Kitabı oxu: «Трагический оптимизм. Непрекращающийся диалог»

Благодарим Международный Мемориал за предоставленные иллюстративные материалы

Международный Мемориал внесен Минюстром РФ в реестр, предусмотренный п. 10 ст. 13.1 ФЗ «Об НКО»

© Ямбург Е. А., текст, 2022

© ООО «Бослен», 2022

* * *

Свет во тьме светит,

и тьма его не объемлет.

Евангелие от Иоанна 1:5

…что такое высшее ораторское искусство? Это искусство сказать все – и не попасть в Бастилию в стране, где не разрешается говорить ничего.

Ф. Гальяни

Вступление

Самостоянье человека,

Залог величия его.

А. С. Пушкин

Жизнь – какой это взрослый,

таинственный, жуткий кошмар!

А. Кушнер

Мир прекрасен – это факт,

хоть и безобразен.

Д. Пригов

Формула «трагический оптимизм» принадлежит A. Д. Сахарову. Это взрослое, мужественное отношение к жизни по сути воспроизводит евангельскую истину, вынесенную в эпиграф этой книги. Но к подобному зрелому восприятию мира и себя в нем каждое новое поколение приходит по-своему, что явствует из вынесенных в эпиграфы цитат к данному вступлению. Трагическое и оптимистическое тесно переплетены и существуют неслиянно и нераздельно. В «Траурном марше» Шопена есть трагический мажор и радостный минор. Все мы постоянно живем между отчаянием и надеждой. Педагог по природе своей деятельности призван быть оптимистом. В противном случае надо уходить из профессии, как бы жестко это ни звучало. Унылый учитель – это профессионально непригодный учитель.

Молчащее поколение проигрывает свое прошлое, настоящее и тем более будущее. Исторические источники – инструмент анализа современности. Надо верить в подростков и, опираясь на исторические источники, предлагать им более серьезный разговор, чем тот, к которому они привыкли. При этом нельзя отталкивать молодого человека, который чего-то не знает. Я и сам многого не знаю.

В конечном счете речь идет о передаче каждому вступающему в жизнь поколению ценностей и смыслов культуры. На этот посыл мрачный скептик отреагирует немедленно: «Да кого и когда эта ваша культура спасала от одичания? Народ, взращенный на культуре Шиллера, Гёте и Гейне, в едином порыве поддержал изуверов и палачей, вставших к печам крематориев. Тургенев, Достоевский, Толстой и Чехов не уберегли Россию от ГУЛАГа. В самом деле, зачем писать книги, зачем читать книги, если они ничему не учат?» Но это лишь часть правды.

В финале одного из школьных спектаклей дети скандировали стихотворную строку Д. Пригова: «Мир прекрасен – это факт. Хоть и безобразен». Отчаяние и надежда, красота и мерзость переплетаются. Отсюда и название этой книги. В этом сплетении надо как-то научиться жить.

Я полностью солидаризируюсь с писателем А. Житинским:

«Проблема не в том, чтобы решить проблему, когда решения нет. Проблема в том, чтобы научиться с нею жить, потому что если не жить, то умереть. Но это тоже не решение».

(«Дневник maccolit’a»)

Что же касается «прозорливых» идейных и образованных мизантропов, то на поверку они оказываются людьми недалекими. Почему? Потому что «неумение применить собственные книжные знания и идеи к реальной жизни, состоящей из очень разных и очень слабых людей, и есть эта недалекость» (А. Житинский, там же). Поэтому, оставаясь на небе, спустимся на землю. На этой, прямо скажем, болезненной для неподготовленного (нетренированного) человека растяжке построена данная книга. А еще – на цитатах и даже просто коротких репликах.

Не ищите в этой книге строгой научной последовательности. Это, как определил жанр своего сборника афоризмов Станислав Ежи Лец, – «непричесанные мысли». Расчесывать их на прямой академический пробор – значит убить живую пульсацию мысли.

Часть первая
Дойти до самой сути

Разговор с мудрецами

Краткость реплики – ее несомненное достоинство в глазах современного поглотителя информации, стремящегося сразу вникнуть в суть проблемы. Отсюда чрезвычайная популярность колумнистов, к которым, в силу сложившихся обстоятельств, относится и автор этих строк. Но постепенно авторские колонки сменяются репликами, которые еще короче. Лапидарность как достоинство – плохо это или хорошо?

Писатель Денис Драгунский высказал на первый взгляд парадоксальную точку зрения: современный текст должен быть таким, чтобы его можно было накрыть ладонью. Но это писатель, а что говорят по этому поводу философы и культурологи?

Мой добрый знакомый, серьезный философ, похвастался, что наконец написал маленькую книжицу. На смену моему замешательству и удивлению (серьезная философия и краткость – две вещи несовместные) пришло осознание того, что философское понимание жизни в форме реплик достаточно укоренено в культуре. Мастером точных и глубоких максим был наш выдающийся современник Сергей Аверинцев.

