Kitabı oxu: «Следствие по делу друга»

БАЛЕРИНА

Зарезали балерину Вечную. Вечная – это её фамилия по второму мужу. Балериной она была в девическую пору. Лет пятнадцать тому назад вытанцовывала в группе кордебалета на подмостках областного оперного театра за восемьдесят рублей в месяц. Зарезали её кухонным ножом, пахнущим селёдкой. Колотая рана в области сердца. Совсем мало крови – и мгновенная смерть.

Труп лежал на полу кухни. На белой, со следами штопки кофточке – засохшее пятно бурого цвета. Зелёная юбка в клетку и спущенные до колен капроновые чулки… Так записано в протоколе. Протокол осмотра дописали, труп завернули в половичок и увезли в морг.

Расследование шло точно по методике. Просто, основательно и с той опытностью, которая позволяет плотнику вгонять в доску гвозди с одного удара, а следователю – обнаруживать преступника с первого взгляда на место происшествия. Времени прошло совсем не много, но предшествующие события, специфически называемые обстоятельствами преступления, выстроились в логическую цепочку.

Нервно возбуждённый хозяин квартиры: седой и высокий, бородка клинышком, которому для пущего сходства с Дон Кихотом не хватало помятого тазика на голове, рассказал всё очень подробно и почти без наводящих вопросов. Рассказал, во сколько собралась у него на квартире компашка «мальчиков и девочек», перечислил всех по именам, даже тех, кто просил не упоминать их по-дружески. Упомянул и некого «Сашу», которого сам хозяин и пригласил на вечеринку, поскольку этот Саша когда-то оказывал ему некоторые услуги, а совсем недавно, вернувшись из длительной командировки, хотел немного поразвлечься.

По словам хозяина квартиры, были и мужья с женами, и просто – мужчины с дамами. Всех их, насколько стало ясно, объединяла высокая любовь к искусству. Все собравшиеся, за малым исключением, в прошлом – слуги Мельпомены, а некоторые – и по сей день. Собрались просто так, без веской причины, поговорить, пообщаться. Убитая была без мужа. Мужа своего она вообще не уважала, тот у неё – токарь или слесарь, и в искусстве ни бельмеса. Сама же она без него, то есть без искусства, жить не могла. Когда-то, три или четыре года, числилась балериной, а потом вышла из формы, списали за профнепригодность. Банальнейший случай. Затем, естественно, муж, семья, дети… житейская волны, мутная заводь. А она всё жила в тех трёх годах своей молодости. – Это, наверное, кажется странным? – хозяин квартиры склонил голову к плечу и постарался заглянуть в глаза следователю. Тот на вопрос никак не среагировал, и тогда, помолчав пару секунд, хозяин попросил разрешения выразить своё умозаключение о вероятном убийце. Ему разрешили. – По-моему, тут замешан мужчина, с которым она выходила на кухню. Н-да, по-моему, мужчина. Женщина может решиться на убийство только из-за ревности и, что тоже допускаю, из зависти. Но Вечная не из тех, кому ревнуют или завидуют. Она – особа по-женски тусклая, блёклая, фигурка эм-э, костлявенькая, этакая килечная. И, знаете ли, запах от неё какой-то такой… неприятный иногда, – свидетель сморщил свой хрящеватый нос. – Вы, конечно, поинтересуетесь, почему же она была вхожа в нашу компанию? Я отвечу: из жалости… Для Вечной – поговорить о театре, об артистах, о постановках… – это всё для неё. Единственный интерес в её жизни, я уже говорил… Лиши её этого – она бы пропала. На своих всех работах она долго не задерживалась. Не было у неё ни прилежания, ни квалификации какой-нибудь. Последнее время она, кажется, где-то в магазине уборщицей пристроилась, и раньше – в том же духе… Извините, я отвлёкся. Вероятный преступник, по-моему, тот, кто выходил с ней на кухню. А на кухню с нею выходил… Саша. – Свидетель сделал паузу, ожидая увидеть на лице следователя произведённый эффект. – Больше никто… Только убедительно прошу в протокол мои слова не записывать. Должны меня понять – я живу один, натура у меня творческая, впечатлительная…

Под утро в кабинет следователя ввели Сашу, снятого с пригородного автобуса. Следователь, измученный борьбой со сном и преступностью, взглянув на доставленного слипающимися глазами, без труда признал в нём представителя постоянной клиентуру.

– Давно на свободе?

Доставленный, мосластый дядя лет за сорок, уже раздетый до пояса опытными операми, ища сочувствия, вздохнул:

– Ещё недели нету…

– И не будет, – без сочувствия пообещал следователь. В молчаливом ответе – «ещё посмотрим» – Саша обнажил под верхней губой рандолевые коронки, опустил между колен длинные руки. Шумящие в крови пары алкоголя оберегали сознание от страха перед наступающими последствиями.

– Это что? – сунув под нос задержанного снятую с него рубашку с крапинками бурого цвета, спросил следователь. – Твои отпечатки на ноже. Будем брыкаться – или поговорим конкретно? Ты, я смотрю, тюрьмой учёный.

Саша кисло улыбнулся и сказал «пиши».

То ли от постепенно наступающей профессиональной деформации, то ли от каждодневного перенапряжения в однообразном калейдоскопе человеческих драм, следователь не чувствовал ни жалости к убитой балерине, ни ненависти – к её убийце. Он даже радовался, что всё сходится так просто, всё стыкуется по шаблону криминалистики. Вот допишет сейчас допрос, вынесет постановление о задержании и уедет домой спать.

Крупным почерком следователь записывал слова Саши, облекая их в канцелярские обороты. Саша языком владел легко, не вякал и не мякал, разбирался в нюансах квалификации преступных деяний и поэтому к трагической развязке своё повествование подводил постепенно и осмотрительно. Когда по его мнению было нужно выделить смягчающее обстоятельство, он выделял это место голосом, а иногда, даже мимикой.

– Я, гражданин следователь, вообще по натуре своей человек легковозбудимый. По этой своей болезненной слабости и сел первый раз за хулиганку. И вчера – тоже нервничать стал. Сами поймите, только что освободился, охота на полную грудь вдохнуть воздуха свободы… А она мне всё про какое-то там Лебединое озеро. То это Озеро – или не то. Не по её что-то там в этом озере… Этот седой бобёр Венька пригласил, я и пошёл, думал, что артисточки там, балериночки, то – сё. Короче, сами понимаете, наказание честно отбыл, могу теперь – как все. Я же мужчина, в конце концов. А?

– Ближе к делу, – буркнул следователь.

– Я и хотел это самое… ближе… – Саша спрятал под ладонью гаденькую улыбочку. – Там все парочками были. Одна только эта, убитая, без хахаля. Я не стал портить господам – товарищам настроение и согласился на то, что другим не надобно. Учтите, гражданин следователь, против общества не пошёл, порядок не нарушал, держался благородно…

– Учту, – опять буркнул следователь.

– А убитая эта… Совсем не лакомый кусочек. Даже мне, хоть я и с голодухи безбабьей. Этакая белая моль, вы сами бы посмотрели. Ах, да… вы ж видели… Тоже, прошу учесть, незавидный удел…

– Короче!

– Всё понял. Значит, так. Когда эти, в комнате за столом, дядечки и тётечки закатывали друг перед другом глазки, сжимали пальцами височки и талдонили, как попугаи, «бездарно-бездарно», я повёл эту приютскую мышь на кухню. Раскрыл там перед ней свою душу, на жизнь пожаловался, слезу пустил… Ничего такого аморально-криминального, поймите правильно, у меня и в мыслях не было. Чистый душевный порыв истосковавшегося по ласке мужика. Что ж я – не живой, что ли! Запишите эти мои слова как-нибудь поприличней, начальник. Чтобы посля суд тоже учёл.

– Хорошо, – кивнул следователь, разминая пальцы.

– Ну, сидим, значит, мы рядышком на кухне. Я ей уже лапу свою на коленку положил. Всё, вроде бы, по мазе идёт… А тут меня черт дёрнул за язык. Спрашиваю «а любите ли вы театр?». Это я в каком-то кино когда-то видел… Она так обалдело на меня посмотрела, раскрыла рот, будто задыхается, потом рот закрыла и говорит шепотком «очень». И как пошла лепетать о том, как она в театре плясала. Потом у меня голова заболела от такой тоски. Сижу, сам себе наливаю, селедочку тут на столике покромсал. А она всё заливает, костерит какого-то своего начальника, который её с работы танцорской выгнал. За то, говорит, что в постель с ним не легла… А я уж сам вибрирую. Под кофточкой у неё шебуршусь, а она у меня на плече пузыри пускает, о несправедливости лепечет. А я уж об этой несправедливости на зоне, во-о… сколько наслушался, – И подозреваемый чиркнул себя большим пальцем по кадыку. – Какая, к хренам, в нашей жизни справедливость. Так ведь, гражданин следователь?

– Не отвлекайся.

– Не-е, я же всё по делу. Вы не подумайте, что я грубо с ней, или чего такого. Она уже почти в обморок падать собиралась, когда рассказывала какое у неё какое-то… «кондраше» хорошо получалось, что все хвалили. За прыжок, говорила, ещё её хвалили… Ну, и ещё что-то. Будто ей в молодости все говорили, что она на какую-то Катю Максимову очень похожа… А я уже капрон с неё спускаю – а она вспоминает, как ей там кто-то ручку целовал. Кому ты, думаю, нужна, крысёнок костлявенький. Только зэк голодный и позарится… Водички можно, гражданин следователь?

Саша выпил до капли стакан воды. Крякнул, утёр губы и продолжил без напоминаний:

– Вижу, значит, она мне сейчас танец маленьких лебедей сбацать собирается. Чувствую, что я сам в псих впадать начинаю, аффект, значит, на меня находит. Ну, и вмазал ей слегка… Не-е, собирался только, просто замахнулся. Провались ты, говорю, курица такая-сякая, со своим театром, кому ты нужна и, вообще, ноги у тебя кривые… И тут – она глазами как зыркнет. Подбородок задрала – и прёт из кухни в спущенных чулках. Пропал, думаю, вечер зазря. Я же два года в руках женского тела не держал – сами понимаете, гражданин следователь… Ну, и тут ножик под рукой оказался, на столе лежал. Я его – хвать и ей в грудь наставил. Без всяких замыслов-умыслов, просто показать, что переживаю очень. Ну, а она взъерепинилась, мордочка злая и глазами такими на меня смотрит, как ведьма… Аж, не по себе стало… А тут в кухню какой-то мужик, из гостей видать, зашёл. Увидел нас – губу отклячил и обратно повернул. А эта дурочка ка – а -ак дёрнется – прямо на ножик напоролась…

– Сама?

– Как есть сама, клянусь родителями. Жалко, что никто не видел. Свидетели бы подтвердили, что я ни при чём.

– Ну, и дальше что?

– А что дальше… Пропал вечерок, подумал. Положил балерину на половичок и тихо ушёл. Шум поднимать не стал – всё равно бы не так поняли.

– Погиб, выходит, человек из любви к искусству? – сказал сам себе следователь и покачал головой.

Саша тоже покивал, но утвердительно. Потом, то ли вздохнул, то ли зевнул и сожалеюще, будто балерину переехал трамвай, сказал:

– Неосторожная она была. Из-за своего балета, считай, на нож и прыгнула. Обиделась дюже. Так-то она не против была…

Следователь передвинул подозреваемому бланк протокола – прочитать и подписать. Тот скрупулёзно перечёл текст и вернул без подписи.

– Так и допишите в конце, что потерпевшая погибла от любви к искусству.

Следователь обратно двинул ему листки, в упор посмотрел на мосластую фигуру с аляповатой татуировкой на безволосой груди, сказал жёстко:

– Подписывай, мразь. И не вякай мне тут. Попал ты, гнида, на балетного фаната… А за Екатерину Максимову… Да я тебя бы, была бы моя воля… Конвой! – крикнул он в коридор. – В камеру эту мразь!

Собирая бумаги на своём столе, он вдруг ощутил резкий щипок в области сердца. Видимо отключился рефлекс самосохранения организма, называемый специфически «профессиональная деформация». Точно шильным уколом вошла в сердце острая жалость к горемычной балерине.

МИР ПРИКЛЮЧЕНИЙ

Ворами себя они не считали. По их мнению вор – это злобный, смурной мужик, который только о своей наживе и думает. А они – просто любят приключения и вреда никому не причиняют.

