже вызывающе дерзко, и потому способно вызвать протест у многих, кто уткнется в него глазами. Хорошо представляю себе гневную отповедь оппонентов.

«Да кто ты такой, чтобы брать на себя смелость выступать в качестве ментора в деле просвещения юношества? Вся многовековая педагогика только тем и занималась, что просвещала вступающие в жизнь новые поколения. (Разумеется, с учетом накопленного опыта и полученных к тому моменту знаний.) В этом же ключе действовали специально созданные институции мировых религий. А искусство? Как бы оно в лице отдельных его представителей в Новое и Новейшее время ни открещивалось от воспитательных задач, настаивая на своей дидактической чистоте и педагогической непорочности, но все же сохраняло надежду, что при соприкосновении с прекрасным человек облагораживается и стремится стать хотя бы чуточку лучше». Это о том, что энтузиастов, владеющих искусством просвещать, хватает и без самонадеянного автора.

Другая группа рассерженных читателей усомнится в правомерности самой постановки задачи просвещения юношества: «Опыт Нового времени показал, что, вопреки накопленным знаниям, освоению передовых технологий, приобретению многих полезных вещей, человечество периодически погружалось в пучину варварства. Великие французские просветители допросвещались до кровавого террора Французской революции в сентябре 1793 года. Не говоря уже о печальных итогах двадцатого века, давшего миру страшный урок тоталитаризма: гитлеровские лагеря и ГУЛАГ, депортация целых народов в СССР, холокост в Европе и революционные „эксперименты“ в различных странах мира – тоже ведь плоды просвещения. Так стоит ли игра свеч, коль скоро диалектика просвещения такова, что, наряду с облегчением человеческого существования, оно несет в себе яд духовного и нравственного разложения? Да и сегодняшний интернет, наряду с невероятными возможностями получения, хранения и обработки информации, таит в себе явные опасности».

От этих контрпросвещенческих аргументов так просто не отмахнешься.

О драматизме человеческого существования и диалектике просвещения разговор впереди. А пока вернемся к названию. В его пользу существуют свои аргументы.

Искусство просвещения всегда сопричастно времени, что требует не только учета прошлого многовекового как положительного, так и отрицательного опыта, но и ответа на новые вызовы и угрозы, перед которыми оказывается человек. Клонирование, суррогатное материнство, генная инженерия – все эти новейшие реалии обнажают серьезные нравственные проблемы, неведомые предшествующим поколениям и настоятельно требующие своего решения.

Информационная эра, помимо прочего, создала широчайшие возможности для манипулирования общественным сознанием как взрослых, так и детей. Как защитить их от всевозможных манипуляций?

Невиданные доселе темпы развития цивилизации, ломка привычных устоявшихся представлений о жизни породили у современного человека нарастающую тревогу, безотчетный страх перед обрушением традиционной системы ценностей. Это, в свою очередь, приводит к тому, что человек подпадает под чары тоталитаризма, который всегда обещает простое, понятное и окончательное решение всех вопросов. (Пути и средства окончательного решения национального вопроса продемонстрировал Гитлер, а ликвидации социального неравенства – Сталин.) Растерянность и страх порождают агрессию. Привычка к взаимным оскорблениям, которыми осыпают друг друга люди, исповедующие разные взгляды, в равной степени прививается и взрослым, и детям. Изощренные оскорбления возводятся в ранг искусства. В этом смысле закономерна трансформация такого жанра молодежной субкультуры, как рэп-батл. Рэп-батл – это состязание двух исполнителей в жанре рэп. Исполнители соревнуются во взаимных оскорблениях. Бог бы с ними, с тинейджерами, – прорезавшиеся недавно зубки молодым волчатам надо на ком-то опробовать. Но и весьма солидные люди с нескрываемым удовольствием овладевают этим специфическим мастерством. Не скрою, окончательное решение назвать свою книгу именно так пришло после знакомства с книгой одного известного журналиста «Искусство оскорблять». Искусству оскорблять я намеренно противопоставляю искусство просвещать. Почему? Да потому, что больше противопоставить нечего.

А потому не будем уподобляться утопающему, который отказывается от брошенного ему спасательного круга на том основании, что считает ситуацию безнадежной. Такой тонущий неизбежно потянет за собой всех остальных. И в первую очередь детей, которые еще не научились держаться на плаву в океане житейских бурь и треволнений. Подобные пораженческие настроения – прямой путь к предательству собственных детей.

Коль скоро вы не верите в просвещенческую парадигму, то будьте до конца последовательными и прекратите продолжение рода.

При всех издержках и внутренних противоречиях просвещения его подлинное предназначение – укреплять достоинство человека, прививать ему способность к рефлексии, позволяющей избегнуть саморазрушения.

Еще одна неотменимая задача просвещения – создание нравственного климата, без которого не могут существовать нация и ее культура.

Но просвещать надо с умом. Трансляция вечных смыслов и ценностей культуры – сложнейшая задача. Передавать их новым, вступающим в жизнь поколениям приходится на их языке, с учетом кардинально изменившихся условий их бытования. При этом нужно учитывать, что юность крайне негативно воспринимает стремление взрослых к поучениям. Поэтому просвещать надо спокойно, без возмущения их языком и повадками. Это прекрасно чувствовал Н. В. Гоголь: «Храни тебя бог от запальчивости и горячки, хотя бы даже в малейшем выражении. Гнев везде неуместен, а больше всего в деле правом, потому что затемняет и мутит его. Вспомни, что ты человек не только немолодой, но даже и весьма в летах. Молодому человеку еще как-нибудь пристал гнев; по крайней мере, в глазах некоторых он придает ему какую-то картинную наружность. Но если старик начнет горячиться, он делается просто гадок; молодежь как раз подымет его на зубки и выставит смешным. Смотри же, чтоб не сказали о тебе: „Эк, скверный старикашка! всю жизнь валялся на боку, ничего не делая, а теперь выступил укорять других, зачем они не так делают!“ Из уст старика должно исходить слово благостное, а не шумное и спорное. Дух чистейшего незлобия и кротости должен проникать величавые речи старца, так, чтобы молодежь ничего не нашлась сказать ему в возраженье, почувствовав, что неприличны будут ее речи и что седина есть уже святыня»¹.

И, наконец, последнее. Не ждите от этой книги педагогической рецептуры в форме методических рекомендаций к конкретным урокам и классным часам. Несомненно, что в деле обучения существуют как старые, надежные и проверенные временем, так и новые информационные технологии, которыми профессиональный педагог должен овладеть. Но воспитание всегда было, есть и будет не сводимым исключительно к технологиям. Ведь ни одна педагогическая ситуация или возникающая во взаимоотношениях с ребенком коллизия никогда не повторяется, поскольку учитель каждый раз имеет дело с уникальной личностью растущего человека.

Казалось бы, с погружением на дно советской Атлантиды утопические задачи «перековки» людей и «формовки» нового советского сверхчеловека безвозвратно канули в прошлое. А вот и нет. Рецидивы этих примитивных воззрений, где ребенок представляется неким фаршем, заправив который в хорошо отлаженный конвейер, можно на выходе получить колбасу со знаком качества, дают себя знать вновь и вновь. Конвейер со временем модернизируется, оснащаясь современными цифровыми технологиями, но суть подхода от этого не меняется.

Примеров предостаточно. В городе N возникает инициатива «Парта героя». В школе X действительно учился Герой Советского Союза, совершивший подвиг. Святое дело – сохранять о нем память. Но местные чиновники требуют от учителей отчета о количестве школьников, отсидевших за этой партой. Вероятно, они всерьез убеждены в том, что количество таких учеников переходит в качество воспитания, а желанный патриотизм проникает в сознание ребенка через пятую точку и спинной мозг. В другом случае количество компьютерных презентаций о нашей победе, которые должны подготовить школьники по разным предметам, зашкаливает настолько, что дети начинают тихо ненавидеть эту сокровенную тему. Так рождаются скверные анекдоты и отравляющий душу цинизм. Но зачастую администраторы и педагоги, выполняющие их указания, не задумываются над тем, что именно их действия являют собой скверный анекдот, провоцирующий моральную деградацию воспитанников.

В заключительной части этой книги, «Публицистика», рассматриваются реальные истории, приводящие учителей и администраторов школ в тупик по той причине, что они не видят глубинных оснований возникающих острых коллизий, пытаясь разрешить их, исходя из обыденных житейских представлений, административными инструментами. Но такой подход зачастую лишь обостряет ситуацию и приводит к новым конфликтам.

Легче всего обвинить в этих казусах начальство. Но обвинять во всех случаях начальство и обстоятельства жизни есть умственная и нравственная лень, рудимент рабской психологии. Похоже, что дело прежде всего в нас самих. Мы не можем ни полностью все принять, ни полностью все отвергнуть в прошлом, настоящем и будущем. Эта межеумочная позиция характерна не только для нас, жителей канувшей советской Атлантиды, но и для наших детей и внуков, ибо запутанный, переходный исторический период продолжается. Он и не может быть кратким. Однако это не означает, что нам остается сидеть на берегу в ожидании благоприятной погоды. Как точно заметил поэт: «Времена не выбирают, в них живут и умирают» (А. Кушнер).

Надо дать себе труд прежде всего разобраться самим в трудных вопросах, чтобы перестать путать детей. Учителю это дается крайне сложно, поскольку педагогика неизбежно должна содержать в себе здоровый консерватизм. Дети – не подопытные кролики. Нельзя пускаться во все тяжкие, предварительно не оценив последствий тех или иных инноваций. Кроме того, не от всякого прошлого следует отказываться. Во все времена, включая советские, накапливался ценнейший педагогический опыт, который вошел в сокровищницу педагогики.

Так, например, непререкаемой ценностью советской педагогики считался коллективизм. Но власть коллектива не всегда была мудрой, по определению В. А. Сухомлинского. Слишком часто складывалось так, что коллектив подавлял личность. Достаточно вспомнить те времена, когда от подростка на комсомольском собрании требовали отказаться от отца, объявленного врагом народа. После краха СССР педагогический маятник качнулся в другую сторону – гипертрофии индивидуализма. Ориентирами, которые нынче предлагаются молодежи, стали карьерный рост и наличие амбициозных планов. У людей моего поколения этот тренд вызывает вполне понятное раздражение, поскольку в нашем сознании карьеризм – это циничная готовность идти по трупам, расталкивая локтями конкурентов, а амбиции – синоним нескромности и тщеславия. Со временем «вдруг» выяснилось, что в современных условиях для достижения успеха в любой сфере (бизнесе, науке, искусстве) необходимо умение работать в команде, постоянно взаимодействуя с коллегами и партнерами, иначе инновационный прорыв невозможен. Но командная работа, командный дух есть не что иное, как коллективизм, освобожденный от идеологических и иных догматических шор. Поэтому приемы и методы по сплочению коллектива, выработанные в предшествующую эпоху, прекрасно работают и сегодня.

Повторяю, здоровый консерватизм – неизбежная составляющая профессии педагога. Однако педагог должен идти в ногу со временем и даже его опережать. В противном случае мы не подготовим учеников к жизни в принципиально новых условиях. Иными словами, традиции и новаторство – это два плеча коромысла, которые необходимо держать в равновесии. В этом и состоит искусство просвещения. Невероятно трудно, но другого не дано.

Эта книга – приглашение к совместному мужественному, трезвому размышлению. Сталкиваясь с очередной конфликтной педагогической ситуацией, мы порой запутываемся в трех соснах, не находя оптимального выхода. Почему? Учитель, подобно врачу, видит симптомы заболевания, но, в отличие от медика, начинает их лечить, не задумываясь о глубинных причинах болезни. Происходит это оттого, что за каждым конкретным педагогическим затруднением, порой рождающим конфликты, стоит непросвещенность самого учителя, непроясненность для него фундаментальных вопросов культуры.

Отмахнуться от осмысления коренных вопросов философии и культуры педагогу не удастся. Отсюда – учитель призван становиться практическим культурологом. Вопросам практической культурологии и посвящена данная книга. Я не призываю во всем со мной соглашаться. Каждый вправе иметь и отстаивать свою собственную точку зрения. Но при этом сегодня как никогда важно быть открытым к диалогу с людьми иных взглядов. К откровенному диалогу я и приглашаю читателей книги, являющейся продолжением двух предыдущих: «Беспощадный учитель» и «Третий звонок».

В приложениях к книге я даю две последние пьесы: «Забор» и «Бледная Лиза». В «Третьем звонке» я подробно разъяснил, каким действенным инструментом погружения юношества в контекст культуры является школьный театр. Признаюсь, что, воплощая один за другим театральные проекты, я, по сути дела, ставлю с подростками один бесконечный спектакль, осуществляя сквозное действие. Напомню, что, по Станиславскому, сквозное действие сводит воедино, пронизывает все элементы спектакля и направляет их к общей сверхзадаче. Культурологическая, она же педагогическая, сверхзадача очевидна. Она состоит в разрушении всяческих заборов, стен и прочих препятствий, мешающих людям расслышать друг друга.

Искусство просвещать

Школьный проект: встреча учеников на «чистых четвергах». Школа № 109

Тяготы жизни

Раскрывать ли перед детьми драматизм человеческого существования?

Мир прекрасен – это факт, хоть и безобразен.

Дмитрий Пригов

Осторожно – люди

Убежден в том, что любые темы с подростками надо обсуждать серьезно, без скидок на возраст. И дело не только в том, что они не признают сюсюканья, предполагающего снисходительную позицию по отношению к малым сим. Противно, когда к тебе относятся как к неразумному, неполноценному собеседнику. Надеваемая взрослым фальшивая маска мгновенно распознается и напрочь исключает искренность во взаимоотношениях. А без искренности никакие педагогические воздействия не будут успешны.

Но ведь существуют сложнейшие метафизические вопросы бытия, над решением которых веками бьются выдающиеся мыслители, так до конца и не приходя к окончательным выводам. Живое воплощение в себе культурных ценностей по своему существу является задачей неисчерпаемой, или, по слову Канта, проблемой «без всякого разрешения». Эти ценности указывают нам на некий бесконечный путь, по которому можно продвигаться вперед в бесконечном прогрессе, но пройти который до конца никому не дано.

Разве разумно ставить такие вопросы перед неокрепшими умами тинейджеров? Не только разумно, но и в высшей степени педагогически выигрышно. Именно нерешенные проблемы бытия захватывают воображение, рождают у молодых горячие дискуссии, формируют серьезное отношение к отвлеченным, казалось бы, вопросам, на которые избегают искать ответы затюканные повседневным рутинным существованием взрослые. За редким исключением возрастным субъектам недосуг видеть звездное небо над головой и задумываться о нравственном законе внутри себя.

Среди таких серьезных вопросов, от ответа на которые зависит определение всей стратегии будущей жизни, – вопрос о подлинной сущности человека.

Мы не боги, но и не звери, находимся где-то посередине. Отсюда – необходимость изживания сразу двух мифов: о том, что человек – мера всех вещей, ибо ему имманентно присуще нравственное чувство, и о звериной природе человека, унаследованной им от диких предков.

Оба мифа развеял философ и культуролог Григорий Соломонович Померанц: «Каждый раз, когда человечество съедало запретный плод, оно чувствовало тяжесть первородного греха. После слов Протагора: „Человек – это мера всех вещей“ – мерой стал Нерон. После „Панегирика человеку“ Пико делла Мирандолы – мерой стал Чезаре Борджия. После тезиса: „Человек добр“ – разнузданная воля сентябрьских убийств 1793 года. После слов Маркса о бесконечном развитии богатства человеческой природы был создан ГУЛАГ. И каждый раз за осознанием бездны греха следовал порыв покаяния и веры: христианство после Афинской академии, барокко после Возрождения, романтизм после Просвещения – и стихи к роману „Доктор Живаго“ после поэмы „1905 год“»².

Тяжелейшее двадцатое столетие с его потоками пролитой крови показало, что, вопреки массовому одичанию, находились люди, которые оказались в силах преодолеть звериные, стадные, племенные инстинкты и подняться над эгоизмом собственной боли. Этих людей не так много, но именно они вселяют надежду. Ибо не зря сказано от века: пока стоят десять праведников, мир не обрушится. Единственный способ обуздания в себе звериных инстинктов – наращивание мускулов культуры.

Истоки ненависти и агрессии

На майке подростка, совершившего в 2018 году массовый расстрел в керченском колледже, крупными буквами было написано: «НЕНАВИСТЬ». Ненависть на какой почве? На любой: социальной (нищенское существование на средства санитарки-матери), национальной, конфессиональной, на почве неразделенной любви, зависти к более успешным сокурсникам и т. д. и т. п. Ненависть к кому? К кому угодно: придирчивым преподам, девушке, не отвечающей взаимностью, сокурсникам, подсмеивающимся над твоими скромными успехами в учебе, ко всему несправедливому и равнодушному к твоей персоне миру.

Ненависть рождает жажду мести во имя восстановления попранной справедливости. Великая цель (достижение справедливости) наполняет душу осмысленным существованием, побуждает скрупулезно готовиться к главному СОБЫТИЮ, когда в результате подвига, пусть даже ценой собственной жизни, будет восстановлена СПРАВЕДЛИВОСТЬ. Кроме того, о тебе узнают сотни тысяч людей, и ты из серой неприметной мышки мгновенно превратишься в героя культового сериала.

А что, зря, что ли, герой Сергея Бодрова в фильме «Брат-2», завершив криминальную кровавую разборку, поучает американца: «Вот скажи мне, американец, в чем сила? Разве в деньгах? Вот и брат говорит, что в деньгах. У тебя много денег, и чего? Я вот думаю, что сила в правде. У кого правда – тот и сильней. Вот ты обманул кого-то, денег нажил. И чего, ты сильнее стал? Нет, не стал. Потому что правды за тобой нет. А тот, кого обманул, за ним правда, значит, он сильней. Да? Дмитрий Громов, мани, давай».

Керченский «тихушник» ранее ничем не выделялся среди прочих сверстников, не был замечен в патологических наклонностях, не замешан в криминальных историях. Но за ним стояла своя убогая, ущербная правда.

Своя правда и у президента Российской Федерации, который относит кровавые события в Керчи к влиянию глобализма. Владислав Росляков действительно копировал действия убийцы в американской школе «Колумбайн» в 1999 году. Подобные трагедии происходят во всем мире, и в первую очередь в Америке, где возможность подростков обзавестись оружием во много раз больше, нежели у нас. Левая идея, в основе которой жажда восстановления справедливости, победно шагает по планете. Справедливости требуют все: устремившиеся в европейские страны африканцы, чей доход восемь долларов в месяц, европейцы, не желающие тратить свой бюджет на прокормление пришельцев, американцы, чей экономический и промышленный рост оказался под угрозой, поскольку транснациональные корпорации развертывают производства в азиатских странах, где дешевая рабочая сила. Отсюда таможенные войны, которые ведет Америка. Все так. Но важно помнить, что, раздевая Америку, себя мы при этом не одеваем.

Оставим в стороне посыпавшиеся как из рога изобилия предложения преимущественно запретительного характера (об их наивности и нереалистичности достаточно написано специалистами), будем лишь помнить, что Америку можно открыть, а вот закрыть уже не удастся. В данном контексте Америка, разумеется, метафора глобализации.