Яркий пример кратких высказываний – творчество В. Розанова, его «Опавшие листья». А Януш Корчак? Да, все его бесценные педагогические книги сплошь состоят из реплик, на первый взгляд никак не связанных между собой. Но это как посмотреть. На деле между ними существует глубинная нерасторжимая связь, суть которой – в предельной искренности и честности по отношению к самому себе, педагогу. В его острых репликах нет никакого самолюбования, ни малейшей попытки скрыть собственные ошибки и просчеты. И еще – они пропитаны самоиронией, без которой педагог немедленно превращается в занудного ментора. А дети всегда не терпели менторства – и во времена Корчака, и тем более сегодня. Причем не в современном понимании этого слова: «эксперт в своей области», а в ранее устоявшемся ироничном значении: навязчивый наставник, не терпящий от своих воспитанников ни малейших возражений. Диалог с таким ментором невозможен, а следовательно, воспитание подменяется муштрой.

Обратимся к В. Розанову, чье педагогическое наследие, я считаю, до сих пор недооценено. Он смог совместить в своих взглядах религиозность со служением науке и просвещению. При этом Василий Васильевич не тушил в себе эмоции, что свойственно адептам «чистой», бесстрастной науки. Во всех его утверждениях чувствуются переживание и порыв. Ну вот, например, в этом:

«Жизнь – неопределима, главное, чтобы она не сближалась, тем более не сливалась до неразличимости с бесцветностью, обескровленностью, нелюбовностью, бездарностью, казенной пошлостью».

Розанов понимал, что утверждающее начало не может быть сведено к однозначной конструкции, схеме или лозунгу. А мы до сих пор наступаем на эти идеологические грабли. Именно идеологические, в какой бы блестящей, конфетной упаковке они ни преподносились. И мы продолжаем и продолжаем путать идеологию и мировоззрение.

Розанов справедливо полагал, что жесткие разграничения позиций адептами той или иной идеологии не способствуют прояснению действительного положения дел, ибо подчеркиваемая апелляция к идеям патриотизма, почвенничества или, наоборот, толерантности и демократии всегда грешит «страстной односторонностью» (метафора Г. С. Померанца).

Но вернемся к цитатам – в данном случае не к розановским (хотя их будет еще немало), а как к явлению.

В своем «Разговоре о Данте» О. Мандельштам писал: «Цитата не есть выписка. Цитата есть цикада. Неумолкаемость ей свойственна». Предлагаемая читателю книга – не набор цитат. Это непрекращающийся диалог с теми, чьи голоса не были услышаны. Разговор с мудрецами, которым была открыта сокровенная суть бытия. Их краткие высказывания, что называется, не в бровь, а в глаз. Такие люди были, есть и будут всегда. Порой их разделяют десятилетия и даже столетия. Что с того? Выдающийся, недооцененный до сих пор русский философ В. Розанов или писатель, сценарист и блогер А. Житинский… И тот и другой успели подняться над злобой (в прямом и переносном смыслах слова) дня, преодолеть так называемую современность. Как им это удалось? Ответ находим снова у В. Розанова: «„Современность“ режет только пустого человека. Поэтому и жалобы на современность – пусты» («Сумерки просвещения»).

Отсюда возникает необходимость включить острые современные сюжеты в контекст этой книги. На поверку оказывается, что не такие уж они и современные. Взглянув на них глазами мудрецов, мы видим, как сквозь них проступает вечность.

Вступить в этот диалог я предлагаю и своим коллегам-педагогам. Помимо прочего, такой непрекращающийся разговор с мудрецами имеет мощное психотерапевтическое воздействие, ибо мы быстро убеждаемся в том, что острые проблемы и коллизии, выворачивающие нам душу, превращающие педагогов в невротиков, отнюдь не новы. Поэтому стоит успокоиться и приступить к разговору.

Путь к истине тернист

Все мы, находясь между отчаянием и надеждой, стремимся «…дойти До самой сути. / В работе, в поисках пути, / В сердечной смуте» (Б. Пастернак). На этом пути срывы в бездну неизбежны даже у гениев. Оторопь берет от прочтения некоторых страниц дневника Ф. М. Достоевского. Не случайно и не без основания он считался любимым писателем Геббельса, который, в свою очередь, старался влюбить в нашего классика Гитлера.

Но тот же Фёдор Михайлович прорывался к Истине, о чем свидетельствуют и его речь на открытии памятника Пушкину, и «Сон смешного человека». Короткое произведение – всего двадцать страниц, но это одна из вершин в его творчестве. Бесконечно жаль, что педагоги проходят мимо этого шедевра.

И наконец, надо отдавать себе отчет в том, что задача педагога состоит не только в том, чтобы научить мыслить по-другому, но и побудить жить по-другому. А это, пожалуй, самое трудное. Здесь не обойтись только работой ума. Ведь человек познает жизнь еще и сердцем. Христос проповедовал не фарисеям и книжникам, а людям неискушенным (рыбакам, мытарям, домохозяйкам), иными словами – простецам, которые сердцем почувствовали Его правду и последовали за Учителем. Эти люди посвятили свою жизнь стяжанию добра.

