Kitabı oxu: «Игра в рябину»

Name: Игра в рябину
Author: Евгения Наумкина
ISBN: 978-5-6055533-4-2

Евгения Наумкина

Şrift:

Игра в рябину

«Сибирь рябиной на языке катается – не раскуси!
Желание загадай, в реку выплюни – так принято на Руси».

Бабушка часто рассказывала про разные поверья и ритуалы. Меня привозили к ней рано утром и оставляли на весь день. Как только папа открывал большую деревянную дверь и выходил из дома, бабушка отключала маленький чёрно-белый телевизор и придумывала что‑нибудь новенькое. Большую часть бабушкиных рассказов помню до сих пор.

– Баб Дусь, а почему ты ягоду не собираешь? – показала я на согнувшуюся от тяжести красных ягод ветку.

Большое дерево под окном захватило всё моё внимание. Маленькие красные ягоды манили яркостью и почти касались оконных ставней.

– Это, Зинушка, для птичек. Они прилетят осенью и будут исть, – объясняла бабуля.

Она всегда говорила «исть» вместо есть. Поначалу я думала, что бабушка не выговаривает некоторые буквы (например, мне тяжело давалась «р»), но потом я услышала, как она говорит ель, ермолка, едрить-колотить. Всё у неё хорошо с буквой «е». Видимо, она сама придумала особенное слово.

– Я тоже хочу исть, – передразнила я бабушку, а та сделала вид, что не поняла.

– Рябинушка созревает в ноябре, – объясняла бабушка. – После первых заморозков набирается целебной силы и меняет вкус. Пойдём, мы сейчас сделаем кое-чегось.

Мне всегда нравилось делать «кое-чегось». Это волшебное слово: если бабушка его сказала, значит, будет очень интересно. В прошлый раз после такого же обещания на старенький стол лёг мешочек с бочонками. Бабушка объяснила, что мы сейчас будем «кричать». И не обманула: мы по очереди доставали из мешочка деревянные бочонки и выкрикивали цифры.

После некоторых бочонков звучали присказки: «гуси-лебеди», «топорики», «дед». Я не понимала, как бабушка определяет, кто из них кто.

– Сорок пять! – гордо озвучивала я.

– Баба ягодка опять, – хлопала в ладоши бабушка, даже если бочонок не занимал место на карточке.

Мы играли в лото весь день.

Я с нетерпением ждала «кое-чегось», и на этот раз тоже не ошиблась.

Мы вышли в сад. Точнее, я кошкой соскочила с высоких ступеней крыльца, а бабушка оперлась на бадог и пошкандыбала ко мне. Эти слова я тоже выучила, благодаря её рассказам.

За огородом тихонько шуршала речка. Папа привозил меня в гости к бабуле и строго-настрого запрещал туда ходить.

– Украдут и утащат, – коротко объяснял он.

– Утащут, утащут, – поддакивала бабушка на свой лад, соглашаясь.

Как только папа оставлял меня с бабулей наедине, она мне со всей серьёзностью говорила:

– Не утащут, но и делать там неча.

В тот день она так не считала.

– Срывай одну ягодку и пошкандыбали на речку, – распорядилась бабушка.

– Почему одну? Давай больше?– предложила я.

Слишком уж мне хотелось дотянуться до этой ранее невиданной ягоды и съесть её прямо под деревом.

– Зинка, не жадничай, одну! – предупредила бабушка.– И батьке сказывать не смей.

Я засмеялась и допрыгнула до ветки, две мои косички по бокам тоже подпрыгнули, но с опозданием. Бабушка наблюдала со всей серьёзностью, поправляя цветастый платок. Мне она тоже такой подарила, но я его запрятала подальше и призналась маме, что ни в жизни его не надену. Вычурные розы и желтоватая ткань совсем мне не нравились.

Схватившись за ветку рукой, я потянула её на себя. Несколько ягод предательски качнулись и осыпались на землю.

– Что упало, то не трожь, – предупредила бабуля. – Айда свою бери, да подём.

– Правильно говорить «пойдём», – поправила я баб Дусю, но та никак не отреагировала.

К речке мы спускались долго. Бабушка, сгорбившись, опиралась на бадог и тяжело дышала. Изредка она заправляла выбившиеся седые пряди обратно под платок. Баб Дуся всегда носила длинные смешные платья, больше похожие на ночнушки. Наверное, так удобнее. Конкретно эта, с маленькими ромашками, мне всегда очень нравилась.

