Kitabı oxu: «Солнце везде одинаковое. Книга-поддержка о том, как пережить испытания и найти опору в семье и маленьких моментах счастья»

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Эта книга посвящается моим любимым людям: родителям, мужу и детям, всем близким друзьям и родственникам, поддержавшим нашу семью в трудную минуту.

Огромная благодарность врачам, которые боролись за меня и спасли.

И, конечно, моим читателям.

Спасибо, что вы есть!

Все вы дали мне много сил, чтобы двигаться вперед.

Евгения Касаткина

Вступление

Меня зовут Евгения Касаткина. Женщина, жена, мама, «хранительница очага», член большой и дружной семьи, блогер, путешественница, а теперь еще и автор своей книги – это все я. Моя жизнь похожа на жонглирование яркими мячами, где самый хрупкий и ценный из них – семья. Я стараюсь удерживать баланс между всеми ролями. Учусь сохранять огонь в очаге и оставаться собой настоящей, передаю детям понимание, что дом – это не стены, а сердца, которые в нем живут. Именно о семье, о нашем внутреннем тыле и о силе, которая рождается из тепла, а не из боли, я и решила написать.

Чтобы собрать эти мысли в книгу, понадобился внешний толчок, даже не один.

Пару лет назад я была в Индии и помню тот день. Мы приехали в бесконечно красивый розовый город Джайпур, целый день гуляли, а вечером наш гид – как мне тогда показалось, в шутку – предложил на следующее утро сходить к местному астрологу. В городе он известен, и как раз появилось свободное окно. Я, привыкшая всегда говорить «да» любым новым возможностям, конечно же, согласилась.

Как мы обычно представляем кабинет эзотерика? Множество магических символов, кристаллы, благовония… Однако у этого человека были только книги, пара тетрадей и ноутбук.

Он осмотрел мои ладони, как хиромант, уточнил дату моего рождения, что-то ввел в специальную программу на компьютере и первым делом сказал: «Тебе нужно написать книгу. Ты умеешь передавать свои мысли в словесной форме и должна это сделать». Меня это поразило. Ведь у меня уже было написано несколько глав – как будто к будущей книге, которую я собиралась, возможно, когда-нибудь издать в глубокой старости. Я писала их лежа в больнице, во время одного из самых сложных периодов в своей жизни. Тогда слова были для меня действенным лекарством от боли.

После встречи с тем загадочным индийским астрологом все и завертелось. Я действительно написала книгу – сейчас вы держите ее в руках. Я сразу отказалась от формата «как я чуть не умерла и что из этого вышло». Моей целью была живая и честная история-помощница, способная стать для кого-то фонариком в собственных темных коридорах.

Да, здесь упоминается моя болезнь, но книга – не о боли. Она – о том, что происходит вокруг болезни, когда смех в больничной палате звучит громче страха. О том, что наступает после – когда жизнь подчиняется графику капельниц. О том, как не раствориться в суете чужих ожиданий и собственных обязанностей. И больше всего – о семье, которая согревает, поддерживает и помогает решиться на перемены. Семья становится тем самым тылом, где тебя любят не за силу, а просто потому, что ты есть. Эта книга о силе рода, атмосфере, в которой ребенок взрослеет не вопреки потрясениям, а благодаря вниманию и поддержке. О доме, выстроенном из общих взглядов жены и мужа, из семейных традиций и свободы быть разными, но вместе. О том, как это помогает вдали от родины. Возможно, вы увидите в этой истории что-то свое, и одна случайная фраза усилит в вас созревшие мысли или зажжет новые.

Взглянув на сырую рукопись, я поняла, что выступать с таким замыслом в одиночку – не лучшая идея. Для разговора с читателем мне нужен был человек, который слышит глубже слов, замечает то, на что обычно мы смотрим не особо внимательно, и делает это не жестко, а по-человечески.