Лил долгий осенний дождик. Под ногами чавкала грязь и налипала огромными ошмётками на ботинки. Из-под туч проглядывала луна, и её грустный вид напомнил Витьке Звереву одну слезливую песенку, в которой молодой симпатичный заключённый смотрит через решетку на такую же луну и тоскует по свободе и по своей загубленной жизни.

Устав ковырять лопатой липкую землю, Витька посмотрел в яму, плюнул и сказал: – Хватит, высыпайте. – На дно ямы полетели бутылки ликёра. Ударяясь одна о другую, они громко звякали. – Тиш-ше, – прошипел Витька и закрутил головой, бдительно вглядываясь в мокрые сумерки.

Высыпали из мешков конфеты и чеснок – остатки последней добычи. Яму засыпали землёй, притоптали ногами, сверху кинули пожухлой картофельной ботвы. В одну линию шаг в шаг, закоулками между заборами выбрались из огородов во двор. Домой никто не пошёл, несмотря на мокрую одежду. Сели в сарайчике Шурика на широких нарах с ворохом старого барахла.

Светил слабым светом фонарик. Обшитые фанерой стены сарайчика пестрели бестолковыми надписями на английском языке. Витька Зверев поцарапал ногтём угреватую щеку и сказал тоном опытного человека:

– Всё выбросили? Смотрите – найдут что… не отвертимся. Даже к конфетному фантику прицепятся и… – скривив губы, Зверь махнул рукой.

– Вроде бы всё – задумался Валерка Агафонов. – Может дома где ещё спрятано… Сразу и не вспомнишь.

Четвёрка ребят замолчала, сидели с растерянными и напряжёнными лицами. Шурик скинул мокрую куртку, укутался старым одеялом.

Шурик – любимчик девчонок, хоть ростом ниже среднего, но гибкий, юркий, с грузинистыми чертами лица: брови длинные, стрелками, над зелёными, немного нагловатыми глазами в пушистых ресницах. Шурик жил с матерью-одиночкой, женщиной ветреной и поэтому не придирчивой. И Шурик держался бодрее других, поскольку не боялся родительского гнева. А выгонят – в случае, если поймают – со второго курса техникума, то не велика беда, ему и так не особо нравилась тамошняя учёба. «Ну, дадут год-два, – считал Шурка, – отсижу, выйду. Уважать будут больше, девчонки крепче любить станут».

У сидевшего на ящике у двери Серёги вырвался неудержанный вздох:

– Ох, дурачьё… Ох, дурачьё-то…

Серёгин отец – директор крупной автобазы, лютый мужик. «На одну ногу наступлю, а другую выдерну… Понял, сынок?». Серёга злясь, отбросил щепку, которой счищал глину с ботинок и, как от сильной боли, прикрыв глаза, замотал головой.

– Не боись, Серёга, – не очень уверенно подбодрил Зверь, – Может, обойдётся… Может, Костик не расколется там…

Костю забрали сегодня утром. Шурик в этот день не пошёл на занятия и, слоняясь по двору, видел как всё это происходило. Когда из школы пришли другие, он ошарашил их новостью, точно мешком по голове.

Проморгавшись, Зверь спросил о подробностях:

– Как забирали, с ходу, что ли?

– Вывели из квартиры, посадили в заднюю в дверь «уазика»…

– Кто выводил? – уточнил Зверь.

– Кто, кто!.. – психанул Шурик. – Люди в кожаных пальто!

– Рассказывай, как выглядел. Может, маяк какой кинул?.. – потребовали и Агафон с Серёгой.

Шурик обрисовал, как выводили Костю, как усаживали в машину, какое выражение было на Костином лице и все другие подробности. Зверь, проанализировав услышанное, сказал твёрдо:

– Влипли.

Витька Зверев был авторитетным пацаном, хотя и учился на класс ниже остальных, но в общей сложности – на три года больше. Витька был уверенным в себе человеком, крепок в драках и считал себя умным парнем.

Весь день ребята не отходили друг от друга, точно боялись, что, если они расстанутся, то исчезнет ещё кто-нибудь из них. Обедали тоже вместе, у Серёги дома. Зверь не лез в Серёгин холодильник, не лапал отцовские сувенирные машинки, а молча хлебал переперчённый борщ и с интервалом в две минуты выдавал идеи.

– Ещё не вечер, – глубокомысленно изрекал он. – Может, Костика к вечеру отпустят… Если, конечно, забрали не насовсем. А если насовсем – на очереди мы… К вечеру загребут и нас. Не успеем и сухарей насушить… Только договоримся сразу: никого не выдавать, от всего отказываться…

Агофон сидел бледный, Серёга – в красных пятнах, Шурик покусывал губу и лепил шарики из хлебного мякиша.

– Зверь! – предложил Витьке Серёга. – Давай сбежим из дома. Пока не поздно… А?

В сумерках сели на скамейку у подъезда. Мимо прошёл Костин отец, весело поздоровался, пожав каждому руку. Через полчаса он вышел в новом костюме и, ссутулив спину, направился куда-то быстрой походкой.

– В милицию пошёл, – печально произнёс Шурик.

Костин отец вернулся очень скоро. Шагал, размахивая руками, с каменно-застывшим лицом. Ребята предусмотрительно шмыгнули в тень кустов.

Говорить было нечего – ясно и козе, что Костю забрали надолго. У Серёги задёргалась коленка, он отошёл от ребят, присел на изгородь клумбы.

– Давай из дому сбежим, а? – крикнул он из отдаления. – На… – в горле у него хлипнуло и больше слов не получилось.

Шурик матерно выругался, А Зверь глухим голосом предложил идти прятать всё краденое. Прозвучавшее слово «краденое» неприятно резануло слух и ещё что-то там внутри каждого. Можно же было сказать, как обычно – добыча.

С чёрного неба моросил мелкий противный дождик.

Они не считали себя ворами. Всё началось с арбузов несколько лет назад. Астраханские арбузы были сладкими, с чёрными семечками. Их везли в вагонах с деревянными решётками на боковых люках. Взбираешься по каркасным балкам вагона до зарешеченного люка, бьёшь ногой по решётке, та вылетает – и кидаешь вниз полосатые тяжёлые мячи, которые подхватывает внизу набежавшая пацанва. Сахаристая мякоть арбузов пахла приключениями. После щекочущего страха делалось особенно весело.

Спрятавшись за сараями, чувствовали себя в полнейшей безопасности, разбивали о колено арбузы, объевшись, пинали ногами недоеденные половинки – потом ложились на крыше сарая, подставив солнцу тугие и липкие животы.

Если бы они не жили на окраине города, вблизи железнодорожной станции, их бы не будили по ночам писклявые гудки маневровых тепловозов, не укачивали бы в кроватях тяжёлые, сотрясающие землю составы. Если бы… Они бы не разбирались тогда, в каких вагонах возят колбасу, а в каких – конфеты или апельсины. Они бы не знали тогда, как проникать внутрь рефрижератора, не трогая дверных запоров, как убежать по крышам вагонов от охранников. Если бы…

Нет, они ни у кого не воровали. Просто брали добычу. Ведь берут свою «долю» путевые рабочие, грузчики. В вагонах так всего много и вагонов таких полным-полно. Как будто ничьё, общее.

Добыча была разнообразная, но, когда набивали оскомину апельсины, они жёлтыми мячиками летели в стену сарая, колбасой и ветчиной кормили дворовых собак. От груды высыпанных на парту дорогих конфет шалели одноклассники. В карманах шуршали деньги.

Бизнес придумал Валерка Агафонов: на рынке, мол, килограмм чеснока стоит полсотни рублей, а в мешке – тридцать килограммов, из вагона за пять минут можно выкинуть десять мешков. Сумма?

Зверь азартно потёр руки. Шурик хлопнул Агафона по плечу и похвалил:

– Голова!

Костик подумал и спросил:

– А кто будет продавать?

– А никто. В смысле – не мы сами. Отдадим торгашам на два червонца дешевше – оторвут с руками.

Шурик вторично хлопнул Агафонова по плечу, но Серёга тут заявил, что это плохо пахнет и, вообще, уже не приключения – а явная кража получается. Ребята в смущении задумались, и подумав, Костик и Серёга отказались от «бизнеса».

Прошло несколько дней, и Зверь с Шуриком выложили, улыбаясь, перед всей компанией пачку денег. Агафон в бизнесе не участвовал, потому что отлёживался пару дней избитый отцом-забулдыгой. Шурик ладонью взъерошил пачку, развернул веером, назвал цифру – полторы тысячи.

– Ого! – одновременно выдохнули Костик с Серёгой.

Деньги Зверь и Шурик разделили на всех. С тех пор особенно желанными стали вагоны с чесноком. Про арбузы вспоминали, как про детские шалости. Решили ещё продавать и добытые яйца, стерев одеколоном фабричную маркировку на скорлупе.

От лёгких денег и лихой удачи кружилась голова, путались понятия: что такое хорошо и что такое – плохо. Деньги, которые они брали за вечер, их отцы зарабатывали за месяц, а такой как у Агафона – так и за всю свою жизнь. Ровесники, одноклассники выглядели простачками, отставшими в умственном развитии, а они сами – героями, не боящимися риска, любителями приключений.

Плохо, что деньгами приходилось пользоваться с оглядкой, чтобы не вызывать лишних вопросов. У Серёги отец как-то нашёл в карманах двести рублей и сразу начал орать, что выдернет ноги. Серёга еле отболтался, будто это классные деньги на турпоездку. Более свободный от контроля, Шурик швырялся деньгами направо и налево, являлся на танцы в фирменном джинсовом костюме, купленном у фарцы, и полусапожках с латунными носками. Девчонки, подходящие ему по росту, пищали от восторга и липли к нему, как мухи на варенье.

Но деньги обладали каким-то странным свойством – даже при подпольном существовании они разлетались, неизвестно куда. Раньше о них не думали, а теперь их не хватало. Приключения ушли на второй план. На первом месте оказались деньги. Но никто про это не говорил вслух. Каждый думал об этом, но молчал.

– Поздно, – подосадовал Зверь. – Поздно мы хватились. Я давно замечал, что за нами следят. Оборзели чересчур. Жадность фраера сгубила. Присосались – не оторвёшь…

Ещё жгучей становилась досада оттого, что винить и проклинать, кроме самих себя, было некого. Ругали ментов, изощряясь в красноречии. Риходя с занятий, первым делом бежали к почтовым ящикам, боясь наткнуться на бланк повестки. От вида зашедшего во двор незнакомца чувствовали, как ёкало сердце и, в самом деле, быстро падало в пятки.

В конце осенних каникул выпал первый снег. Четвёрка собралась в сарайчике Шурика. На фанерной стенке теперь поперёк надписей по-английски корявым почерком Зверя было написано: «amore more ore re». Зверь объяснил, что на древнеримском языке это означает: «а пошли все на хрен».

Шурик вынул две бутылки вина, купленных в магазине. Все бутылки ликёра «Роза», добытые из вагона в последних приключениях, давно были похоронены в огородной глубокой яме.

– Выпьем за Костика, чтобы меньше дали, – грустно сказал Витька Зверев.

Шурик разлил вино в два залапанных стакана, протянул их Серёге и Агафону. Серёга замотал головой, отказываясь. Зверь строго сказал: «Пей!» – и Серёга выпил. Агафон отказался – но его и не упрашивали. Валерка Агафонов до омерзения насмотревшись на своего «родного алкаша-папашу», на дух не переваривал спиртного. С этим все свыклись и с уговорами не приставали.

Сегодня должны были судить Костика. По слухам, что дошли до ребят, на него «навесили» тридцать тысяч наворованного имущества, то есть – причинённого ущерба. Кому причинён ущерб – четвёрка никак не могла взять в толк: как будто Костик чью-то квартиру обворовал. Точнее, не один Костя, а все они вместе. Тридцать тысяч… Такая сумма звучала внушительно и мрачно. Неужели, это они столько, и когда успели-то…

Сидели тихо, не разговаривали. Зверь листал валявшийся на нарах растрёпанный альманах «Мир приключений».

– Вот, – сказал он, – такие люди, как Костик, в другое время героями становились…

– А стал преступником, – вздыхая, сказал Агафон.

– Во-во! – добавил Серёга, – Мы остались чистенькими, а он, выходит – вор.