Налицо глобальный кросс-культурный кризис. Цивилизация, образно говоря, пошла вразнос. Первыми, как всегда, это почувствовали, благодаря интуиции, писатели еще в середине прошлого века. Герой романа Антуана де Сент-Экзюпери «Цитадель» говорит: «Счастье не от подарков, не от телесных ласк, не от полученных привилегий – оно от Божественного узла, связавшего все воедино»³. Потеря ощущения целостности мира крайне болезненна как для взрослых, так и для детей. Центробежные силы разрывают сознание современного человека. Отсюда рост психоневрологических заболеваний (в России этот тип заболеваний вышел на первое место среди детей и подростков) и как следствие – нарастание авто- и взаимной агрессии.

Божественный узел, который должен вернуть утраченную целостность бытия, – это опора на незыблемую шкалу ценностей, которая, в свою очередь, опирается на святыни. Иными словами, стремление возвратиться к архаике, к золотому веку, который якобы был в прошлом. Так в качестве защиты от глобализма предлагаются национальные и религиозные скрепы, которые призваны спасти народ-богоносец от растлителей из интернета, преклоняющихся перед погрязшим во грехах Западом.

Но при таком подходе надо поставить крест на прогрессе, который, как ни крути, несет людям комфортное существование. Отсюда вторая иллюзия – слепое поклонение прогрессу, который автоматически наращивая информационно-технологическую мощь, решит все проблемы человечества. Оба подхода от лукавого.

О потерях и приобретениях современной цивилизации в конце прошлого века замечательно писал Г. С. Померанц, последовательно развеявший обе эти иллюзии: «Есть два мифа, один печальный, другой утешительный. Оба они лгут. Первый миф – о золотом веке (а потом серебряном, медном и, наконец, о нашем железном веке). В золотом веке оставляют своих стариков и больных на съедение зверям, а лишних детей убивают. Следы этих обычаев сохранились до наших дней в цивилизациях Дальнего Востока.

Второй, утешительный миф – прогресс. Сегодня лучше, чем в темные века; завтра будет еще лучше. Трудно сказать, что будет завтра; может быть, ничего не будет. Но мир становится сложнее и сложнее, и человек теряется в дебрях цивилизации. Чем больше новых частностей, тем труднее уловить дух целого (а только в причастности целому коренится смысл жизни). Развитие постепенно разрушает приемы возвращения к простоте и цельности, разрушает символы целого, повисшие в пространстве, где нет ни одного факта»⁴.

Анализируя керченскую трагедию, лидер страны сказал: «Все мы плохо реагируем на изменяющиеся условия в мире. Это значит, что мы не создаем нужного, интересного и полезного контента для молодых людей». Кто бы спорил. Но создание такого контента – невероятно сложная задача, исключающая истерику и взаимные обвинения так называемых фундаменталистов и либералов. Как и чем уравновесить крайние точки зрения? Такие попытки делаются, но пока получается коряво.

В одном из городов Центральной России я увидел любопытное учебное заведение – «Казачий информационно-технологический лицей». Лампасы, папахи и другие атрибуты формы лицеистов демонстрировали приверженность руководства учебного заведения к исконным традициям. Но при чем здесь современные информационные технологии, которые, как известно, не знают национальных границ? Оказывается, концепция данного лицея предусматривает создание специальных казачьих дружин для обеспечения информационной безопасности в интернете!

Слов нет, информационная безопасность – вещь серьезная. Подготовка таких специалистов востребована государством. Кроме того, приобретенная специальность гарантирует в будущем достойную оплату. Всё это осознают руководители данного учреждения, озабоченные привлечением абитуриентов. Что не так? Вместо шашки, которая, впрочем, на всякий случай висит на боку, курсантам предлагается размахивать гаджетами, вырубая из интернета крамолу. Сложная сугубо технологическая задача, окрашиваясь в идеологические тона, превращается в миссию, суть которой – поиски скрытых врагов, со всех сторон подкапывающихся под фундамент нашей особой духовности. Так из данной концепции явно торчат уши конспирологии, всегда порождающей страх, подозрительность и все ту же ненависть. Что происходит неизбежно, когда пытаются соединить туловище быка и голову овцы. Такой идеологический мутант нежизнеспособен.

Конспирологические версии тех или иных грозных событий, распространяющиеся со скоростью пандемии по всему миру, – результат повсеместно растущего недоверия к официальным средствам массовой информации. В результате наведенного конспирологическими версиями страха невероятно повышается градус агрессии. Специалистам по истории первобытности известны техники, с помощью которых древние племена приводили себя в агрессивное состояние. Вступая на тропу войны, мужчины племени исполняли ритуальный танец войны. Характерно, что дети, женщины и старики в это время прятались в укрытиях. Почему? Потому что воин, впавший в боевой экстаз, превращался в идеальную машину для убийства, сметающую без разбора все на своем пути. Свой или чужой – значения не имело. Но, возвращаясь с победой, мужчины племени исполняли специальный ритуальный танец мира, тем самым приводя себя в нормальное состояние. После чего мирное население безбоязненно покидало свои укрытия.

Сами того не ведая, мы с помощью современных средств массовой информации запускаем первобытные техники невероятной возгонки агрессии. Стоит ли после этого удивляться тому, что подросток (семнадцатилетний подросток в племени – это уже мужчина-воин, владеющий оружием) превращается в убивающую машину? Поэтому в керченской истории не следует утешать себя простым и удобным объяснением, что мы имеем дело с психопатом, которого вовремя не диагностировали. Зададимся лучше прямым и неудобным вопросом: отчего число таких психопатов неизменно растет?

Школа не висит в безвоздушном пространстве; она существует на семи ветрах: идеологических, геополитических, социально-экономических, национальных, конфессиональных, психоэмоциональных, наконец, иррациональных, ибо человеческие поступки не сводимы исключительно к рациональным мотивам. Порой эти ветра приобретают шквальный характер, прогибая школу со всеми ее обитателями (педагогами, детьми и родителями) то в одну, то в другую сторону. Очевидно, что стране необходима длительная педагогическая терапия, в результате которой нам всем предстоит обучиться искусству диалога.

А пока взрослые не образумились, в первую голову надо спасать детей от ненависти. На память приходят стихи Александра Галича, чей столетний юбилей в 2018 году мы странным образом отмечали на первом канале телевидения в глубокой ночи, когда дети и подростки спят беспробудным сном. А зря. В поэме «Кадиш», посвященной Янушу Корчаку, опираясь на дневник праведника, Галич пишет:

 
Я старался сделать все, что мог,
Не просил судьбу ни разу: высвободи!
И скажу на самой смертной исповеди,
Если есть на свете детский Бог:
 
 
Все я, Боже, получил сполна!
Где, в которой расписаться ведомости?
Об одном прошу – спаси от ненависти!
Мне не причитается она.⁵
 

Парадоксальный факт – дети и подростки в гораздо большей степени, чем их родители, которые, как правило, сегодня выхолощены на работе, расположены к серьезным разговорам. Их психику не стоит беречь, окружая гиперопекой, скрывая трагические страницы прошлого и настоящего, исходя из превратно понимаемых патриотических побуждений. На этот ложный псевдопатриотический посыл прекрасно ответил Гоголь в «Театральном разъезде»:

«Господин П. Да, это наши раны, наши, так сказать, общественные раны.

Князь N. (с досадою). Возьми их себе! Пусть они будут твои, а не мои раны! Что ты мне их тычешь?»⁶

С детьми надо разговаривать честно. Молчащее поколение проигрывает свою историю, а значит, и будущее.

Но способно ли слово стать целительным средством взросло-детского сообщества? И здесь мы вновь обращаемся к великой русской поэзии, в частности к Н. Гумилеву:

 
Слово
В оный день, когда над миром новым
Бог склонял лицо свое, тогда
Солнце останавливали словом,
Словом разрушали города.
 
 
И орел не взмахивал крылами,
Звезды жались в ужасе к луне,
Если, точно розовое пламя,
Слово проплывало в вышине.
 
 
А для низкой жизни были числа,
Как домашний, подъяремный скот,
Потому что все оттенки смысла
Умное число передает.
 
 
Патриарх седой, себе под руку
Покоривший и добро и зло,
Не решаясь обратиться к звуку,
Тростью на песке чертил число.
 
 
Но забыли мы, что осиянно
Только слово средь земных тревог,
И в Евангелии от Иоанна
Сказано, что Слово это – Бог.
 
 
Мы ему поставили пределом
Скудные пределы естества.
И, как пчелы в улье опустелом,
Дурно пахнут мертвые слова.⁷
 

Все так. И человеку в равной степени нужны и прорывы духа, и здравый смысл, передаваемый с помощью умного числа. А вот мертвые слова действительно дурно пахнут, отвращая своей фальшью и взрослых и детей!

Если дать себе труд подумать, нам есть из чего создавать нужный, полезный и интересный контент для молодых людей, за который ратует национальный лидер. Образно говоря, нам предстоит перейти от бесконечного исполнения ритуального «танца войны» к постепенному освоению «танца мира», приводящего умы и души молодых людей в нормальное состояние, что сделает более безопасным существование окружающих. Надо отдавать себе отчет в том, что запретительные меры, призванные снизить градус агрессии и обезопасить общество от кровавых эксцессов, не только неэффективны и неисполнимы в полной мере в открытом информационном пространстве, но рождают у молодых людей еще больший протест, а следовательно, все ту же агрессию, направленную в адрес мира «не догоняющих» взрослых.

Обостренная жажда справедливости, имманентно присущая подросткам и социально обделенным слоям населения, неизбежно рождает жажду мести. Но месть не имеет ничего общего со справедливостью. Эта неочевидная не только для подростков, но и для многих взрослых людей мысль в равной мере нуждается в доказательствах и в еще большей мере в конкретных примерах.

Философ Г. Померанц писал: «Зло – порождение жизни. Жизнь всегда – отдельная, и, утверждая себя, она душит и поедает другие жизни. Даже деревья – загораживая солнце. Еще больше – животные и птицы. И больше других – человек. Но человек – не только живое существо; он еще существо духовное, образ и подобие Бога, и сознание себя как образа Бога восстает против законов жизни, отменить которые до конца – не может. И все же ноет в груди, как совесть. Кажется, никто не понимал это лучше Тютчева: „И от земли до крайних звезд все безответен и поныне глас вопиющего в пустыне, души отчаянный протест“»⁸. Отчаянный протест души педагога заставляет делать все возможное, чтобы сбить волну агрессии среди подростков.

Исторические травмы – мины замедленного действия

На протяжении жизни мы все наносим друг другу раны, испытывая боль и причиняя ее окружающим. Следы от нанесенных обид ложатся рубцами на сердце, во многом предопределяя поведение человека. Неизжитые исторические травмы также предопределяют поведение целых поколений.

В нашей стране нет ни одного народа, включая титульную нацию, кто не носил бы в сердце историческую травму. Продолжать сравнивать, чья боль больнее, – значит подрывать основы гражданской идентичности, доводя ситуацию до того состояния, которое зафиксировал Владимир Высоцкий в песне, записанной им на грозненском телевидении незадолго до смерти:

 
Воспоминанья только потревожь я —
Всегда одно: «На помощь! Караул!..»
Вот бьют чеченов немцы из Поволжья,
А место битвы – город Барнаул.⁹
 

Оба народа, как известно, подверглись депортации, но сводят счеты в месте высылки.

Историческая трактовка голодомора как геноцида исключительно украинцев – из того же разряда эгоистичной трактовки общих исторических травм.

Изживание исторических травм – одна из важнейших задач школьных курсов отечественной истории. Отсюда следует важный историко-педагогический вывод, помимо прочего находящий подтверждения в психотерапевтической практике: любые личностные или исторические травмы бесполезно и даже опасно загонять внутрь путем замалчивания. Подобно минам замедленного действия, рано или поздно они взорвутся, чему мы уже были свидетелями на рубеже веков. Люди – и в первую очередь вступающие в жизнь поколения – нуждаются в глубоком осмыслении прошлого.

На первый взгляд, глубокое осмысление прошлого – прерогатива профессионалов. Но здесь речь идет не о мертвой цеховой учености, а о постепенной выработке у юношества мудрого, взвешенного, сострадательного отношения к истории. В этом ракурсе проблема приобретает исключительно педагогическое значение. Для ее решения необходим долгий откровенный разговор на болезненные темы. Самое трудное для педагога – взять правильный тон в таком разговоре, пройти между Сциллой горячего историзма и Харибдой холодного пессимизма. Но именно с учетом главных уроков двадцатого века такой трудный разговор необходим для того, чтобы наши дети не превращались в палачей, подобных керченскому подростку.

Цунами насилия: отражение в прессе

Волны насилия, захлестывающие школы, постоянно находятся в фокусе внимания средств массовой информации. Что естественно, ибо СМИ – зеркало, призванное отражать реальные процессы, происходящие в обществе. Все правильно, замалчивать вопиющие факты агрессии со стороны учителей по отношению к детям и детей по отношению друг к другу нельзя, но худо, когда зеркало становится кривым.

Передо мной письмо серьезного администратора, отвечающего за безопасность в школах в одном из регионов России.

«О СМИ. Они, конечно, должны выставлять перед системой зеркало. Но оно кривеет с каждым днем. По трагическим случаям буквально сочиняются легенды. Только не понимают журналисты, что своими перьями травмируют сердца самих детей, родителей, добивают учителей. И это тоже диагноз. Недавно произошло убийство (вполне возможно, случайное) одного школьника другим. Горе родителей и родных с обеих сторон невозможно измерить. Помолчать бы им (репортерам) всем, но где там! Отсюда и детки с родителями хватаются за диктофоны, видеокамеры смартфонов и спешат-спешат продать сюжет за тысячу. В общем, сошли с ума, и надолго. Вспоминается реплика одной героини из „Женитьбы Бальзаминова“: „Солидные-то люди, которые себе добра желают, за каждой малостью едут к Ивану Яковлевичу, в сумасшедший дом. Спрашиваются… А мы такое дело без всякого совета делаем“».

В нашем взбаламученном социуме действительно необходимо разбираться. Только так мы без уверток и конъюнктурных политических подтасовок сможем внятно ответить на сакраментальный российский вопрос: кто виноват? Такой трезвый подход – дело прежде всего аналитической журналистики, которой, как представляется, сегодня катастрофически не хватает. Меня же, как педагога-практика, прежде всего волнует другой вопрос: что делать?

Любопытно, что в отзывах на свои публикации я чаще всего получаю упреки в том, что недооцениваю агрессивный политический и социально-психологический климат, в котором живут и формируются наши дети, недостаточно бичую пороки общества. Что ж, каждый имеет право на свою точку зрения. Но при всем желании немедленно изменить социально-политический контекст я и те, кто дает этому контексту жесткую справедливую оценку, не в силах. Прикажете пассивно ждать того момента, когда государство и общество изменятся к лучшему? Но школа не супермаркет, ее временно не закроешь на переучет ценностей.

Разумеется, доминирование тоталитарных ментальных установок, укорененных в обществе, – не единственная причина неконтролируемой агрессии подростков. Сведение многослойного явления к одной-единственной причине малопродуктивно. Следует отделять возрастные формы опасного поведения, помня о том, что психологическая взвинченность подростков происходит на фоне эндокринных бурь. Поиск взрослости подталкивает их к экстремальному поведению, проверке себя: «на что я способен». Это и страх быть осмеянным, не принятым в своей возрастной группе, чье мнение для них несравненно важнее оценки родителей, учителей и прочих взрослых, которые «не догоняют». Словом, сложное многоаспектное явление диктует необходимость системного подхода к его анализу.

Знаменательно, что если раньше среди страхов человечества на первом месте был страх смерти, то, как показывают последние исследования, в настоящее время, потеснив страх смерти, на первое место вышел страх бессмысленности жизни. Что в равной степени характерно для богатых и бедных стран, детей и взрослых.

Поменять себя

Так что же делать в данных конкретных обстоятельствах? В поисках ответов на подобные вопросы я больше доверяю художественной интуиции людей тонко чувствующих, искренне болеющих за судьбы отечества. Среди них – замечательный поэт Владимир Николаевич Корнилов, ушедший из жизни в 2002 году. Незадолго до смерти он написал стихотворение, которое я рассматриваю как педагогическую программу, прежде всего обращенную к людям взрослым, но отягощенным неизжитыми подростковыми социально-психологическими комплексами, среди которых патернализм, стремление переложить ответственность за свое существование, включая семью и детей, на государственных мужей.

Подростковые комплексы неизбежны у подростков, которые должны ими переболеть. Но когда ими продолжают страдать люди, достигшие зрелого возраста, трудно надеяться, что они проявят необходимую мудрость и терпение во взаимодействии с тинейджерами.

 
Считали: все дело в строе,
И переменили строй,
И стали беднее втрое
И злее, само собой.
 
 
Считали: все дело в цели,
И хоть изменили цель,
Она, как была доселе, —
За тридевятью земель.
 
 
Считали: все дело в средствах,
Когда же дошли до средств,
Прибавилось повсеместно
Мошенничества и зверств.
 
 
Меняли шило на мыло
И собственность на права,
А необходимо было
Себя поменять сперва.¹⁰
 

Поменять себя – задача сложная, но выполнимая. Во всяком случае, она не влечет за собой немедленных глобальных революционных (и, как показывает опыт, зачастую связанных с кровавыми эксцессами) преобразований. Ее решение дается детям легче, нежели взрослым. В самом деле, нетерпимые взрослые готовы взорваться по любому поводу. Они с трудом осваивают иные модели поведения, в основе которых – стремление понять другого, не похожего на тебя человека, исходная доброжелательность и умение отличать главное от второстепенного в выстраивании взаимоотношений.

В 2018 году в одной из школ произошел очередной эксцесс, который меня попросили прокомментировать СМИ. Администратор школы не пустил на занятия старшеклассницу, чьи волосы были окрашены в голубой цвет.

Дежавю – привет из советской педагогики. С какими только проявлениями чуждых нам нравов не боролась советская школа: с длинными волосами (под хиппи и битлов) у мальчиков, с макияжем и сережками у девочек, с джинсами и кроссовками Adidas. Тогда появилась шутливая частушка: «Кто носит тапки „адидас“, тот нашу родину продаст». Доставалось и педагогам. Когда я только начинал работать, женщинам в школе категорически запрещалось носить брючные костюмы. Разумеется, как и сегодня, при решении деликатных вопросов использовался не письменный приказ, а настоятельная устная рекомендация. Вспоминаю, как, выполняя распоряжение директора, мужчина-парторг подходил в учительской к молодой учительнице и, краснея от смущения, просил: «Ну ради меня, снимите, пожалуйста, штаны».

Все эти войны мы бесславно проиграли. И сегодня я с улыбкой встречаю в вестибюле школы дедушку моего поколения с длинными волосами и серьгой в ухе (вылитый Пресняков-старший) и молодых тридцатилетних мам с разноцветными прическами, ожидающих своих детей. И вот опять: «на колу мочало – начинай сначала». Как будто помимо цвета волос нам не хватает источников конфликтных ситуаций.

До каких пор мы будем наступать на те же грабли? На память приходит строка из стихотворения И. Иртеньева:

 
Бьют часы на Спасской башне,
Мчится поезд под откос,
С Новым годом, день вчерашний!
Здравствуй, дедушка склероз!¹¹
 

Между тем дети чрезвычайно наблюдательны, они мгновенно ухватывают бытовые детали, улавливая атмосферу человеческих отношений. Случилось так, что одна из наших учениц уехала с родителями в Канаду. В письме она рассказывает о поразившем ее случае.