Мудрым попутчиком стала Наталья Михайловна Виноградова – психолог, мой преподаватель в Высшей школе экономики, человек редкой чуткости и профессионального такта. В конце каждой главы она бережно и с уважением расставила психологические акценты, отвечая на мои вопросы об описанных там событиях. Я искренне благодарна Наталье за то тепло и глубину, которые она подарила этим страницам.

И вот – моя история. Читайте. Спорьте и улыбайтесь. Вспоминайте свое. А потом – закройте последнюю страницу и обнимите своих близких. Или просто себя.

Надеюсь, моя история подскажет вам что-то о вашей.

Глава 1
Второй день рождения

В день своего тридцатилетия я оказалась в реанимации. Лежала, уставившись в потолок, и не понимала, что я там делаю? Как будто это была не я и все происходило не со мной. Меня ждали родные, друзья… И вообще, все должно было быть иначе!

Два месяца я готовилась к юбилею – и вот он, особенный праздник! Выбрала уютный ресторан с авторской кухней, составила список гостей, перебрала кучу нарядов, чтобы найти тот самый, а еще – двухъярусный торт, цветы, шары и десятки мелочей для идеального вечера. Домой доставили шелковое платье в пол, а я облачилась в нелепую больничную ночнушку в цветочек – на голое тело.

На часах 22:00. Меня привезли из палаты инфекционного отделения. В полном сознании и недоумении я смотрела на людей в белых халатах. Откуда взялась такая тоска в их глазах? Посмотрели мои анализы и ничего не сказали! От испуга слегка затошнило.

– Привет, я – Миша. Как тебя зовут? – заговорил со мной медбрат с уставшим лицом.

– Женя.

– Эх, Женечка, и что же ты здесь делаешь?

Этот вопрос я и сама себе задавала, но в ту минуту где-то в параллельной вселенной здоровая, веселая Женя задувала свечи на торте в окружении близких людей. В то же время в палате рядом за шторкой раздавалось прерывистое дыхание – там умирала бабуля.

– Доктор, я умру? – вырвалось у меня, как только к койке подошел уже знакомый врач.

– Мы вас пока не отпускаем. Не все так быстро, запаситесь терпением.

Сказал он это доброжелательно, но в глазах читалась тревога: он действительно не знал, что со мной. Немудрено. У меня отказали почки и печень, я отекла, пожелтела. Посмотрела на руки – под кожу будто влили яичный желток.

Перед тем как раздеться и сдать на хранение одежду, украшения и телефон, я успела написать родным, что меня перевели в реанимацию и связи пока не будет. Вдогонку отправила мужу сообщение: «Если что – кремация», снабдив текст смайликами. Паша хорошенько меня «послал».

Первый сон в реанимации.

Все черно-белое. Вижу себя – иду в белом платье к морю. Меня сопровождает неизвестный человек. Понимаю, что он – мой проводник. Мы оказываемся на помойке, простирающейся до горизонта. Ни клочка природы, исчезли птицы, деревья, земля покрыта грудой вонючей мешанины из пластика, бутылок, ошметков картона. Приходит осознание, что я нахожусь в будущем. Появляются люди, в основном мужчины неопрятного вида: они пытаются найти что-то в мусоре, копаются там, по локоть зарываясь руками, перебирают предметы, скидывают в кучи металлолом. На вид – сломленные люди. Они стараются обойти нас стороной, оглядываются, провожают подозрительными взглядами. Я их не боюсь, будто знаю, что опасности нет. Они слабы.

А я так сильно хочу увидеть море! Знаю, что найду там успокоение и защиту. Мои ноги вязнут в мусорной жиже, от вони срабатывает рвотный рефлекс, еле сдерживаюсь. Проводник неслышно ступает рядом.

Выхожу к возвышению, с трудом удерживая равновесие на шатких помойных предметах. Вдалеке переливается морской горизонт. Всматриваюсь, а мусор проник и в море: у берега в серой пене волн покачиваются покрышки, вспоротый пластик, распухший поролон – словно кладбище погибших медуз. Небо затянуто такой же безжизненной пеной. Пульсирует мысль – выхода нет…

Здесь и далее под каждой главой встречайте комментарии психолога

Почему в состоянии сильного шока возникает чувство нереальности происходящего?