Длинная чёлка постоянно лезла мне в глаза, но я не могла её поправить. Маленькая ягодка, как ни странно, занимала обе мои руки. Я спрятала её в одну ладонь и прикрыла второй. Выпрямила руки и несла как самое большое сокровище. Скоро мне это надоело. Мне показалось, что в кармане моих джинсов ей будет намного удобнее, но засомневалась. От бабушки моё смятение не укрылось.

– Положи в рот, – сказала она. – И загадай желание. Только не проглоти и не дай бох не раскуси, иначе не сбудется.

Слово «бох» бабушка всегда говорила с придыханием и сразу же трижды крестилась. Я за ней не повторяла, но она и не настаивала.

Не помню, что я тогда загадала, но точно что‑то очень важное для ребенка пяти лет. Мы медленно спускались к речке, а высокая зелёная трава сильно щекоталась. Возле срубленного дерево моё предплечье защипало.

– Ммм! – не выдержала я жгучей боли, но ягоду не выронила.

– Отцвела крапивушка, теперь больно жалица, – пояснила бабушка, но жалеть меня не стала.

Поэтому я решила не плакать. Ещё по пути я зацепилась за репей и убила трех комаров. Мне не нравились их укусы, но нравилось считать всех, кого успевала прихлопнуть.

Про ягоду не забывала ни на минуту. Мне не терпелось почувствовать её вкус, но бабушкин наказ меня постоянно останавливал. Тогда я решила придумать правила своей игры. Я часто так делала, чтобы помогать маме или слушать, как папа рассказывает про свою скучную рыбалку. Правила такие: не дослушаю – папа упадёт в бабушкин колодец и поранится. Если не помою за собой посуду – мама заболеет. С ягодой ситуация обстояла куда сложнее. Требовалось придумать по-настоящему серьёзную проблему. Поэтому я загадала: «Раскушу ягоду – бабушка умрёт».

Сама же вздрогнула от своей мысли, но менять правила нельзя. Так мы шли до самого берега реки: бабушка, останавливаясь через каждые два-три шага, и я угрюмо плелась с бабушкиной жизнью во рту.

– Зинка, чегось молчишь? Али желанье бережёшь? – успевала подсмеиваться бабуля.

Мы подошли к каменистому берегу, и я отогнала от себя большую муху.

– Украсть хочет, держи крепче, – подбадривала меня бабуля. – А теперь ещё раз вспомни, чегось загадала, и плюй в речку.

Прозрачная чистая вода текла себе и не замечала нас с бабушкой. На том берегу куковала кукушка. Баб Дуся прислушалась, и сразу повисло молчание.

Я подумала, что можно кинуть камень, чтобы привлечь внимание речки, но не стала. Папа в таких случаях называл меня разбойницей и смеялся. Его с нами не было, поэтому задумка отпала сама собой.

Ещё мне захотелось задать бабушке целую гору вопросов: как далеко плевать, по течению или против, насколько быстро это нужно сделать, но я не смела открыть рот. Оставалось вспомнить, чего я такого загадала, что всю дорогу несла во рту и молчала. Вспомнить так и не смогла, решила сделать умный вид, мол, сама всё знаю. Плюнула в реку и почувствовала, как на губах растёкся кислый терпкий сок. Раскусила ягоду.

И так мне обидно стало, что слёзы полились сами собой.

– Внученька, ну, не плачь, не плачь. У меня этой окаянной рябинушки ещё цельный сад! – старалась успокоить меня бабуля.

В этот раз я не стала её поправлять. Пусть говорит своими закадычными словами. Да и рассказать, что она теперь умрёт, язык не поворачивался. Мы молча пришли в дом, бабушка затопила печку и поставила на неё чайник. Вечером приехал папа.

– Чего глазища красные? Ревела, что ль? – спросил он и посмотрел на бабушку.

– Спать девонька хочет, спать. Вы поезжайте, а мне исть надо, – махнула бабушка на дверь, оторвала кусочек свежего хлеба и бросила в тарелку.

Сколько помню, она никогда не пользовалась ножом. Вот так отрывала «мякушку», бросала в тарелку, заливала молоком и ела большой деревяной ложкой.

– Если не будешь следить за зубами, тоже будешь так есть, – пояснил папа, когда мы вышли в сенцы.

Дома я не решилась рассказать родителям, что бабушка из-за меня умрёт. Мне не хотелось быть виноватой и стоять в углу. Тем более я не специально проиграла рябине.

Мама весь вечер ходила и спрашивала, что у меня случилось. Она даже достала из верхнего шкафа мои любимые конфеты, но я отказалась. Ближе к ночи, конечно, пожалела об этом, но решила, что это – моё наказание.

Игра в рябину быстро забылась. Наступил сентябрь и меня снова утром отводили в садик, а вечером забирали домой. К бабушке мы ездить перестали.