Отсюда целый раздел книги – «Стяжание добра», который на первый взгляд, как позже увидите, выбивается из ее контекста. В его основу положены малоизвестные эпизоды нашей недавней истории, которые документально свидетельствуют о том, что в годину суровых испытаний, перед лицом смертельной опасности обычные простые люди проявляли величие Духа.

Мои пять копеек в копилку консерваторам и либералам

Хоть убейте, но я не смогу ответить на вопрос: who вы, мистер Ямбург? Консерватор или либерал? Утешает только то, что не я один впадаю в ступор при такой категоричной постановке вопроса. Оказывается, вышеупомянутый А. Житинский задолго до меня испытал те же трудности самоидентификации.

«Я тут недавно выяснял – консерватор ли я? Выяснил, что нет. Думаю, что если бы спросил в такой же форме про либерала, получилось бы то же самое. Хотя с меньшим счетом.

Вопрос самоидентификации продолжает меня волновать, потому как хочется все же выяснить – в каком я лагере? Я же учил математику и знаю, что если А = В, а В = С, то это автоматически означает, что А = С.

А тут, понимаешь, я считал, что я в одном лагере с Быковым, а с Ольшанским – не в одном. Оказалось же, что Быков с Ольшанским в одном лагере, и я автоматически, как говорилось, попадаю в лагерь к Мите. Прямо за его колючую проволоку, „сядем усе“. Или лагерь все же поделен на зоны, объяснил бы кто.

Опять же Холмогоров и Крылов – куда их девать, в какой лагерь? Про Крылова ничего сказать не могу, а Холмогоров такой весь положительный из себя, его кредо русского националиста мне определенно по душе.

Не говоря о многих других моих френдах и просто знакомых – бывших и настоящих.

Я никогда не классифицировал их по партиям, так же как и по национальностям. Иными словами, поговорка „скажи мне, кто твой друг“ вряд ли ко мне применима».

(«Дневник maccolit’a»)

И Житинский и Розанов, по сути дела, говорят об одном и том же: об опасности фанатичного поклонения одной идее.

Лично меня успокоил и, как принято говорить сегодня, помог мне самоопределиться Розанов. Но начну издалека.

Путь Розанова к осмыслению жизни становится более ясным после прочтения его философской работы «О понимании», вышедшей в 1886 году. В ней он предвидит всю кровавую трагедию нового «века-волкодава» (О. Мандельштам) с его повсеместным отливом культуры и наступлением «грядущего хама» (Д. Мережковский).

Мало того, он вплотную подходит к опыту травмы, насилия и террора в XXI веке. До своей смерти, 5 февраля 1919 года, он успел непосредственно ощутить тяжелую поступь эпохи, которую гениально предвосхитил. Смею думать, что сбывавшееся пророчество не утешило философа. Его «Трактат о понимании» и завершающая работа «Апокалипсис нашего времени» – два запредельных открытия. Розанов – великий диагност.

«Мы довели историю свою до мглы, до ночи. Но – перелом. К свету, к рассвету! К великим „да“ в истории, на место целый век господствующим „нет“».

(«Идиллия на вулкане». Неизданная статья 1919 года)

И вот, наконец, та самая его мысль, к которой я так долго подходил:

«В жизненных силах и философских идеях могут сойтись в единении утверждающий консерватизм и открывающее жизненное творчество либеральные свободы. Главное, чтоб никогда не могла случиться утрата меры. Следовательно, задача мысли – сделать войну-вражду хотя бы в малой степени предотвращенной».

Вот какие советы к примирению русских и украинцев дает Розанов:

«Нужно друг друга беречь, и нужно беречь не только деловым образом, но и мысленно, т. е. не заподозривать, не приписывать худых мотивов и худых поползновений. Вопрос размежевания составляющих Россию народностей должен идти эпически и спокойно, а не лирически, страстно и с порывом. Если в наступающей эре государственных и этнографических отношений содержится какое-нибудь живительное зерно, какой-нибудь новый напиток, то не в вере ли он заключается, что есть же средство жить по любви, а не по закону подчинения и что привязанность и братство соединяет крепче, нежели страх и повиновение. Но все это – именно сказ <…> неторопливый и эпический. Не торопите нас, хохлы, – не торопите эти страшные дни, месяцы, годы: и вам все будет дано, будет дано больше и лучше, чем вы сами желаете».

Великий мыслитель, он верил в просвещение. Его «Уединенное» и «Опавшие листья» тому доказательство. Выходит, нам есть на кого опереться в наших исканиях. Не зря сказано от века: «И свет во тьме светит, и тьма его не объемлет» (Евангелие от Иоанна 1:5).

И еще одно предварительное предупреждение, основанное на реплике Розанова:

«Счастливую и великую родину любить не велика вещь.

Мы должны ее любить именно когда она слаба, мала, унижена, наконец глупа, наконец даже порочна. Именно, именно когда наша „мать“ пьяна, лжет и вся запуталась в грехе, – мы и не должны отходить от нее…»

(«Сумерки просвещения»)

На память тут же приходит стихотворение А. Тимофеевского «России»:

 
Я добегу туда в тревоге
И молча стану,
И мать в канаве у дороги
Увижу пьяной.
 