– Ещё неизвестно, чем закончится. Ещё суд впереди, – угрюмо сказал Шурик, – Вот как расколется на суде… И мы под фанфары туда же…

– Не тарахти! – буркнул Зверь. – Костик не расколется… Только вот получается, что, значит, вор – а мы чистенькие. Как-то странно получается.

Молчавший Серёга вдруг сказал уверенно:

– А давайте сдадимся сами. Тогда на Костике вины меньше будет. Встанем на суде и всё объясним. Я так думал…

– Рехнулся, совсем! – Шурик захлопал длинными ресницами. – Ты чем думал? Идиотина!.. Скажи ему, Зверь!.. Додумался кореш… Ох ты!

– Верно, – рассуждающим тоном проговорил Витька, – Это ты, Серёга, чушь сморозил. Пришьют групповую – и ещё больше срока влепят. Это не выход из положения.

– А, может, наоборот, разделят на всех наворованное? Костику меньше дадут?

– Разделят, ха! – громко хмыкнул Шурик. – Умножат, понял!

– Думаете, хуже будет, – смиряясь, согласился Серёга.

В окошко сарая было видно, как прошли по двору мать и отец Кости. Две чёрные, как тени, фигуры на блестящем под фонарями снегу.

– На суд пошли, – вздохнул Валерка Агафонов.

– Идут, как на похороны, – осуждающе добавил Шурик.

Подождали, пока отойдут подальше родители Костика, чтобы не встречаться с ними по дороге, вышли из сарайки.

– Ты с нами в суд не ходи, – посоветовал Шурик Серёге. – По тебе заметно, что ты пьяный.

Серёга вопросительно посмотрел на других ребят. Витька и Валерка также подтвердили, что ему лучше остаться дома.

Ребята ушли. Серёга покрутился по двору, пока не замёрз, потом поплёлся домой. Сел у окна на кухне, прижался к тёплой батарее и стал смотреть на железнодорожные пути, заполненные грузовыми составами. В этот вечер наконец-то спадёт с души тяжёлый гнёт, перестанут сниться топочущие сапогами милиционеры, захлопывающиеся с железным лязгом огромные, под самое небо, ворота. Или… они сегодня захлопнутся наяву.

Поздним вечером к Серёге зашёл Агафон. Тихонько, чтобы не слышали родители, шепнул, что в суде всё закончилось нормально. Костик держался железно, и ему влепили четыре года колонии общего режима.

Налётами на вагоны было покончено без всяких договорённостей. В сознании что-то переломилось, как после пищевого отравления, и один вид рефрижераторов и пульманов вызывал резкое отторжение.

Страх медленно оседал на дно души – но его место заполнялось другим, новым, не менее беспокоящим чувством, то и дело покалывающим, раздражающим, точно насыпанная за шиворот стриженная со щётки щетина. Как ушедшие на покой разбойники, четвёрка делала вид, что наслаждается мирной, спокойной жизнью, без всяких там приключений.

Былые приключения вспоминали редко – сразу разговор переходил на Костину судьбу. За «воротом рубашки» начинало шебуршиться, покалывать, беспокоить. Один за другим спотыкались на словах и замолкали, будто Костя умер – и они тому виной.

День проходил за днём и четвёрка «загуляла» каждый сам по себе. Шурик с однокурсниками по техникуму, Витька зверев валялся дома на диване и читал книжки, Валерка Агафонов взялся в одиночку мастерить электрогитару, а Серёга сдружился с пацанами из соседнего двора. При встрече – «привет-покеда», а больше и говорить не о чем. Что-то такое, неопределяемое словами отталкивало их друг от друга, угнетало даже при коротком общении.

Витька Зверев, без шапки, с замёрзшим лицом красно-фиолетового цвета, в мятых брюках, обходил каждого и звонил в дверь нахально-длинным звонком.

– Привет, сволочь, – здоровался он с вышедшим приятелем, делая особый нажим на последнем слове. – Костик письмо прислал. Думай до вечера. Я пошёл.

Витька обошёл всех троих и ничего другого, кроме этих слов не говорил. Ребята своим видом растерянно выражали удивление. Вечером собрались у Витьки в подъезде. Друг в друга особо не вглядывались, но каждый отметил про себя, что бывшие друзья изменились, словно не виделись целый год.

Витька Зверев, то и дело сплёвывая, поставил ногу на ступеньку, с прищуром посмотрел и спросил:

– Знаете, кто мы? – потом достал тетрадный листок с неровными краями и стал читать.

Письмо Кости было написано бодрыми словами, но сквозило от него такой тоской. Точно сыростью и плесенью из картофельного подвала.

– Надо ему написать, что с вагонами давно завязали, – сказал Агафонов, когда Витька дочитал письмо.

– Это ж сколько времени пройдёт, пока с Костей снова встретимся – ужаснулся Серёга. – Надо написать ему, что не забыли его. Страдает ведь человек… Надо написать, что не забыли…

– Разкудахтались, ишь вы, – угрюмо проворчал Зверь, – Спохватились! Написать, написать… А что раньше не писали? Что Костя о нас думал – представляете? А мы тут гитары конструируем… с девчонками балдеем…

Агафон с Серёгой было заикнулись, будто собирались написать, но адреса не знали, у родителей Кости спросить стеснялись.

– Стеснялись! Ишь вы, какие совестливые! – Витька возопил трубным голосом, и вверх по лестничному пролёту понеслось эхо его голоса.

– А сам-то, – огрызнулся Шурик. – Костя сидит, а ты гуляешь. А на малолетке, знаешь, как сурово… Там от блатной романтики, знающие люди говорят, тяжелее, чем на взрослой зоне.

– Ты меня с собой не ровняй… Я, может, лежу, книжки читаю, а у самого совесть щиплет, будто солью на рану… – Витька, как всегда перед дракой, стал медленно сжимать пальцы в кулаки. Потом сел на ступеньку и, уже миролюбиво, сказал: – Давайте обсудим по-хорошему, виноваты мы, или не виноваты.

– Как? – непонимающе спросил Шурик. – Чего?

– Перед Костиком, говорю, виноваты?.. В долгу перед ним?

– Ясно. По гроб жизни.

– Надо письмо Костику написать, – сказал Валерка. – Длинное-предлинное. А потом можно посылочку заслать.

Сверху по лестнице сбежала кучерявая собачонка, попыталась просунуться под ногами ребят. Шурик отшвырнул её, и собачонка, кувыркнувшись, залилась оглушительным писклявым лаем. Наверху хлопнула дверь.

– Пошли отсюда, – Витька Зверев быстро поднялся и махнул всем остальным. – Зачем было животину обижать? Нам ещё скандала не хватало.

Когда вышли из подъезда, Валерка вдруг объявил радостным голосом:

– Знаете, что я придумал?.. Давайте купим Костику мотоцикл! Как раз к его возвращению и купим!

– На какие шиши? – спросил Шурик скептически.

– А что-нибудь придумаем, – пожал Валерка плечами.

– А что – здорово! – заулыбался Серёга. – Классно Агафон придумал. Мотоцикл – мечта Костика, а заработать можно на разгрузке кирпичей, например… В свободное время, а Вить?

Зверь неопределённо пожал плечами. Идея была хорошая – но не его. И сразу согласиться, не позволяло достоинство. Шурик презрительно хмыкнул:

– То, значит, апельсины и чеснок с яйцами разгружали… А теперь на кирпичи перейдём?.. Где его взять-то – свободное время?

– Точно, – авторитетно заявил Витька Зверев, – Купим Костику «Яву» красного цвета. Он о такой мечтал. Но купить на ворованные деньги, сами понимаете, никак нельзя было.

– Вот Костик вернётся – и обалдеет! – радостно заулыбался Серёга.

– Он уже балдеет… тама, – буркнул Витька. – Когда перед кем-то на душе шершаво, всегда стараются или забыть его, или откупиться подарками. Закон жизни.

– Так что ж выходит, Зверь? – помрачневший Серёга обвёл глазами всех. – Жить-то как? Сам же говорил, Зверь?

Витька выгреб из кармана семечки наполовину с табачным крошевом, стал кидать по одной семечке в рот.

– Короче говоря, так и сделаем. Купим Костику «Яву». – Зверь скинул семечки с ладони и махнул рукой.

Лупились обмороженные носы, саднили лопнувшие мозоли, ныли отбитые кирпичами ногти на руках, от мешков с мукой стирались подушечки пальцев. Теперь глаз натренировано отмечал не рефрижераторы с чесноком, а отогнанные в тупик, под разгрузку, вагоны с кирпичом, цементом.

Валерка Агафонов, избранный казначеем, со всей серьёзностью вёл учёт заработка каждого в специальной тетрадке, разлинованной на четыре графы. В графе под буквой «Ш» выходила самая маленькая сумма. Шурик оправдывался наступившей сессией, огромными «хвостами» и уверенно обещал летом догнать остальных.

Дни летели незаметно. И сами дни сделались до предела заполненными, казалось странным, что раньше можно было умирать от скуки, сидеть часами вместе и ни о чём не говорить. Теперь же разговоров – где и сколько работали, кто что выгружал, сколько заплатили и разное другое, вроде бы мало интересное, но общее для всех, с общей важной целью.

Раз в неделю Валерка объявлял общую сумму, и ребята горделиво переглядывались, мол, не «додики» какие, могут, если надо, и своим горбом деньгу зарабатывать. Побольше бы времени – ещё больше бы заработали.

К осени было накоплено столько, что уже хватало на подержанную «Яву» с авторынка. Но потом случилась драма – Агафонов-старший, в запое, выскреб из Валеркиного тайника все деньги до копеечки. Валерка винился перед друзьями, скрипел зубами от злости и почём свет поносил папашу. Всем было обидно до невозможности, но жалея страдающего во весь голос, ограбленного казначея, только поддакивали.

– А пусть подавится, – плюнул Шурик. – До его совести разве докопаешься. Он вообще знает, что такое совесть. Будем считать, что деньги гавкнулись стопроцентно, забудем о них и начнём всё с нуля.

– Конечно, – сказал солидно Витька, – не вешаться же из-за этого… Жалко – но что ж. Эх, свои же, кровненькие. Но ничего, успеем заработать. Расскажем потом Костику, вот посмеётся.

Жизненная круговерть несла новые, большие и маленькие радости и печали. Однако ж, несмотря ни на что, мотоцикл для Кости, как задача, как долг, занимал первейшее место по важности. Может от того, что уставали от работы, мало тянуло на разные приключения.

Удивительно для самих себя благополучно закончился учебный год. Витька Зверев выбрался, наконец, из своего восьмого класса с двухлетним сроком обучения и устроился на судоремонтный завод.

После смены Витька вымылся в душе и с лёгким сердцем, усталой походкой шёл к проходной. Заводская аллея была ещё пуста, лишь навстречу, от проходной, стремительной походкой, чуть ли не бежала женщина, в которой Витька признал мать Костика. Витька опустил глаза к асфальту и, поравнявшись с нею, шёпотом поздоровался.

– Костя приехал! Отпустили раньше срока… за хорошую работу и поведение! – Костина мать говорила, радостно захлёбываясь. Витька поднял глаза, увидел счастливое лицо, праздничную косынку на шее. – Вот бегу, с работы отпроситься… Ух, аж запыхалась вся…

Напугав вахтёров, Витька большими скачками пролетел через проходную. Впрыгнул на подножку автобуса и затоптался на месте от нетерпения. Как же с мотоциклом? Надо, хотя бы, мотороллер купить, на мотороллер денег хватит…

Во дворе никого из друзей не было. Зверев заскочил на квартиру к Шурику, к Валерке и Серёге – никого, как назло. «Куда ж они задевались? – запсиховал Витька и закрутился кругами по дворовой территории. – Срочно ж надо брать деньги и бежать в магазин за мотороллером… Иначе же, никакого сюрприза не получится…».

Он сел на лавочку под детским «мухомором», посмотрел на окошко Кости. В это время из-за угла дома бесшумно выкатил блестящий голубенький мотороллер. За рулём, отталкиваясь, как на самокате, ногами от земли, сидел долговязый, чем-то знакомый парень с короткой стрижкой и оттопыренными ушами. Парень смотрел на Витьку и улыбался, скаля зубы. За его спиной, толкая мотороллер, виднелись довольные, хохочущие физиономии Валерки и Серёги.