– Баб Дуся болеет, – объяснял папа, и мне этого хватало.

В соседний дом переехала семья с детьми моего возраста. Мы до ночи играли то у них во дворе, то у нас. Мне казалось, что бабушка скоро поправится, и мы снова будем к ней приезжать как раньше.

Время шло. Иногда я просыпалась рано утром с горьким привкусом на губах и не понимала, что происходит. Мне казалось, что я тоже заболела, но до февраля никому об этом не говорила.

– Заходи домой, – крикнул папа, когда мы играли с соседскими детьми в палисаднике.

– Ну, пап! – я постаралась надавить на жалость. – Мне совсем-совсем не холодно!

– Маму позвать? – папа сразу применил своё супероружие.

Пришлось заходить.

– Баб Дуся умерла, – сообщил он, как только я зашла домой.

Мне хотелось плакать, но слёзы застыли ледышками и царапали глаза изнутри. Я облизала губы и почувствовала давно забытый вкус. Терпко-кислый, вяжущий.

– Пап, прости, это я виновата, – наконец созналась я и разрыдалась.

Июньский ветер

Холмогорский ветер пронизывает до костей. Стою на пороге и вдыхаю запах дома. Когда я уехала поступать в университет, запах нашего дома изменился. Потом изменилась моя комната и постепенно превратилась в папин кабинет. Пахнет деревом, новым кондиционером для белья и кофе. Никто кроме меня не пьёт кофе, значит, скоро завтрак будет готов.

Из окна веранды наблюдаю, как сушатся на верёвке вещи. В большом городе такого не увидишь, разве что некоторые соседи размещают своё добро на балконе.

– Закрой дверь, не май месяц! – кричит мама из кухни, а я смеюсь.

Действительно, не май: уже середина июня. Но выражение от этого не теряет своего очарования, ведь его произносит мама.

Мама – капитан нашего семейного корабля. Она точно знает, кому и что нужно делать. Всё по полочкам, везде порядок. А если порядка нет, то его тут же требуется навести. Мы всегда плывём в правильную сторону и справляемся со всеми препятствиями благодаря маме.

Кот трётся о ноги.

– Неужто признал, пушистый? – спрашиваю кота так, будто он ответит.

Мотя всегда долго привыкает после моих долгих отсутствий. Сначала сторонится, присматривается, а потом подходит сам, как сейчас.

После двадцати лет жизни начинаешь ценить абсолютно обычные вещи: мамин голос, завтрак по утрам, ветер за окном. Только ты понимаешь, что они не совсем обычные. Когда уезжаешь из дома, только тогда осознаёшь, как важно возвращаться. А ещё оборачиваться, махать с переднего сиденья автомобиля и молиться на дорожку. Нет, не за себя. Чтобы вернуться и увидеть, что всё осталось, как было.

После двадцати пяти уже не стесняешься забегать в дом и первой обнимать маму. Расстраиваешься, когда замечаешь, что мама стала чуть ниже ростом. Целуешь отца в щёку, а тот смущено отворачивается. Ещё бы! Раньше ты себе не разрешала таких нежностей.

Родители с прошлой встречи ещё немного изменились. Сидят за столом, смотрят так, будто стараются на всю жизнь насмотреться.

– Ветрено сегодня, – говорит папа, чтобы хоть что‑то сказать.

Он в последнее время всегда говорит очевидные фразы. Папа – первый заместитель капитана-мамы. Он готов в любое время заменить её в бушующем море жизни. Именно от него зависит дисциплина на судне.

– А когда у нас бывало не ветрено? – тут же подхватывает мама.

Родители будто стараются заполнить тишину. Интересно, без меня тут… хотя, неважно, не хочу знать как тут без меня. Когда я приезжаю домой, то вижу, что пазл сложился. Все фигурные дырочки заполнены, и мы снова одна любящая семья.

На природу мы тоже едем все вместе. Ветер утих, и папа, сидя за рулём замечает:

– Душно, скоро дождь пойдёт.

– Ты смеёшься? Ну, какой дождь? На небе ни облачка, – всегда спорит с ним мама.

Она поправляет одну из своих причудливых кепочек и достаёт из пляжной сумки солнечные очки в знак протеста.

Но папа оказывается прав: как только мы приезжаем на озеро, расстилаем покрывало и готовимся искупаться, небо резко затягивает тучами.

– Я же говорил! – радуется папа, будто выиграл суперприз.