Когда происходит что-то внезапное и сильно меняющее реальность человека, он всегда немного отстраняется, как бы смотрит на себя со стороны. Соотносит две реальности: ту, которую он ожидал, и ту, которая произошла. Раз случилось что-то из ряда вон выходящее, то внутри возникает состояние, похожее на резкое торможение. Наш мозг складывает две картины: ожидаемую и фактическую. Наше сознание странно устроено, ему нужна определенность и стабильность в переменчивом мире. Психологический шок – это потрясение, реакция организма на травмирующее обстоятельство – то, чего не может быть (для нашего мозга). Мы думаем, что всегда будем жить и с нами ничего ужасного не случится. Даже если иногда и тревожимся по этому поводу, это все равно не похоже на ситуацию, когда на самом деле случилось страшное событие.

Расшифровка сна

Когда в жизни происходит событие, резко и внезапно меняющее ее, мозг продолжает активно работать даже ночью. Он продуцирует сны, в которых продолжает обрабатывать произошедшее. В этих снах часто возникают яркие образы и ощущения. Их смысл обычно довольно прозрачен.

Все черно-белое – мир разделился пополам.

Сопровождает неизвестный человек – скорее всего, это врач из больницы или собирательный образ тех, кто помог в сложившейся ситуации.

Вокруг сломленные люди, ничего живого – символ катастрофы и внутренних ощущений.

Желание увидеть море – стремление выйти из текущего состояния.

Рядом проводник – мы всегда находимся рядом с собой. Наше высшее «Я» сопровождает нас в тяжелые моменты.

Организм истощен, поэтому вид моря не приносит облегчения: оно тоже засорено.

Разум не нашел выход – во сне это так и звучит.

Сон о том, что с организмом произошло что-то плохое и пока это состояние длится.

Глава 2
Корни тепла: Познакомьтесь с моей семьей

Мне около двух лет. Дедушка поднимает меня высоко над елкой, и я вижу, как движутся стены, мебель, нарядно накрытый стол – я как будто лечу над лесом прямо к солнцу, которым стала круглая желтая люстра. Я громко смеюсь и хочу, чтобы игра продолжалась как можно дольше. Это мы с родителями приехали к бабушке и дедушке (со стороны папы) отмечать Новый год. Таким сохранилось мое первое воспоминание из детства. Мама говорит, что я это придумала, глядя на фото, где мы в тот день вместе сидим за столом. Тем не менее я действительно помню свой детский полет, дедушкины руки, смех и бесконечное счастье.

В историях успешных людей часто цепляет то, что они родились в неблагополучной семье, годами выстраивали собственный комфорт и в итоге стали миллионерами. Этот же факт и вдохновляет. Парень с детства упорно учился, тренировался, проявлял смекалку, в пять лет заработал первые деньги и содержал семью. Или девушка из российской глубинки стала мировой моделью и суперзвездой. Раньше она голодала, а теперь лучшие рестораны мира рады видеть ее в качестве своей гостьи. Все эти истории довольно мотивирующие. Уважение вызывает не только успех, но и сам путь к нему. Когда у человека не было ничего – ни денег, ни поддержки, ни возможности опереться на чужой опыт, – а в итоге он построил новую жизнь с нуля. Создал свое будущее. Это истории о победе над обстоятельствами, о лучшей доле, вырванной у судьбы. Однако редко кто задумывается: каким было их детство? Сколько в нем было боли, одиночества, страха. Пока другие играли и смеялись, эти люди учились терпеть и выживать. Именно из этого выросла та сила, которая потом позволила им взлететь. Выходит, нас цепляет контраст: тяжелые условия – обеспеченная, успешная жизнь. Поэтому когда я рассказываю о собственном пути, то испытываю неловкость, поскольку достичь успеха без «истории с надрывом» – это вообще законно?