 
Ее глаза увижу злые,
Лицо чужое,
И космы редкие, седые
Платком прикрою.
 
 
Услышу запах перегара
И алкоголя.
И помогу подняться старой —
Пойдем-ка, что ли…
 
 
И мать потащится за мною
Мостком дощатым,
Хрипя и брызгая слюною,
Ругаясь матом.
 
 
Мне трудно будет с нею пьяной,
Тупой и дикой,
И проходящие все станут
В нас пальцем тыкать.
 
 
А мне, мальчишке, словно камень,
Позор сыновний,
Как будто в этом страшном сраме
Я сам виновен,
 
 
Как будто по́ уши измаран
В чужой блевоте.
Измаран, что ж… Еще мне мало,
Я плоть от плоти!
 
 
И удержать рыданья силясь,
Я тихо плачу.
О, пусть скорей глаза мне выест
Мой стыд ребячий.
 
 
И я тяну ее упрямо,
От слез слабея,
Хочу ей крикнуть: – Опомнись, мама!
Да не умею.
 

К слову сказать, у стихотворения есть не только бытовой педагогический пласт, но и сильный политический. Написано оно 21 августа 1968 года, в день, когда советские танки вошли в Прагу.

Мои опавшие листья

Золотая осень. «Весь день стоит как бы хрустальный, и лучезарны вечера» (Ф. Тютчев). Неторопливо бреду с внучками к метро по парку из Детского музыкального театра им. Наталии Сац после замечательного спектакля. Справа – здание Университета на Воробьевых горах. Ногами загребаю опавшие листья. Не то что внучки. Они собирают роскошные букеты из листьев роняющих «багряный свой убор» (А. Пушкин) деревьев. Дома они поставят опавшие листья в вазы.

Напрасное занятие? Листья скоро пожухнут и в лучшем случае пригодятся лишь для гербария. Но произнести это вслух, мимоходом сухо добавив, что нечего тащить грязь в квартиру, – значит, оскорбить девочек в лучших чувствах. В конечном итоге впечатление от только что увиденного и услышанного спектакля так же эфемерно. В чем-то оно улетучится, а в чем-то (самом главном!) останется. Следуя ложной прагматике, хождение в театр, чтение книжек с детьми лишено всякого смысла.

«Что могло быть счастливее города с цветущим университетом? Нужно воскресить учителя в школе, вот альфа и воскресение самой школы» (В. Розанов).

Сон смешного человека

У Ф. М. Достоевского есть «Сон смешного человека. Фантастический рассказ». Среди всех произведений классика я считаю этот небольшой (!) текст самым главным. Не только за то, что он короткий. Нет, не подумайте превратно об авторе этой книги. Я чту и перечитываю романы и повести гения, восхищаясь его бесстрашным проникновением в сущность человеческой натуры. Но здесь другое дело, сугубо личное. Суть «Сна смешного человека» поразительна.

«Я смешной человек. Они меня называют теперь сумасшедшим. Это было бы повышение в чине, если б я все еще не оставался для них таким же смешным, как и прежде. Но теперь уж я не сержусь, теперь они все мне милы, и даже когда они смеются надо мной – и тогда чем-то даже особенно милы. Я бы сам смеялся с ними, – не то что над собой, а их любя, если б мне не было так грустно, на них глядя. Грустно потому, что они не знают истины, а я знаю истину! Ох как тяжело одному знать истину! Но они этого не поймут. Нет, не поймут.

<…>

И наконец, я увидел и узнал людей счастливой земли этой. Они пришли ко мне сами, они окружили меня, целовали меня. Дети солнца, дети своего солнца, – о, как они были прекрасны! Никогда я не видывал на нашей земле такой красоты в человеке. Разве лишь в детях наших, в самые первые годы их возраста, можно бы было найти отдаленный, хотя и слабый отблеск красоты этой. Глаза этих счастливых людей сверкали ясным блеском. Лица их сияли разумом и каким-то восполнившимся уже до спокойствия сознанием, но лица эти были веселы; в словах и голосах этих людей звучала детская радость. О, я тотчас же, при первом взгляде на их лица, понял все, все! Это была земля, не оскверненная грехопадением, на ней жили люди не согрешившие, жили в таком же раю, в каком жили, по преданиям всего человечества, и наши согрешившие прародители, с тою только разницею, что вся земля здесь была повсюду одним и тем же раем. Эти люди, радостно смеясь, теснились ко мне и ласкали меня; они увели меня к себе, и всякому из них хотелось успокоить меня. О, они не расспрашивали меня ни о чем, но как бы все уже знали, так мне казалось, и им хотелось согнать поскорее страдание с лица моего.

<…>

…Мне, как современному русскому прогрессисту и гнусному петербуржцу, казалось неразрешимым то, например, что они, зная столь много, не имеют нашей науки. Но я скоро понял, что знание их восполнялось и питалось иными проникновениями, чем у нас на земле, и что стремления их были тоже совсем иные. Они не желали ничего и были спокойны, они не стремились к познанию жизни так, как мы стремимся сознать ее, потому что жизнь их была восполнена. Но знание их было глубже и высшее, чем у нашей науки; ибо наука наша ищет объяснить, что такое жизнь, сама стремится сознать ее, чтоб научить других жить; они же и без науки знали, как им жить, и это я понял, но я не мог понять их знания.