Он уже расстегнул рубаху и ловит редкие капли дождя, закрыв глаза. Мой взгляд останавливается на длиннющем шраме на его животе. Сразу же вспоминаются бессонные ночи, когда мы с мамой молились, а папа боролся за жизнь. Сначала никто не знал, что случилось, – мало ли какая болячка в таком возрасте? Потом обследования, жуткие боли, скорая помощь и проводки, которые врачи скорой помощи прицепляли к папе. А я чувствовала себя героиней глупой драмы. Той, что идёт по выходным по второму каналу. К настоящим живым людям не должна приезжать машина скорой помощи. К настоящему живому папе не должны цеплять проводки. Почему‑то лучше всего запомнились эти проводки и как мама сказала:

– Не переживай, справимся.

Я тогда ещё не знала, с чем придётся справляться. Не знала, что такое рак, химиотерапии и хриплые слова мамы-капитана в трубке: «папе плохо». Она чувствовала, что её больше некому заменить.

Когда остаёшься в неспокойном море один, даже голос меняется.

После сложной операции папа пришел в себя и сразу же позвонил нам. Сказал, что любит. Он никогда себе не позволял подобных слов – так воспитан. Но в тот день мы плакали от счастья все втроём: папа – в палате, а мы с мамой по ту сторону телефонной трубки. Мы чувствовали себя даже не семьёй, а настоящей командой.

Не могу посчитать, сколько всё это длилось. Наверное, в какой‑то степени оно длится до сих пор. Но точно вам скажу, что жить от химиотерапии до ремиссии – так себе удовольствие.

Пока я смотрела на папин шрам, дождь разошёлся не на шутку. Маме даже пришлось снять солнечные очки и собрать с земли покрывало. Мы все вместе сели в машину и молча смотрели, как вдали сверкают молнии. Кажется, мы вспоминаем об одном.

– Покупались, – весело подытоживает папа, и мы с мамой смеёмся.

– Дождь сейчас закончится, ещё подождём, – твёрдо заявляет мама.

– Не закончится, будет лить до вечера, посмотри, какое небо! – спорит папа.

Родители постоянно спорят по любому поводу. Особенно когда стараются предсказать погоду. В такие моменты мама смешно морщит лоб, а папа сжимает и разжимает сильные пальцы. А я, как в детстве, пялюсь на его единственную татуировку, которую он по глупости наколол на предплечье, когда служил в армии. Я чувствую себя компасом. Когда капитан-мама и её первый заместитель не могут договориться о правильном пути, они смотрят на меня.

– Десять минут, – говорит мама так уверенно, что я тут же ей верю.

Привычка верить маме вырабатывается не сразу, а жаль. Мамино учительское чутьё ещё ни разу не подводило. Особенно если дело касалось людей.

Дождь усиливается, а я вспоминаю, как меня бросил первый парень. В такой же летний день, когда ничего не предвещало беды, а небо оставалось безоблачным. Он сказал, что больше ничего не хочет, а я не нашлась, что ответить.

– Не переживай, с каждым разом будет проще. Через несколько лет ты посмеёшься над этой ситуацией, – сказала мама и кивнула головой на игральные кости.

Мы играли в нарды, и с тех пор я всегда играю в нарды, если мне нужно пережить важное, но не очень приятное событие.

Конечно, я тогда не поверила маме. Как можно забыть свою первую и единственную любовь? Почему каждый раз будет проще?

– Так случится ещё много раз? – спросила я маму, но не хотела слышать ответ.

– Скорее всего, да. Но это всего лишь опыт. В конце концов ты встретишь своего человека.

Прозвучало более чем убедительно.

– А как я узнаю? – удивилась я и перестала оплакивать свою первую любовь.

– Почувствуешь, – коротко заверила мама и больше не добавила ни слова.

И здесь мама оказалась права. Сердце разбивалось ещё много раз, но с каждым разом в груди щемило всё меньше. А когда я встретила того самого, своего человека, то сразу же почувствовала. Капитаном как мама я не стала, но место первого заместителя на новом корабле заняла с удовольствием.

– Мам, спасибо, – говорю я еле слышно и замечаю, что небо светлеет, а дождь почти закончился.

– Я же говорила! – передразнивает мама и смотрит на реакцию папы.

Папа глубоко вздыхает, но достойно принимает поражение. Мы достаём клеёнку и стелем поверх неё покрывало. И пока мы с мамой купаемся в озере, папа стоит на берегу.

Мы всего однажды летали всей семьёй на море, и после этого отец заявил:

– Я теперь знаю, что такое живая вода. В озеро после этого ни ногой.

Отчасти я его понимаю. Но мы с детства ездили по озёрам. Да и можно ли усидеть дома, когда вокруг край голубых озёр? Когда начинались каникулы, мы с друзьями втайне от родителей сбегали на Линёво. Всего пятнадцать минут на мотоцикле со старшеклассником, и вы на берегу красивейшего водоёма. По всему периметру раскидистые берёзы, вода в самом начале лета ещё прозрачная, но прохладная. Хотя, кого это останавливало?