Я росла в замечательной большой семье, где меня любили безусловно. Мама, папа, бабушки, дедушки, тети и дяди – мною занимались все. Не помню, чтобы мама говорила что-то обидное, даже если проявляла строгость, наоборот, всегда поддерживала меня. Папа всегда много читал – фантастику любил больше всего. Вечерами сидел в кресле с книгой и зеленым яблоком, но даже сильно уставший, погруженный в чтение, всегда находил время для меня. Именно он в детстве часто занимался со мной математикой.

Детские и юношеские годы прошли, наполненные любовью. Я росла в ней, жила ею – и сейчас продолжаю жить. Мне повезло не знать, каково это – иначе, но я точно понимаю, каково быть напитанным любовью, ведь именно ее потом отдаешь – себе, семье, детям…

Моя семья – почти хрестоматийный пример. Мама и папа – из обычных московских семей среднего класса, познакомились подростками на даче, когда им было всего четырнадцать. Поженились в конце восьмидесятых, едва успев повзрослеть: папа только вернулся из армии, мама его дождалась. Через год появилась я. Мама тогда училась в РЭУ им. Г. В. Плеханова. Она до сих пор вспоминает, как на четвертом курсе тяжело было с животом ездить на пары и сдавать экзамены, а на пятом, перейдя на вечернее отделение, – совмещать учебу и материнство с годовалой мной, но академический отпуск она брать не стала. Шутит, что диплом защищала вместе со мной. Папа окончил МАДИ. Его юность пришлась на девяностые годы, и где он только тогда ни работал: мясной комбинат, торговля у метро, табачный ларек, парковка. Говорит: «Интересное, хоть и сложное было время. Работал сутками, но и денег прилично калымил. Свой путь в турбизнесе начал с простого курьера». Бабушка работала медсестрой физиопроцедур в больнице МПС¹, по вечерам сменяла маму, когда та уходила на учебу. Дедушка – ветеран тыла, о нем напишу чуть позже. Так и крутились. Молодая семья, трудное время.

В трехкомнатной квартире панельной девятиэтажки мы жили большой семьей: мама, папа, бабушка, дедушка и я, а позже еще и собака. В середине девяностых мама устроилась на госслужбу, а папа занялся туристическим бизнесом.

Первая заграница у нас случилась в 1994 году: мне тогда было всего лишь четыре с половиной года. Затем – Египет, Турция, Испания, Франция… Так родители привили мне любовь к путешествиям. Они старались раз в год обязательно съездить на море, но дачи с бабушками – это было святое. Каждое лето я проводила сначала у одной, потом у другой. Там пахло свежескошенной травой и пирогами из духовки, я училась плести венки и слушала сказки не только на ночь. В те годы родители много работали, и в основном бабушки занимались моим воспитанием. Наверное, поэтому лето с ними навсегда сохранилось в моем сердце как символ беззаботного счастья.

Так насколько «законно» считаться успешным человеком, не имея «истории с надрывом»?

Бабушка Саша (по маминой линии) была самой строгой. Она родилась в 1937 году и прошла войну ребенком. Рассказывала, как голодали, как прятались от обстрелов, как чудом выжила их семья. Деревню заняли немцы и творили страшные зверства, а перед отступлением согнали жителей в баню и заминировали ее. При перестрелке пуля попала в мину, часть дома взорвалась, начался пожар. Часть людей придавило бревнами, остальные бросились врассыпную. Бабушка Саша с братом убежали, спрятались в воронке из-под снаряда и просидели там до ночи, пока их не нашла мама. Я слушала и не могла поверить, что такие ужасы могли произойти с моей любимой бабушкой.

Она приучала меня к труду, показала, как мыть полы, познакомила с рукоделием. Еще бабушка часто повторяла, что самое главное для девушки – образование. Она мечтала, чтобы я стала врачом, воплотила ее несбывшуюся мечту. Истории о войне стали для меня первым уроком, что рядом с болью всегда есть место теплу и любви – только они и лечат.