БОЛЬШЕ – НИКОМУ

С подвизгивающим скрипом открылись дверцы большого, как гараж, металлического шкафа. Благовский достал с верхней полки восемь тощих папок с уголовными делами. Перенёс их на свой стол. Сел и включил настольную лампу. Свет настольной лампы создавал особую таинственность рабочей атмосферы. По молодости лет следователь Благовский любил таинственность и считал её необходимым атрибутом своей профессии.

Пока не было его соседки по кабинету – пожилой, сварливого характера тётки в майорском звании, Благовский чувствовал себя самостоятельным, вполне опытным криминалистом, который и без пугающих его самого окриков из-за соседнего стола: «А ну, кончай врать! Говори правду, а то мигом в камеру упеку!» сможет разобраться во всех тонкости психологии допрашиваемого человека. Поэтому он старался приходить на службу пораньше часа на полтора-два, чтобы хотя бы это время побыть без опеки грозной наставницы. Всё же он уже почти год вышел из стажёрской категории специалистов.

Благовский взял верхнюю папку, раскрыл и принялся читать, потирая виски для стимуляции умственной деятельности.

Тем временем за индевевшим окном медленно светлело. Из коридора стали доноситься топающие, шаркающие, цокающие шаги. И вот рывком открылась кабинетная дверь, вошла фигура в рыжей мохнатой шубе, пуховом платке, с лицом уже с утра чем-то озабоченной женщины. – Опять глаза портишь, – сказала майор Нина Степановна и щёлкнула выключателем верхнего света. – Опять в такую рань притащился? Ещё насидишься над бумажками, вся жизнь впереди…

Теперь уже по-настоящему начался рабочий день.

Немного погодя наведался следователь Гурычев, пижонистый брюнет с залысинами на лбу и чертами лица, характерными для отрицательных персонажей. Он имел привычку по утрам обходить все кабинеты, будто ответственный за соблюдение трудовой дисциплины. – Благовский, ты не забудь, что сегодня на выездах. А то опять утащишься куда-нибудь, а меня из-за тебя дёргать будут. Понял? – голосом старшего младшему объявил он. – Понял, – кивнул Благовский, занято листая свои бумаги.

После того как ушёл Гурычев, Нина Степановна решила высказаться по вопросу воспитания молодых кадров. – Вот что, – с набитым печеньем ртом и прихлёбывая чай из большой фаянсовой кружки, сказала она. – Ты, на самом деле, кончай эту свою беготню. Твоё дело вот – авторучка и телефон. Приучайся, сколько раз говорила, к усидчивости. А то ж вон вчера – опять прокурор претензии к твоим обвинительным заключениям предъявлял. Говорил, что наформулируешь ты так, что понять, считаешь ты обвиняемого виновным, или не считаешь, понять невозможно. Все доказательства в кучу, и обвинительные и оправдательные. А потом и суду голову ломать. Надо однозначно: виноват – не виноват. Понял?

Благовский не стал возражать. Ума и опыта для этого ему уже хватало. – И вообще, что ты сидишь, бумажки перебираешь? – прожевав печенье, возмутилась Нина Степановна. – Где работа? Работы не вижу… Почему люди не вызваны? – Вызваны, – кротко отозвался Благовский, сдерживая вздох. – Сейчас пойдут люди.

И люди действительно пошли. Непрерывной чередой. Раздражённые обязанностями свидетеля очевидцы уголовных деяний, враждебно-гордые подозреваемые и обвиняемые, придавленные горем их родители, самоуверенные и красноречивые до неуёмности адвокаты, немногословные, себе на уме оперативники угрозыска из «карманной» группы по ловле шустрых, как блохи, карманных воришек.

От писанины через пару часов заныла рука, потом в голове начали путаться фабулы уголовных дел и действующие в них лица. – Вот ты зря сразу вызываешь такую кучу народа, – опять недовольно заметила Нина Степановна. – Создаёшь перед дверями ненужное столпотворение… – Ай-яй-яй, что творится. Работа бьёт ключом… – видимо, довольная царящим столпотворением, сказала, входя в кабинет, начальница следственного отдела Вера Аркадьевна, полная женщина и приятным лицом и высокой причёской. Она положила на стол Благовского несколько исписанных листков. – На, Юрочка, прими к своему производству небольшой материальчик. Кража шубы из универмага. Задержанная сидит в дежурной части… – Слышь, Вер, – перебила её Нина Степановна, поддёргивая под крышкой стола чулки. – В воскресенье у моего Серёжки день рождения. Где б мне чего-нибудь деликатесного раздобыть?

Перед обеденным перерывом случилась тяжёлая дорожная авария и Благовского услали на место происшествия. Лишь к вечеру он вернулся в свой кабинет. Не успел он снять пальто, как милиционер из дежурной части привёл к нему ярко раскосмеченную тушью, губной помадой и лиловым кровоподтёком под глазом девчонку лет семнадцати, с ещё чисто детской мордашкой, но уже с выражением в глазах повидавшей кое-что в жизни женщины. – Что же вы свои обязанности не выполняете, – упрекнул Благовского милиционер. – Она у нас сидит без всякого оформления уже целый день. Мы, лично не собираемся по чьей-то прихоти нарушать законность. – Садись, – сердито рыкнул Благовский доставленной и покосился на Нину Степановну, одобрит ли та выработанный по её инструкциям тон. – Кто это тебя? – Благовский показал на синяк под глазом задержанной. – Продавщицы в магазине, – захлюпав носом, ответила девчонка и поправила падающие на лицо спутанные брюнетистые волосы. – Зараз-зы, злые, как собаки… Вешалками меня лупцевали. А сами-то какие подбля… – Но-но, не выражаться! – Благовский разгладил бланк протокола и начал задавать вопросы по анкетной части. – Так, значит, в детдоме жила? Сирота? Родители умерли, что ли? – Да не умерли. Мотаются где-то, – задержанная неопределённо махнула рукой. – А, может, уже и умерли… Чёрт с ними. – Ну, а сейчас, где обитаешь? – постепенно смягчающим голосом продолжал спрашивать Благовский. – У тёток живу в пригороде. То у одной, то у другой… Они меня долго терпеть не могут, начинают злиться. Так я по очереди у них. Пока у одной живу – другая успокаивается…

Нина Степановна уже сложила свои дела в большой шкаф, кружку и пачку рафинада – в стол, оделась и собиралась уходить. Однако у самых дверей остановилась и сделала Благовскому последнее наставление: – Ты не рассусоливай, не рассусоливай. Допрашивай по существу. Оформляй протокол задержания и иди домой. На каждую ханыжку сердце тратить – здоровья не хватит. И до пенсии не доживёшь.

После ухода наставницы Благовский почувствовал себя так, будто снял весь день жавшие ноги ботинки. Он включил настольную лампу, повертел в пальцах авторучку и тоном проницательного сыщика задал следующий вопрос: – Ну, а как же так нехорошо с шубой получилось, Чернова Аня, красавица писаная? – Да вот так, – улыбнулась задержанная и развела руками. – Что ж мне всю жизнь в этой детдомовской поддергаловке ходить? – она для убедительности подёргала за пуговицу короткого для неё, изрядно потёртого демисезонного пальтишки. – Другие расфуфырятся во всё иностранное – и им можно… – Так, то же не ворованное. Заработать надо! – Благовский покачал головой, показывая своё изумление. – Заработай – и покупай, что хочешь. Ты работаешь где-нибудь?.. А почему не работаешь? – А не нравится мне ничего, – Чернова презрительно мотнула спутанной причёской, положила нога на ногу и ладонями сдвинула повыше юбку на коленях. – Я замуж хочу. Чтобы, значит, жить в семье, чтобы за детьми ухаживать, чтобы муж красивый-красивый был и меня любил кош-шмарно. Ну и, конечно, чтобы водку не пил. – Это правильно, – согласился Благовский, всё ещё крутя меж пальцев авторучку. – Но ведь, пойми, ты же совершила преступление. За это в тюрьму сажают.

Чернова испуганно посмотрела и два раза хлюпнула носом. – Почему – преступление?.. Другим, значит, можно? Она уткнулась лицом в ладони и громко, навзрыд заплакала, дрожа всем телом, и даже стул под нею жалобно заскрипел. – А вот этого я не люблю, – растерянно пробурчал Благовский.

Он на самом деле очень не любил, когда его клиентки прибегали к такому не процессуальному способу защиты. Пусть иногда явно и очевидно не искренне, но эти слёзы смущали его до подавленности, выбивали из рабочего образа, будто надавливали на какой-то там нерв, отчего сразу слабели все мышцы.

Благовский налил в стакан из чайника Нины Степановны тёплой воды, подал своей подследственной. – Меня никогда никто не жалел… У меня в жизни одни только несчастья, – вытирая рукавом пальто перемазанное размытой косметикой лицо с опухшим носом, пожаловалась Чернова. Она взяла стакан и выпила всю воду до капельки.

– Я вам ещё вот что скажу, – уже с таинственностью в голосе проговорила она. – Два дня назад… я в этой магазинке стибрила кофточку. Так мне эта кофточка понравилась – ужас. А денег-то у меня – сами понимаете. А стоит она… шестьдесят рублей. Обалденно мне она идёт. Вот тут такие двойные пуговички, а вот тут такой узенький чёрненький бантик… – Ну и где же сейчас эта кофточка? – мрачно спросил Благовский. – Дома, где ещё-то… Я вам её обязательно принесу. Уж если становиться на честный путь, так полностью и окончательно совесть очистить… Вы правильно говорили, что в честном труде человек становится, это… благородней. – Я этого не говорил… – Но всё равно. Я про это где-то слышала. Это ж так? – Так, – кивнул Благовский. – Но перейдём, наконец, к делу. Давай допишем протокол.

Уже полностью успокоившись и сонно жмурясь, Чернова равнодушно пробежала глазами исписанные листки, поставила в нужных местах свои закорючки. – Всё, что ли? – Пока всё. Я тебе выпишу повестку на завтра и жду тебя с той самой кофточкой, у которой бантик. Понимаешь, конечно, что похищенное нужно возвращать…

Благовский собирался ещё прочитать небольшую лекцию о том, что чистосердечное признание влияет на смягчение вины. Но Чернова, забрав повестку, без всяких слов прощания шмыгнула за дверь.

– Юрий Ильич! – начальница следственного отдела, чем-то очень удивлённая, вошла утром в кабинет Благовского. – Я что-то не пойму, Юра, а куда подевалась вчерашняя девица, которую я поручила тебе? Её нет среди задержанных в капэзэ. Благовский поднял на начальницу грустные глаза и, уже чувствуя, что сделал что-то не так, простодушно ответил: – А я её отпустил. Она сегодня явится ко мне и принесёт ещё ранее украденную кофточку.

Начальница развела руками, показывая, что у неё просто нет слов. – Как же, явится она к тебе… Ты разве не разобрался в её личности – кто перед тобой? Она – без определённого места жительства, нигде не работает. Её место до суда в следственном изоляторе… Вы слышали, Нина Степановна, что Благовский отмочил? Он, видите ли, её отпустил…

Нина Степановна душой уже была в теме разговора и на вопрос начальницы быстро-быстро закивала. – Ну, что сказать, ну что – глупый! О себе не думает. А вот как не явится эта воровка – с кого будет спрос, почему не избрал необходимую меру пресечения? – А она не явится! – категорически, металлическим голосом заявила Вера Аркадьевна. – Конечно, не явится. Нужно ей больно за нашего мальчика переживать. – Беда с тобой, Юра. Не приедет твоя… хм, того самого, воровка – поедешь в выходные сам её разыскивать.

Благовский не стал возражать, да и что можно было возразить. То, что он разбирается в людях не хуже их, что он сам знает, кому можно верить, а кому – нет. И то, что не поверь он этой заплаканной девчонке, которая ещё так мало видела доброго в жизни, та совсем разочаруется в справедливости и хороших людях. Превратится в потерянного для общества человека. Но это, как, разумеется, скажет многоопытная Нина Степановна – «высокая материя, и не по существу».

Благовскому вдруг сделалось скучно и всё безразлично, захотелось уйти домой и лечь спать. Настенные часы показывали двенадцать часов – время, указанное в повестке Черновой.

На каждый стук в дверь Благовский с надеждой в глазах поднимал голову, но в кабинет входили совсем другие люди: усатый брюнет с приторно-ласковыми манерами, подозреваемый в мошенничестве, прикидывающаяся идиоткой продавщица из пивного киоска, чересчур эрудированный двадцатилетний фарцовщик – а девчонки с наглой мордашкой, расцвеченной синяком, всё не было.