«Вхожу в автобус. На переднем сиденье пожилая женщина примерно лет восьмидесяти странного вида. Часть ее жидких волос окрашена в розовый цвет, а другая – в голубой. Вероятно, и в своем преклонном возрасте бабушка хочет выглядеть прикольно! Каждый новый пассажир, входящий в автобус, считает своим долгом сделать ей комплимент: „Вы сегодня выглядите очаровательно! Вам удивительно идет эта прическа“ и т. д. и т. п. Никаких насмешек, ни одного слова осуждения, не говоря уже об оскорблениях, которые может вызвать внешний вид чудаковатой старушки. Представьте себе эту бабулю и реакцию на нее в вагоне московского метро».

Легко ли быть молодым? Нет, ибо подростковый возраст отягощен колоссальным количеством комплексов, связанных с внешностью, половым созреванием и т. д. и т. п. Взрослые об этом забывают и тешат себя мифами о безоблачном детстве.

Среди тех, кто помнил себя в подростковом возрасте – всемирно известная детская писательница Астрид Линдгрен, автор «Малыша и Карлсона» и «Пеппи Длинныйчулок».

Перелистываю изданную у нас недавно книгу «Ваши письма я храню под матрасом» Сары Швардт – женщины, которая в детстве тайно переписывалась с Астрид Линдгрен. Переписка началась, когда Саре исполнилось всего двенадцать, и продолжалась не один десяток лет. Она была очень трудным подростком: воровала, бывала в психиатрической клинике, сбегала из дома, считала себя некрасивой, глупой, ленивой… И делилась самыми сокровенными мыслями с известной писательницей. «У меня очень плохой почерк», – извиняется девочка. В ответ Астрид посылает ей рецепт от врача, написанный «как курица лапой», и советует научиться печатать на машинке. Так автор «Карлсона» снимает один из комплексов ребенка и ставит ему новую интересную задачу.

Астрид пишет Саре, что в тринадцать лет она тоже считала себя «уродом», дает девочке советы, как вести себя в конфликте с одноклассниками. Сейчас бы это назвали дистанционным воспитанием. Но письма актуальны и сегодня… Эта книга, помимо прочего, – бесценный педагогический источник, прочитать ее, я считаю, одинаково важно как родителям, так и их детям.

Сара, которая стала прекрасной бабушкой, приезжала к нам в школу и рассказала свою историю моим ученицам – таким же страдающим многочисленными комплексами девчонкам, которым очень непросто расти. Это была поистине волшебная встреча. Именно такие волшебные, проникающие в душу встречи с человеком, книгой, Богом во многом предопределяют судьбу человека. От девочки-бабушки исходил особый магнетизм. Его истоки – это предельная искренность в общении с детьми, бодрость духа и вера в конечную победу добра. Наивно? Но с детьми по-другому нельзя.

Такое же волшебное ощущение оставляли встречи с детьми священника отца Александра Меня. Рядом с ним хотелось улыбаться. И когда моих педагогических оснований для того, чтобы вывести подростка из депрессии или, того хуже, суицидального состояния, не хватало, я отправлял подростка к нему. И отец Александр справлялся.

Вывод очевиден: поменять себя ребенок способен лишь при помощи взрослого, который стремится к тому же.

Таков наивный, но действенный инструмент, который можно и должно использовать для погашения волны агрессии и аутоагрессии в школах. Инструмент, который вряд ли попадет в очередной обновленный перечень должностных инструкций, призванных решить эту проблему. Нет сомнения в том, что профессионалы, неформально относящиеся к делу, серьезно озабочены вопросом, как остановить эскалацию насилия в подростковой среде. Очевидно, что необходимо немедленно приступать к строительству дамбы, с помощью которой можно будет сдерживать волны агрессии, захлестывающие школу. Но для грамотного возведения столь сложного сооружения необходим серьезный анализ, предполагающий выявление факторов риска, распределение полномочий и ответственности между всеми участниками строительства.

Строительство дамбы: аналитическая работа

После публикации моего материала «Поменять себя (как гасить волну насилия в школах)» в блоге на «Эхе Москвы» 1 декабря 2018 года поднялась встречная волна жаркой дискуссии на эту в буквальном смысле слова кровоточащую тему. Участниками дискуссии выступили как крупные администраторы образования, отвечающие за проблему безопасности детей и учителей в школах, так и педагоги, призванные решать эту проблему на местах. Накал дискуссии выявил людей неравнодушных, вне зависимости от чинов и званий глубоко переживающих за все происходящее в школах. У каждого из вступивших в полемику, безусловно, была своя правда.

Очевидно, что проблема насилия в школах является комплексной, многоаспектной, для своего решения требующей использования управленческих, экономических и других рычагов. С каждого этажа сложного сооружения, именуемого российским образованием, решение этой проблемы видится по-разному. Несомненно, что не существует одного-единственного волшебного инструмента, с помощью которого можно было бы в мгновение ока остановить волну насилия среди детей и подростков. Здесь каждый на своем месте (от министра до педагога) в меру осознаваемой ответственности и отведенных ему полномочий призван внести свой вклад в общее дело.

Непродуктивно лишь перекладывание ответственности друг на друга, руководствуясь непреодолимостью так называемых объективных препятствий, мешающих вовремя отозваться на очевидную детскую боль. С этой точки зрения развернувшаяся дискуссия представляет, как мне кажется, огромный интерес, поскольку позволяет увидеть не только рассмотрение ее участниками проблемы при помощи разной оптики, но и скрытые механизмы самооправдания, выливающиеся во взаимные (часто справедливые) обвинения в адрес друг друга людей, призванных совместно профессионально решать сложнейшую педагогическую задачу.

Но предоставим слово непосредственным участникам дискуссии. Зная, как болезненно и порой неадекватно реагирует наша образовательная вертикаль на высказывание собственной, отличающейся от официальной, точки зрения (особенно со стороны администраторов любого уровня), я сознательно не указываю «имена, фамилии, явки», а в качестве иллюстраций привожу лишь те эксцессы, которые стали достоянием СМИ.

Администратор, отвечающий за проблему безопасности в крупном регионе: «Несколько слов о сути проблемы, которая не дает покоя. Конечно же, история здесь с глубокими корнями. Ваш вывод в конце статьи („поменять себя ребенок способен лишь при помощи взрослого, который стремится к тому же“) очевиден и технологически сложен. Буквально вчера был в той школе, где произошла трагедия. Семиклассник из ружья выстрелил в пятиклассника-второгодника, который, по словам свидетелей, вел себя довольно агрессивно, демонстрировал свое превосходство и, как говорят те же свидетели, „сильно нарывался“. Стрелявший „решил попугать“, зарядил ружье, навел на обидчика и понять теперь не может, как произошел выстрел.

О том, который погиб и „нарывался“, знали давно. Ребенок из крайне сложной семьи. На его глазах мать зарезала его отца (своего мужа) восемь лет назад. Парень, по сути, уже не учился, состоял на всех видах учета, и второгодничество просто добавило ему опыта и выводов о „пользе“ школьной педагогики.

В ходе беседы с учителями, с администрацией я задавал простые вопросы: известно ли им было об агрессивности участников конфликта? Могли бы они снизить уровень агрессии этих детей, зная заранее, чем это может закончиться? Если бы по волшебству можно было вернуть время и начать сначала, то что стали бы делать?

В ответах слышались нотки переживаний, раскаяний, сожалений и… беспомощности. Откуда беспомощность? Впечатление такое, что люди зашорены. Показывают планы массовых мероприятий, расписания кружков, отчеты с количеством проведенных акций, олимпиад, протоколы педсоветов. При этом не смогли показать характеристик на этих двоих детей. Их раньше не вели, не составляли. Я спросил о дневниках педагогических наблюдений – не знают, что это такое. На вопрос о посещении семей, беседах с родителями внятных ответов нет. Попросил у них посмотреть тетради детей. В тетрадках каракули эмоционально неуравновешенных (по сути, больных) пятиклашек (с несформированными орфографическими навыками, с дисграфией) и злющие исправления красной пастой со стороны учителя. На ПМПК¹² никого не показывали. Вот уж где психологическое давление. Показал завучу – стало стыдно. Открыл случайно отчетность – обнаружил таблицу „уровней воспитанности“ с баллами. Где-то взяли дурацкую методику и решили каждому ребенку выставить балл воспитанности по шести показателям. На вопросы об авторе методики ничего пояснить не смогли. Бедняга зам. по воспитательной работе от моих вопросов и увиденного расплакалась. Как мог успокоил ее, пообещал помочь с курсами, с литературой. Слезы у педагога были от души. Но кто-то так и остался уверенным в себе, что все делает исправно: ведет уроки, ставит оценки красной пастой, делает замечания и своевременно пишет отчеты. При этом книг не читают, педагогику сменили на диагностические таблицы, сляпанные на скорую руку неизвестным автором».

С администратором полемизирует специалист по образовательному праву и экономике образования из другого региона. Он выделяет иные ключевые факторы, приведшие к трагедии: «К сожалению, когда идет речь про педагогику, все вдруг забывают про экономику.

1. Какова учебная нагрузка у учителей в школе (средняя, у тех, кто непосредственно причастен к разбираемому случаю)? И какова средняя заработная плата (реальная и отчетная, в том числе опять же у причастных)?

До дневников ли педагогических наблюдений этим учителям с такой нагрузкой и такой зарплатой за нее (удельную зарплату посчитать – будет совсем наглядно: сколько стоит урок для учителя, а еще сколько платят за 1 ученика на 1 уроке)?

Вы бы согласились за такую плату провести урок?! Причем не один, а ежедневно много… И сравнить с часом оплаты труда (включая все надбавки и премии) работника министерства.

2. Какую отчетность (в том числе по ходу введения ФГОС¹³) с них требуют?

Ведется ли электронный классный журнал в дополнение к бумажному или заместил бумажный?

И, наконец, сколько запросов на предоставление всякой отчетности в среднем в день приходит администрации из разных инстанций, в том числе непосредственно из регионального министерства образования, федерального министерства и муниципальных органов управления образованием? Сколько мониторингов регионального института повышения квалификации учителей в этом месяце было проведено?..

И тогда можно выйти на разговор о неэффективности управленческой деятельности органов управления образованием, которые завалили своими запросами и отчетностью (стыдливо называемой мониторингом для сокрытия истинных размеров беспрерывных отчетов).

3. Комментарий по поводу „книг не читают“. Директор школы рассказала, что в рамках реализации „концепции модернизации общего образования в их городе“ потребовали от всех учителей законспектировать труды Выготского и „Педагогическую поэму“ Макаренко. Учителя плачут, отказываются – так как им некогда, школа (и они) работает в режиме полного дня (совмещают ставки воспитателей). Домашние дела ведь есть. Да и на своих детей посмотреть хочется.

С одной стороны, должны это знать (?!), в институте изучали (или нет?!). С другой – они совершенно правы. С третьей – в таком случае о каких современных технологиях вести речь?

Но вывод у меня один. Восемнадцать часов на ставку – научно обоснованная нагрузка была установлена в советское время. И, если она сильно превышена, никакой работы, о которой написал администратор, НЕ БУДЕТ вестись учителями (разово, для отписки чиновникам – сделают, но системно – нет, это нереально). Для ее ведения нужно время, и оно должно быть оплачиваемо.

Поэтому экономика первична!

Пока не будут платить за ставку достойную зарплату, этого не будет.

А платить не будут, даже если найдут деньги (которых, как известно, для населения у властей нет): нет педагогов, острый дефицит кадров. Впрочем, дефицит именно при нынешнем уровне зарплаты. При ее реальном (а не нарисованном) росте, очень вероятно, будет переток кадров из других сфер деятельности».

Свою точку зрения выражает руководитель управления образования сельского региона: «Совершенно очевидно, что в письме сотрудника регионального министерства, отвечающего за безопасность, много полезного для школы, для учителя. Хочу возразить вот по каким моментам. „Педагогику сменили на диагностические таблицы“ не учителя, не школа. Они приходят свыше со сроками обязательного исполнения, а на совещаниях регионального уровня результаты таких диагностик еще и публично обсуждают. Да, они „сляпаны на скорую руку неизвестным автором“, но все же не учитель должен искать автора инициатив, рождающихся на уровне министерств и их ведомств. При обилии органов надзора и контроля неизвестность таких авторов несколько странновато выглядит. Да и почему бы начальнику Отдела комплексной безопасности не сделать запрос об авторстве со своим подтверждением неэффективности таковых методов исследования?

Что касается ПМПК… На эту комиссию ребенка можно привезти только с согласия родителей. Не так давно директор одной из школ нашего района обстоятельно и дипломатично объяснил отцу „трудного“ школьника о необходимости показать его сына на ПМПК. В ответ тот бросился на директора (женщину) с оскорблениями и угрозами: „Я сам знаю, что мне делать со своим сыном!“ Пришлось вызывать полицию. А мальчика комиссии так и не показали. Я понимаю, что у каждой истории есть как общая композиция, так и индивидуальная. Хотелось бы, чтобы в индивидуальных разбирались тщательно, чего у нас обычно не делают.

Тот факт, что завуч показывает планы массовых мероприятий, расписаний кружков, отчеты с количеством проведенных акций, олимпиад, протоколы педсоветов, лишь подтверждает тот невыносимо муторный и бестолковый характер отчетов по инстанциям.

Что обычно требуют, то и показывают, завуч не готова к тому, что документы запросил „чиновник, сохранивший педагогическую сущность“. Это, конечно, нисколько не оправдывает отсутствие характеристик на проблемного ученика.

Несомненно одно (об этом и написал Евгений Александрович Ямбург): „Поменять себя ребенок способен лишь при помощи взрослого, который стремится к тому же“. При нашем запущенном состоянии самообразования и достраивания себя учителем понимание того, что „так воспитывать нельзя“, должно все же сопрягаться и с пониманием: „так руководить отраслью образования нельзя“. Общался недавно с коллегой из соседнего района. Оптимизационные мероприятия привели к тому, что учителя там ведут по 40 часов в неделю. Вот вам и педагогический дневник.

P. S.

Не распространяюсь о том, что, действительно, учителя мало читают, мало занимаются самообразованием, шаблонность мышления распространена повсеместно и т. д. Мы часто об этом размышляли и, конечно, мировоззренческая убогость имеет место быть».

Накал дискуссии невероятно повышало описание эксцесса, произошедшего в ноябре 2018 года в одной из школ Иркутской области. История попала в СМИ.

«Бросили с переломом на улице (Учителя в Малом Голоустном довезли пострадавшего школьника до дома и оставили одного у калитки)

Лариса Плеханова и ее семья (у женщины кроме 17-летнего Жени еще трое детей – старшая дочь, которая живет самостоятельно, 14-летний сын и 9-летняя дочь) хорошо известны не только в Малом Голоустном, но и по всей области – они организуют путешествия с аляскинскими маламутами. (Маламут – крупная собака аборигенного типа, предназначенная для работы в упряжке.)

Все местные знают, что у Жени диабет, и относятся к нему с особенным вниманием. „У меня один вопрос, – говорит Лариса, – почему никто не догадался вызвать скорую? Было очевидно, что ребенку очень больно. Мимо проходила медсестра из детского сада, сказавшая, что нужно вызвать скорую, но Женю все же подняли, усадили в машину, чего при переломах категорически нельзя делать, а потом и вовсе оставили одного у калитки стоять! Как такое возможно?“

Сейчас Женю Домошонкина наблюдают врачи Иркутской областной детской больницы. С ним они давно знакомы по другому заболеванию, а теперь помогают перенести сложный перелом. Только чудом отколовшийся кусок кости не вскрыл парню артерию при перемещениях из школы домой. Женя закован в гипс, и пока неизвестно, сколько времени ему придется провести в таком состоянии.

Директор школы поселка Малое Голоустное Дарья Хохлова во время ЧП с Женей была в отпуске и объяснить поведение своих подчиненных не смогла.

Что нужно сделать, если вы видите упавшего человека, который не может подняться и жалуется на острую боль? Большинство без колебаний ответят: вызвать скорую. Но не всем такое решение кажется очевидным. Учитель и охранник школы из поселка Малое Голоустное просто довезли 11-классника с переломом шейки бедра до дома и оставили у калитки ждать отлучившуюся по делам мать.

Женя Домошонкин – особенный ребенок. В 10 лет ему поставили диагноз „сахарный диабет“. Врачи определили очень редкую форму заболевания – таких, как Женя, в области всего двое. Мальчик продолжил учиться со сверстниками, но 9-й и 10-й классы, по рекомендациям медиков, окончил на домашнем обучении. Впереди были выпускные экзамены, и летом администрация школы предложила матери вернуть Женю в класс. К тому времени ему уже установили инсулиновую помпу, и врачи дали согласие на обучение. Жене тяжело ходить, поэтому было решено, что до школы, а это полтора километра, он будет ездить на квадроцикле.

– Конечно, мы переживали. Женя тоже волновался, как его примут. Но, взвесив все, решились, – рассказывает мать мальчика Лариса. – 1 сентября он пошел вместе со всеми в школу. Дети в нашем классе молодцы, сын быстро адаптировался, сдружился с ребятами – все было хорошо.

Однако не все школьники восприняли Женю адекватно. Вообще, в небольших учебных заведениях любым новичкам всегда оказывают много внимания. Особенно Женей заинтересовался рослый хулиган из шестого класса.

– Сын пытался с ним поговорить, объяснял, почему он выглядит чуть младше своих одноклассников, что у него помпа и не стоит его донимать, – вспоминает о случившемся Лариса. – Все оказалось бесполезным. Парнишка постоянно его задирал – то ткнет, то потянет, то еще что-то. В этот раз он снова на перемене пристал к Жене. Сначала обзывался, матерился, а потом стал его тыкать то в спину, то в живот. Женя пытался увернуться, а тот подставил подножку, и сын упал. И падение оказалось очень неудачным.

Давать оценку поведению хулигана будут в комиссии по делам несовершеннолетних. Больше вопросов возникло к взрослым, оказавшимся в тот момент рядом с Женей.

– В понедельник, 12 ноября, я поехала по делам. Сын позвонил мне в слезах, говорил сбивчиво, я не могла понять, что произошло. Он повторял, что ему очень больно и он не может подняться. Я попросила 10–15 минут, чтобы доехать до школы. И тут кто-то предложил довезти его до дома, он передал это мне, я согласилась и поехала быстрее к дому. Проблема в том, что я не видела и не понимала, что произошло, не могла оценить.

Рядом с Женей были классный руководитель, учитель английского языка Людмила Мигунова, охранник и вахтер. Все вместе они подняли мальчика, одели, довели до машины. Охранник в сопровождении Людмилы Константиновны довез Женю до дома, там они его оставили и уехали.

Когда Лариса примчалась домой, Женя стоял у калитки, крепко вцепившись в ручку. У него было белое лицо, текли слезы, парень едва держался на ногах.

– Я стала его расспрашивать, а он говорит: „Я не могу ступить на ногу“. Попробовали сдвинуться с места – он в крик, видно, что боль сильнейшая. Тогда я на себе понесла его в дом. От боли он не мог даже повернуться! Стала звонить в школу, чтобы узнать, что там случилось, но завуч не взяла трубку. В итоге я вызвала скорую помощь, через час приехали врачи и начали меня ругать: „Почему вы позволили его перемещать?!“

Когда медики поняли, что это сделали в школе, ругались уже на них: „В таких случаях нельзя допускать лишних движений, а тем более ставить на ноги, перевозить без специальных условий!“ Врачам скорой сразу стало понятно, что у парня перелом, его погрузили на носилки и срочно доставили в Иркутск.