Другая бабушка – Нина – была полной противоположностью: мягкая, добрая, готовила вкуснейшие печенья и водила меня в музеи. С ней детство превращалось в праздник: вкусная еда, объятия и разрешение почти на все. Даже подожженный мной ковер не вызвал гнева, а только тревогу за меня и утешения. Когда мне было четыре года мы с бабушкой прогуливались мимо парикмахерской. Оттуда вышла знакомая девочка и поспешила похвастаться только что надетыми сережками.

– Я тоже хочу!

Едва я сказала это бабушке Нине, как спустя пятнадцать минут в моих ушах красовались синие «гвоздики», которые я сама и выбрала. Мама сердилась из-за того, что ее не спросили, но я-то была счастлива! Бабушкина любовь из детства запомнилась теплой и всепозволяющей.

А еще я любила, когда летними вечерами после шашлыков семьей мы устраивались во дворе за столом, разводили костер, и папа с дедушкой пели под гитару – благодаря им я знаю песни Высоцкого и «Кино» наизусть.

Да, мне не пришлось проходить путь от борьбы с ужасными условиями к успеху, но я унаследовала не меньшее богатство: модель семьи, где ребенка любят, окружают вниманием и учат жить. С поочередными строгостью и лаской, рассказами о войне и пирогами, трудом и праздниками, я впитывала умение смотреть на мир добрыми глазами. Это дало мне ощущение прочного фундамента. Сейчас понимаю, что сильный характер рождается не только из преодоленных травм, но и из безусловной любви, заботы и мудрого примера старших. Своего рода «привилегия», которая не делит, а объединяет – вырасти в надежном тылу, где тебе всегда рады. Мир привык восхищаться историями преодоления, но, быть может, настоящая редкость или, если хотите, революционное наследие – это история сохраненного тепла? Что, если именно из этого корня – не из боли, а из любви – вырастает подлинная сила?

Насколько велика сила, рожденная из любви, а не из травмы?

Автор как будто извиняется за свое счастливое детство, а на самом деле – это как раз норма. Ребенок должен расти в заботе и тепле; важна правильная организация времени – как совместного, так и личного. Героиня имела отдельный контакт с каждым членом семьи. Немаловажно, что в семье была собака – это тоже проявление любви. Вообще, в описанной истории много крепкой душевной связи, передающейся из поколения в поколение.

В финале главы автор задает вопросы про силу характера и условия роста и развития. Крепкий дух рождается вопреки травмам, а не благодаря им. Расти всегда лучше в благоприятной почве. История Жени – этому подтверждение. В атмосфере любви человек вырастает цельным, открытым миру и восприимчивым к новому опыту. Чувства из детства остаются в нас и первыми реагируют на события во взрослой жизни. Поэтому радость, любовь, доверие – все это прочный фундамент для будущего.

Последний вопрос автора о подлинной силе очень точен. Подлинная сила не требует надрыва и рождается из благоприятных условий.

Как сегодняшним родителям перенять у старших поколений их стержень – строгость, трудолюбие, уважение к знаниям, но при этом не обделить детей легкостью и радостью детства? Где искать баланс между строгостью и всепозволяющей любовью?

Знакомясь с членами семьи Жени, мы видим, что каждый внес свой вклад в ее личность. Она взяла от каждого что-то свое: умение заботиться о доме, терпение, любовь к знаниям и искусству, интерес к вкусной еде, а главное – безусловную любовь. Кажется, что все сообща вкладывали в маленькую девочку что-то ценное и неповторимое. Кто-то был строг, а кто-то добр. История каждой семьи – уникальна. Каждое новое поколение видит воспитание чуть иначе, чем предыдущее. Нашим детям предстоит жить в мире, которого мы не узнаем, и наша задача – подготовить их к тому, чего сами не ведаем. Сегодня техника делает вместо нас массу бытовых задач, а родители, и особенно старшее поколение, переживают, что молодежь вырастет неприспособленной и ленивой. Такая позиция не помогает – наоборот, лишает детей веры в свои силы. А ведь те же малыши так рвутся помогать! Наша задача – не отмахнуться, а вовлечь их в работу, разделить радость общего дела. Ну и самое лучшее воспитание – это личный пример.