<…>

Знание выше чувства, сознание жизни – выше жизни. Наука даст нам премудрость, премудрость откроет законы, а знание законов счастья – выше счастья.

<…>

Но вот этого насмешники и не понимают: „Сон, дескать, видел, бред, галлюцинацию“. Эх! Неужто это премудро? А они так гордятся! Сон? что такое сон? А наша-то жизнь не сон? Больше скажу: пусть, пусть это никогда не сбудется и не бывать раю (ведь уже это-то я понимаю!), – ну, а я все-таки буду проповедовать. А между тем так это просто: в один бы день, в один бы час – все бы сразу устроилось! Главное – люби других как себя, вот что главное, и это все, больше ровно ничего не надо: тотчас найдешь как устроиться. А между тем ведь это только – старая истина, которую биллион раз повторяли и читали, да ведь не ужилась же! „Сознание жизни выше жизни, знание законов счастья – выше счастья“ – вот с чем бороться надо! И буду. Если только все захотят, то сейчас все устроится».

О личном. На взгляд менеджеров от образования, я не то что смешной человек, а прямо-таки клоун, поскольку всю свою профессиональную жизнь занимаюсь несерьезными вещами. Но обижаться глупо, ибо оказаться в одной компании с классиком для меня великая честь. Да и не с ним одним… В это веселое сообщество прочно прописался и Булат Окуджава.

 
Тьмою здесь все занавешено
и тишина как на дне…
Ваше величество женщина,
да неужели – ко мне?
 
 
Тусклое здесь электричество,
с крыши сочится вода.
Женщина, ваше величество,
как вы решились сюда?
 
 
О, ваш приход – как пожарище.
Дымно, и трудно дышать…
Ну, заходите, пожалуйста.
Что ж на пороге стоять?
 
 
Кто вы такая? Откуда вы?
Ах, я смешной человек…
(выделено мной. – Е. Я.)
Просто вы дверь перепутали,
улицу, город и век.
 

Как видим, смешной человек Б. Окуджава воспевает любовь, что вечна, как жизнь. Улица, город и век не имеют значения.

Но мне в жизни крупно повезло. Дело в том, что я достаточно часто не во сне, а наяву вижу то, что Фёдор Михайлович прозревал в объятиях Морфея. Посему буду периодически перемежать реплики с явью смешного человека.

Первая явь смешного человека

Давно, еще в прошлом веке, завел я обычай празднования юбилеев нашей школы, которые отмечаются каждые пять лет. И традиция прижилась. Учитывая, что моим первым выпускникам уже 59 лет, нетрудно догадаться, что сегодня, когда школе 45, уже их внуки ее оканчивают. Но традиция есть традиция. Единодушно принято, что в празднестве принимают непосредственное участие все выпускники, невзирая на возраст, чины и звания. Так вот, поздно вечером, иногда за полночь, в школу слетаются возрастные птенцы гнезда Ямбурга.

Среди них ответственный работник МИДа – и это в условиях тревожной международной обстановки, когда «на границе тучи ходят хмуро» и спешно составляется список недружественных по отношению к отечеству стран; серьезный хирург – после многочасовой сложной операции; многодетная мама; профессиональный переводчик с итальянского; музыкант-виртуоз – он максимально востребован на многих сценических площадках, но – поди ж ты! – выкраивает время для школьных репетиций. И т. д. и т. п.

Надо видеть взрыв эмоций и неподдельный энтузиазм этих ночных бдений. На сцене большие (местами полысевшие и поседевшие) дети. Нет, не зря сказано в Евангелие: будьте «как дети» (Мф. 18:3), «ибо таковых есть Царствие Божие» (Мк. 10:14). К счастью, это не последний сон смешного человека.

Я продолжу чередовать свои реплики с репликами уважаемых мной людей, коль скоро они будут совпадать с моим мироощущением. К чему изобретать велосипед, когда по волнующим тебя проблемам уже давно высказались авторитеты (в традиционном, а не в криминальном значении слова).

Всё – и по возможности сразу

«В 1861 году Александр Николаевич Романов aka император Александр Второй, отменил своим высочайшим указом крепостное право и начал / продолжил серию реформ, которые со всех точек зрения были впоследствии признаны весьма прогрессивными.

Чем ответило российское общество?

Престарелые консерваторы глухо ворчали, а молодые интеллигенты-разночинцы ответили сначала выстрелом недоучки Каракозова, потом приговорили царя к смерти и наконец-таки убили после многих попыток.

Чего добились? Реакции, естественно, и свертывания реформ.

Продолжали упорствовать – получалось только хуже, пока наконец не добились большевизма, из которого делаем робкие попытки выходить.

Подчеркиваю: делаем робкие попытки с возвратами, непоследовательно. Но сразу в такой огромной стране – не получится. И это интуитивно понимают массы, а либеральная интеллигенция – не понимает.