– Когда мы уже грузили Женю в машину скорой помощи, я дозвонилась до завуча и спросила: „Как вы допустили такое? Его нельзя было двигать!“ На что она удивилась: „А что случилось?“ Прошло два часа, а она ничего не знала о произошедшем! Значит, Людмила Константиновна скрыла это от руководителя?

Женю привезли в травмпункт на Волжской, сделали снимок, который подтвердил перелом шейки бедра. Мальчика положили в больницу. Но и тут не обошлось без накладок: согласно инструкциям, Женю увезли в ближнюю медсанчасть, где сразу заковали в гипс. И только утром, после того как мать подняла шум, перевели в Иркутскую областную детскую больницу, где сделали новые снимки и экстренно прооперировали.

– Рядом с артерией (!) оказался осколок кости, и в любой момент он мог просто проткнуть ее. Что было бы дальше, страшно представить. Как потом объяснил хирург, им пришлось вставлять спицу и оттягивать ногу так, чтобы этот осколок убрать вместе с мышцей от артерии. Это была первая операция, а через три дня провели еще одну – установили металлические пластины.

Сейчас Женя в гипсе по пояс. Ему нельзя сидеть и вставать, впереди долгий процесс восстановления.

Вернемся к школе, где сразу несколько взрослых нарушили правило, знакомое, кажется, даже первоклашкам. Эти взрослые прекрасно знали о заболевании Жени, ведь в школу была передана его реабилитационная карта, и что мальчик требует особого внимания. Впрочем, любой школьник требует внимания и имеет право на оказание первой медицинской помощи.

– Завуч перезвонила вечером с вопросом: „Ну что, как дела?“ Я ответила: „Ничего хорошего“ – и на этом прекратила общение. Мне невыносимо было говорить, – вспоминает Лариса Плеханова. – Я обратилась в полицию, и утром перед операцией Женю успели опросить. Потом завуч снова мне звонила и после нескольких слов сочувствия заговорила о заявлении, которое я подала в полицию. Я поняла, что речь пойдет о том, чтобы мы его забрали, и отключила телефон. Она еще много раз меня набирала, но я была не в силах разговаривать – пережила пять дней настоящего ада. Позже я сама ее набрала, но опять не узнала, почему ребенку не вызвали врачей. Зато узнала, какие сейчас ведутся курсы в школе… По слухам, учителя пытаются повернуть ситуацию так, будто я сама сказала везти его домой. А это ложь. Этого не было.

К слову, классный руководитель побывала у матери Жени через три дня после ЧП, принесла конверт с деньгами – от коллектива школы. Но объяснять свое поведение не стала. Не заговорила она об этом и в палате у Жени, куда приходила рассказать о перспективах ЕГЭ.

Вопросы без ответов

Мы связались с директором школы поселка Малое Голоустное Дарьей Хохловой и задали ей один вопрос: „Почему учителя и персонал не вызвали пострадавшему мальчику скорую помощь?“ Однако ответить Дарья Николаевна не смогла.

– Я была в отпуске, вышла только на этой неделе и всей картины пока не знаю, поэтому не могу пояснить, что там произошло.

Тогда мы задали вопрос иначе: „Что должен делать учитель, если школьник получил травму в школе и жалуется на острую боль?“

– Я пока не знаю, что вам ответить. Конечно, на этот счет есть инструкции, правила, но так сразу я не могу сказать…

На этом связь прервалась. Впрочем, чтобы сделать выводы, сказанного вполне достаточно».¹⁴

На эту историю немедленно реагирует первый участник дискуссии, отвечающий за безопасность. Он справедливо усматривает здесь грубое нарушение должностных инструкций, допущенное школой: «Относительно письма о травмированном ребенке. Школа нарушила элементарное. Скорую должны были вызвать незамедлительно. Наверняка у них на этот счет есть инструкции и приказы. (Что чистая правда. – Е. Я.) Вполне возможно, администраторы хотели скрыть этот случай.

Обсуждать тему можно бесконечно. На замечания и несогласия можно было бы дать комментарии, привести новые аргументы. Круг вновь замкнется, но аргумент останется – ежегодно растущее детское кладбище и койки травматологических отделений больниц. Боже упаси меня обвинять во всем педагогов! Но они были и будут рядом с ребенком, когда родителям „некогда“. А сколько надо платить классному руководителю, чтобы он проявил такт, расположил к себе горе-мамашу да узнал бы от нее, где она работает? Мне один из педагогов заявил, что он не будет интересоваться этим, так как соблюдает закон о персональных данных (??!!). А еще один психолог, что в прошлом году при разборе суицида заявила: „От меня он (ребенок) отказался, я и не стала с ним работать“. У нее, кстати, была приличная зарплата.

Вместо резюме: замечания, заметки запомнились. В конце концов, это еще одни грани проблемы. И спасибо моим оппонентам, искренне! В своей практике использую, будет что предъявить и моим начальникам».

Свою лепту в дискуссию вносит заместитель директора авторитетного, имеющего высокий рейтинг лицея, которая в качестве бабушки столкнулась с проблемой в собственном (!) образовательном учреждении: «В обществе действительно исчезает доброжелательность и стремление сделать приятное другому. Несколько дней назад моя дочь пришла с родительского собрания со слезами. Учитель сказал: „Мне противно брать в руки тетрадь ученика с плохим почерком!“ И это сказала учитель высшей категории, руководитель МО учителей математики!

А моя внучка, ученица 5-го класса, очень плохо пишет. Мы всю начальную школу работали над этой проблемой, она специально ходит в кружок по рисованию, но пишет коряво! Я перечитала разные рекомендации, но ничего пока не получается.

Но ведь в классе не только моя внучка плохо пишет, есть и другие дети. С каким настроением пришли другие родители с собрания? Почему нельзя принимать ребенка таким, какой он есть? Быть просто к нему доброжелательным?»

Своеобразным резюме, подводящим предварительные итоги дискуссии, следует признать точку зрения педагога, более тридцати лет стоящего у учительского стола. Кроме того, он заместитель директора по науке крупного образовательного комплекса, автор ряда научно-методических работ, адресованных педагогам. «Мне кажется, что начатый многими разговор о печальной участи учителя и образования в современной России при всей очевидной правде имеет один общий изъян. Все письма по умолчанию предполагают, что были времена, когда положение учителя было лучше, чем сейчас.

Между тем, скорее всего, оно всегда было тяжелым, что, видимо, следует из неразрешимого противоречия, характерного для самой профессии, которая, с одной стороны, требует „высокого призвания“ и „аскетического служения“, а с другой – является самой массовой из всех профессий так называемого умственного труда.

Чтобы не множить сущности, сошлюсь лишь на Н. В. Гоголя („Ревизор“), А. П. Чехова („Человек в футляре“), К. Г. Паустовского („Повесть о жизни“), где учителя выглядят не лучшим образом. Вспомним и многочисленные советские фильмы, и несколько американских о двух типах учителей. Один тип – одинокие „подвижники“. Другой – многочисленные „серые и равнодушные“. Общий взгляд как публицистики, так и художественных произведений – в том, что учителя либо просто не соответствуют своему имени, либо вынуждены нести непосильный крест.

И в нашем случае все, что написано участниками дискуссии, так или иначе сводится всего к двум позициям:

1) учитель не виноват и будет хорошим… если убрать то-то и то-то и дать то-то и то-то;

2) учитель должен делать свою работу, несмотря ни на что…

Полностью разделяя второй взгляд и стараясь (безусловно, недостаточно!) ему следовать, могу лишь добавить как работающий уже 48 лет школьный учитель, а также историк педагогики и образования, что второй путь единственно возможный, поскольку никто и никогда не давал учителю того, что ему надо, а, наоборот, во все времена всячески мешал ему работать. В некоторые из времен мешал „даже до смерти, и смерти крестной“ (Послание св. ап. Павла к Филиппийцам, 2: 8).

И в утешение напомню превосходное стихотворение Александра Кушнера:

 
Времена не выбирают,
В них живут и умирают.
Большей пошлости на свете
Нет, чем клянчить и пенять.
Будто можно те на эти,
Как на рынке, поменять.
 
 
Что ни век, то век железный.
Но дымится сад чудесный,
Блещет тучка; я в пять лет
Должен был от скарлатины
Умереть, живи в невинный
Век, в котором горя нет.
 
 
Ты себя в счастливцы прочишь,
А при Грозном жить не хочешь?
Не мечтаешь о чуме
Флорентийской и проказе?
Хочешь ехать в первом классе,
А не в трюме, в полутьме?
 
 
Что ни век, то век железный.
Но дымится сад чудесный,
Блещет тучка; обниму
Век мой, рок мой на прощанье.
Время – это испытанье.
Не завидуй никому.
 
 
Крепко тесное объятье.
Время – кожа, а не платье.
Глубока его печать.
Словно с пальцев отпечатки,
С нас – его черты и складки,
Приглядевшись, можно взять.¹⁵
 

Написано в 1978 году, когда положение учителя было вряд ли лучше, чем теперь. Поскольку я это могу подтвердить как свидетель. (32 часа в неделю, классы по 40–42 человека, 16 классов, классное руководство, три дня продленки, обязательная работа в каникулы, ленинский зачет, обязательные проф., комс., пион., прочие собрания, обязательная летняя работа в отпуск в лагере труда и отдыха. 125 руб. [инженер зарабатывал 160 с премиями, рабочий – 200 и больше].)

С уважением.

Без надежды, но с твердостью».

Свою точку зрения выразил приходской священник: «Рассуждения участников дискуссии весьма противоречивые – каждый видит со своей колокольни, и каждому трудно спуститься или взойти на колокольню другого. Человек по своей греховной искаженности инертен, а потому плывет по течению – может быть, куда-нибудь и вынесет. Увы.

Вы правы – народу нужны потрясения, чтобы измениться. Но наша личная человечность может проявляться не во всеобщем движении, а лишь в личностном взаимодействии – чем я в данную минуту, в данную секунду могу помочь данному человеку. Мне (как единице) не дано охватить мир и его окрестности, но конкретному человеку можно оказать помощь. Вот притча: после морской бури, которая вынесла на берег множество живых морских существ, маленькая девочка поднимала морские звезды и бросала их в море. Взрослый человек, который увидел столь необычное занятие ребенка, был весьма удивлен: „Ты же не можешь всем помочь! Зачем ты делаешь это?“ – „Зато я могу помочь этой звезде“, – ответила девчушка, бросая в море очередную морскую звезду.

Когда-то я был неверующим человеком, безразличным к вопросам веры. Но слово одного священника во мне многое перевернуло. Слово было публичное, сказанное для большой группы. Но откликнулся на это слово только я, – не резко, не сразу – но все стало по-другому. Вопрос: зря ли он проповедовал? Изменился ли после этого мир? Увы, мир в глобальном смысле не изменился. Но на ту минуту изменился мир хотя бы одного человека. А через него, возможно, в будущем тоже что-то поменяется.

Мы не в состоянии изменить мир в целом. Но мы с вами можем по мере возможности открывать детям новые стороны бытия конкретного человека.

Поэтому для многих, кто читал дискуссию, все прошло мимо, а для кого-то – новая ступенька к осознанию себя.

Уныние – грех. Но уныние – это грех личный, соединенный, простите, с гордыней. Гордыня оттого, что хочется изменить весь мир, а они не хотят меняться. А может быть, помочь одной душе, которая в данный момент и данную секунду нуждается в заботе, любви, понимании. „Друг друга тяготы носите и так исполните закон Христов“.

Милость Божия да с вами пребудет».

В этой дискуссии на первый план проступает обостряющаяся проблема школьного буллинга и беспомощности администраторов и педагогов перед лицом этого грозного явления. О буллинге речь впереди.

Никто из участников дискуссии не тешит себя надеждой на быстрое возведение плотины, которая защитит школу от захлестывающих ее волн насилия. Сдержанный оптимизм внушает искреннее стремление участников разговора к всестороннему системному осмыслению ситуации. Очевидно, что на всех этажах образовательной вертикали есть люди, всерьез стремящиеся разобраться в проблеме.

Но одновременно беспокоит другой системный сбой, на первый взгляд не имеющий прямого отношения к обсуждаемой теме. Это тотальный страх людей, облеченных профессиональной ответственностью и правом принимать решения. Он парализует волю и мешает, безбоязненно и честно взглянув на проблему, прямо высказывать критические замечания по поводу торопливо и необдуманно принимаемых решений. Отчего это происходит?

Закон о государственной службе фактически запрещает чиновникам критиковать принятые государственные решения (увольняйся с государственной службы – и тогда можешь позволить себе любые критические высказывания). 278-я статья Трудового кодекса позволяет учредителю уволить любого руководителя образовательной организации без объяснения причин. Учителя, в свою очередь, тоже люди подневольные. Стоит ли после этого удивляться торопливому и бездумному исполнению высочайших распоряжений, выхолащивающих саму педагогическую сущность нашей профессии?

Но, как утверждал еще апостол Иоанн: «Боящийся несовершен в любви» (1Ин. 4: 18). В любви к женщине, детям, истине и Богу. Увы, мы в который раз убеждаемся в справедливости высказывания Януша Корчака: «Школа стоит не на Луне». Это высказывание не сто́ит рассматривать только в ключе трезвого учета экономических и социально-политических условий, в которых воспитываются дети и в которых им предстоит жить, став взрослыми.

Смерть – неотъемлемая часть жизни, нуждающаяся в осмыслении детьми и подростками

Нас всех друг другу посылает Бог.

На горе или радость – неизвестно…

Пока не проживем цикличный срок,

Пока мы не ответим свой урок

И не сдадим экзамен жизни честно.

Ольга Никитина¹⁶

Смерть породила поэзию, философию, медицину…

Она первопричина повышенного интереса

К тому, что происходит на Божьей половине,

И без нее бы не было прогресса.

Мысли о смерти куда возвышенней,

Чем о жизни, ступающей по земной тверди.

Смерть заставляет задуматься о смысле жизни,

А заодно и о смысле смерти.

Вера Зубарева¹⁷

Тонкая грань

Проблема мужественного реалистического постижения жизни, помимо адаптационного аспекта, имеет еще одну важную метафизическую сторону – отношение к смерти, о которой мы, педагоги, зачастую не задумываемся и которую избегаем делать предметом обсуждения с детьми и подростками. В педагогическом плане здесь возникает ряд серьезных вопросов:

• Необходимо ли готовить детей и подростков к восприятию смерти (своих близких и собственной)?

• Какова педагогическая цель погружения детей на эту метафизическую глубину?

• Не приведет ли такая подготовка к их депрессивному состоянию?

• С какого возраста предпочтительно начинать разговаривать с детьми о конечности человеческого существования?

• Достаточно ли в современных условиях при погружении в эту тему опираться только на религиозные традиции?

Готовых и универсальных ответов – рецептов, которые бы учитывали индивидуальные особенности каждого ребенка с его порогом чувствительности, – разумеется, в природе не существует. Грани здесь очень тонкие. И все же, все же…

На память приходит давний трагический пример. В автомобильной катастрофе погиб второклассник. Родные и близкие мальчика попросили разрешения подвезти гроб ребенка к школе, чтобы одноклассники могли с ним попрощаться. Мнения родителей одноклассников несчастного ребенка мгновенно разделились. Одни считали, что нельзя травмировать детей самой картиной смерти. Успеют еще насмотреться. Другие, напротив, полагали, что проводы друга в последний путь – нравственная обязанность любого, пусть даже маленького человека. Эту позицию разделяло и руководство школы. Но, учитывая диаметрально противоположные мнения и суверенное право родителей на воспитание собственных детей, я принял соломоново решение: гроб к школе подвезти, а тем учащимся, чьи родители выражают активное несогласие, разрешить в этот день не посещать школу. Приведенное трагическое событие – из тех непредсказуемых и неотвратимых, что диктуются самой жизнью. Педагогу в данном случае лишь остается тем или иным образом отнестись к ее реалиям.

Было это четверть века назад. К чести родителей, подавляющая часть одноклассников пришла попрощаться с погибшим другом. Напомню, речь шла о маленьких детях, второклассниках.

Не уверен в том, что встретил бы подобное понимание со стороны многих родителей сегодня, когда рекламные лозунги бесконечно внушают юношеству: «Возьми от жизни все!», «Живи на яркой стороне!» Причем, как водится, проблемы чаще возникают со взрослыми, нежели с детьми. Поскольку нынешние родители – то самое поколение, которое вырастало под воздействием приведенных выше рекламных слоганов.

С психологическими результатами такой жизненной установки на бесшабашное радостное потребление я столкнулся накануне праздника последнего звонка. Случилось так, что двое ребят из выпускных классов ушли из жизни. Их товарищи выразили желание посвятить этим ребятам сцену в традиционном прощальном капустнике, который обычно окрашен в веселые праздничные тона. Согласившись с ребятами, я встретил сопротивление части родителей из других классов. Аргументы? Не следует омрачать атмосферу праздника. В данном случае они оберегали психику не второклассников, а уже взрослых, по сути, людей, вступающих в жизнь.

Соглашусь, пережить две смерти друзей на заре юности – серьезная психологическая травма. Но выпускники достойно справляются с этим тяжелым испытанием. Они периодически навещали родителей своих безвременно ушедших товарищей и в этот раз пригласили их на последний звонок. Камертоном к посвященной им сцене стали стихи В. А. Жуковского:

О милых спутниках, которые наш свет

Своим присутствием для нас животворили,

 
Не говори с тоской: их нет;
Но с благодарностию: были.¹⁸
 

На экране фотографии, видеоролики походов, экспедиций, театральных постановок, где все они еще вместе. Звучит песня группы «Uma2rman» «Проститься». Зал встает. У многих на глазах слезы. Ну и кто после этого посмеет упрекать нынешних молодых в нравственной тупости?

Данная печальная история – не единичный эпизод. Мне достоверно известно, что классы, где случилась подобная беда, спустя годы регулярно навещают родителей своих рано ушедших друзей.

Не скрою, при принятии тех или иных решений педагог, помимо специальных психолого-педагогических знаний, руководствуется своим личным опытом. И не только профессиональным.

Я рано, в шесть лет, потерял отца. Был он высококвалифицированным рабочим – слесарем-лекальщиком восьмого разряда. Это, если угодно, кружевник по металлу, способный довести изготовляемую деталь до микронной точности. Тогда, после войны, до появления станков с числовым и программным управлением, иного способа изготовления не существовало. Все еще долгие годы спустя делалось вручную. Вот почему образ Гоши из фильма «Москва слезам не верит», воплощенный Баталовым, не показался мне ходульным. Такие рабочие-интеллигенты были!

Так вот, мама-учительница взяла меня на похороны отца, которого провожал в последний путь весь завод. Содержание речей, произнесенных на траурном митинге, не помню. Но чувство гордости за отца сохранилось на всю оставшуюся жизнь!

Будучи убежденным в том, что осознание конечности земной жизни необходимо растущему человеку по многим причинам, прежде всего попытаюсь ответить на вопрос: каковы педагогические цели подготовки детей к восприятию смерти?

Первая из них – ускорение взросления. Оно связано не столько с приобретением необходимых для взрослой жизни знаний и умений, на которых мы все сегодня, как бы это сказать мягче, зациклились, сколько с накоплением разнообразного, в том числе и печального, эмоционального опыта.