Часто современным родителям не хватает строгости, им трудно проявлять волю по отношению к ребенку. Тем не менее это одна из важнейших сторон воспитания. Строгость и определенность показывают детям границы: что можно делать, а что нельзя и где нужно приложить усилие, чтобы получить результат. Секрет в том, что твердость рождается из внутренней убежденности. Если родитель сам не понимает, зачем учить ребенка или доводить начатое до конца, никакой строгости не получится. Я как-то размышляла, чем меня покорила любимая первая учительница, и поняла: она была одновременно доброй и строгой. Эти качества необходимы детям именно в паре. Будьте добры и строги – тогда результат воспитания вам точно понравится.

Глава 3
«Счастливая» реанимация

Врачи не понимали, что со мной. Несколько дней не могли поставить диагноз. Каждый день становилось хуже: тело отяжелело, от слабости глаза открывались с болью, отеки выдавали катастрофическое нарушение организма. К моему случаю подключились лучшие нефрологи и гематологи города, за что я им очень благодарна.

Все началось за неделю до юбилея. Я поужинала запеченным лососем с картофелем, который сама же и приготовила, а дальше – тяжесть в животе, боль… Была ли рыба несвежей, или просто ужин не понравился моему организму, но процесс запустился, будто кто-то щелкнул выключателем и активировал режим сбоя. Симптомы напоминали тяжелое отравление. Я побывала у всех врачей, которые должны были, по идее, помочь: терапевт, гастроэнтеролог и даже инфекционист. Пила лекарства от отравления и антибиотики, но ничего не помогало. Я перестала есть, даже пить заставляла себя, чтобы не допустить обезвоживания.

Так продолжалось около пяти дней, а потом я не смогла подняться с кровати. Мы с мужем решили самостоятельно поехать в больницу. Меня сразу положили в инфекционное отделение с подозрением на вирусный гепатит В и сильным обезвоживанием, потому что кожа и белки глаз пожелтели.

После всех анализов гепатиты А, В и С не подтвердились, УЗИ показало, что в брюшной полости собралась жидкость – я не могла даже сходить в туалет. Стало очевидно, что отказали почки. Состояние ухудшалось, а диагноза так и не было. Меня перевели в реанимацию. Мир сузился до размеров палаты.

Палата оказалась большой, на шесть человек. Кто-то в сознании лежал, кто-то без. Трое, вместе со мной, «загорали» там больше десяти дней. Остальных привозили на пару дней после операции или снять острые симптомы, а потом распределяли в обычные палаты.

За это время в реанимации побывали девушки после неудачного ЭКО, старики после операции на сердце, молодые женщины на последней стадии рака кожи. Неимоверно тяжело было наблюдать за их страданиями. Круглосуточный пост сменяли две медсестры или медбрата и дежурный врач реанимации. Их смена начиналась в восемь утра и заканчивалась следующим утром в это же время. Я познакомилась со всеми, и мы часто с удовольствием болтали, как будто я лежала не в палате для тяжелобольных, а у них в гостях, только под капельницей вместо посиделок на дружеском чаепитии.

Персонал запомнился мне удивительно доброжелательным – даже слишком для такого места. В учреждении, где ожидаешь суровых лиц и строгого тона в общении, вдруг оказывается… почти уютно. Тебя берут в оборот по расписанию: 3–4 раза в день кровь, капельницы, какие-то новые лекарства или процедуры. В остальное время – лежи себе и читай, как на странном курорте без связи с внешним миром.

Знаете, что больше всего меня поразило? Не аппараты, не уколы, не бесконечные анализы. Меня поразил юмор!

Например, медсестра, поглядев на старика с капельницей, который, кряхтя, пытался повернуться на другой бок, как-то вздохнула:

– А что вы хотели? Танцевать с трубками – это вам не вальс. Тут хореография посложнее будет.