В институте мы чаще выбирались на Парное озеро – дорога туда раза в три длиннее, чем на Линёво. Зато можно поставить палатку, остаться на ночь и слушать звуки небольших волн, разбивающихся о камни. «Неплохая замена морю», – соглашался папа и совсем редко купался только в этом огромном и холодном озере.

Несколько лет назад на берегу озера появился деревянный маяк. Отец сказал, что нужно съездить и посмотреть на него. Я приехала к родителям в начале лета, и мы поехали смотреть. Огромный деревянный маяк, будто открыл рот и приглашал нас войти. Длинная винтовая лестница кружила голову и заставляла периодически останавливаться, чтобы перевести дух.

– Непростой маяк! – сказал папа и поднялся ещё на несколько ступенек.

У каждого места своя энергетика. И если говорить о маяке, то там неспокойно. Ветер завыл так, что захотелось заткнуть уши. Я бы сказала, закрыть душу и никого в неё не пускать. Укутаться в тёплый плед и вернуться домой. В необычном месте веяло одиночеством.

– Надо было шапки брать! – тяжело дышала мама и всё равно старалась разговаривать с нами.

Ей подъём дался труднее всех.

– Какие шапки летом? – хохотнул папа и схватился за перила от очередного порыва ветра.

Я прислушалась. Сшибающий с ног июньский ветер будто пытался рассказать мне что‑то важное. Кажется, он тосковал по дому. Выл от одиночества и пытался достучаться хоть до одного сердца. Ветер кричал, а его никто не слышал. Некоторые и вовсе убегали, заслышав его зов, другие закрывали уши руками. Я не закрыла и поняла. Возможно, каждый слышал то, что хотел слышать. То, что чувствовал, стоя на маяке.

– Я с тобой, – прошептала я так тихо, что кроме ветра никто не услышал.

На несколько минут ветер стих. Мама отдышалась, а папа несколько минут молча смотрел вдаль. Каждый мысленно рассказывал ветру что‑то своё. Настало его время слушать истории. Возможно подобное происходит на всех маяках в мире. Но я пока была только на одном.

Ходят слухи, что люди приезжают на маяк как на исповедь. Мне хочется верить этим слухам, ведь это значит, что ветер в такие моменты не одинок. Мало кто любит слушать чужие истории. Зато многие любят рассказывать свои. Лучше, чем ничего, правда ведь, ветер?

Когда устаёшь от высоты и разговоров, самое время сходить в поход.

Для этого идеально подойдёт Круглое озеро. Оно расположено в кратере давно потухшего вулкана. Неплохо звучит, правда же? Пятнадцать минут в крутую горку, а потом вниз. Но если задержаться наверху, можно увидеть самый настоящий тектонический разлом. Узнать его проще простого: в том месте вода тёмно-фиолетового цвета. Мы часто ездили туда с родителями. Мама тут же обмазывалась грязью, уверяя, что она лечебная. Но, на самом деле, все в округе знают, что так и есть. Поэтому мы всей семьёй, измазанные в грязи, жарили шашлыки и гуляли по берегу.

Если повернуться к озеру лицом и пройти по левому берегу, можно обнаружить небольшой водопад. О нём знают только местные. Звук падающей воды не слышен с берега. Дойти до нужного поворота, пролезть в небольшое ущелье – и ты на верхней точке водопада. Вода в отличие от ветра не разговаривает, она молча падает и разбивается. Падает и разбивается. Внутри себя каждый раз я падаю вместе с ней. Не люблю водопады и не люблю падать. Но место определённо необычное, с этим не поспоришь.

Раньше мы ездили на Круглое озеро каждый год, но однажды мы приехали по традиции к горе, припарковали машину и подошли к тропинке, ведущей вверх. Мы прошли несколько метров, и мама остановилась.

– Я не смогу подняться, – задыхаясь, сказал она.

Астма ничем не отличается от рака – жить приходится от приступа до приступа. Сколько помню, мама всегда пользовалась аэрозолем для ингаляций. Синий пластиковый корпус с крышечкой, внутри баллончик. Задыхаешься – брызгаешь и вдыхаешь. Нервничаешь – брызгаешь и вдыхаешь.

«Мама, дыши», – мысленно прошу я в такие моменты. Это уже происходит по привычке, но сердце всё равно каждый раз ёкает.