Потом зашёл из соседнего кабинета следователь Тюрин, вечно всем недовольный мужчина с большой круглой головой. На этот раз он бурчал под нос обвинения в адрес городской АТС и служебных телефонов. – Дай-ка я от тебя звякну, – сказал Тюрин, садясь на стол Благовского. Он нервными рывками закрутил диск, будто специально издеваясь над телефоном. – Ты, что это, коллега, вчера кого-то из-под стражи отпустил? – между прочим спросил он. – Да?.. О, чёрт! – Тюрин, разозлившись, кулаком вдарил по звякнувшему аппарату. – И зачем ты это сделал, а? Тактика такая, что ли? – Ни зачем. Просто пожалел, – сквозь зубы процедил Благовский, глядя на близкий к глазам залоснившийся карман тюринского пиджака. – Не-по-нят-но, – по слогам произнёс Тюрин, продолжая мучить телефон.

После «коллеги» Тюрина наведался как всегда франтовато-парадный Гурычев не зажжённой сигаретой в губах. – Так-так, – с усмешкой сказал Гурычев, поддёрнув брюки и присаживаясь напротив Благовского. – Значит, мы – гуманисты, благородные души… – Некогда мне, – насуплено буркнул Благовский, понимая, что из-за этого любителя насмешек он надолго станет объектом ехидного остроумия. – Ах, некогда… Из-за большой занятости ты объявляешь амнистию всему преступному элементу. Вон оно что, понятненько.

Уже под конец рабочего дня опять зашла Вера Аркадьевна. Остановившись у дверей, она, едва сдерживая смех, спросила: – Не была твоя? – Нет, – твёрдо ответил Благовский. – Не приходила. – И не придёт, – сказала начальница с ямочками на щеках. – Этого следовало ожидать. – Может, завтра явиться… – Не глупи, какое «завтра»! Она уже смеётся над тобой. И другим рассказывает. И те тоже смеются… А завтра она, вполне возможно, новую кражу совершит или двинет в гастроль по стране – и ищи ветра в поле. Таким кралям, как она, везде и стол, и дом найдётся. – Ну, и объявлю её в розыск, – подавленно, всем своим видом соглашаясь с доводами начальницы, натянуто проговорил Благовский. – Ишь ты, какой шустрый… в розыск. Принесёшь материалы на розыск, а тебе скажут: сам отпустил – сам и разыскивай… – Ну и разыщу, – уже злясь на психологическое давление, с вызовом произнёс Благовский. – Адреса её тёток у меня в протоколе записаны. Вот выберу свободное время и поеду. – И поезжай, – невозражающе кивнула в ответ Вера Аркадьевна. – Поищи, если от твоей мамзельки ещё след не простыл. И она посмотрела на Благовского так, как смотрят на взрослых детей, продолжающих верить в живого Деда Мороза.

В окна квартиры бились снежные заряды, метель бесновалась, будто в сказочном мультфильме. Ужасно не хотелось подниматься в воскресенье в пять часов утра и по такой сволочной погоде тащиться чёрт-те куда. Но винить за всё это, кроме себя самого, было некого, и Благовский, ругая только себя, закутавись в шарф по самые брови, вышел из дома. И, подгоняемый попутной позёмкой, зашагал к пригородной электричке.

Через два часа он оказался в небольшом районном городишке и по живым указателям разыскал отдел местной милиции. – А-а, Чернова. Знаю, – сказал дежурный капитан со шрамом на переносице. – Да, да, Фигура примелькавшаяся… Но где её искать – ума не приложу. Гуляет девчушка по всему посёлку, давно уж пора её на короткий поводок. Из уважения товарища из центра дежурный выделил Благовскому в помощь пожилого участкового в звании младшего лейтенанта и транспортное средство – вытрезвительский «луноход».

Со стариковским кряхтением младший лейтенант влез в кабину с водителем, а Благовский устроился в каркасной будке со скользким, точно намыленным полом и густо-кислым невыветрившимся запахом местных алкоголиков. На поворотах, на ямах и колдобинах сила инерции швыряла Благовского по будке из угла в угол. Он перебровал все положения, ощупал в полумраке в поисках опоры стены и потолок, но в этом салоне, приспособленном лишь для лежачих пассажиров, совершенно не было за что ухватиться.

Когда машина наконец остановилась и Благовский, держась а травмированную коленку, срыгнул на снег, он почувствовал себя маленькой букашкой, которую долго трясли в спичечном коробке.

Чтобы разыскиваемая Чернова сразу обнаружилась по первому же адресу, это слишком невероятно везуче. И поэтому Благовский не очень-то расстроился, когда ни у одной, ни у другой тётки не оказалось их гулявой племянницы. Младшая тётка – худая и замороченная своими заботами, в рваном в подмышках платье – вроде бы искренне объяснила, что не видела Аньку уже больше месяца. Потом вспомнила, что дня три назад Анька заскакивала к ней на полчаса, поела жареной картошки и, как молодая козочка, поскакала дальше.

Старшая тётка – бой-баба, с борцовской фигурой, с усиками на губе, находилась в необъявленной войне с участковым по поводу разных взглядов на самогоноварение – и поэтому она, не обращая никакого внимания на Благовского с его вопросами, азартно собачилась с участковым, пока тот, плюнув, не выбежал из её дома. Тётка без церемоний вытолкала вслед и Благовского. – Ну вот, что с ними поделаешь, – безысходно сказал младший лейтенант, сняв шапку и вытирая платком дымящуюся лысину. – Может быть, засаду организуем? – не очень уверенно предложил Благовский. – Засаду?.. Это, конечно, дело, – надевая шапку, кивнул участковый. – Если кого стоящего хватать. А из-за этой киски, думаю, мне руководство не позволит транжирить служебное время. – А не служебное время? – Не служебное? – участковый с прищуром посмотрел на Благовского. – С этим ещё сложнее… Ты мне вот что скажи, начальник, с какой стати ты её отпустил? Уликов не было – или что? – Пожалел, – со злостью, кривя губы, ответил Благовский. – Кто ж знал, что она такая… – Вон оно-то чего, – непонятно что уясняя для себя, протянул участковый. – А то мне Анькины товарки рассказывали, что будто в городе в Аньку влюбился до смерти следователь, она теперь за него замуж собирается, и теперь ей всё до фени… – Что?! – Благовский побледнел и даже топнул ногой. – Я… в неё… замуж! – Болтают. Девчонки – что с них взять, – рассудил младший лейтенант, открывая дверцу кабины. – Садись, что ли, со мной, – пригласил он. – Уместимся. Только вот шинэлку бы мою не помять. Заедем ещё в один адресок, может, там эта шалавушка своей жопкой крутит.

К пяти часам вечера по посёлку расползлись сумерки. Усталый, с промокшими ногами, потерявший одну из перчаток и пряча замёрзшую руку за пазухой, Благовский брёл по узкому переулку, высматривая номера засыпанных снегом домов.

Закончивший своё дежурство участковый оставил ему ещё несколько адресов, по которым захаживает такая публика как Чернова. Но посоветовал лучше приехать в следующее воскресенье или ждать звонка, когда Анька сама приплывёт в руки местной милиции. Разупрямившийся от всё возрастающей злости на свою коварную и неуловимую подследственную, Благовский сказал, что будет искать, пока не найдёт или пока не свалится от усталости.

На доме № 69 не было никакой нумерации, но по идее – это и был тот самый дом: неухоженный двор, развалившееся крыльцо, оконная рама с фанеркой вместо стекла и громкая музыка внутри.

Благовский не стал стучаться, да и стука всё равно бы, не услышали – такое упоённое веселье сотрясало одноэтажное строение. В просторной комнате, свободной от мебели и полной людей, человек восемь дружно топали, подпевая орущему магнитофону: «Девушка Надя, чего тебе надо…». В накуренной дымке под потолком раскачивался в такт прыжкам грязно-красный абажур.

На Благовского никто не обратил внимания. В основном здесь присутствовала молодёжь по восемнадцать-двадцать лет, некоторые постарше, а в углу сидел с жидкой бородёнкой дядька пенсионного возраста. Приглядываясь, Благовский подумал, что на воровской шалман это не похоже, на развратный притон – тоже: слишком открыто и весело, скорее, какая-то полуподпольная дискотека на любой вкус и возраст. «Если Аньку и тут не найду, так хоть погреюсь немножко».

Он снял шапку, оттянул от подбородка шарф, прошёл к дальней стене и сел на свободное место рядом с бородатым дядей. – Здорово! – сказал дядя, вкось посмотрев на Благовского. – Что-то я тебя не знаю? Закурить есть? – Я из города. Некурящий, – коротко ответил на все вопросы Благовский, выискивая глазами среди танцующих свою подследственную. – С города… да ещё некурящий… Что это тебя сюда занесло? – А тебе что? – Э-э, земляк, люблю молодёжь, – бородатый улыбнулся, хлопнул густо татуированной рукой по колену Благовского. – Хожу специально посмотреть, как они веселятся, как девчушки скачут, как зайчики. Сижу и смотрю, и свою молодость вспоминаю. Будто мне тоже двадцать и я ещё в полном развитии… Я, земляк, много накувыркался, много натерпелся по жизни своей. Как пошел в семнадцать своих лет по указу от сорок седьмого, так вот только три года как ни от кого не прячусь. Любуюсь теперь на чужую молодость. – И уму-разуму, наверное, молодежь учишь? – хмыкнул Благовский. Мужик усмехнулся, убрал свою ладонь с его колена. – А что их учить? Они и сами сейчас мудрёные, на всё гораздые. Насмотрелся на этапах. Волчата – а любого матёрого загрызут. – А Чернову Аньку знаешь? – нейтральным голосом поинтересовался Благовский. – Девчонку, что ли?.. Нет, не знаю. Спроси кого-нибудь, – и он сам позвал одну из танцующих: – Эй, Анфиска! Вон, гражданин из центра спрашивает какую-то Чернову. Не знаешь таковскую? – Аньку-то? – разгорячённая пляской Анфиска подошла поближе, сдувая прилипшие ко лбу волосы. – Так она только что была… – Где? – не сдержавшись, Благовский аж, приподнялся с табуретки. – А, вон, говорят, она к тётке за самогонкой побежала, – всё ещё отдуваясь, по-свойски объяснила Анфиска. – А ты кто ей? Не её жених из города?.. – Ага! – резко сказал Благовский. – Он самый, жених. Сейчас на свадьбу её повезу. После яркого света Благовский заплутался в тёмных сенях, опрокинул какое-то ведро. Ругаясь в голос, нашёл, наконец, дверь на улицу. – Эй! – окликнул его вышедший на крыльцо дядя. – Ты знаешь, где её тетка живёт? – Знаю, – спешаще отозвался Благовский. – Ну, тогда иди вот здесь, через огород. Там овраг перейдешь и сразу у её дома окажешься. Так в пять раз короче.

Благовский развернулся на сто восемьдесят градусов, крикнул мужику «спасибо». – На здоровье, – буркнул тот, рыская на полу окурок.

Пробираясь по снежной целине, Благовский как-то мимолётно подивился, где же Анькины следы и как она вообще могла тут пройти, по такому глубокому снегу. Прочертив своим телом борозду по овражному склону, он спустился на самое дно извиистого длинного оврага – и только тогда уяснил, что завяз окончательно. Хоть кричи: «На помощь!». Рыхлый снег доходил почти до подмышек, где-то под снегом журчала вода, противоположный склон был крутой и высокий, с нависшими глыбами глины.

Крепчал мороз, на тёмном небе отчетливо желтела луна. Благовскому вспомнился его теплый кабинет, настольная лампа и рыдающая Чернова. «Вот это она меня развела», – чуть не кусая самого себя от злости, подумал он.

Но он всё-таки выбрался из оврага. Набрал снега в ботинки и карманы и даже за пазуху, изодрал на коленях брюки, перемазавшись в глине по локоть. На той стороне действительно обнаружился домишко тётки-самогонщицы. «Эх, попади ж она мне в руки… – мстительно размечтался Благовский. Голова у него кружилась от нахлынувшей к мозгам крови. – Брехливая соплячка, наглая воровка… невеста нашлась, ишь ты. Я тебе устрою предварительное следствие…»

У калитки под светом луны, как точно наведённая в цель ракета, лоб в лоб Благовский столкнулся со своей подследственной, прижимающей к груди завёрнутые в тряпку звякающие ёмкости. – Ну вот, – с усталой радостью выдохнул он. – Вот ты и попалась.