И ведь права была – организовать палату под разные процедуры – целая балетная постановка, только без музыки.

Другая медсестра, уговаривая хмурого мужчину съесть больничный суп, сказала:

– Зато, когда выпишетесь, сможете гордо заявлять: я выжил после их столовки!

Мужчина впервые за все дни улыбнулся.

Вот в этом и заключался парадокс реанимации: боль и страх соседствовали с шутками, которые будто спасали всех сразу. Это был не циничный смех над бедой, а скорее шифр, позволявший оставаться человеком в месте, где техника и диагнозы пытались стереть личность.

В мое первое утро в реанимации к нам заглянула медсестра.

– Ну что, – бодро спросила она меня, накладывая манжету, – давление померить или судьбу предсказать? У нас тут, если что, совмещенный сервис.

Помню, как мой страх на мгновение притупился. Или другой случай: у пациента напротив, ветерана нескольких операций, ни с того ни с сего поднялась температура. К нему пришел молодой врач, и, не будь у него халата, я никогда не угадала бы его профессию, настолько беспечный вид придавала ему рыжая челка. Он взглянул на градусник и, не моргнув глазом, изрек:

– Так, здесь все понятно – саботаж. Организм устал от режима и объявил забастовку. Придется уговаривать выйти с нами на переговоры.

Казалось бы – что такое слова? Однако юмор действовал на нас магически, был странной, окольной формой эмпатии. Порой мы надрывали животы от смеха, который не отрицал тяжести ситуации, а просто рисовал на ней забавные рожицы, чтобы мы не сошли с ума от тревожности. Благодарю медиков за эту поддержку. Они смеялись не над нами. Они смеялись вместе с нами – над болью, над страхом, над жестоким абсурдом нашего положения в четырех стенах, где каждый день жизни казался подарком. Теперь я отлично понимаю, что означает фраза Бернара Вербера в «Империи ангелов»: «Любовь как шпага, юмор как щит»². Во многом этот «щит» помог мне выкарабкаться.

Еще одна особенность отложилась в памяти. Не знаю, как часто такое случается, но наша реанимация была как будто… счастливой. Да-да, именно – на редкость удачливой. За две недели, что я там провела, никто не умер. Представляете? Даже бабулечка, которую я мысленно уже записала в «список убывших», неожиданно выжила, и ее держали в стабильном состоянии. В нашей «счастливой» реанимации мы обсуждали капельницы так, будто оценивали ресторанные меню.

– А у тебя сегодня что? Глюкоза или физраствор?

– О, я вчера отведал электролиты – бодрят.

Обмен свежими новостями через шепот казался главным развлечением дня. Журналов у нас не было, телевизоров тоже, зато каждая медсестра, входившая в палату, становилась живым выпуском новостей. С пациентами, которые попадали к нам всего на пару дней, я успевала перекинуться словом, а то и обменяться историями. Помню девушку лет двадцати пяти, которую положили рядом после очередной неудачной попытки ЭКО. Третьей подряд. Она была красивая, тонкая, со слишком взрослыми глазами для своего возраста. Они с мужем приезжали из далекого северного города, и каждая их поездка в Москву была попыткой перехитрить судьбу. Не знаю, как сложилась ее жизнь дальше, но хочу верить, что где-то сейчас она улыбается своему ребенку.

В это же время моя собственная жизнь висела на волоске: почки упорно молчали, как подлые забастовщики. Раз в два дня меня подключали к аппарату гемодиализа, через день – к плазмаферезу. Кровь мне не переливали, но чужая плазма текла во мне рекой – я уже и сама не знала, сколько процентов составлял коллективный вклад добрых доноров. Анализы не радовали. Врачи смотрели на меня так, словно уже репетировали прощальную речь. Вероятность выжить была мизерной. Однако я все же не чувствовала трагизма – словно играла в азартную партию со здоровьем, где ставкой была всего-то жизнь. Я смотрела вокруг. На бабулечку, что дышала напротив, на упрямую девушку с Севера, на персонал – от нянечек-санитарок до врачей, – который не позволял нам унывать. И этот «счастливый» реанимационный островок дарил мне самое главное – иррациональную веру. Если выживают все вокруг, значит, и я смогу.