Домой после поездок на природу мы приезжаем уставшие, но счастливые. Мама находит в себе силы нажарить чебуреков, а папа надолго уходит в свои мысли. И если весь день мы не могли наговориться, то теперь с удовольствием молчим. Мы привыкли быть одной картиной, без потерянных кусочков. Кот запрыгивает на диван и ложится рядом. Пахнет жареным тестом и свежей зеленью.

– Лучок молодой, укропчик, салатик, – перечисляет мама свои огородные достижения.

Я стараюсь не думать, что завтра мне придётся уехать. Я стараюсь не думать, но думаю. Так и случается: не успеваю моргнуть, как оказываюсь возле машины. Наступило утро, впереди долгая дорога.

Маму обнимаю первой – так повелось. Она много говорит и сдерживает слёзы. Я тоже сдерживаю, но молчу. Когда обнимаю папу, слава сами вырываются:

– Береги себя. И маму.

Наверное, этих слов всегда достаточно, чтобы вырвать один кусочек пазла из общей картины. Сказать о том, о чём в нашей семье не принято говорить. Я сажусь в машину и в зеркало заднего вида вижу, как родители мне машут. Машут до тех пор, пока не исчезают из вида. Я больше не сдерживаю слёзы.

Буквы «Холмогорское» остаются позади, в том маленьком мире, где живут мама и папа.

Я еду и ещё не подозреваю, что в следующий свой приезд кот не потрётся о мои ноги. Мне захочется уехать на водопад и ухнуть вниз ледяным потоком. Но, наверное, все водопады в Сибири в феврале замерзают. Мне будет некуда упасть, поэтому придётся сделать вид, что я в порядке. И я сделаю этот вид.

Не люблю водопады и когда теряются кусочки пазла.

Картинка уютного домика разрушится, и потребуется некоторое время, чтобы снова её собрать. Я ещё много чего не знаю. Но знать заранее не обязательно, главное, чувствовать, что тебя ждут. Возвращаться домой для меня сравнимо с плаваньем в любую погоду. Плыть на маяк, не опасаясь опасностей. Пока в маленьком селе в окнах моего уютного домика горит свет, я плыву.

Опускаю стекло и чувствую, как ветер пронизывает насквозь. В голове звучат слова матери: «Закрой, не май месяц». Или это ветер донёс воспоминания? Я поднимаю стекло. Холмогорские ветра всегда заставляют чувствовать холод. Но пока ты чувствуешь – ты живёшь.

И я чувствую, что еду не своей дорогой. Я резко разворачиваю машину и направляюсь в сторону Большого озера – на маяк. Я не тороплюсь возвращаться в огромный город, к которому за столько лет так и не привыкла. Город, состоящий из квартир с пустыми глазницами. В квартирах живут люди с такими же пустыми лицами. Я боюсь стать такой же пустой.

Дорога до маяка проносится незаметно. Я впервые приезжаю сюда одна. Бегом поднимаюсь по винтовой лестнице, лёгкие горят. Но я никак не могу понять, почему должна покидать свой корабль? Ведь я не трус, я компас. Почему нужно покидать место, где ты чувствуешь себя целой?

– Я не трус! – первое, что говорю вслух, стоя на маяке.

– Трус, – приносит ветер только одну половину моей фразы.

Моё подсознание играет со мной злые шутки и отзывается эхом.

– Почемууу? – кричу я и не слышу собственный крик.

Ветер воет. Мы перекрикиваем друг друга. Ветер побеждает.

Я ещё долго кричу разные слова, до тех пор, пока не начинаю их слышать. Когда ветер, наконец, замолкает, мы стоим молча. Мы смотрим на воду и представляем, какие чудовища прячутся в глубине озера. А какие чудовища рыскают в глубине подсознания?

Волны разбиваются о берег и напоминают банальную истину: если долго смотреть на озеро и ждать появления чудовищ, то рано или поздно они появятся.

Я медленно спускаюсь по винтовой лестнице вниз. Сажусь в машину и еду в большой город, оставляя два маяка позади. Один маяк на Большом озере, второй маяк с занавесками на окнах. Занавески сшила капитан-мама. Первый заместитель капитана в этот момент сидел рядом и смотрел передачу про путешествия и огромных рыб.

На самом деле неважно, что они делают. Главное, что каждый день я помню одно: маяк на прежнем месте, и я могу до него добраться.

Когда я стою посреди шумного города, а мимо проносятся машины, мне кажется, что я нахожусь не на своём месте. Я не понимаю, куда плыву и плыву ли вообще?

Но иногда мои мысли прерываются, и до меня долетает холодный июньский ветер. В такие моменты я точно знаю, что это всего лишь очередная весточка из дома.