Для пущей гарантии Благовский крепко взял Чернову за плечо. Анька игриво захихикала, потом разглядела в полумраке, кто это такой – пылкий ухажёр и, испуганно растерявшись, проговорила: – О – ой, это вы-ы… За мной, да?

Благовскому хотелось разразиться грозной бранью, составив свою речь из всех тех хлестких выражений, что он насобирал за свою двадцатипятилетнюю жизнь. Но кое-какие качества характера мешали ему в этом, а других желаний у него в эту минуту не было, и поэтому он некоторое время молчал, сопел и цепко сжимал грязными пальцами воротник Анькиного пальтишки. – В тюрьму потащите, да? Ну, и пожалуйста… – Анька, конечно, расстроилась, но изображала несломленное хладнокровие. – Напугали, подумаешь. – А то куда же! Во дворец бракосочетаний тебя? Невеста…

Тут Анька смутилась, опустила глаза и закачала в руках, как ребёнка, запеленатые в тряпку ёмкости с самогонкой. Смиренным голоском она попросила отнести бутылки «ребятам, которые давали деньги». – Ща-а! – рявкнул на весь переулок Благовский. – Где твоя краденная кофта с чёрным бантиком, паспорт – и живо едем в город!

Кофта оказалась плодом Анькиной фантазии, паспорт, по удачной случайности – в доме грозной тётки, которая по случаю и под настроение, высказала Благовскому от имени народа своё мнение о работе правоохранительных органов. Ровно в полночь Благовский, держа свою подопечную на расстоянии не далее вытянутой руки, погрузился в последнюю электричку.

– И рыдать мне тут бесполезно. Меня теперь этим не проймёшь, – заполняя протокол задержания на первом этаже родного райотдела, осипшим от усталости голосом предупредил Благовский, заметив, что Чернова со всё сокращающимися интервалами начала хлюпать носом. – Распишись вот здесь, и пожалуйте в камеру, дорогая невеста.

Сонный сержант огромным, как у Буратино, ключом отомкнул тяжёлую дверь. Обнимая свёрточек с вещами, Чернова испуганно остановилась на пороге. Перестав всхлипывать, посмотрела в тёмное, со сводчатым потолком нутро камеры, которая, казалось, не имела дальней стены и напоминала подземный ход, ведущий неизвестно куда. Около самого порога валялись на полу две скрюченные фигуры, непонятно по каким признакам определённые для содержания в женской камере. – Ну, вот и всё. Нагулялась – теперь отдыхай, – злорадно и одновременно с облегчением, с чувством исполненного долга сказал Благовский.

Анька повернула к нему своё лицо – отрешённое, с широко раскрытыми глазами. – Давай-давай, – поторопил сержант-ключник.

Анька сделала несколько мелких шагов и дверь за ней закрылась с мягким звуком хорошо смазанных петель. Благовский вернулся к столу, за которым выписывал протокол, забрал свою авторучку, паспорт задержанной и тут увидел пакет с пирожками, купленными в вокзальном буфете. Он взял пакет в руку, с пару секунд подумав, попросил сержанта отпереть камеру.

Луч света от раскрывшейся двери упал на сидевшую у стены Аньку. Та быстро вскинула голову, посмотрела на Благовского с надеждой и мольбой, как, наверное, смотрит наверх упавший в колодец котёнок. – На вот тебе, – положив у её ног пакет с пирожками, тихо сказал Благовский. – Подкрепись, если хочешь.

Выйдя из помещения дежурной части, Благовский столкнулся в коридоре с «коллегой» Тюриным, в рубашке, без пиджака, тащившего откуда-то надувную подушку. – Ба-а, а тебя каким ветром в воскресенье? – очень удивился «коллега», и от этого его постоянно недовольное лицо сделалось более-менее похожим на лицо нормального человека.

Благовский объяснил – каким ветром. – Разыскал, значит. А вообще-то ты, коллега, большой лопух, – вместо похвалы сказал Тюрин, осматривая Благовского с ног до головы. – Смеются же все над тобой. А ты страдаешь от своей жизненной наивности. Вон как извазюкался. – Верно, – кивнул Благовский. – Еле на ногах стою. – Вот-вот, – обрадовано, что с ним соглашаются, добавил Тюрин и, расставив пошире ноги, перехватив в другую руку подушку «дежурной смены» – приготовился к большой речи: – Будешь умнее на будущее. Больше уже никому просто так не поверишь…

– Больше никому… больше никому, – согласно закивал Благовский.

Печально-категорическая фраза – «больше никому» – занозой застряла в сознании, и Благовский не мог никак уразуметь сам для себя, почему он её произнёс. Или он так решил на самом деле на всю свою дальнейшую жизнь, как жизненный принцип, как заповедь – или, просто, чтобы быстрее отвязаться от «коллеги».

Позёмка колючим снегом шлифовала скользкие тротуары, качались деревья и от фонарей по сугробам расползались жуткие тени, будто кто-то крался рядом, выбирая самое тёмное место для нападения. Благовский быстро шагал по полночно-безлюдной улице и еле сдерживал желание оглянуться, посмотреть: чей это тяжёлый взгляд буравит ему спину. Он всё-таки оглянулся раз, другой – потом ускорил шаг, затем побежал всё быстрее и быстрее, как только мог, на скользком, бугристом тротуаре.

НОЧЬ БЕЗ ОСОБЫХ ПРОИСШЕСТВИЙ

По пустому коридору с деревянными половицами гулким эхом отдавались шаги.

Капитан Жуков остановился напротив Каёмова и спросил, прищурив круглые, черно-блестящие, будто баночки с гуталином, глаза: – Дежуришь?

Каёмов на секунду задумался, что ответить на столь банальный вопрос. И ответил коротко «да», стараясь придать лицу и голосу бодрость, резкость и ещё что-то такое из суперменских характеристик, присущих лихому, опытному оперативнику. – Тебя ещё так и не аттестовали? – Нет, – дрогнувшим голосом ответил Каёмов на второй банальный вопрос заместителя начальника райотдела. – Ну-ну, – произнёс Жуков и под его ботинками заскрипели половицы. – Я вот что тебе скажу. Твоя мечта – скакать по крышам домов с пистолетом и вопить восторженным голосом: «Ни с места, руки вверх, ваша карта бита!» – навряд ли когда осуществиться. Привыкай работать с бумажками. А то, насмотришься, блин, детективов – хрен потом работать нормально сможешь.

Погрустневший, склонив к плечу голову, Каёмов смотрел на цыганистое лицо капитана и виновато молчал.

Полгода уже отирающийся в стажёрах и всё ещё не аттестованный на офицера, сменивший профессию инженера на авиационном заводе на «романтическую» жизнь сотрудника угрозыска, заблудившийся на туманной границе умозрительных представлений и конкретной реальности, Каёмов теперь тоскливо слушал советы «привыкать работать с бумажками». И не верил этим советам. Потому что давал их ему почти его ровесник, уже дослужившийся до звания капитана, ходивший в авторитете среди «зубров» угрозыска, имеющий на рёбрах отметину от хулиганского ножа, а на плече – морщинистую круглую лунку пулевого ранения и, по той же причине – орден на парадном кителе. Не за работу же с бумажками все эти отметины, авторитет и орден.

Красное старинной кладки трёхэтажное здание районного отдела внутренних дел напоминало своими архитектурными рудиментами угрюмо насупившегося старика. Одно за другим гасли окна на этажах и, казалось, озлобленный на всё окружающее, старик постепенно успокаивается, затихает его бурчание, глаза застилает сонное безразличие к бешеному, бестолковому миру вокруг.

У дверей райотдела покуривали, перекидываясь редкими фразами, трое из дежурной смены. Майор Васильченко, дежурный по отделу – широкоплечий, рослый, но в очках с толстыми стёклами, так портящими его богатырский вид. Участковый уполномоченный Галлиев – тоже в форме, с маленькой звёздочкой на погоне, да и сам Галлиев с виду, как его «мамлеевская» звёздочка – очень худенький и скромно – застенчивый. Третий, в штатском костюме – лейтенант ОБЭП Козлов, похожий на уставшего эстрадного певца после концерта.

Из здания райотдела вышел капитан Жуков, пристраивая на смоляные, пружинистые, как проволока, волосы форменную фуражку. – Петрович, я домой, – обратился он к майору Васильченко. – Если что – я дома. – Если что – тогда, конечно, – кивнул с улыбкой Васильченко. – Пока-то тихо, а там уж дальше, как получится. Стихия… – Стихия-то стихией, но чтобы без висячек. С нераскрытыми у нас и так перебор. – Жуков оглянулся по сторонам и подошёл поближе к дежурному. – Каёмов с вами дежурит? Присмотри уж, Петрович, чтобы парень опять чего-нибудь не наколбасил. Его б энергию, да в разумное русло.

Васильченко, Галлиев и Козлов понимающе усмехнулись. – Ну, не нравиться ему по мелочёвке работать, – Васильченко развёл руками. – Подавай ему крупняк, преступление века. И чтоб прям главаря мафии за ухо в кабинет прокурора притащить. Не меньше. – Это ж полнейшим идиотом надо быть, – тоном явного презрения высказался Козлов. – Вчера, рассказывали, что он отчебучил. Простой угон мотоцикла превратил, по собранному материалу, в грабёж с применением насилия. А угонщика-то – нет. Его надо установить и найти. – Вот – вот, – добавил Васильченко. – Искать-то – ему. А что мелочиться из-за простого угона? По грабежу оно… престижней. – Почему, идиот? Диплом у человека, – робким голосом вставил Галлиев. – Просто он очень рвётся работать. Устанет – и будет, как все. – Пока он устанет, других инфаркт хватит, – скривил губы Козлов. – Тут не диплом, тут талант нужен. Для оперативной работы.

Жуков покачал головой и пошёл к поджидающему его жёлто-синему Уазику. Оставшиеся у входа поговорили немного об уехавшем Жукове. Козлов сказал, что их «зам-по-опер» прямо рождён для того, чтобы работать в угрозыске: крутой мужик, злой и мудрый. – Если мудрый, то не может быть злой, – робко возразил Галлиев. – А при нашей работе, если не дурачок святой, обязательно обозлишься. – твёрдо и окончательно заявил Козлов.

Под лёгким ветерком шуршали ветками деревья, падали на асфальт первые жёлтые листья. Вечер был прохладным, с сыростью, но не хотелось расходиться по кабинетам, где надоевшая обыденность казённой обстановки сама по себе навевает усталость, а за предстоявшую ночь дежурства сделается просто до чёртиков обрыдлой.

Из дверей выбежала с бумажкой в руке дежурная по пульту связи девушка-сержант в не по-уставному укороченной юбке. – Борис Петрович! – помахала она бумажкой. – А на Пионерской, двадцать два семейный скандал с дракой. – Ты как докладываешь? А? – майор Васильченко принял строгий вид. – Будто какую сплетню сообщаешь… А на Пионерской скандал… И вообще. Кто тебе позволил покидать своё место? Я же тебя предупредил, раз пришла на службу в таком безобразии, – майор чиркнул ладонью по нижней кромке своего кителя, – так и сиди, и с мета не поднимайся, не раздражай мне тут личный состав… Ох, Сорока, ну, Сорока…

Сержант по фамилии Сорока независимо мотнула короткой причёской и убежала обратно в дежурку. Васильченко взглянул на Козлова с Галлиевым, потом задрал голову, посмотрел на окна второго этажа. – Каёмова, что ли, послать, – вслух поразмыслил он. – Дело пустяковое, разберётся он там один, а?

Галиев быстро слетал наверх, позвал Каёмова. Тот предстал перед майором с уже готовым выражением решительности на лице, с плотно сжатыми губами и вздёрнутым подбородком. – Ну, вылитый камикадзе перед последним заданием, – хмыкнул в сторону Козлов. – Вот что, Каёмов, там это… возьми адрес у Сороки. Дело несложное – семейный скандал. Разберись по обстановке, если нужно оформишь протокольчик. Не торопись и не спеши. Так, чтобы всё аккуратненько и вежливо, – проинструктировал Васильченко.

Каёмов развернулся, придерживая звякующую в кармане куртки мелочь, побежал к выезжающей из ворот дежурной машине. – Адрес!.. – крикнул ему вслед Васильченко. – Возьми! Ах, чтоб тебя… Не торопись!