Опыт прощания с близкими зримо доказывает хрупкость человеческой жизни, приводит к мыслям о необходимости бережного к ней отношения. Глубокое переживание невосполнимости утраты рождает память сердца. Вся эта гамма эмоций предохраняет ребенка от душевной слепоты. На этих путях возрастает его личность. Не зря, вспоминая свое детство, многие солидные мужчины признаются в том, что мгновенно повзрослели после смерти отца. Повзрослели, поскольку почувствовали свою ответственность за младших членов семьи, прониклись сочувствием к матери, вынужденной в одиночку выводить детей в люди.

Необходимость воспитания серьезного отношения к смерти, помимо прочего, продиктована заботой о безопасности детей и подростков.

Нарастание взаимной агрессии и автоагрессии (суицидов) у подростков очевидно. Как уже отмечалось, подростковый период – возраст опасного поведения, сопряженный с выходом за грани, с тягой к надситуативному риску. Подростки не ведают страха смерти, будучи убеждены, что «все умрут, а я останусь». Но жизнь – не компьютерная игра, герои которой погибают и возрождаются по одному щелчку мыши. Не меньшую опасность представляет поэтизация смерти. Ее мрачная эстетика взята на вооружение молодежной субкультурой. К слову сказать, это обстоятельство пугает и запутывает взрослых, полагающих, что корень зла в экстравагантной молодежной (например, готической) моде.

Напомню, готы – молодежная субкультура, возникшая в 70-х годах прошлого века в Великобритании на базе панк-движения. Их внешний вид действительно навевает ужас: преобладание черного цвета в одежде; среди носимой атрибутики – изображения летучих мышей и символов смерти; макияж, включающий темную обводку вокруг глаз, черную или красную губную помаду. Популярностью пользуется «вампирская» внешность. Не случайно готы пересекаются с другой молодежной субкультурой – «вампирами». За всей этой вычурностью – стремление к преодолению обыденности и ограниченности и гипертрофированный индивидуализм.

В мою задачу не входит подробный анализ молодежных субкультур. Хочу лишь заострить внимание на том, что видеть корни участившейся подростковой агрессии и суицидов исключительно в тлетворном влиянии Запада – признак педагогической беспомощности и профессиональной дальнозоркости. Это такой дефект зрения, при котором педагог не замечает того, что происходит у него под носом. Готы и подобные им экзотические представители молодежной фауны не заводятся в малых городах, поселках и деревнях хотя бы потому, что для приобретения вампирской внешности требуются немалые средства. Между тем количество подростковых трагедий там зашкаливает. Причины зачастую связаны с диким бытом депрессивных территорий и не менее дикими, не обузданными культурой представлениями о жизни. Что же касается суицидов, то доведенным до отчаяния подросткам смерть представляется единственным способом избавления от тягот жизни. Отсюда еще одна важная педагогическая цель, которую выразил декабрист С. И. Муравьев-Апостол: формировать у детей устойчивое убеждение в том, что «ни в каком случае человек не имеет права посягнуть на жизнь свою…»¹⁹.

В 2018 году в двенадцатом номере журнала «Новый мир» был опубликован рассказ Б. Екимова «Мальчики уходят тихо. Из „Житейских историй“». Он действительно соткан из нехитрых печальных житейских историй о том, как мальчики двенадцати-тринадцати лет сводили счеты с жизнью без видимых причин. Я приношу извинения читателям за обширное цитирование текста рассказа, но без него в данном случае не обойтись. Итак, причины детских трагедий.

Второгодничество

Это бывало и раньше. «В мои, очень давние, школьные годы был случай, когда повесился мальчик моего, тогда невеликого, возраста: пятый ли, шестой класс. Сиротой он рос – военная безотцовщина, как и все мы почти. Учился плохо, и его оставили на второй год. Была такая школьная практика: плохо учишься, значит, еще год в том же классе посиди, укрепляя знания. Второгодниками таких учеников называли. А он не захотел быть второгодником, пришел домой и повесился на высокой грядушке кровати, ноги поджав.

Мы ходили его хоронить. Весь поселок об этом знал, горевали: „Что уж он так… Было бы из-за чего…“ И в самом деле: второгодник – не редкий случай. Каждый год и почти в каждом классе кого-нибудь да оставляли на второй год. И ничего… А он – в петлю.

Это теперь, через долгое время, пытаюсь представить: что там у него в душе творилось? Какая горечь и какая боль. Позор ли, перед матерью стыд, потеря друзей-одноклассников, обида на всех и на всё. Помню, говорили, что на его щеках, уже мертвого, остались следы слез. Из жизни уходил во слезах.

Теперь времена иные. Второгодников не бывает. Из-за школьных двоек не вешаются.

Времена другие. Но жизнь прежняя, людская, в ней немало боли. А дети, особенно малые, – все те же: светлая душа, открытое сердце, там нет корысти, лжи, но одна лишь любовь и жажда любви ответной. „Бигом, бигом…“ В новую жизнь, взрослую, которая встречает порой ледяным холодом.

Этот бедный мальчонка, нынешний самоубийца, о котором я начал речь, не очень хорошо ладил со школой: побыл в одной, перешел в другую. Но и там не больно его ценили учителя, одноклассники.

Жил он с мамой. Родители были в разводе. Этот развод тянулся долго, на его глазах: скандалы, ругань, семейные помои. Как такое понять и принять детской душе? От рожденья всегда были рядом папа и мама, которых он любил и которые его любили. Самые добрые, самые красивые, самые дорогие… Где они теперь? У матери одна песня: „Я стараюсь… Я на двух работах… Эта сволочь ни копейки не дает. А ты – лодырь, учиться не хочешь…“ Горькие слова, а потом – слезы материнские, от которых в первое время было очень больно, и он пытался их утишить, искренне сострадая матери, что-то обещая и тоже плача. А потом привык.

Так и тянулась жизнь. Недолгая.

Ушел из нее мальчик как-то тихо, обыденно. В эту новую школу он тоже ходил неохотно. Там не было у него друзей.

Чужие, кичливые… О машинах разговоры, по осени – о летних поездках: Черное море, Турция, Египет… А он никогда никуда не ездил. И в классе за столом сидел один. Он часто опаздывал, пропускал уроки и целые дни, ссылаясь на нездоровье.

В тот горький день он и в самом деле приболел: невысокая, но температура, озноб, горло… А в школе было родительское собрание, куда мать и ушла, не заходя домой, прямо с работы. Понятно, чего ей там напоют. И что потом будет, понятно. „Я стараюсь… А ты – лодырь… А эта сволочь…“ Те же песни и те же скучные слезы, которые до тошноты надоели. Все надоело: мать, отец, школа и прочее. А тут еще хворь: зябкость и липкий пот. Сожмешься в комочек под одеялом, согреешься, дремлешь. Что-то грезится доброе. А потом вздрогнешь, возвращаясь к нынешнему. А хочется крепко заснуть, сладким сном забыться надолго. И чтобы никто не будил. Но скоро мать придет, и начнется…

Он не стал ждать прихода матери и повесился.

Не знал я этого мальчика, никогда не видел его, но пытаюсь понять детскую тоску и смуту, горькую печаль одиночества среди людного мира. Некому поведать, излить, слезами утишиться в теплых ладонях ли, коленях.

И всего шаг до покоя, долгого, вечного, когда весь этот мир, чужой и недобрый, разом отрежется и уйдет навсегда».

Несчастная любовь

«Прошлая осень для поселка и округи оказалась недоброй. Один за другим ушли еще два мальчика, оба – в петлю.

Первый совсем неожиданно, словно взрывом. Семья – нормальная, в школе не было особых проблем. Для людей взрослых, для взгляда стороннего его уход – просто глупость, потому что причины пустячные. От девочки, с которой подружился в летнем лагере, получил письмо разрыва: ни видеть, ни слышать тебя не хочу; забудь обо мне. А тут еще, так некстати, от мамы какие-то упреки и бурная ссора.

Для человека пожившего все это, конечно, пустяк: детская любовь, мамины укоры. Сколько их…

Но для юной души – это взрыв опаляющий: любовь разделенная и вдруг – погубленная коварной изменой. Жгучая боль… А вместо утешенья мамина ругань, словно холодная вода на горячие угли.

Мгновенный, обжигающий душу выплеск. Все кончено. Простой и единственный выход – петля, которая все разрешит. Туда он и шагнул, дитя несмышленое, светлая душа, которую жизнь еще не испортила ложью да корыстью, убеждая, что любовь бывает вторая, восьмая, десятая, поддельная, продажная…

У него была любовь первая и последняя – чистый высокий пламень».

Последний шаг в жизни после нелегкого пути

«Другого мальчика, той же осенью, нашли грибники в тополевой роще, на берегу Дона, тоже в петле.

Выбор его не был взрывным, мгновенным. Просто последний шаг жизни после нелегкого пути.

Жил мальчик в невеликом хуторе, рядом с поселком, в семье не больно благополучной. Глава семейства – отчим, человек пьющий, с недобрым характером. Мать – тихая, забитая, тоже нередко скрашивала жизнь рюмкой-другой.

Обычная хуторская усадьба: большой огород, корова, козы, свиньи, куры да утки – для житья и прокорма. Колхоз давно развалился, работы для взрослых нет, тем более если человек пьющий. Таких нигде долго не держат.

Учился мальчик неплохо сначала в хуторской, начальной, потом в поселковой школе. Учителя на него не жаловались. Да и было ли кому жаловаться?

В своей семье, в доме родном жилось мальчику несладко. Хозяйство немалое, зимой и летом много работы: кормить скотину, чистить стойла, пастушить, в огороде много трудов. От работы мальчик не отлынивал. Старался в меру сил. Но отчиму, тем более пьяному, угодить было невозможно.

– Все жрете да не нажретесь, – упрекал он. – По три буханки в день. А вот работать… Через пень-колоду… У курей опять не почистил. А яйца либо сырыми глотаете? Люди продают. А у нас… Пузо никак не набьете. Козы к хорошему сену добрались… Сколь раз говорил… Не понимаешь?!

Оправданий отчим не терпел. Рука у него была тяжелая. Доставалось и мальчику, и матери. Маленькая сестренка пряталась под кровать, там порой и засыпала.

А мальчик стал убегать из дома, бродяжничая. Прибивался он в рыбацкие бригады, там его жалели, кормили. По теплу уходил в соседние хутора, в брошенных домах ночевал, нанимался в помощники к старым людям. Его поначалу искала милиция, вывешивали листовки, в телевизоре объявляли: „Ушел из дома и не вернулся…“ Находили и привозили домой.

– Прибыл, не запылился?! – встречал его отчим. – Жрать захотел, вот и прибыл. А жратву надо заработать. Ты бегал, как заяц, а я работал… На тебя, выходит, работал… На бродягу. Не-ет… Ты сначала заработай, а потом за стол лезь…

– Работать, работать… – кивала мать, опуская глаза. – Надо работать.

Не было в родном доме ни покоя, ни приюта. И мальчик снова уходил.

В укромном месте, в камышовых зарослях устроил он себе берлогу. На жизнь промышлял по-всякому. Кормился рыбой, которую добывал малой сетью да удочками. При улове хорошем продавал или менял ее на другую еду. На брошенных дачах хозяйничал, заглядывал при нужде и в жилые. Осмелев, проверял дома и усадьбы людей городских, небедных, которых теперь немало на донских берегах. Порой его ловили, своеручно наказывая. Он плакал, обещал, что больше не будет… Но голод не тетка.

Так жил он и жил, добро что лето и теплая осень в наших краях тянутся долго. Но зима все равно приходит.

Мальчик не захотел ее дожидаться. Он устал. Поздней осенью его нашли грибники в тополевой роще, в петле. Невысоко над землей он висел, худенький, легкий. Ветер его качал».

Потеря жилья

«У старой учительницы был сын, не больно путевый, пьющий. По молодости он где-то служил ли, работал в какой-то из бывших советских республик. Потом вернулся в дом родительский, привезя с собой жену того же разряда, что и сам он. Мальчонку они родили.

Веселая собралась семейка. Держалась она на старой учительнице. А рядом с ней поднимался молодой росток – мальчик, о котором речь.

Пока старая учительница в силах была, семья как-то держалась, мальчонка рос. Он в школу пошел и хорошо учился. Но бабушка дряхлела, а потом умерла. А следом за ней, потеряв опору, один за другим в короткий срок ушли на кладбище другие члены семейства.

Остались в доме только мальчик с матерью. Вдвоем, для дальнейшей жизни. Мальчик, на удивление, по-прежнему хорошо учился, занимался в футбольной секции на стадионе. И, как говорят, подавал надежды. А мать его по-прежнему выпивала и толком нигде не работала. Чем они кормились, как выживали, знает лишь Бог.

А потом началось вовсе горькое. Оказалось, что у матери нет нашего, российского гражданства, а значит, и прописки. Но было жилье – старый дом. На него и позарилась энергичная родственница, которая бывала в этой семье на правах не больно близкой, но родни. Приходила, проведывала старую тетушку, приносила гостинцы мальчику, поругивала его непутевых родителей.

Но когда в доме остались лишь мальчик с матерью, она сумела каким-то образом, для нынешнего времени понятным, оформить документы на наследство. По этим бумагам дом принадлежал теперь ей. Чужаков – мальчика с матерью – она в короткий срок выжила из дома. Сначала сообщила в контору электросети, что в ее доме надо отключить электричество, потому что проводка ветхая и может произойти пожар. Электричество отключили. Но бедолажная мать с сыном не ушли из дома, кое-как перебивались. А куда им было идти?

Тогда добрая родственница заявила в полицию о том, что в ее доме проживают иностранные граждане без документов и прав. И, видимо, „хорошо попросила“ принять меры.

Полиция быстро приехала, забрала „иностранную гражданку“ в отделение. Продержали ее там до поздней ночи, а выпустив, приказали немедленно покинуть поселок. Иначе их, теперь уже вместе с сыном, поместят… Куда-то „поместят“. Конечно же, не в доброе место.

В тот же день насмерть перепуганная мать вместе с сыном оставили свое не больно завидное, но родное гнездо и уехали из поселка.

Где-то в чужих краях бродяжили они долго, чуть ли не целый год, но приюта там не нашли и в конце концов вернулись в место родное. Конечно же, не в старый свой дом, на который даже боялись взглянуть, но сняли какой-то угол.

Мальчик снова начал в свою школу ходить. Там его учителя хвалили. И в футбольную секцию вернулся. В поселковой команде он играл за юношей в нападении. Способный был паренек, светлая головочка.

А вот у мамы – не очень. Сошлась с мужиком себе под стать. Стали жить в тесной квартире веселым табуном, с какой-то родней нового мужа.

Мальчику стало вовсе худо. Ночевал он в раздевалке, на стадионе или у каких-то товарищей, кормился кое-как, чем и где придется.

Но школу все равно не бросал, учился. Футбольный талант его заметили, оценили и обещали взять осенью в спортивную школу, в областной центр, на полное содержание. Российский паспорт ему должны были вскоре выдать. Четырнадцать лет исполнялось.

На лето он устроился работать помощником в авторемонтную мастерскую. Там, в гараже, мальчонка, считай, и жил.

Там он и умер смертью легкой.

Завелись у него друзья, подсказавшие, как можно скрасить скучноватую жизнь. Наука нехитрая: целлофановый пакет, в котором газ от зажигалки. И будет „крутой“ кайф, сладкие грезы. Чем больше надышишься газом, тем больше счастья. Он постарался и перестарался, потому что был сильнее других и очень хотел счастья.

Смерть его была легкой и скорой.

Что виделось мальчику в его зыбких волшебных снах? Может быть, день завтрашний, когда на большом, огромном футбольном стадионе, полном людей, он бежит, он летит по центру, с мячом, легко обыгрывая одного соперника и другого. И удар издали, пушечный, в верхний угол ворот. Гол! Стадион ликует. А он ищет взглядом и находит в первом ряду девочку Лену из 8-го „Б“ класса. И старую бабушку, которая его так любила. Он видит их дорогие счастливые лица, которые все ближе. Вот уже совсем рядом. И вспыхивает пламя уже не любви, но страсти, до боли жгучее.

Людское сердце, даже молодое, сильное, выдержать его не в силах.

Мальчик умер. А старый дом так и остался стоять, пустой, почерневший от времени.

У новой его хозяйки и ее невеликой семьи два дома да еще квартира. На четверых ли, на пятерых хватает. И люди они, по меркам поселковым, далеко не бедные. Все пятеро, молодые и старые, при хороших должностях, с хорошей зарплатой. Кроме того, имеют, как нынче говорят, «свой бизнес». Так что старый дом для них как бы вовсе не нужен. Но удалось прихватить, пока пусть стоит. При случае продадут. Не столько дом, сколько участок земельный на центральной улице. Или сами еще один магазин построят, сдвинув бульдозером этот почерневший от времени дом, цена которому молодая мальчишечья жизнь».

Как видите, ничего нового мы не узнаем. Но каждая житейская история, закончившаяся трагедией, подтверждает мысль о необходимости серьезного отношения к трагедии детского одиночества. Приведенные случаи произошли на фоне нищеты и социальной запущенности, но они достаточно часты и в так называемых благополучных обеспеченных семьях. Неразделенная подростковая любовь, равно как и неприятие в среде сверстников, может сломать жизнь любого тонко чувствующего ребенка вне зависимости от среды его существования.

Пару лет назад одна из моих старшеклассниц совершила (к счастью, не удавшуюся) попытку суицида. Причина – все та же неразделенная любовь. Что подействовало на нее отрезвляюще? Волонтерская работа в одном из подразделений нашей школы, где на базе онкологического центра проходят обучение дети, имеющие смертельный диагноз. Когда видишь, с каким мужеством твои сверстники борются с тяжелой болезнью, при этом осваивая школьные предметы, не теряя веры в будущее, собственные личные проблемы кажутся сущей ерундой, а попытка свести из-за них счеты с жизнью – непростительной слабостью. Зримые примеры убедительнее отвлеченных разговоров об уникальности и ценности любой человеческой жизни и о большом грехе самоубийства. Вот и решайте после этого, кто кому нужнее: здоровый больному или больной – здоровому.

Вызывает удивление, что проблема формирования у детей культуры восприятия смерти и болезни до сих пор не попала в фокус внимания отечественных педагогов. Веками этой проблемой занималась церковь в союзе со школой.

Традиции, на которые стоит опереться

Отечественная дореволюционная педагогика дает здесь достойные примеры. В знаменитом букваре Дмитрия и Елены Тихомировых, выдержавшем более полутораста изданий, имелся специальный раздел: «Нищета. Сиротство. Сострадание», где, в частности, помещено стихотворение А. Н. Плещеева:

 
Приголубьте сироток!
Есть на свете много
Бедных и сирот:
У одних могила
Рано мать взяла;
У других нет в зиму
Теплого угла.
Если приведется
Встретить вам таких,
Вы как братьев, детки,
Приголубьте их.²⁰
 

Там же читаем: «Благо ходити в дом плача, нежели в дом пира»²¹ («Лучше ходить в дом плача об умершем, нежели ходить в дом пира»; Еккл. 7: 2). Педагогическая цель авторов букваря очевидна: ответственное отношение к жизни лучше всего формируется через сострадание, когда чужая беда принимается близко к сердцу, рушится природный детский эгоизм и возникает стремление прийти на помощь, взять на себя ответственность – за кого-то или за что-то.