Фантастический переполох

Ёлку сначала нужно вытащить из подполья. Занятие не из лёгких: ёлка орёт и брыкается, цепляется ветками за досточки и ступеньки:

– Оставьте меня в покое! Лежала весь год, ещё полежу! Дерево в депрессии, вы не видите? Убери лапы, не трогай. И зверюгу придержите! Он живого места на мне не оставит!

Зверюга косится то на ёлку, то на меня, зевает и падает на бок, вытягивая все шесть лап, розовые складки растекаются по ламинату, маленький поросячий хвостик перестаёт вилять. Он знает, что с ёлкой поиграет чуть позже, а потом по квартире заботливо разнесёт: в каждый угол по иголочке, не забыть на подоконник и под ковёр. Вот, вроде бы всё в иголках, можно дальше праздновать. Осталось найти самый пыльный угол и завалиться туда.

– Я сейчас в гараж на пять минут и приду вам помогать, – отдышавшись говорит папа.

Знаем мы его «пять минут». Каждый год папа достаёт ёлку, плотно укутанную в целлофан, и уходит на пять минут в гараж, чтобы вернуться к вечеру, поправить две игрушки на густой ветке, поворчать, что гирлянды без него не так повесили, вздохнуть и сесть в кресло с уставшим видом. Ну, а что? Вроде как помог, придраться не к чему. И плевать, что ёлка орёт, пока мы её наряжаем, швыряет игрушки, раскидывает гирлянды по углам, горланит «Сектор газа» и всякое похуже. Зато при папе становится паинькой, мол, красивая и спокойная. А чего руки у нас с мамой ободраны – не знает, не при делах.

Свинокот в свою очередь не ворчит, смотрит то на ёлку, то на меня своими глазами-блюдцами, мол, когда праздник, хрмяу? А я глажу его по спинке и говорю:

– Завтра, Мотя, завтра, потерпи. Сейчас мама подарки поставит под ёлку и готово.

Слово «подарки» на Мотю действует волшебным образом: он весь приободряется, уши торчком, крючок оживает, глазки блестят. Со мной внутри происходит то же самое. Просто я не показываю.

Мама весь следующий день готовит салаты, бутерброды, смешную рыбу и остальное, всего и не перечесть, стол на троих человек, а еды на роту солдат. Мама всегда хотела большую семью, вот теперь отыгрывается на папе, да на мне. Все праздники едим в три горла, а потом с животами мучаемся. Зато вкусно! Ничего, мама, когда‑нибудь будет у нас большая семья, дай только подрасту.

На кухне телевизор трещит шутками из старых фильмов, тёрка бегает за морковкой, кастрюли меняются местами и выбирают место потеплее. Болгарский перец дерётся с брокколи за место в тарелке. Мама не отрывается от телевизора и всем видом показывает, как тяжело ей даётся новогодний ужин.

– Я в гараж, приду через пять… – Папа не справляется с задачей «не злить маму». Сейчас начнётся.

– Знаю я твои пять минут! Я что тут одна должна впахивать как проклятая? Мне одной это всё надо? Ни от кого помощи в этом доме не дождёшься! – Вижу, как посуда выбегает в коридор и прячется по шкафам. Телевизор утешающе шипит. Он всегда так успокаивает маму.

– А я‑то что? Я пыль протираю! – кричу в оправдание. Но это уже мало кого интересует, папа молча закрывает дверь и уходит в гараж.

Не переживайте, это у нас каждый год так. У всех ведь свои новогодние традиции? Просто у нас такая. Но у нас и хороших много.

Мама заканчивает с кулинарным шоу, скатерть нехотя расстилается и не даёт себя поправить, дёргается до тех пор, пока все не сядут за стол. Мотя устраивается на подлокотнике кресла, подёргивает маленькими лапками, вроде как все в сборе. Папа обиженный, зато мама порхает и раскладывает всем салатики, курочку, рулетики:

– Накладывайте, я же готовила, старалась, всё попробуйте!

Никто не знает, что готовила мама, но стол начинает оживать: тарелки приходят в движение, вилки цепляют бок тёплой курочки, а нож поскальзывается на тарелке с соленьями и падает на пол. Замирает, не шевелится, всей семьёй с удовольствием следим за ним.

– О, гости придут! – Мама верит в связь упавших столовых приборов и гостей, мы её не переубеждаем.

– Никто к вам не придёт! – Вставляет свои пять копеек ёлка. – Ты же готовить не умеешь, мужа пилишь, ребёнку плейстейшен обещала, а в итоге купила не пойми что! Да тебя посуда боится, не видишь, что ли?

– Ещё слово, и в дурку тебя сдам, – не выдерживает папа.