Когда-то Юрий Трифонов назвал роман об Андрее Желябове „Нетерпение“. Сердечную искренность народовольцев он под сомнение не ставил. И сейчас много искренно нетерпеливых, хотя достаточно и тех, кто профессионально отрабатывает проплаченную дискредитацию власти.

Недовольны тем, что „нет выбора“, забывая, что свойство всякой власти – хоть самой демократической – регенерировать и охранять себя. И если Путин это делает законными методами или почти законными – то чего от него ждать? И Буш так делает, и кто угодно. А рвение госчиновников в России не с Путина началось.

Почему же вы не создали за 4 (нет, за 15) лет альтернативы? Имея деньги при этом или же возможность их получить?

Я не получаю подачек ни от власти, ни от оппозиции. Я просто реально смотрю на вещи и вижу, уж простите, что либеральная неявка на выборы в нынешних условиях реакционна, а не прогрессивна. При всех недостатках режима, которые я и сам прекрасно вижу.

Но всё и сразу – не получается». (А. Житинский, «Дневник maccolit’a»)

Житинский мыслит в унисон с Розановым, чьи несколько цитат я позволю себе здесь привести:

«Революция имеет два измерения – длину и ширину; но не имеет третьего – глубины. И вот по этому качеству она никогда не будет иметь спелого вкусного плода; никогда не „завершится“…

Она будет все расти в раздражение; но никогда не настанет в ней того окончательного, когда человек говорит: „Довольно! Я – счастлив! Сегодня так хорошо, что не надо завтра…“ Революция всегда будет с мукою и будет надеяться только на „завтра“… И всякое „завтра“ ее обманет и перейдет в „послезавтра“. Perpetuum mobile, circulus vitiosus, и не от бесконечности – куда! – а именно от короткости. „Собака на цепи“, сплетенной из своих же гнилых чувств. „Конура“, „длина цепи“, „возврат в конуру“, тревожный коротенький сон. <…>

В революции нет радости. И не будет.

Радость – слишком царственное чувство, и никогда не попадает в объятия этого лакея».

«Отвратительное человека начинается с самодовольства.

И тогда самодовольны были чиновники.

Потом стали революционеры. И я возненавидел их».

* * *

Личное. Не всё сразу – это как? какими способами?

«Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем…» Мы слишком хорошо знаем, что наступает затем. Тотальное насилие, возведенное в абсолют, в результате которого проливаются потоки крови. Логическая цепочка: насилие – страх – расчеловечивание.

Следовательно, не революция, а эволюция. Признаем очевидное: подавляющее большинство людей по уши погружены в повседневные заботы. Об этом очень точно написал А. Галич:

 
Все засранцы, все нахлебники —
Жрут и пьют, и воду месят,
На одни, считай, учебники
Чуть не рупь уходит в месяц!
Люська-дура заневестила,
Никакого с нею слада!
А у папеньки-то шестеро,
Обо всех подумать надо —
Надо и того купить, и сего купить,
А на копеечки-то вовсе воду пить,
А сырку к чайку или ливерной —
Тут двугривенный, там двугривенный,
А где ж их взять?!
<…>
Ой, не надо «скорой помощи»!
Нам бы медленную помощь!
 

Ни одна власть не существует без применения насилия, так было и так будет. Получается, выход один: неуклонное и постепенное наращивание мускулов культуры. В этом – неотъемлемая миссия школы.

Камерное просвещение: культуру забетонировать невозможно

В начале апреля в Библиотеке иностранной литературы отмечали день рождения ее директора, Екатерины Юрьевны Гениевой. Ее уже несколько лет нет среди нас. Но живой след, оставленный этим удивительным человеком, воистину неоценим. А в начале июня были приняты поправки к Закону об образовании РФ (в части введения просветительской деятельности). Какая связь между этими событиями? Прямая. Но обо всем по порядку.

На день рождения Екатерины Юрьевны собрались руководители крупнейших библиотек страны, педагоги, священники, дипломаты, провинциальные библиотекари из глубинки – все те, кто до сих пор идет по ее стопам. Точь-в-точь по формуле Бориса Пастернака: «Другие по живому следу пройдут твой путь за пядью пядь».

Гениева возглавила Библиотеку иностранной литературы на заре перестройки, превратив ее из привычного хранилища книг в мощный очаг культуры. Уже тогда раздавались жалобы на потерю интереса к чтению нашими согражданами. На этот счет существует анекдот в стиле черного юмора.

Придя в библиотеку, молодой человек спрашивает, могут ли ему выдать на дом книгу о суициде.

– Нет, – отвечает библиотекарь.

– Почему?

– А вы ее не вернете!

Так вот, в бытность Екатерины Юрьевны директором на базе библиотеки стали регулярно проводиться семинары, коллоквиумы, конференции, где перед читателями выступали деятели культуры, священники, дипломаты, психологи – словом, все те, кто отвечал на насущные запросы жаждущих знания и веры людей.