После Октябрьского переворота 1917 года школа была отделена от церкви, а коммунистическая идеология заявила о себе как о политической вере, как о «светской религии», которая должна была пронизывать собой все и вся, всецело подчинить жизнь советских граждан, советского общества и советского государства. «Коммунизм, не как социальная система, а как религия, – писал Бердяев в 1930-х годах, – фанатически враждебен всякой религии и более всего христианской. Он сам хочет быть религией, идущей на смену христианству… <…> Поэтому его столкновение с другими религиозными верованиями неизбежно. Нетерпимость, фанатизм всегда имеют религиозный источник. <…> Как религиозное верование, коммунизм эксклюзивен».²²

Новая «светская религия» признавала и даже превозносила смерть, но лишь как неизбежную жертву во имя великой идеи. «Уходили комсомольцы на гражданскую войну», – пелось в известной песне. (Комсомольцы – люди молодые, порой не достигшие совершеннолетия. Во всех революциях и гражданских войнах политики цинично используют жертвенную энергию подростков, не ведающих страха смерти.) Герой этой песни, уходящий на гражданскую войну, обращается к любимой:

 
«Ты мне что-нибудь, родная,
На прощанье пожелай…»
И родная отвечала:
«Я желаю всей душой —
Если смерти, то – мгновенной,
Если раны – небольшой».
 

А если герой возвратится с тяжелым увечьем? Как тогда поведет себя любимая? Об этом речь не шла. Мужество смерти превозносилось, а мужество жизни «новой религией» игнорировалось.

Симптоматично, что, размышляя о подготовке детей к жизни, педагог и писатель Я. Корчак все расставил по местам. Революционер в педагогике, он тем не менее всегда предостерегал, выступая на рабочих собраниях: «Нельзя устраивать революцию, не подумав о ребенке». В одном из своих писем он замечает: «Легче всего умереть за идею. Как это красиво в фильмах: он падает с пробитой пулей грудью – лужа крови на песке – и могила, украшенная цветами. Гораздо труднее жить во имя идеи, изо дня в день, из года в год»²³. Не будем забывать о том, что Я. Корчак – офицер, военный врач, прошедший три войны. Свою ставшую знаменитой книгу «Как любить ребенка» он писал урывками на фронте Русско-японской войны, в короткие паузы между хирургическими операциями, проводимыми в полевых условиях, где зачастую не хватало самого необходимого медицинского оснащения (известны исторические факты, когда вместо перевязочных материалов и хирургических инструментов на фронт приходили вагоны с иконами). Кто-кто, а Я. Корчак лицезрел смерть в ее подлинном, не приукрашенном обличье.

Будучи нацеленной на построение рая на земле, коммунистическая религия в своей аксиологии исключала такую «мелочь», как ценность человеческой жизни. Для достижения грандиозной цели никакие жертвы не покажутся чрезмерными: лес рубят – щепки летят. В свою очередь, практика построения утопии, включившая гражданскую войну, голодомор, коллективизацию, большой террор, ГУЛАГ, исключила саму возможность «ходить в дом плача об умершем». Смерть стала массовым обыденным ежедневным явлением. Умирали везде: в эшелонах при высылках, на улицах поселков и городов от голода, за колючей проволокой… Не то что говорить и размышлять об этих смертях, но даже замечать их было опасно.

Об этом с запоздалым раскаянием пишет Булат Окуджава в своей книге «Упраздненный театр». Какой спрос с мальчика, сына крупного партийного работника, который в комфортабельном вагоне едет вместе с папой к новому месту назначения, не замечая протянутых рук исхудавших голодных детей на остановках? Этот суровый счет к самому себе зрелый писатель предъявляет в финале жизни, когда за спиной расстрел отца и посадка матери, фронт и возвращение мамы из ссылки. В самом деле, чего требовать от детей, когда среди взрослых возобладала лагерная психологическая установка: умри ты сегодня, а я завтра.

Вторая мировая война внесла свой вклад в это безропотное и покорное отношение к жизни, которая – копейка, и смерти, которая перестала быть событием.

«Когда смерть перестала быть событием» – такой подзаголовок дал своей книге «Сабанеев мост» (М.: АСТ: Corpus, 2018) Михаил Бродский. Семилетним мальчиком осенью 1941 года в Одессе он стоял под пистолетом румынского офицера, потерял мать, сидел в тюрьмах.

Стоит ли после такого трагического опыта нескольких поколений удивляться тому, что задача формирования культуры восприятия болезни и смерти у детей на долгие годы выпала из поля зрения педагогов? Выпала и не вернулась даже после двойного обрушения (советской империи и коммунистической утопии) в 1991 году. Хотя, казалось бы, для этого были созданы все предпосылки:

• исчез жесткий идеологический диктат;

• открылись невиданные доселе возможности педагогического творчества;

• создались условия для доступа людей к подлинным ценностям культуры: были опубликованы ранее неизвестные широкому читателю произведения русских и зарубежных религиозных философов, писателей, творивших в эмиграции, а также современных авторов, распространяемых до этого только в самиздате;

• наметился возросший интерес к религиозным основам духовно-нравственного воспитания. Церковь стала активно присутствовать в жизни общества;

• при формировании у детей серьезного отношения к жизни и смерти появилась возможность опереться на глубокие религиозные традиции.

Но, как показала жизнь, всего этого оказалось недостаточно. Почему? И здесь мы подходим к деликатному вопросу, требующему спокойного вдумчивого обсуждения.

Достаточно ли в современных условиях при формировании у детей культуры восприятия жизни и смерти опираться только на религиозные традиции?

Новые открывшиеся возможности породили своего рода педагогический соблазн: разделение полномочий согласно распределению ролей в процессе воспитания детей и подростков. Внешне все выглядит вполне логично. Дело учителя – формирование у детей научной картины мира, вооружение их позитивными знаниями и необходимыми для жизни навыками и умениями. Разумеется, задачи воспитания не отвергаются, но рассматриваются в первую очередь в контексте социализации детей, их адаптации к жизни, что, конечно же, включает навыки нравственного поведения и соблюдение общепринятых норм морали, но не более того.

Прочие отвлеченные, метафизические вопросы учителю не по зубам, и от греха подальше их обсуждение следует перепоручить сведущим людям – священникам. Тем более что они активно рвутся в школы и предлагают свои услуги в области воспитания.

Попытка ответить на вечные вопросы – действительно сложнейшая задача. Как совместить в сознании необходимость уйти из жизни и благодарность тем высшим силам, которые ее тебе дали? А как светскому учителю отнестись к религиозной вере в продление жизни за земной чертой? Подлинно верующий человек уверен: у Бога смерти нет.

 
На кладбище пойдем… Отрадные мгновенья —
Безмолвно постоять под внятной тишиной.
По чарке разольем, а то – не по одной.
Жду этот скорбный день,
как светлый день рожденья.
Четырнадцатый год, как мамы нет со мной.
 
 
Опять заводят муть российские мутилы
Про скопище врагов, про наш особый путь…
Про ядерный заряд неисчислимой силы…
В конце того пути останутся ль могилы?
Придет ли кто сюда усопших помянуть?
 
 
Содвинем чарки, брат! Есть узы вековые!
Тогда нарушим чуть сакральный этикет
И чокнемся звончей! У Бога все живые…
Не правда ли, Танюш, у Бога смерти нет…
 

Александр Зорин²⁴

Но это пишет зрелый поэт и глубоко верующий человек. Согласимся, что обычный учитель, не имеющий подобного духовного опыта, не может передать детям то, чем не владеет сам. Дети мгновенно ощутят фальшь. Тогда, может быть, правы те, кто считает, что учителю нечего делать в этих заоблачных эмпиреях? А вот и нет. И тому есть особые причины.

Нет, не случайно поэт имеет смелость нарушить сакральный этикет, ибо для него Дух важнее буквы. Он не разделяет ностальгические иллюзии о неосуществимом и антиисторическом возврате к прошлому. Время переломилось, и реалии новой эпохи предъявили свои претензии в равной степени священникам и педагогам.

«Духовный маразм» с равным успехом может принимать светское и религиозное обличье. В виде «светской религии», обещающей близкое всеобщее благо на Земле, или допотопных суеверий, которые искренне разделяют люди, формально соблюдающие сакральный этикет.

Так уже бывало не раз в нашей недавней истории, когда в годину испытаний или кардинальной смены вех в общественном развитии религиозное чувство тесно переплеталось с патриотическим воодушевлением и вновь вспыхнувшим сочувствием коммунистической партии. В письме солдата с фронта домой ярко проступает сочетание религиозного пробуждения и советского патриотизма: «Мама, я вступаю в партию… Мама, помолись за меня Богу»²⁵.

Так в атмосфере немыслимой мировоззренческой эклектики вырастали целые поколения. О чем и размышляет поэт Александр Зорин перед хрестоматийной картиной художника К. Маковского «Дети, бегущие от грозы» (1872 г.).

 
Анютка – с рожденья в заботах —
Босая по лугу бежит.
Вцепившись в нее, на закорках
Егорка от страха дрожит.
 
 
Кикимора прячется в яме.
Рогатый прикинулся пнем.
Порыкивает за холмами,
Грозится и скалится гром.
 
 
Лихая беда неминуча.
Оттуда, нацелясь в обход,
Как будто медведиха, туча
На задние лапы встает.
 
 
Вот-вот подомнет… Через реку
По хлипким мосточкам спешит…
И дальше – по склону, по снегу,
Навстречу двадцатому веку
Босая Россия бежит.
 
 
А больше и некуда вроде…
Грядущее брезжит вчерне.
При гибельной непогоде
Светло только в той стороне.
 
 
Упасть бы хотя под корягу
Какую… И тучу заклясть!
Навстречу Совдепу, ГУЛАГу
Бежит ко всеобщему благу,
Коммунии – в самую пасть.
 
 
Как долго в блокаде природной
Еще ей дрожать и дрожать…
От общей беды безысходной,
Помимо той кривды вольготной
Ей некуда было бежать. ²⁶
 

Увы, по горьким наблюдениям поэта, она продолжает бежать в этом же направлении и по сию пору.

 
Страна забвения
Беспамятство не умаляет роста.
Тучнеют травы, стелется ковыль.
Питают почву пепел Холокоста,
Кровь мучеников и, со знаком ГОСТа,
Продукт ГУЛАГа, лагерная пыль.
 
 
Там, где землей едва прикрыты кости,
Образовалось скопище древес.
На неоглядном, на родном погосте
Гундит и пляшет Берендеев лес.
 
 
Идет лавиной девственная флора,
И фауна туда ж, в одном строю.
И нет меж ними вечного раздора.
Все веселы и сыты, как в раю.
 
 
Не счесть побед в отечественных дебрях.
Кликуши, присягая сатане
Усатому, красуются на вепрях.
А он, усатый, снова на коне.
 
 
Где лиственное облако клубится
Во мгле и ветви хлещут по глазам,
Там под корнями пепел шевелится,
И дышит кровь, взывая к небесам.²⁷
 

Образно говоря, педагогика – история, опрокинутая в будущее, но ее возрастание не может зиждиться на беспамятстве. Использование религиозного фактора в пропаганде патриотизма – этот мощный тактический ход уже был сделан Сталиным в разгар Великой Отечественной войны (восстановление патриаршества) и принес свои ощутимые дивиденды, поскольку обращение к прошлому, к истории России находило отклик у русских людей, которым свойственна сильная привязанность к своим корням.

Но он же породил неистребимое противоречие, на которое указал выдающийся ученый и глубоко верующий человек С. С. Аверинцев: «Из „Отечественной“ войны на некоторое время родилась иллюзия невозможного единения между палачами и жертвами, греза о воссоединении нарушенной связи времен, о возрождении Святой Руси. Слишком трудно было поверить, что после таких жертв жизнь останется прежней… <…> Вдруг все стало относительно просто: вот противник – вот Отечество; умирать за Отечество, с народом – не то, что умирать „врагом народа“»²⁸.

Греза о возрождении Святой Руси и воссоединении нерушимой связи времен, на которой основана современная скрепоносная пропаганда, сегодня рассыпается на глазах. Наш Берендеев лес – это лес Бутовский, где на одном погосте лежат жертвы и их палачи.

Какое отношение мужественное трезвое осмысление прошлого имеет к проблеме формирования культуры восприятия жизни и смерти у юношества? Самое прямое, ибо выработка серьезного отношения к жизни и смерти невозможна без преодоления исторической амнезии. А раз так, то никто не обладает монополией на обсуждение этих вопросов с детьми: ни педагог, ни психолог, ни священник, ни родитель. Важно лишь понимать, что решающими условиями, позволяющими добиваться педагогического результата, здесь являются предельная искренность, взаимное доверие и опора на фундамент культуры.

В критических для ребенка обстоятельствах ему абсолютно все равно, откуда придет помощь, ибо любая поддержка: педагогическая, психологическая, родительская или священническая – прежде всего помощь человеческая!!!

Опасность некомпетентного подхода к помощи ребенку

Вместе с тем каждый, кто, опираясь на свои знания и жизненный опыт, поспешит на помощь ребенку, должен осознавать границы своей компетентности. Так называемый гибридный подход здесь крайне опасен. Тезис нуждается в иллюстрации.

Одно из подразделений нашей школы работает на базе ФНКЦ имени Димы Рогачева, где обучаются дети, находящиеся на длительном излечении. Один из наших учеников – мальчик, который долгие годы борется с тяжелым онкологическим заболеванием. Несколько лет назад из жизни ушел его отец, что тяжело переживалось ребенком. Через некоторое время его мама вышла замуж, в семье появился отчим. Вполне приличный человек, делающий все от него зависящее, чтобы обеспечить достойное существование семье, материально и морально поддержать реабилитацию ребенка. Но мальчик категорически отказывается от контакта с ним. Почему? С ним дома поработал православный психолог (!) – сегодня этот извод психологов получает широкое распространение. Ученая и верующая дама объяснила мальчику, что смерти нет, папа на облачке, он все видит и слышит. Она же предложила ребенку писать письма папе на облачко. Разумеется, при такой психологической установке любой контакт с отчимом ребенок воспринимает как гнусное предательство. Ну и как оценить такую, с позволения сказать, психологическую помощь?

В данном случае мы имеем дело с вопиющей двойной некомпетентностью: научной и духовной, где недостаток культуры маскируется поверхностной эклектикой. Любой квалифицированный психолог понимает, что реабилитация больного ребенка неотделима от реабилитации его семьи. Цель – поддержание в ней надежды на благополучный исход лечения и создание атмосферы взаимной любви и заботы. Вместо решения этой важнейшей задачи так называемый психолог наносит дополнительную травму и ребенку, и семье. Не исключаю, что дама была искренна и действовала из лучших побуждений. Но это тот самый случай, когда благими намерениями выстлана дорога в ад. Что же касается религиозной подоплеки ее «помощи» ребенку, то, скорее всего, мы имеем дело с неофитом – человеком, который недавно обрел веру и не имеет достаточного духовного опыта.

Телесные, душевные и духовные начала в человеке имеют сложные нерасторжимые связи. Но примитивно, механически смешивать их крайне опасно. Они существуют, говоря богословским языком, «нераздельно и неслиянно». Люди, сочетающие в себе глубокую культуру и подлинную веру, это хорошо понимают.

На помощь вновь приходит поэзия. Религиозный поэт З. А. Миркина выковала поэтическую формулу: «Душа живет иным законом, обратным всем законам тел»²⁹. Подлинная вера не опровергает науку, которая, разумеется, опирается на позитивные знания – в данном случае о психосоматическом состоянии длительно болеющего ребенка и способах выведения его из депрессии, – а вера апеллирует к глубоким метафизическим основам существования человека и не допускает примитивных трактовок и скоропалительных рецептов спасения.

Очевидно, в решении тончайших задач помощи детям необходимо взаимодействие образования, религии и культуры, при том что каждый, подступающий к этой проблеме, будет четко осознавать границы своих возможностей и деликатность пересечения на полях такого взаимодействия.

Возможен ли такой взвешенный подход в наших обстоятельствах, когда социально-психологическая атмосфера насыщена взаимным недоверием всех ко всем, повышенной маниакальной подозрительностью, нетерпимостью и поминутно прорывающейся агрессией?

Во всяком случае, такая практика есть. Я имел счастливую возможность быть свидетелем того, как в глухие годы, преодолевая всяческие административные и прочие препоны, с детьми блистательно работал отец А. Мень. Но и сегодня есть приходские священники, чья практика доказывает возможность работы на общем поле с детьми и их родителями. Один из них – протоиерей Константин Зелинский, который выступает одновременно в четырех лицах: он облачен духовным саном и одновременно является кандидатом педагогических наук, администратором и практикующим педагогом, реализующим программы дополнительного образования. Привожу его точку зрения.

Слово священника

Надо ли детям молиться,

или Где поставить запятую:

«Молиться нельзя не молиться»?³⁰

– Батюшка, мы со своим сыном ежедневно читаем акафисты, каноны, молимся по целому часу!

– Печально! Весьма печально!

– Что печально?!

– То, что вы заставляете ребенка молиться.

– Как, батюшка, разве не надо детям молиться? Вы же сами на проповеди говорили о важности молитвы!

– Да, да, конечно же, говорил! И все же весьма печально то, что делаете вы. Зачем вы заставляете свое чадо молиться? Ваш ребенок уже не желает ходить в храм, ваш ребенок не желает исповедоваться и причащаться, да и занятия в воскресной школе стал пропускать. Вы заставляете свое чадо молиться, казалось бы, это очень хорошее и праведное дело. Но каковы плоды ваших усилий и ваших молений? Не задумывались?

Надо ли детям молиться? Странный вопрос! Как же возможно жить без молитвы? Не возникла ли столь безумная мысль в душе больного на голову человека? Для любого православно верующего человека молитва – это буквально всё: не только излияние сердечных желаний и прошений пред Богом, но и путь к Богу, причастие Жизни, «открытие сердца» навстречу подлинному бытию. Ведь «без Меня, – возглашает Господь, – не можете творити ничесоже» (Ин. 15: 5). А потому «просите, и дано будет вам; ибо всякий просящий получает» (Мф. 7: 7–8), и, несомненно, «бодрствуйте и молитесь, чтоб не впасть в искушение» (Мф. 26: 41), а значит, «всегда молитесь и не унывайте» (Лк. 18: 1). Господь молился часто и подолгу, и радостно-ликующе (славлю Тебя, Отче неба и земли), и напряженно-мучительно до кровавого пота (Гефсиманская молитва). Отрок Варфоломей (прп. Сергий Радонежский) своей усердной молитвой стяжал особую Божью благость: из отстающих в учении вышел в лучшие ученики.

И все же сомнения одолевают. Молитва – не простое дело, молитва – особый труд. Может ли вынести этот труд ребенок? Не иссякнут ли его силы раньше времени, не родится ли в душе его через утомление недовольство и даже ненависть, злоба, которые будут в дальнейшем спроецированы и на Бога, и на Церковь, и на всю духовную жизнь? Ведь не каждый человек столь талантлив, как прп. Серафим и прп. Сергий. Немало мы знаем примеров, когда дети, воспитываясь в сугубо церковной обстановке, не подтвердили в своей жизни веру, стали людьми безверными, безрелигиозными и даже противниками подлинной христианской жизни. В качестве примера приведу судьбы трех известных исторических личностей. Это Н. Г. Чернышевский, А. П. Чехов, Г. В. Чичерин – так называемые три «Ч».

Известный русский философ, ученый, литературный критик, писатель, публицист Н. Г. Чернышевский воспитывался в благочестивой верующей семье. Его отец, протоиерей Гавриил, будучи незаурядной личностью, удивлял всех не только своей образованностью, но и поразительной добротой и благородством. Соответственно и воспитывал детей в духе христианской веры. Н. Г. Чернышевский поступает в Саратовскую духовную семинарию, но не оканчивает ее, и более того, становится революционером. Учителя семинарии душевно скорбят о том, что этот образованный семинарист, имевший самую чистую душу, превратился в «падшего ангела».