Однако самое трудное, на удивление, оказалось даже не то, что тело перестало мне принадлежать и превратилось в объект процедур и обсуждений, а то, чтобы заставить себя лежать. Казалось бы, что может быть проще? Лежи себе спокойно и отдыхай, но нет: лежать без дела – это пытка, о которой я раньше и не подозревала. Спина горит, бок ноет, а ты словно прибита к матрасу и можешь лишь иногда совершить маленький трюк века – повернуться на другой бок.

Иногда мне позволяли вставать, но только вставать, не ходить. Так что вся моя дневная физическая активность равнялась примерно пяти минутам на ногах. Остальное время – горизонтальная жизнь, достойная тюленя в неволе.

Чтобы окончательно не превратиться в мебель, я устраивала подпольные тренировки. Сгибала руки, тянула ноги, растягивалась насколько хватало фантазии. В общем, играла в йогу уровня «нулевой асаны». В те дни я мечтала даже не о путешествии, после того как выберусь из больницы… если выберусь. Нет. Я мечтала всего лишь расстелить спортивный коврик и как следует вытянуть спину.

Первые три-четыре дня в реанимации, когда было совсем плохо, приходили жуткие сны. Я не особо дружила c эзотерикой. Истории об умерших родственниках, являющихся с предостережениями, о потусторонних мирах и множествах жизней после смерти, казались выдумкой. Но те несколько ночей… Я пережила полноценное турне по загробному миру с элементами иммерсивного перформанса. Если это и были галлюцинации, то мой мозг, отравленный лекарствами и болью, обнаружил в себе талант Дэвида Линча уровня «Твин Пикс»³.

Начнем с того, что эти «сны» не имели ничего общего с моей обычной ночной жизнью. Обычно безобидные видения испарялись, как только я просыпалась. Здесь же все было иначе. Монохромно. Предельно детализированно. Я помню каждую трещинку на асфальте в том мире, каждую тень, звук, а вернее – пугающую тишину, которую лишь изредка прерывало бульканье. Это было не засыпание, а погружение. Меня спускали на лифте куда-то вглубь, на этаж пониже ада, в некое техническое помещение вселенной – чистилище для чайников.

И самое главное – я была в сознании! Прекрасно отдавала себе отчет, что лежу на больничной койке, ночная медсестра щелкает компьютерной мышкой, рядом ритмично шипит чей-то аппарат ИВЛ. Однако параллельно с этим я была в жутком дополненном режиме реальности, наложенном поверх больничных стен. Чаще всего снилась вода – черная, мутная, с мусором и грязью. Казалось, я тону, борюсь за жизнь или просто за то, чтобы не сдаться. Получался странный парадокс: реанимация с ее режимом и аппаратами – реальный мир, а сны учили меня, что настоящая борьба начинается в голове.

Второй сон в реанимации.

Опять все черно-белое. Я плыву в огромном пруду под слоем ила и скользких водорослей. На лицо налипает что-то черное, вязкое, со сладковатым запахом гнилых листьев. Смотрю сквозь толщу темной, плотной воды на поверхность, которая не пропускает ни луча света, и двумя руками цепляюсь за мощный панцирь. Он огромный, размером с морскую черепаху, шероховатый и крепкий под пальцами. Вокруг в мутной воде появляются другие крупные тени, медленные и бесшумные. Моя черепаха вроде бы пытается меня спасти: тянет, вытаскивая из этой жижи, к невидимому берегу. Тем не менее черная вода везде, она живая и злая, норовит залить рот и нос. Я судорожно сжимаю губы, стискиваю зубы, задерживаю дыхание, пока в глазах не темнеет. Главное – не сделать вдох. Не дать этой жиже проникнуть внутрь. Не захлебнуться.