Поначалу это просвещение носило камерный характер. Небольшие аудитории с ограниченным количеством слушателей. Время было такое – смутное, переходное. Просвещение тогда повсеместно носило камерный характер: пресловутые квартирники, где фанаты знакомились с отечественным роком, кухни, на которых читался в сам- и «тамиздате» опальный Иосиф Бродский, русские писатели первых волн эмиграции.

Поначалу Екатерина Юрьевна пробивала не окно в Европу, а всего лишь щель. В смутные времена так важно обрести очаг, где можешь встречаться с теми, кто сохранил внутреннюю ясность, не потерял присутствия духа, не утратил контакт с внутренней глубиной. Очаг этот постоянно поддерживала она, Катя.

Она сочетала в себе черты серьезного исследователя-филолога, блестящего администратора, дипломата, свободно владела несколькими иностранными языками. Будучи воцерковленным православным человеком, она несла в себе отечественную и западную культуру, не противопоставляя глубокую веру знаниям. Казалось, ей все давалось легко. На самом деле она постоянно находилась в борьбе с обскурантизмом и идеологическими схемами. Не случайно отец Александр Мень, чьей прихожанкой она была, утверждал: «Звездоносцы все одинаковы, каких бы постулатов („измов“) они ни придерживались».

При этом Катя не считала себя зовущим на баррикады политическим деятелем и диссидентом. В совершенстве владея искусством диалога, она умела обращать в свою просветительскую веру людей разных чинов и званий, исповедующих различные, часто несхожие между собой взгляды. В этом ей неизменно помогали неиссякаемое чувство юмора и здоровая самоирония. Постепенно «камерное просвещение» расширилось сначала до общероссийских, а затем и до международных масштабов.

На базе Библиотеки иностранной литературы были созданы центры английской, французской, испанской, китайской, бразильской культуры, а в ответ в этих и других странах (всех не перечислить) – центры русской культуры. Ею же был создан Институт международного перевода для качественного продвижения русской классики и лучших современных российских авторов на мировые книжные ярмарки. Это ли не весомая пропаганда нашей неиссякаемой отечественной культуры?! А основанный Катей Институт толерантности с его филиалами в российских регионах? Слово «толерантность» сегодня непопулярно и частенько подвергается ерническим насмешкам. Не нравится иностранное слово «толерантность» – замените его на отечественное «великодушие», вспомнив о всемирной открытости русской культуры, о которой в знаменитой «пушкинской речи» говорил Достоевский.

Замечательно, что спустя столетие Катя реализовала комплекс идей педагога, библиотекаря и оригинального русского философа Н. Федорова:

• Н. Федоров создал целую философию библиотеки как центра самообразования, познания и общего дела, подчеркивая, что в будущем она сможет заменить даже университет и именно в ее умном пространстве во всей полноте действует принцип: «Все должно быть познающим».

• Выдвинул идеи международного книгообмена, устройства в библиотеках выставочных отделов, выдачи в читальных залах книг из частных коллекций, выпуск книжных карточек, содержащих не только библиографическое описание книги, но и ее аннотацию – своего рода «зерно», «семя» всего сочинения.

• Сформулировал то, что мы сегодня называем проектной деятельностью, когда плодотворная идейная концепция доводится до практической реализации.

А программа «Большое чтение», которую Катя затеяла проводить по всей стране… Губернаторы многих российских регионов поддержали эту инициативу. Знаменитые современные писатели, кинематографисты, деятели культуры и образования под ее водительством высаживались в самых отдаленных регионах и собирали полные залы взрослых, детей и подростков.

И наконец, рядовые провинциальные библиотекари – эти парии просвещения, чья копеечная зарплата была притчей во языцех! Екатерина Юрьевна регулярно приглашала их в столицу, находя средства на дорогу и проживание. Но не только. Будучи, как уже говорилось выше, блестящим менеджером, она подтягивала региональные бюджетные и спонсорские средства для укрепления материальной базы провинциальных библиотек. В силу профессии я лучше знаю о преобразованиях в детских библиотеках. Часто вылетая в регионы, я вижу, что эти библиотеки, оснащенные современными компьютерами и новой мебелью, притягивают к себе детей и подростков, возрождая любовь к книге, вопреки соблазнам виртуального мира. Вот почему столько людей съехалось на Катин день рождения!

А теперь о грустном – о Законе о просветительской деятельности, который вступил в силу 1 июня 2021 года. По сути дела, это введение предварительной цензуры. С введением данного закона любые просветительские акции необходимо будет согласовывать с высокими инстанциями, предварительно предоставив им программу и содержание лекций, семинаров, фиксируя имена и звания приглашаемых просветителей. Напомню, что Конституция РФ запрещает цензуру (ст. 29). Та же Конституция РФ запрещает властям устанавливать государственную или обязательную идеологию (ст. 13).

Как бы сегодня отнеслась к этому факту Екатерина Юрьевна Гениева, которая все свои силы положила на алтарь открытого мира, когда бы увидела, что взамен разрушенной берлинской стены мы начинаем строить непроницаемую китайскую? Ведь совершенно очевидно, что введение данного закона приведет к утрате позиций русскоязычной культуры в стране и в мире.