Детство выдающегося русского писателя А. П. Чехова протекало в бесконечных церковных праздниках. Каждый день вставал в 5 утра петь вместе с братьями в церковном хоре. Но его воспоминания о детстве лишены радости: «Я получил в детстве, – писал А. П. Чехов, – религиозное образование и такое же воспитание – с церковным пением, с чтением апостола и кафизм в церкви, с исправным посещением утрени, с обязанностью помогать в алтаре и звонить на колокольне. И что же? Когда я теперь вспоминаю о своем детстве, то оно представляется мне довольно мрачным; религии у меня теперь нет. Знаете, когда, бывало, я и два моих брата среди церкви пели трио „Да исправится“ или же „Архангельский глас“, на нас все смотрели с умилением и завидовали моим родителям, мы же в это время чувствовали себя маленькими каторжниками».

А в своем письме к А. С. Суворину писатель с горечью констатирует, что «в так называемом религиозном воспитании не обходится дело без ширмочки, которая не доступна оку постороннего. За ширмочкой истязуют, а по сю сторону ее улыбаются и умиляются. Недаром из семинарий и духовных училищ вышло столько атеистов».

Главными впечатлениями детства Г. В. Чичерина, советского дипломата, наркома иностранных дел РСФСР, музыковеда, были постоянные молитвословия, совместное пение религиозных гимнов, чтение Библии вслух. Почему же тогда он теряет веру и становится революционером?

Конечно же, можно привести и другие примеры – примеры, когда детские религиозные переживания стали переживаниями спасительными. Русский религиозный философ протоиерей Сергий Булгаков, воспитывавшийся в христианско-православной семье как человек религиозный, со временем, в годы отрочества и ранней юности, утратил веру, восторгаясь встречей с «Западом», «культурностью», комфортом, новыми идеями социал-демократов. Душа омертвела, опустошилась, погрузилась «в липкую тину самодовольства и пошлости». И все же вспомнившиеся детские образы церкви, богослужения, окружающей красоты, духовной теплоты, врываясь в сердце, пробуждали веру и наполняли душу удивительной радостью и особым смыслом. Мир открылся по-новому, распахнулся откровением Божией любви и переживаниями связи с Богом.

Молитва – дело трудное. И за молитвословиями скрываются подводные камни и опасности. Когда ребенка учат плавать, то, несомненно, учителя ведают опасности, таящиеся в воде. Несомненно, предполагается и серьезный труд. И никто не скажет, что из-за серьезной опасности и тяжелого труда ребенка не надо учить плавать. Но обратим внимание, в этом труде есть неописуемое ликование, в этом труде есть осознаваемая ребенком цель и предвидение конкретного результата: он владеет собой, владеет водой, он умеет плавать, он – другой. Тогда, может быть, стоит задуматься, а каково должно быть научение молитве? Какие опасности подстерегают ребенка и каждого из нас, что мы можем приобрести в молитве, а что – потерять? А опасностей немало!

Первая из опасностей – это опасность произнесения «имени Господа всуе» (Ис. 20: 7; Втор. 5: 11). Всуе – это не только когда человек произносит имя Бога не задумываясь, просто так, как некую лингвистическую связку, но и тогда, когда читает молитвы бездумно, без понимания, тараторя. Устами призывает Бога, но сердцем к нему не обращается. Не страшно ли нам от того, что «Господь не оставит без наказания того, кто произносит имя Его напрасно» (Ис. 20: 7)?

Другая опасность – опасность лжи и лицемерия: «Наипаче омый мя от беззакония моего, и от греха моего очисти мя. Яко беззаконие мое аз знаю…» (Пс. 50) – возглашает в молитвословии ребенок. Но понимает ли он, о чем просит, и просит ли? А может, только выполняет послушание родителям? Слушаться надо и даже необходимо, но «если король даст невыполнимый приказ, кто будет виноват: король или подданный» (А. С.-Экзюпери)? Не научаем ли мы в таком молитвословии лжи, которая подсознательно врывается в жизнь ребенка? А может быть, он уже надевает маску лицемерия: «Вот, мол, как я молюсь, знаю весь пятидесятый псалом!» А любви-то, любви-то к Богу нет.

Еще одна опасность подстерегает ребенка, когда в душе незаметно пробуждается и захватывает пространство состояние молитвы как магии. И этому способствуют нередко наставления родителей. Ты помолись, и у тебя все исполнится, ты будешь защищен. И тогда молитва превращается в заклинание, оберег. Известно, что воистину Господь не оставляет обращающихся к Нему всем сердцем и защищает. Но Его Промысел, Его забота простирается значительно дальше узких прошений человека, а в «молитве»-заклинании нет радости о Боге, нет жажды восходить к Нему. Необходимо отметить, что такая «молитва» может привести и к полному отрицанию Высшего бытия, отрицанию Бога. «Если прошение не исполняется, то, может быть, никого и нет выше человека?» – такая мысль нередко посещала в отрочестве русского писателя Льва Николаевича Толстого, когда он просил Бога о ниспослании летом снега.

Серьезная опасность для ребенка – опасность превращения молитвы в унылую, нудную и каторжную работу. Вот где почва для ненависти к святыням, к Церкви, к Богу. Вот где произрастает чертополох гордыни и презрения, надмения и цинизма. Здесь теряется чувство благоговения, чувство сострадания и любви.

Так что же, ведая такие опасности, запретить детям молиться? Ни в коем случае! Да это и невозможно, невозможно запретить молиться. Ведь молитва – это потребность души, потребность в общении, со-творчестве и со-радости. «Жизнь без молитвы – это жизнь, в которой отсутствует важнейшее измерение, – писал митр. Антоний Сурожский, – это жизнь без глубины, это жизнь в двух измерениях пространства и времени; это жизнь, довольствующаяся видимым». Однако невозможно и заставить молиться, так же как нельзя заставить любить, дружить, прощать, радоваться. Можно заставить читать молитвы, исполнять молитвенное правило (недаром многие каются в прегрешении, что читают молитвы автоматически, не задумываясь), но заставить молиться просто не-воз-мож-но. Но если жизнь без молитвы – жизнь обедненная, а молитва таит в себе множество опасностей, то что же тогда делать? Надо ли детям молиться или не надо? Где все-таки поставить запятую в формуле «детям молиться нельзя не молиться»?

Ответ будет однозначный: несомненно, молиться надо, нельзя не молиться! Но скрытые подводные камни молитвы, представляющие определенные опасности для подлинного бытия человека, должны нас настроить на особое отношение к молитве, на серьезное ее делание, настроить и на основательное длительное и весьма деликатное обучение детей молитве, на восхождение к истинному общению с Богом. И не дай Бог нам, при всех внешне «правильных» словах и действиях, при всякой верной аргументации подать детям «камень вместо хлеба или змею вместо рыбы»³¹. А такая опасность существует. Ведь «…не дано предугадать, как слово наше отзовется» (Ф. И. Тютчев), и даже «живя со строгою моралью и никому не делав в мире зла» (Н. А. Некрасов), мы нередко «грустим от того, что добра в добре не видим» (Н. В. Гоголь), а исполняя строго все внешние предписания и правила, мы порой не находим в молитве молитвы.

Молитва – это тайна, и раскрыть ее посредством аналитических инструментов, снимая внешние покровы, наверное, невозможно. Ведь «природа не для всех очей покров свой тайный подымает» (Д. В. Веневитинов), и всякий раз, как только разум попытается силой проникнуть в потаенные глубины, самое сокровенное ускользнет от его чересчур любопытного взгляда. К тайне должно быть особое отношение. Тайну мы познаем единственно через то, что мы сохраняем тайну как тайну. Тайне мы трепетно предстоим, в тайну мы осторожно вживаемся, приглашая ее лишь к собеседованию и откровению. Попробуем и мы, благоговейно созерцая тайну, через созерцание распознавать, что есть молитва по сути своей.

В первом приближении, как в принципе мы привыкли понимать, молитва есть обращение к Богу, и не простое обращение, а обращение-просьба, прошение. «Молитва» от слова «молить», то есть просить смиренно о чем-либо, просить покорно и усердно. При этом молитва как мольба не обязательно обращена непосредственно к Богу. Молитва как мольба – это настойчивое, горячее обращение, упрашивание кого-нибудь о чем-либо: «Мамочка, ну купи мне эту игрушку, ну пожалуйста, купи!» или «Бобик, Бобик, иди сюда, иди ко мне!», и даже просьба-требование к самому себе: «Когда же я стану жить по-человечески, когда же я возьмусь за себя, ну-ка же, (имярек), возьми себя в руки, выполни то, что надо выполнить! Давай, действуй!» А значит, молятся не только Богу, но и человеку, и любому живому существу, и даже самому себе. Более того, мольба может быть обращена и в пустоту: «Когда же это все закончится?» или «Я жажду, я хочу, да помогите мне кто-нибудь!» – может возглашать некто. Поразительно, что и Бог, а не только человек, может обращаться к кому-либо с мольбой. Вспомните эпизод из притчи о блудном сыне, где отец (образ Небесного Отца) моляше (умолял) старшего сына внити в дом (Лк. 15: 28). Разве это не молитва?

Но молитва – это не только просьба. В толковом словаре В. И. Даля молитва представлена как покаяние, любовь и благодарность: «Молиться Богу, сознавая ничтожество свое перед Творцом, приносить Ему покаяние свое, любовь, благодарность и просьбы за будущее». Тогда молитва – это и покаянный плач (вспомните «блажени плачущи, яко тии утешатся»), и благодарная радость, и само ликование («разве вы никогда не читали: „из уст младенцев и грудных детей устроил хвалу“»).

Если обратить свой взор к этимологическому анализу, то можно обнаружить дополнительные содержательные грани молитвы. В слове «молитва» высвечивается и выявляется пракорень «mъlv-», означающий «молвить, говорить», и «mel-» как «связывать, соединять». А «modliti» – это тоже молитва, изложение просьбы, адресуемой к божеству, есть же и «сообщать», и даже «успокаивать». И тогда мы обнаруживаем, что молитва – это и особая беседа, и важное сообщение, и связующая нить.

Мы понимаем, что, представив эти характеристики молитвы, мы не сделали никакого открытия. Все это давно известно. Однако такое напоминание позволяет нам перекинуть мостик непосредственно к обучению детей молитве. Сразу же необходимо отметить, что все дети разные. И что одному дается легко и радостно, другому стоит немалых усилий. Мы научаем детей словам молитвы, и одних эти слова воодушевляют, других же, наоборот, повергают в уныние. Что главное: просто слова (хотя от слова многое зависит: от слов можно оправдаться) или особого рода переживания? Мы хотим, чтобы дети молились Богу, но забываем, что молитва рождается от любви (прп. Макарий Великий). Но вот вопрос: а учим ли мы детей любить и любим ли по-настоящему сами? Мы говорим, что молитва несет в себе благодарение, но учим ли мы благодарить сердечно? Утверждают, что молитва есть славословие и хваление, но даем ли мы опыт радостных независтливых переживаний за другого и восторга Божьей Красотой? А именно такие чувства и переживания есть каменное основание молитвы, на котором выстраивается крепкий и красивый дом благочестия. Не будет их (этих чувств и переживаний), и тогда, когда пойдет дождь развлечений, разольются реки удовольствий, подует ветер недоверия, дом рухнет, ибо построен был на песке эгоизма и себялюбия.

Ребенок – это человек, и все в его жизни осмысленно. Должна быть осмысленна и молитва. Не может ребенок, который не чувствует греха, молиться о прощении грехов (это будет ложью). Но ребенок является свидетелем многих скорбей людских, и тогда он может возглашать из чувства жалости: «Господи, помилуй всех, всех, всех! Пусть все будут здоровы, и пусть всех окружает радость. Спаси всех!» Ребенок нередко чувствует опасности, чего-то боится, и тогда он может просто обратиться: «Господи, помилуй, Господи, защити меня!» или «Ангел Божий, Ангел мой, будь, пожалуйста, со мной!»

Не надо пугаться того, что первые молитвы произносятся своими словами. Конечно же, это не высшая степень молитвы, это не молитвенные произведения Василия Великого или Иоанна Дамаскина, однако мы не дадим читать, например, роман Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание» несмышленому дитяте. Да и взрослый, не подготовленный к восприятию, вряд ли может его осилить. Но только тогда, когда подрастет, когда овладеет словом и особыми переживаниями, тогда роман откроет богатейший мир. Так и с молитвой: от простых, но осмысленных слов к великим молитвенным возношениям.

Молитвы святых – это сконцентрированный опыт их глубоких раздумий и переживаний, это вершина горы, на которой открываются безмерные просторы. И на эту гору они входили постепенно. Постепенно на эту гору должны входить и наши дети. Именно постепенно. Для того чтобы выйти к истинной молитве, необходимо пройти множество ступенек. Ведь молитва, по слову прп. Макария, от любви, любовь от радости, радость от красоты, красота от смирения, смирение от служения, служение от надежды, надежда от веры, вера от послушания, послушание от простоты. Вот путь достижения истинной молитвы. Путь, который надо пройти неспешно, с благоговением, трепетом и радостью, не требуя сиюминутного результата.

Протоиерей Константин Зелинский, настоятель приходов храма Архангела Михаила и храма прп. Серафима Саровского в Новониколаевском районе Волгоградской области, руководитель отдела религиозного образования и катехизации Урюпинской епархии, доцент кафедры теории, методики и организации социокультурной деятельности ВГАПКиПРО, зам. дир. по науч. – мет. работе Новониколаевской средней школы № 2, кандидат педагогических наук. 2014 г.

Совместимость светского и религиозного подходов

С уважением принимая мнение и аргументы педагога и приходского священника (протоиерея и кандидата педагогических наук), отмечу неопровержимый факт: как показал кровавый двадцатый век, глубоко верующие люди наиболее мужественно переживали трагические моменты своей жизни даже тогда, когда находились на пороге гибели. А многие из них демонстрировали жертвенное поведение. Мать Мария (Кузьмина-Караваева) добровольно пошла в газовую камеру за две недели до освобождения концлагеря вместо женщины, у которой было двое детей. Таких людей было немало среди представителей не только православия, но и других конфессий. Отрицать эту историческую данность невозможно. Благотворность воспитания мужественного отношения к жизни и смерти у детей и юношества на их примере очевидна. Но тут же возникает ряд острых вопросов.

А что, разве нерелигиозный человек не способен на мужественное, достойное поведение в экстремальных обстоятельствах? Если он не религиозен, то мы откажем ему в праве на постановку коренных вопросов бытия перед подростками, которые в ней остро нуждаются? Доводя до абсурда эту в корне неверную точку зрения, остается лишь потребовать справку о крещении для предоставления права на обсуждение с детьми вечных вопросов. Надеюсь, до этого дело не дойдет.

К вере нельзя привести принудительно. Нужна волшебная встреча. Митрополит Антоний Сурожский, вспоминая свою юность, замечает, что пришел к вере сам, не благодаря, а вопреки принудительному воцерковлению. И рассказывает, как внезапно он ощутил Его присутствие.

Замечательный педагог Сергей Иосифович Гессен признавал возможность взаимного дополнения научной и религиозной картины мира, а в воспитании выделял несколько слоев: «Воспитание – сложный процесс, состоящий из нескольких слоев, один поверх другого, подобно геологической структуре земной коры. Существуют четыре пласта, или плана, человеческого бытия: биологический, социальный, духовно-культурный и благодатный, который определяется как Царство Божие. Этим названным выше пластам человеческого бытия соответствуют четыре уровня воспитания: как психофизического организма, как общественного индивида, как личности, включенной в культурную традицию, как члена царства духа. Четвертый пласт, высший, – это план благодатного бытия, в котором воспитание выступает как Спасение, которое осуществляется через любовь к ближнему и любовь к Богу и ведет человека к личному бессмертию. В этом высшем эсхатологическом смысле образование есть „забота о смерти“, забота об идущих на смену поколениях, которым передается культурное наследство, живой поток творчества…

Царство Божие в развитом здесь нами понимании не следует представлять в виде Царства Божия традиционного церковного богословия, как вознесенное в небеса особое царство, совершенно отделенное от этой земной жизни страшной косой всемогущей смерти. Подобно тому, как смерть не просто конец земной жизни, приоткрывающий вход в потустороннее бытие, но постоянный спутник посюсторонней жизни, с которым мы находимся в неустанной борьбе, точно так же Царство Божие, как мы его здесь понимаем, пронизывает ближе всего к нему стоящие формы объективного духа, на которые оно объективно опирается, а через их посредство просвечивает и в низших слоях социальных порядков, и, наконец, в самой организации жизни биологического вида „человек“…»³²

Не у всех людей случилась в жизни волшебная встреча, подобная той, которую описывает Антоний Сурожский. Но светский человек (неважно – педагог, психолог или родитель) должен укреплять веру ребенка в жизнь. Где искать основания для этого? В культуре, которая, разумеется, несет разные начала, в том числе и упаднические. Но это означает, что в культуре мы будем опираться на то, что вселяет надежду и укрепляет волю к жизни.

У Булата Окуджавы есть стихотворение, посвященное Юрию Никулину. На первый взгляд, оно о цирке. Но, как у каждого большого поэт, речь идет о философии жизни.

 
Цирк – не парк, куда вы входите грустить и отдыхать.
В цирке надо не высиживать, а падать и взлетать.
И, под куполом, под куполом, под куполом скользя,
ни о чем таком сомнительном раздумывать нельзя.
 
 
Все костюмы наши праздничные – смех и суета.
Все улыбки наши пряничные не стоят ни черта
перед красными султанами на конских головах,
перед лицами, таящими надежду, а не страх.
 
 
О Надежда, ты крылатое такое существо!
Как прекрасно твое древнее святое вещество:
даже если вдруг потеряна (как будто не была),
как прекрасно ты распахиваешь два своих крыла
 
 
над манежем и над ярмаркою праздничных одежд,
над тревогой завсегдатаев, над ужасом невежд,
похороненная заживо, являешься опять
тем, кто жаждет не высиживать, а падать и взлетать.³³
 

Все так. У любого человека в жизни чередуются взлеты и падения. Но надежда дается лишь тому, кто готов падать и взлетать.

Готовность к самостоянию

Укрепление воли к жизни – лишь одна линия воспитания юношества. Другой не менее важный путь жизнеутверждения – выработка у детей готовности к самостоянию. Его прохождение в значительной степени защищает молодого человека от разнообразных манипуляций в реальном и информационном пространстве.

На память приходит сказка Михаэля Энде: человек уютно устроился на диске с горами, реками, лесами. Диск вращается в полусфере, вроде планетария, украшенного звездами и луной. Но вдруг небесный свод треснул и сквозь трещину глянула бездна. В бездне, ни на что не опираясь, стоит закутанная человеческая фигура, чем-то напоминающая Христа. А этот человек ни на чем зовет: «Иди ко мне!» «Я упаду, – отвечает человек на диске. – Ты обманщик, зовешь меня в пропасть!» Трещина за трещиной, весь мир человека разваливается. Человек цепляется за обломки, а закутанный зовет его: «Учись падать. Учись падать и держаться ни на чем, как звезды».