Каёмов, опять бегом, туда-обратно, вернулся с адресом, запрыгнул в машину. – Что – нибудь серьёзное? Такая спешка? – поинтересовался шофёр, притормаживая у светофора. – Может, мигалку включить? – Давай, – коротко распорядился Каёмов, не оборачиваясь и глядя с каким-то напряжённым вниманием куда-то вперёд.

По указанному адресу в коммунальной квартире на три семьи Каёмов застал обстановку полнейшего домашнего разора: стоял хай, как на потревоженном птичьем базаре, плакали дети, в ругательном диалоге слились в унисон визгливые женские голоса. Под подошвами хрустели осколки посуды. – Всем спокойно! Всем оставаться на местах! – сунув правую руку в карман с мелочью, левой – показывая служебное удостоверение, Каёмов прошёлся по разорённой жилплощади. Остановил подозрительный взгляд на мужчине в разорванной майке, прижимающем к носу окровавленную тряпочку. – Кто вызывал милицию?!

Из тени коридора выступила женщина с чёрной чёлкой до глаз, в кофте из мохера нежно-жёлтого цыплячьего цвета. – Пройдёмте на кухню, снимем показания. Остальных буду вызывать в порядке очереди, – голосом с хрипотцой объявил Каёмов.

Васильченко толкнул рукой широкую дверь из толстого стекла, на которой красными буквами нарисовано: «Дежурный помощник начальника РОВД». Под надписью имелась маленькая рамочка, куда вставлялась бумажка с фамилией дежурного. Как на прилавке магазина: «Вас обслуживает продавец такой-то». Из помещения дежурной части выходила другая дверь, в помещение для задержанных. Оттуда слышались звуки азартного футбольного репортажа. Васильченко заглянул за дверь: плотненький круглолицый сержант, похожий на колобка в милицейском мундире, с застывшей улыбкой блаженства сжимал в руках маленький телевизор. – Наши выигрывают? Оно и видно…

Васильченко вернулся в дежурную часть, посмотрел через плексиглазовую стенку в каморку оператора связи. За пультом телетайпа сержант Сорока увлечённо наяривала косметической пилкой по своим ногтям. Васильченко хотел было напугать Сороку, стукнуть кулаком по стенке – но передумал. Прошёл на своё место под большой цветной картой города, расстегнул китель, сел в просторное кожаное кресло на крутящейся ножке.

Будто только и дожидаясь этого момента, звякнул телефон городской АТС. Дежурный плавным движением протянул руку к трубке и так же плавно, округлённым движением, поднёс её к уху. – Слушаю. Дежурный по райотделу майор… Кто? Нет, мамаша! Светленьких шестнадцатилетних девочек мы сегодня ещё не задерживали. Мой совет по жизненному опыту – поищите девочку в своём подъезде. На той лестничной площадке, где свет не горит… Пожалуйста. Дежурный покрутился на кресле, потом, что-то вспомнив, вынул из ящика стола журнал регистрации происшествий. Листая его страницы, услышал доносившийся с улицы шум голосов.

Распахнулась стеклянная дверь, вошёл рослый милиционер и принялся пропускать мимо себя подростков пятнадцати-семнадцати лет. За пятым по счёту парнишкой шествовал, точно римский полководец в триумфе, командир патруля наружной службы старшина Гарбузов. Грузный, с седеющими волосами, командир патруля вытянулся перед дежурным по райотделу, выпятил вперёд живот и скошенной буквой «г» приставил ладонь к козырьку фуражки. – Товарищ майор, при пар – тур – лировании… – А, давай короче, – отмахнулся от уставных формальностей Васильченко.

Старшина сменил стойку «смирно» на «вольно», схватился за локоть левой руки и жалующимся голосом начал доклад: – Идём мы, как положено, маршрутом по Кольцевой улице, глядим, смотрим, значит, в садике у кафе толпа пацанов друг друга мутузят. Сначала думал, драка. Потом гляжу, смотрю, то есть, у них это трас – пар – ранты… лозунги, то есть, одним словом. И друг дружке нематюками простыми кричат, а научными, непонятными словами ругаются. Я сначала свистел, свистел, культурно призывал к порядку. Понимал, что драка политическая. А они, стервецы, прямо увечатся. Ну, после этого и влезли в кучу и стали их немножко того, успокаивать… И тут меня как кто-то шибанёт по костяшечке, – старшина поморщился болезненно и потёр локоть. – Вот, кой – кого доставили для принятия, так сказать, соответствующих мер наказания. Эти ихние плакаты мы там у кафешки заховали. Может, что-то там в них неприличное…

Майор Васильченко поднялся, прошёлся вдоль шеренги доставленных. – Вот эти, спереди двое – монархисты, за царя, значит, – тоном экскурсовода пояснил старшина Гарбузов. – А те трое несли чёрные флаги с черепами. Называются анархисты. Те вообще ни за кого…

Из пятерых только один парнишка выглядел растерянным и подавленным. Остальные все своим потрёпанным в столкновении видом выражали презрение к насилию и готовность к любой жертве за идею. – Так, так. Допрыгались, доигрались в революцию – теперь в тюрьму. Всё – как в кино… Довольны, орёлики? – Васильченко испытывающим взглядом обвёл всех пятерых.

Парнишка с испуганным лицом позабыл про рассечённую губу, с которой он беспрестанно слизывал сукровицу, и кровь из ранки извилистой струйкой потекла по его подбородку. Высокий парень в чёрной ветровке с надорванным рукавом отвернул голову в сторону и ухмыльнулся, покачиваясь на каблуках.

– Сейчас – в тюрьму, потом – этап, потом – кандалы и каторга. Прощай молодость, прощай дискотеки и эта, как её… видеотека с коктейлями через макароны…

Затрезвонил один телефонов на столе. Дежурный быстро схватил трубку, ответил кому-то два раза «так точно» и заелозил рукой по столу в поисках авторучки. – Галлиев! – положив трубку, громко крикнул Васильченко. – Ах, вот ты… Этого с разбитой губой отпусти. Пусть ведёт отцов всех этих гавриков. А их самих размести пока, чтобы не сбежали и под ногами не путались. – Эй, Сорока! – крикнул он уже в операторскую. – Ты там следи за телетайпом. Сейчас должны свежую ориентировку передать.

Ещё один телефон разразился настырными трелями. – Так, так, гражданин, как это… пропало? Что, дверь взломана? Может… Я понимаю, вы не кричите, не кричите… Ладно, гражданин, сейчас выезжаем!

Васильченко крякнул и недовольно дёрнул щекой. По внутреннему телефону вызвал Козлова. Тот явился в плаще, с зонтиком, оглядел дежурку и спросил про Каёмова. – Нету ещё Каёмова, – буркнул майор. – Ты поедешь – и следователь. Дуйте на трамвае, тут недалеко. Вроде бы – кража, а может быть, и нет. Разберётесь там на месте…

У входа райотдела затормозила машина, визгнув тормозами, и послышался визгливый женский голос. Содрогнулась стеклянная дверь и в дежурку порывисто, с несмолкаемыми гневными восклицаниями, ворвалась женщина в пушистой кофте из мохера нежно – жёлтого цвета. За ней, едва поспевая, Каёмов со стопкой исписанных листков. – Вас тут всех для чего посадили? – женщина, с ходу – в карьер, насела на Васильченко. – Как вы смеете!.. Я… что вам?! Я вам такое напишу – век не отболтаетесь! Ишь вы!.. – Спокойно, спокойно! Нас ещё не посадили. Мы, слава богу, пока ещё на свободе и сейчас начнём разбираться… Расскажите по порядку. – Майор достал платок и вытер со щеки брызги слюны.

Женщина в кофте цыплячьего цвета орала на одной истеричной ноте. Васильченко покосился на Каёмова, стоявшего с невозмутимо-нейтральным лицом, и вдарил кулаком по столу. – Ты что такое натворил?! Законов не знаешь?!

Каёмов вздрогнул и инстинктивно втянул голову в плечи. Женщина в кофте мгновенно успокоилась, обернулась к Каёмову и посмотрела со злорадством. – Садитесь, миленькая гражданочка, сюда. Нате вам бумажечку. Пишите. Напишите всё, как было… – Женщина, улыбаясь, пришёптывая: «ишь вы», отошла с авторучкой и листком бумагик маленькому столику у дверей. Васильченко, как бы, между прочим, обратился вполголоса к недоумевающему Каёмову: – Ну, что там за история? Кто, что, в чём суть? – Два соседа подрались, – со вздохом ответил Каёмов, придвигая поближе к майору стопку собранных им объяснений. – Я во всём разобрался. Вон сколько бумаги исписал. – Она сейчас на тебя вдвое больше напишет, – кивнул майор на доставленную женщину. – Значит, два соседа подрались, а в милицию ты эту тётю притащил? А соседи – драчуны, что сейчас делают, дальше друг друга увечат? Тебя туда для чего посылали, спрашивается? – Я во всём разобрался с полной объективностью, – возразил уже оправившийся от смущения Каёмов. – Соседи уже помирились, смотрят футбол по телевизору… А эта вот, Семёнова, в их коммунальной квартире постоянно всех провоцирует. Начинаются разборки, ругачки, скандалы. Сначала женщины сцепятся, потом и мужики вмешиваются, и – пошло – поехало, типичная гражданская война. А Семёнова всех перессорит, а потом бежит в милицию или в домоуправление жаловаться на соседей. У неё хобби такое. – Хобби, говоришь? – хмыкнул Васильченко. – С людьми надо уметь работать. Не одни только бумажки писать. Люди – они такие в жизни разнообразные… Как насекомые в природе… Ну, ладно, иди пока почитай ориентировки у Сороки. – Я уже читал, вечером, Борис Петрович. – Иди ещё почитай. Эта – свежая.

В тесной операторской Каёмов приткнулся с блокнотиком к бедру сержанта в мини-юбке и принялся переписывать из ориентировки приметы похищенных вещей и пропавших людей. – Ты что такой тоскливый? – спросила Сорока, наливая в чашку кипяток из электрического чайника. – Я – тоскливый? Совсем даже наоборот, очень весёлый, аж подпрыгиваю от радости. – По-моему, мне кажется, ты начинаешь разочаровываться в работе. Она тебе уже не нравится? – педагогически-рассудительно спросила Сорока. – А тебе нравится твоя работа? – вместо ответа сам спросил Каёмов. – А что в ней может нравится, – хмыкнула Сорока и обвела взглядом свою каморку. – А что же тогда ты тут работаешь? – Мне надо, – прищёлкнув языком, игриво ответила Сорока. – Ну-у, – Каёмов спрятал блокнот в карман куртки, отхлебнул чай из чашки Сороки. – У меня за семь месяцев своего стажёрства такая мешанина в голове образовалась… Вот и ты даже заметила. И жена мне говорит, что я какой-то придурковатый сделался. Чёрт её знает, может, я привык к определённости, так сказать, к честности цифр и формул. Есть расчёт, есть чертёж – всё определённо. Всё именно так и не иначе. А тут… Что от меня требуется – никак не разберусь. И эти все люди, такие… – Каёмов, быстро сюда! – раздался тревожный окрик дежурного.

У дверей дежурной части, прислонившись спиной к стене, прижимая к животу ладони, стоял бледный парень лет под двадцать пять. Из-под его ладоней на светлый линолеум капала кровь. – Посади его на стул, – велел Васильченко, сам набирая номер «скорой помощи». И пояснил: – Говорит, что требовали денег, ударили ножом. – Освободите место, – сказал Каёмов всё ещё находившейся здесь гражданке Семёновой. Та поднялась со стула, с жадным любопытством смотрела на раненого, на брызги крови на полу, на горячившегося дежурного. Васильченко, действительно горячась, отдавал распоряжения направо – налево: – Галиев, ко мне!.. Сорока, вызывай 12-го, пусть следователя сюда доставит. Козлов пусть дальше с кражей разбирается. У нас тут грабёж с подрезом… Гражданка, вы что тут под ногами? – гаркнул Васильченко на Семёнову. – Идите, идите домой, там закончите свой донос… Какие точные приметы у нападавших? – обратился дежурный к раненому парню. – Опознаешь этих двоих? – Не-е… там, вообще-то, один был, – неуверенно ответил потерпевший. – Ты же говорил, что двое на тебя напали? – удивился майор. – Не-е, один. В пиджаке был, в полосочку… А второй, наверное, мимо проходил…

Дежурный сомневающе качнул головой, посмотрел на раненого уже другими, не сочувствующими глазами. Сказал голосом с более жёсткими интонациями: – Ладно, разберёмся… Галиев, Каёмов, дуйте на место происшествия. Прошерстите там щательно: кто – что видел-слышал?