Уверен, что она отнеслась бы к этому с грустной иронией. Почему? Да потому, что над проектом закона о введении единомыслия в России насмехался еще незабвенный Козьма Прутков. Культуру и просвещение забетонировать невозможно. Они неизбежно будут пробиваться сквозь асфальт и бетонные плиты, что с потрясающей убедительностью показал в своей анимационной ленте «Слушая Бетховена» Гарри Бардин.

Велик и могуч русский язык. Метафора «камерное просвещение» может стать буквальным отражением жизни. Случилось так, что серьезный пожилой филолог оказался в изоляторе временного содержания вместе с двумя десятками молодых сокамерников. Там, в камере, от предыдущего сидельца-киргиза остался сборник Пушкина. Филолог после освобождения со смехом поведал, что все время задержания он вел для молодых людей коллоквиум по «Повестям Белкина».

Библиотекари и учителя – наиболее массовый отряд интеллигенции. В советские годы интеллигенцию называли прослойкой (между рабочим классом и крестьянством). А по сути пытались превратить ее в подстилку, покорно обслуживающую корыстные интересы властей предержащих. Отчасти это удалось. Но интеллигенция в ее подлинном, неискаженном виде оказалась неубиваемым классом. Самым массовым его отрядом является учительство.

Очевидно, что унижать и преследовать учителей опасно для жизни тех, кто считает себя вправе это делать. Напоминать о неотвратимости возмездия за преследование культуры приходится вновь и вновь, потому что неразумные чиновники, впадая в административный раж, не оказывают своего напора на педагогов.

Не смейте обижать учителей

Интеллигенция вчера, сегодня, завтра

У каждой профессии есть свой святой покровитель. Как известно, у врачей – это святой Пантелеимон, целитель и врач. У педагогов их даже трое. Учителя обращаются за помощью к архангелу Гавриилу, обучавшему в пустыне Моисея, к Кириллу и Мефодию, которые не только составили славянскую азбуку, но и перевели на славянский язык Евангелие и Псалтирь.

Позволю себе высказать некую произвольную догадку, впрочем, подтвержденную историческими фактами. Ангел-хранитель учителей не только оберегает их, что совсем не означает их физическое сбережение на жизненном поприще, но и беспощадно наказывает их обидчиков.

Хотите – называйте это роком, хотите – закономерностью. Но учителя – хранители знаний. Образно говоря, попытка удалить любое накопленное знание подобна выемке несущей балки из конструкции. В результате неизбежно происходит обрушение всего здания. Не верите? Даю краткую историческую справку.

Пифагор был не только великим математиком, мистиком и философом – он был известным древнегреческим учителем, руководителем школы последователей, у него было несколько десятков учеников в городе Кротоне (современный Кротоне, Калабрия). Многие простолюдины Кротона, недовольные тем, что Пифагор учил их достойному поведению и требовал учить их детей грамоте и счету, устроили восстание и то ли выгнали, то ли убили своего учителя. И вскоре могущественный город Кротон стал жертвой внутренней смуты, был захвачен сначала Сиракузами, а потом Римом. Не надо обижать учителей!

Сократ, великий учитель в городе Афины, был обвинен невежественными простолюдинами в распространении вредных знаний и оскорблении чувств верующих в идолов. И казнен. В результате еще при жизни горожан, осудивших Сократа, Афины, которые были самым могущественным и процветающим государством в Греции, потеряли влияние и силу, превратились во второстепенный городок, живший воспоминаниями. А не надо было обижать учителей!

Один из известнейших философов всех времен, Платон, был учителем племянника тирана Сиракуз – большого и сильного государства на Сицилии. Тиран не потерпел критики своего правления со стороны Платона и продал его в рабство. Наказаны оказались и правители Сиракуз (их тирания была свергнута), и купивший Платона военачальник (он через три года погиб со всем войском). Правду говорят: не надо обижать учителей!

Нерон, император Рима, был учеником философа Сенеки. Когда Сенека стал упрекать своего выросшего ученика в безнравственном поведении и преступлениях, император велел Сенеке совершить самоубийство. Через несколько лет Нерон был зарезан офицером собственной гвардии. И впрямь, не надо обижать учителей…

Своего духовного наставника митрополита Филиппа (Колычева) Иван Грозный велел задушить Малюте Скуратову. Через четыре года Малюте ядро отрывает голову при штурме крепости, через тринадцать лет Иван IV в безумном припадке убивает своего сына и единственного здорового законного наследника Ивана. Династия московских Даниловичей пресеклась. Предупреждали ведь: не надо было обижать учителя…

Осенью 1922 года Ленин и Троцкий выслали из советской России лучших мыслителей, профессоров, учителей на так называемом философском пароходе… В декабре Ленина разбивает тяжелый инсульт, от которого он не смог оправиться и умер в 1924 году. А в 1925-м Троцкий проигрывает в партийной аппаратной интриге Сталину, затем – ссылка, выдворение из страны и гибель от удара ледорубом в далекой Мексике. Опасно, однако, обижать учителей.