И в стихах Булата Окуджавы, и в сказке Михаэля Энде речь идет о стоицизме – позиции человека, которая опирается на давние античные традиции. В последнее время интерес к этому пласту культуры возрос, что не случайно. В конечном счете речь идет о самостоянии (умении держаться ни на чем), качестве личности, позволяющем сопротивляться разнообразным манипуляциям. Но выработка самостояния – не самоцель. Она средство преодоления моральной слепоты.

Преодоление моральной слепоты

Палкой щупая дорогу,

Бродит наугад слепой,

Осторожно ставит ногу

И бормочет сам с собой.

А на бельмах у слепого

Целый мир отображен:

Дом, лужок, забор, корова,

Клочья неба голубого —

Всё, чего не видит он.

Владислав Ходасевич³⁴

Покаяние – зигзаг неудачи

Появление на широком экране фильма Тенгиза Абуладзе «Покаяние» в 1987 году в буквальном смысле вызвало культурный шок. Тысячи людей стояли в очереди у кинотеатров, стремясь посмотреть ленту, которая до этого долго лежала в сейфе у Первого секретаря ЦК КПСС Грузии Эдуарда Шеварднадзе. В значительной степени этот полный метафор фильм знаменовал начало перестройки. Фильм растащили на цитаты, надеясь наконец найти «дорогу к Храму», похоронив труп прошлого. Однако очень скоро по историческим меркам идея всеобщего покаяния стала вызывать сначала раздражение, а затем агрессивное неприятие. Почему так?

Оставляю в стороне социально-политические и прочие внешние конъюнктурные причины, по которым «нюрнбергский процесс» над КПСС так и не состоялся. Важнее внутренние умонастроения наших сограждан. Существуют два убойных аргумента, сыгравших решающую роль в том, что «покаяние» стало ругательным словом. Первый: хватит стыдить наш народ, рождая у него комплекс неполноценности. Остальные народы ничуть не лучше и тоже по уши в грехах. Пусть они покаются первыми, а потом предъявляют к нам свои претензии. Все равно Наши – самые лучшие. И точка!

Своя эмоциональная логика в этом есть. Отчасти прав питерский писатель Александр Мелихов, который утверждает: «Потребность чувствовать себя красивым и значительным – базовая черта всякого народа, а потому склонить какой угодно народ отказаться от какой угодно части его национального достояния совершенно невозможно без целых океанов лести. Обличать же и стыдить его дело не только бесполезное, но и просто опасное – ничего, кроме озлобленности, оно не приносит. Либеральные обличители национализма тоже бывают сеятелями или, по крайней мере, катализаторами фашизма. Отнестись рационально к своим землям, к своим преданиям для народа означало бы рассыпаться при первом же испытании – ни один рациональный аргумент ничего не может сказать о том, почему одна территория предпочтительнее другой, один язык предпочтительнее другого, один эпос предпочтительнее десятка других»³⁵.

Действительно, обличение грехов отечества – дело рискованное. Не зря сказано от века: нет пророка в своем отечестве. Эту древнюю выстраданную истину в двадцатом веке в поэтической форме выразил Владимир Высоцкий: «Но ясновидцев – впрочем, как и очевидцев – во все века сжигали люди на кострах»³⁶.

Но, как многократно показал ход истории, национальный нарциссизм, охватывающий широкие народные массы, разрушителен и гибелен для любого этноса. Носителям националистических комплексов нестерпимо слушать обличения со стороны так называемых посторонних: представителей Запада или людей, принадлежащих не к титульной нации. Будь то маркиз де Кюстин, известный своими записками «Россия в 1839 году», или всемирно известный писатель Фредерик Бегбедер, который назвал Россию страной нераскрытых преступлений и потерянной памяти. Ну кому это понравится!

Поэтому особенно ценно, когда с призывом к молодежи, настаивая на национальном покаянии и трезвом осмыслении прошлого, выступает человек, которого трудно заподозрить в русофобии.

Славянофил, требующий национального покаяния

Примечательно, что на этой позиции твердо стоял еще в 1844 году не какой-то прожженный западник, а русский патриот, славянофил Алексей Степанович Хомяков. Обратимся к его стихам:

 
Не говорите: «то былое,
То старина, то грех отцов;
А наше племя молодое
Не знает старых тех грехов».
Нет, этот грех – он вечно с вами,
Он в ваших жилах и в крови,
Он сросся с вашими сердцами,
Сердцами, мертвыми к любви.
 
 
Молитесь, кайтесь, к небу длани!
За все грехи былых времен,
За ваши Каинские брани
Еще с младенческих пелен;
За слезы страшной той годины,
Когда, враждой упоены,
Вы звали чуждые дружины
На гибель Русской стороны.
За рабство вековому плену,
За робость пред мечом Литвы,
За Новгород и его измену,
За двоедушие Москвы;
За стыд и скорбь святой царицы,
За узаконенный разврат,
За грех царя-святоубийцы,
За разоренный Новоград;
За клевету на Годунова,
За смерть и стыд его детей,
За Тушино, за Ляпунова,
За пьянство бешеных страстей,
За слепоту, за злодеянья,
За сон умов, за хлад сердец,
За гордость темного незнанья,
За плен народа; наконец,
За то, что, полные томленья,
В слепой сомнения тоске,
Пошли просить вы исцеленья
Не у Того, в Его ж руке
И блеск побед, и счастье мира,
И огнь любви, и свет умов, —
Но у бездушного кумира,
У мертвых и слепых богов!
И, обуяв в чаду гордыни,
Хмельные мудростью земной,
Вы отреклись от всей святыни,
От сердца стороны родной!
За все, за всякие страданья,
За всякий попранный закон,
За темные отцов деянья,
За темный грех своих времен,
За все беды родного края, —
Пред Богом благости и сил,
Молитесь, плача и рыдая,
Чтоб Он простил, чтоб Он простил!³⁷
 

К моему глубокому прискорбию, это стихотворение нуждается в подробном историческом комментарии. В доверительной частной беседе даже некоторые молодые учителя истории признались в том, что подчас не понимают, о каких событиях идет речь. В вузах им о них не рассказывали! Потому придется многое разъяснить.

 
За ваши Каинские брани
Еще с младенческих пелен…
 

«Каинские брани» – междоусобные войны, где братья убивали братьев: Ярополк Святославич убил Олега Святославича, Владимир Святославич убил Ярополка Святославича, Святополк Владимирович (может быть, Ярослав Владимирович) убил Бориса Владимировича и Глеба Владимировича. Все это было во второй половине десятого – начале одиннадцатого века.

 
За слезы страшной той годины,
Когда, враждой упоены,
Вы звали чуждые дружины
На гибель Русской стороны…
 

Здесь речь идет о князьях конца одиннадцатого – первой половины двенадцатого века: Олеге Святославиче, его сыновьях и внуках, которые вступали в союзы с половцами (тюрками-кочевниками) и с ними вместе жгли и грабили города и села других князей – Владимира Всеволодовича (известного под именем Мономах) и его сыновей и внуков.

За рабство вековому плену…

Это о татаро-монгольском нашествии и двухсотсорокалетнем подчинении Орде.

За робость пред мечом Литвы…

Это о завоевании Великим княжеством Литовским (князьями Миндовгом, Гедимином, Ольгердом, Ягайло, Витовтом) земель старой Киевской Руси (Галича, Львова, Киева, Чернигова, Смоленска), точнее, отвоевании их этими литовскими князьями у монголо-татар в последней четверти тринадцатого – пятнадцатом веке, притом что владимирские и московские князья в это время были подданными Орды и это свое наследство даже не думали защищать.

За Новгород и его измену…

Это о попытке Великого Новгорода в XIV веке перейти в подданство Литвы.

За двоедушие Москвы…

Это о «хитрой» политике московских князей, от Ивана Калиты до Василия Темного, которые, всячески пресмыкаясь перед ханами Орды, с ее помощью подчиняли себе другие русские княжества.

За стыд и скорбь святой царицы…

Тут несколько вариантов.

Возможно, это Соломония Сабурова (канонизированная как св. преподобная София Суздальская), жена Василия III Ивановича, великого князя Московского и Всея Руси, которую он сослал в монастырь, чтобы жениться на молодой красавице Елене Глинской. Эта женщина родила пожилому Василию Ивановичу сына Ивана (будущего Грозного).

Или это Ирина Федоровна Годунова, сестра Бориса Годунова, жена Федора Ивановича, сына Ивана Грозного, последнего царя из династии Рюриковичей.

За узаконенный разврат…

Это о семи браках царя Ивана Грозного, когда Церковь разрешает лишь два брака после первого вдовства.

За грех царя-святоубийцы…

Царь Иван Грозный приказал Малюте Скуратову убить митрополита Филиппа (Колычева), позднее причисленного к лику святых.

За разоренный Новоград…

Царь Иван Грозный со своим опричным войском перебил все население Великого Новгорода, так что Волхов «был красным от крови».

За клевету на Годунова…

Молва приписывала Борису Годунову умертвление царевича Димитрия.

За смерть и стыд его детей…

Московские бояре, когда в город вошло войско Лжедимитрия, убили жену Годунова Марию и их сына Федора, а дочь Ксению отдали на поругание Лжедимитрию, который ее изнасиловал и держал в наложницах, пока не приехала Марина Мнишек, а потом отослал в монастырь.

За Тушино, за Ляпунова…

Второй Лжедимитрий получил прозвище Тушинский вор. Его бандитский лагерь находился к северо-западу от Москвы в селе Тушино (там сейчас метро, старый аэродром и микрорайоны Тушино и Митино). Прокопий Ляпунов, один из командиров ополчения, которое пыталось освободить Москву от польско-белорусско-литовско-украинского войска, был убит казаками прямо на воинской сходке.

За пьянство бешеных страстей…

Скорее всего, здесь говорится о многочисленных бунтах и мятежах семнадцатого века.

 
За сон умов, за хлад сердец,
За гордость темного незнанья…
 

Это, видимо, про схоластические религиозные споры, реформы Никона и раскол старообрядчества во главе с протопопом Аввакумом в середине семнадцатого столетия.

За плен народа…

Это про окончательное закрепощение крестьян в Соборном уложении 1649 года.

 
…наконец,
За то, что, полные томленья,
В слепой сомнения тоске,
Пошли просить вы исцеленья
Не у Того, в Его ж руке
И блеск побед, и счастье мира,
И огнь любви, и свет умов, —
Но у бездушного кумира,
У мертвых и слепых богов!
И, обуяв в чаду гордыни,
Хмельные мудростью земной,
Вы отреклись от всей святыни,
От сердца стороны родной!
 

Это про реформы Петра, про подражание западным странам, про систему образования, заимствованную на Западе, про увлечение в литературе, скульптуре и живописи античными мифологическими сюжетами в ущерб христианской вере и традиционным православным святыням. Здесь также необходимы пояснения.

Принадлежа к славянофилам, А. С. Хомяков крайне отрицательно относился к петровским реформам, при этом был просвещенным европейцем, своим образованием целиком обязанным петровской модернизации. Так часто бывает.

Но нормальное патриотическое воспитание отнюдь не противоречит космополитизму. Марк Аврелий именовал себя космополитом – человеком мира. Патриотизм и космополитизм – это два клапана сердца, ритмичная работа которых обеспечивает непрерывное кровообращение культуры, позволяющее гордиться своими достижениями и творчески усваивать чужие. Здесь не время и не место вступать в полемику с А. С. Хомяковым. Даже если он в чем-либо заблуждался, то ошибался добросовестно. Важно другое: его максимальная честность перед самим собой в оценках событий прошлого и стремление привить этот подход вступающим в жизнь поколениям. В основу оценки любых исторических событий им положена христианская этика. Да-да, именно она, без всяких скидок на специфику времени, с помощью которой можно легко оправдать любые зверства властей или толпы. Никакой «альтернативной морали» он не признавал и твердо стоял на том, что существует незыблемая шкала ценностей («Есть ценностей незыблемая скала…» – О. Мандельштам). Отсюда страстный призыв к покаянию:

 
За все, за всякие страданья,
За всякий попранный закон,
За темные отцов деянья,
За темный грех своих времен,
За все беды родного края, —
Пред Богом благости и сил,
Молитесь, плача и рыдая,
Чтоб Он простил, чтоб Он простил!
 

Чрезвычайно важно, что вся эта историческая ретроспекция и призыв к покаянию облечены в поэтическую форму, что, безусловно, приводит к эмоциональному погружению в историю. Чисто научные штудии большинство людей не трогают и потому не достигают цели. Художественные же обобщения затрагивают ум и сердце.

Во все времена остро стояла и продолжает стоять проблема преодоления моральной слепоты. Никакой «постправды» не существует. Есть правда митрополита Филиппа Колычева, отказавшегося благословить поход Ивана Грозного на Новгород и удушенного Малютой Скуратовым в темнице, и неправда царя-изувера. Во все времена у каждого человека есть выбор, за который он несет личную ответственность.

С тех давних пор подвигов и преступлений в отечественной истории прибавилось, но культурологическая и педагогическая задачи преодоления моральной слепоты остаются актуальными.

Излечение от ксенофобии

На протяжении жизни мы все наносим друг другу раны, испытывая боль и причиняя ее окружающим. Тем ценнее случаи, когда человек в состоянии подняться над эгоизмом собственной боли. Такие случаи единичны, но тем важнее их представление подросткам.

Шел 1946 год. В Швейцарских Альпах собралось учредительное собрание общества «Моральное перевооружение». Инициатором его был пастор Фрэнк Бухман. На собрание съехались представители многих европейских стран, не было лишь немцев. Бухман предложил позвать и их. Поморщились и пригласили. Но как только немецкая делегация вошла в зал, поднялась и демонстративно вышла французская. Во главе ее была социалистка, участница Сопротивления Ирэн Лор, на глазах у которой гестаповцы замучили сына.

Фрэнк Бухман задал ей лишь один вопрос: «Как вы, социалистка, представляете себе будущую Европу без Германии?» Ирэн Лор думала тридцать шесть часов. Затем вернулась в зал и поднялась на трибуну. Наступила пронзительная тишина. Немцы сжались, ожидая гневных и по-человечески вполне оправданных обвинений в свой адрес. Ирэн Лор принесла извинения немецкой делегации за то, что не смогла справиться с охватившей ее ненавистью.

Случай мгновенно стал известен во всей Германии. После чего, не только по указанию союзников, возникло то самое немецкое покаяние. (Но есть и другая, параллельная правда: немецким обывателям, заикавшимся о том, что нельзя, мол, все охаивать, ведь при Гитлере было много и хорошего, не выдавали продуктовые карточки до тех пор, пока они не совершат принудительной экскурсии в один из концлагерей. Возвратившимся в слезах гражданам новой Германии карточки отпускались.)

В данном конкретном случае ксенофобия по отношению ко всем немцам без исключения хлынула у Ирэн Лор, пережившей казнь нацистами сына, из свежей раны. Поразительно величие духа этой женщины – матери, которая смогла в таких трагических обстоятельствах подняться над эгоизмом собственной боли. Прямо скажем, на такое способны редкие люди. Локальные конфликты и так называемые гибридные войны, помимо прочего, тем и опасны, что ксенофобия, взращенная на крови, изживается десятилетиями, а то и столетиями.

Но чаще бывает так, что ксенофобия основана ни на чем, а точнее, на мифах и фобиях, всплывающих на поверхность сознания из глубины веков. Таков, например, «кровавый навет» на евреев, которые в ритуальных целях якобы используют кровь христианских младенцев. Примечательно, что заражению мифами подвержены не только простые бесхитростные люди, легко принимающие на веру любые фантастические домыслы и страшилки, но и высокие интеллектуалы, которые, казалось бы, должны быть способны к критическому осмыслению информации. В этом контексте примечательна позиция богослова, религиозного философа, поэта и ученого-энциклопедиста Павла Александровича Флоренского. Так, например, во время позорного «дела Бейлиса» в 1911 году, в ходе которого Менахема Бейлиса обвиняли в ритуальном убийстве двенадцатилетнего подростка Андрея Ющинского, Флоренский разделял позицию обвинения. И это несмотря на то, что многие видные православные богословы того времени категорически отрицали этот кровавый навет.

Но коль скоро заражению подобными бреднями подвержены за редким исключением все люди, невзирая на уровень культуры и образовательный ценз, возникает законный вопрос: существуют ли пути и способы просветления сознания, позволяющие изживать предрассудки? В этом смысле показательна история трансформации сознания Василия Шульгина. Василий Витальевич Шульгин – русский политический и общественный деятель, националист и монархист, редактор газеты «Киевлянин», автор книги «Что нам в них не нравится…», разделявший позицию Флоренского о злокозненности евреев, в конце жизни изменил свою позицию. Произошло это при следующих обстоятельствах.

В. В. Шульгин был арестован в Югославии в 1944 году. И после ареста оказался во Владимирской тюрьме, в камере, где сидели бывшие белогвардейцы, власовцы, полицаи, которые принимали участие в карательных акциях гестаповцев. Среди прочих в той же камере находился еврейский цадик – духовный руководитель хасидской общины. В тюрьме было голодно. Единственным человеком, кому с воли община передавала еду, был этот набожный, благочестивый человек. А он делился передачами со всеми своими сокамерниками без исключения. Шульгин вспоминал впоследствии, что подошел к нему и спросил: «Как же так, вы делитесь пищей даже с полицаями, которые убивали евреев». Цадик помолчал и ответил: «Я молился всю ночь. И Бог мне сказал: накорми голодного». С тех пор, вспоминает Шульгин, он перестал верить в то, что евреи пьют кровь христианских младенцев.

Так произошла та самая Встреча, которая просветлила сознание убежденного националиста. Увы, ни скрупулезный научный анализ, ни публичные разоблачения мифов, основанные на документах, не действуют на сознание столь эффективно, как личный непосредственный опыт встречи с человеческим благородством.

Убедиться в справедливости этого вывода мне было суждено лично. Коротая время в московских пробках, я разговорился с молодым таксистом. Выглядел он довольно странно: юное лицо и абсолютно седая голова. Поймав мой изучающий взгляд, он завел разговор первым. «Не удивляйтесь. Я поседел в один день на суде. Судили меня за то, что на переходе я сбил старого еврея. А евреев я с детства не любил».

Я напрягся, поскольку таксист, взглянув на меня, не мог не определить, с каким собеседником имеет дело.

«За что же вы их так невзлюбили? За распятого Христа и кровь христианских младенцев?» – «Да нет. Буквально с молоком матери я впитал, что они хитрые, богатые и изворотливые. Они никогда не воюют, а отсиживаются в тылу, избегают службы в армии, не работают на производстве простыми рабочими; пользуясь круговой порукой, тащат на теплые места своих соплеменников и т. д. и т. п. А тут еще не повезло – сбил насмерть не кого-нибудь, а еврея. Теперь они меня точно засадят! Но на суде случилось невероятное. Выступила сестра старика. Я до сих пор помню каждое ее слово: „Случилось несчастье, брат погиб, и его не вернуть. Но я умоляю судей не калечить судьбу мальчика-водителя. Говорю не только от себя, но от наших детей и внуков, которые все здесь в зале суда. У брата были проблемы со слухом, и, вполне возможно, он не услышал сигналов предупреждения. Заявляю во всеуслышание: наша семья претензий к водителю не имеет. Так и запишите“. В итоге я получил условный срок. И теперь кто бы что ни говорил, я убежден – евреи благородные люди». Он помолчал и добавил: «Вы не думайте, я не свинья. Зарабатываю на памятник, который поставлю старику на могиле, я сам себе зарок дал».