Прибыла «скорая». Врач с медсестрой осмотрели раненого, залепили пластырем чернеющую на животе треугольную дырочку. Сказали, что ранение не опасное, не проникающее, но потерпевшего заберут в травматологию на обработку. – Ну, мы тебя ещё сегодня навестим, – пообещал потерпевшему Васильченко.

Только отъехала «скорая помощь», в дежурку с весёлым лицом и портфелем подмышкой вошёл следователь Гаврюшин, усатый молодой человек в забрызганных грязью туфлях и замызганных на обшлагах брюках. – Это терпилу «скорая» увезла? – Угу, – буркнул Васильченко. – Ранение не проникающее. Галлиев с Кёмовым по делу на месте шарят пока. А как там у вас по краже? – А никак, – легкомысленно отмахнулся Гаврюшин. – Со всех сторон домишко облазили, на чердак залезли. Ну, никаких следов проникновения. Дед этот, как он говорит, почётный партизан и чекист, просто в своём склерозе забыл, куда свои червонные зубы заховал. Нет там никакого криминала. Только загубил свой почти совсем новый костюм, как говорил классик сатиры Михаил Зощенко. – У тебя вечно никакого криминала нет. А на дежурство надо форму носить. Даже по инструкции полагается. – В форме я от собственного отражения в зеркале вздрагиваю. – Хватит шуточками перебрасываться, – посуровел Васильченко. – Видишь вот, покушение на грабёж, да ещё с ранением… Висячка из всего этого может получиться. – Может, – без улыбки поддакнул Гаврюшин. – Я тебя, Петрович, совсем огорчу: это не покушение на грабёж, а чистейшей воды разбой. Вторая часть. – Ну? Разбой! – Васильченко почесал подбородок, представляя, как будет выглядеть в отчётности за его дежурство нераскрытый разбой. – Это ж ни в какие ворота… вообще. – Разумеется, – Гаврюшин пригладил усы, пряча под пальцами улыбку. – И если останется нераскрытой кража зубных корок – не дослужить тебе до пенсии, товарищ майор… А вот и, – Гаврюшин поднял вверх указательный палец. – Ещё один всплеск, как говорите, социальной стихии.

С улицы доносился разноголосый шум, гомон, ругань, команды, обиженные причитания. Помещение дежурной части заполнила, втекая через дверь потоком прорвавшейся канализации, разношёрстная толпа, видом отдельных личностей бесспорно показывая от противного эволюцию человека из обезьяны – и именно от обезьяны, а не от какого другого животного.

Бродяжки мужского и женского пола, мало отличающиеся между собой, старые и ещё не старые, схожие чем-то неуловимым в общих чертах, как близкие родственники, как выходцы из одного неизвестного для этнографии племени, рьяно не желающего приобщаться к цивилизации. Собранные патрулём на вечерних улицах и городских задворках для отправки в приёмник-распределитель, где их вымоют, подстригут, накормят и расспросят о прошлой жизни. Потом проверят рассказанное, отфильтруют придуманное, выдадут новенький документ, удостоверяющий личность, похожую чем-то на благообразного гражданина великой страны. После этого их, с громадными хлопотами и бюджетными тратами, будут стараться пристроить куда-то, разместить где-то, чтобы они жили обще нормальным, смиренным бытием. Однако ж они, продержавшись мгновение, точно почтовые марки без клея, слетают с прикреплённого места, расползаются, разбегаются назад к своей «нормальной» жизни с однодневными птичьими заботами и мечтами.

Знакомая по многим дежурствам, сцена вызывала у Васильченко иногда смех, иногда раздражение. Но всегда удивляло, казалось странным – почему эти божьи пташки так болезненно переживают, насильственно лишившись ночлега где-нибудь в холодном подъезде на собранных в кучку половичках или на перине из стекловаты под трубами теплоцентрали. Будто бы их может ожидать что-то более худшее.

Бомжи, несмотря на усилия конвоя, направляющего толпу в помещение для задержанных, растеклись по дежурной части. Они возмущались, выкрикивали многочисленные причины, по которым наивно можно было поверить, что их подобрали совершенно случайно. Кого-то ждут из магазина дочка с зятем и грудной внучкой, кто-то ночевал в подъезде потому что поссорился с женой. Один костлявый испитой мужчина в несоразмерно длинном плаще кричал, что он инженер из города Щучинска, отставший от поезда. – На место! – как на непослушную псину, орал майор на толпу бомжиков. – Разберёмся: кто инженер, а кто – муж с грудной внучкой… Всех проверим по адресному бюро. Лишних нам не нужно. Ах, чтоб вас…

К Васильченко протолкался в блестящей от дождя куртке радостно – возбуждённый Каёмов. По его лицу было видно, что из него прямо рвётся наружу какое-то известие. – Ну? – сердито спросил его дежурный. – Короче говоря, по улицам никого подходящего по приметам не встретили. Один мужчина – там он прогуливался с собачкой – сообщил, что видел полчаса назад парня, выходящего из подъезда… – Ну и?.. – нетерпеливо вставил Васильченко. – Что ты всё вокруг да около. – Так вот, этот парень по приметам похож на нашего потерпевшего. И он шёл, сгибаясь и держась за живот. – Каёмов выкладывал своё сообщение с загадочной недоговорённостью, будто приберегал козырную карту для эффекта, отчего Васильченко опять вспылил. Каёмов обиделся, по-мальчишески надул губы. – Что вы кричите, Борис Петрович. Ну, проверили мы тот подъезд. На дверной ручке кровь, на ступеньках лестницы – капли крови. Ведёт кровавая дорожка к одной квартире. Квартира заперта… Галиев там остался в засаде, – слово «засада» Каёмов вымолвил со сладостным умилением, как имя любимой девушки, и повторил ещё раз: – Мы с ним в засаде будем, пока кто-нибудь там не объявится. – Это уже кое-что, – Васильченко благосклонно посмотрел на Каёмова и дружески спросил: – А ты – то чего прибежал? – Может, оружие выдадите, товарищ майор? А если там целая бандитская малина? Всякое может случиться… – Что-о? – дежурный прищурил глаза за очками. – Ору – жи – е?

Каёмов по интонации сразу догадался, что вопрос об оружии решён отрицательно и быстрой походкой покинул дежурную часть. – Слышал? – спросил Васильченко у Гаврюшина, понуро сидевшего на подоконнике и пощипывающего кончики усов. – Оружие ему выдай. Такому орлу выдай оружие, пальба будет стоять до самого утра. – Пока патроны не кончатся, – усмехнулся Гаврюшин. – Ковбой. – Спать, что ли, захотел? – Васильченко повнимательней посмотрел на Гаврюшина. – Глаза вон, как у кролика, красные. Ты же хвастался, что можешь по двое суток не спать? – Могу, – с усмешкой, в тон майору, ответил Гаврюшин. – Но мои вторые сутки уже кончаются. У меня тоже – стихия, процессуальные сроки… Пойду у Сороки чаю по-купечески заварю.

Гаврюшин оттолкнулся от подоконника и направился в операторскую, но тут зазвонил один из телефонов дежурного. Приостановившись, Гаврюшин проследил за выражением лица дежурного – лицо оставалось спокойным. И Гаврюшин, открыв дверь операторской, рявкнул: «Сержант Ласточка, смирно!».

Старые, почти старинные, настенные часы в деревянном корпусе, сомкнув стрелки на цифре «12», обещающе зашипели, собираясь возвестить боем наступление полночи. Но, пошипев, они бессильно тренькнули и перешли на обыкновенное тиканье.

Васильченко, склонившись над журналом учёта происшествий, почёсывая переносицу кончиком авторучки, формулировал в уме фразы, которыми нужно зафиксировать в журнале криминальные события, произошедшие за его дежурство. Запись должна быть такой, чтобы на минимальное количество слов приходилось максимальное количество сведений, с обязательным перечислением времени, места, способа, субъекта и объекта посягательства.

Из операторской, сладко жмурясь и потягиваясь всем телом, точно султан после посещения гарема, вышел Гаврюшин. – Поиздевался над девчонкой? – неодобрительно хмыкнул Васильченко. – Угу. Со школьных лет обожаю над дурачками поиздеваться. Такое для меня великое удовольствие, аж настроение подымается… Пойду-ка я дальше свои обвиниловки нашлёпывать двумя пальцами. Уже гематомы под ногтями, вон, – и посмотрев на свои пальцы, Гаврюшин вздохнул и вышел из дежурки. Через секунду он вернулся и спросил: – Петрович, а что у тебя там пацаны какие-то маются? – Ох! – дежурный хлопнул себя по лбу. – Совсем забыл, закрутился. Это их патруль за драку притащил. Вызвал родителей, да что-то никто не является… А ну-ка, давай их сюда.

Четвёрка «политических» выстроилась перед дежурным, теснясь друг к другу и хлопая сонными глазами, точно вытащенные а белый свет совята. Поникший вид монархистов и анархистов, по всей вероятности, удовлетворил майора. Он хмыкнул и сказал, сурово блестя очками: – Так как вы достигли озраста уголовной ответственности, ваша демонстрация без последствий не останется. На каждого составлен протокол. Понятно? – Все четверо покорно и часто-часто закивали головами. – А теперь – кышь по домам!

За стеклянной дверью дежурной части возник Козлов с раскрытым зонтом над головой. Чертыхаясь, складывая зонтик, он направился к столу дежурного, протянул майору тетрадный листок, исписанный разноцветным текстом. – В гробу я видел такие дела. Без транспорта, под дождём, шлёпаешь по городу, как будто по своей нужде… У меня, вообще-то, служебный профиль – финансовая аналитика… – Не бухти, финансовый аналитик, – заулыбался Васильченко, прочитав текст на тетрадном листке. – Видишь, как хорошо получается – нет никакой кражи, оказывается. Заявитель в письменном виде приносит извинения за беспокойство. Просто – напросто его бабка перепрятала дедовы сокровища, состоящие из двух золотых коронок, в более надежное место. Это ты молодец, что заяву такую взял.

Дежурный по райотделу, раскрыв журнал регистрации происшествий, с довольной улыбкой на лице сделал в нём короткую запись. После этого посмотрел, тоже улыбаясь, на Козлова, и сказал: – Ты сюда – пешком? Ну, а теперь поедешь на машине. Давай по этому адресу. Там хулиганство в женском общежитие. Ты – мужик смазливый, с женским контингентом контакт наладишь. Бери адресок… – Да что ж это всё я, – запыхтел Козлов. – Передохнуть не даёте. Пускай Каёмов пофигуряет перед девочками… – Каёмова трогать нельзя. Он в засаде, – многозначительно и с иронией проговорил дежурный, подталкивая Козлова к выходу, и сам вышел вслед за ним.

Васильченко с минуту постоял на улице, подышал пахнущим прелью сырым воздухом, помечтал о поездке за грибами на пригородной электричке. И спешащей походкой вернулся в дежурку.

Не успел он допить принесённый Сорокой бокал чаю, как хлопнула дверь. Поддерживаемый с двух сторон Каёмовым и Галиевым, в дежурку вошёл злой с виду мужчина в зелёной болоньевой куртке и домашних тапочках. Из-под мокрого, прилипшего ко лбу чуба смотрели пустые, по-пьяному бесстрашные глаза. Доставленного Каёмов и Галиев приставили к стене, но он сполз спиной и уселся прямо на полу. – Гражданин Лобанов. Живёт Лесная восемь, прописка есть, работает на вагонном заводе, не судим, – скороговоркой доложил Галиев, точно камердинер своему хозяину о визите важного гостя. – Очень злоупотребляет спиртными напитками, жена ушла, соседи говорят – плохой человек, пустыми бутылками с балкона кидается. – Кто говорит? Кто говорит-то?! – Лобанов оскалился на Галиева и попытался приподняться с пола. – Ты мне скажи, кто на меня такую грязь льёт? – Ты вот что, Лобанов, ответь – зачем человека ножом пырнул? – спокойно и будто без всякого интереса спросил Васильченко. – Ведь нехорошо, правда?