– Давно пора, там хоть свинячьего кота нет. Зачем люди заводят животных? А я вам скажу: чтобы их хоть кто‑то любил! Наивные! – Ёлка трясётся, с веточек падают иголки.

Мотя подходит к ёлке, без предупреждения начинает грызть ветку.

– Не трогай меня! Вы ослепли? Он меня сожрёт! Люди добрые, спасите! Помо-гии-тее!

– Так и знал, живую надо брать, искусственные ещё неделю из депрессии выходят после подполья. – Папа с хлопком открывает шампанское, зажимает горлышко пальцем и брызгает на ёлку.

– А я тебе говорила! – мама произносит любимую фразу и, наконец, улыбается.

Бой курантов, Мотя в ёлочных иголках и шампанском, папа с мамой обнимаются, сразу понятно – праздник! Без праздника они не обнимаются.

А ёлка оказалась не права – плейстейшен мне всё‑таки подарили.

Ешка, иди сюда

Последнее, что я помню – как она меня целует. После этого я отключаюсь и больше ничего не вижу. Хотя ещё утром всё было в порядке: мы пили кофе, она смеялась над моими шутками, за окном лаяла собака.

– А что если я заведу собаку? – спросила она, и меня покоробило.

«Я заведу». Никаких мы, никаких нас. Мне всегда хотелось стать частью её мира, но как всегда у меня это не получилось.

– Маш, ну зачем тебе собака? У тебя есть я, – принялся отговаривать её то ли в шутку, то ли всерьёз.

Она только закатила глаза, допила залпом остатки кофе и вышла на балкон. Она всегда выходила на балкон, когда злилась. Вот и сейчас вышла.

– Маш? – крикнул я, но слова остались без ответа. Слова продолжили ползать по кухне как слепые котята, она их тоже не слышала и не видела.

Я никак не мог подойти и обнять Машу сзади, хотя очень этого хотел. Я вообще не мог пошевелиться без её разрешения. В такие минуты я чувствовал себя безвольной марионеткой. Мне приходилось бороться со своими чувствами. Я скрипел зубами и ненавидел себя. Пока она снова не подходила ко мне.

– Ладно, пойдём, прогуляемся, – как ни в чём не бывало позвала она.

Мы никогда не спорили, не ругались, не срывали друг на друге злость. Маша успокаивалась на балконе, а я тут, на кухонном стуле.

– Я тебе погладила футболки. Красную или синюю? – крикнула она из спальни, и внутри у меня потеплело.

– Синюю, – ответил я, и так захотелось посмотреть ей прямо в глаза.

Маша зашла в кухню. В руках она держала вешалку с красным поло. Внутри похолодело, а желание гулять и вовсе пропало. Но когда мои желания её касались?

– Тебе в этой лучше, – кинула она мне и быстро отвела взгляд.

Иногда мне казалось, что она делает это всё мне назло. Но я постарался улыбнуться. Она постаралась улыбнуться в ответ. Погладила же. И одеться помогла. И разве есть разница, какой цвет? Главное же забота.

Мы спустились на улицу, я потянулся, чтобы взять Машу за руку. Она тут же засунула руки в карманы ветровки. Она даже не представляла, как я ненавидел эти её ветровки и карманы.

– Тепло же! – не выдержал я.

– Да откуда тебе знать как мне? – в ответ не выдержала она.

Нет, мы не ругались. Мы выясняли как ей в данный момент. Так я себе объяснил ситуацию и понял, что говорить сейчас бесполезно. Маша только открыла рот для очередного замечания, но её прервал телефонный звонок.

– Это Ирка, – буркнула она, будто оправдываясь.

Я только пожал плечами. Они часто трепались с Иркой и в свой мир меня особо не посвящали. Машка постоянно твердила, что подруга её не понимает, а Ирка, судя по всему, старалась успокоить и переубедить Машку.

– Алло! Я не могу сейчас. Мы с Ешкой гуляем, я ему всю неделю обещала, – раздражённо объясняла она в трубку.

– С Егором, – тут же шёпотом поправил я.

Как же это бесило. Почему она не могла называть меня нормальным именем, без этих кличек? Я же не собака, в конце концов. «А что если я заведу собаку», – пронеслась в голове её утренняя фраза. «Вместо тебя», – мысленно добавил я.

Маша, наверное, заметила, как изменилось моё выражение лица, и одарила меня своим фирменным взглядом, который вопрошал: «Ещё чего?»

Ничего. Правда, ничего. Я прекрасно знал, почему у нас всё так. Она прыгнула из одних отношений в другие. Машка всё ещё любила его, как ей можно что‑то предъявлять? Рома оставил её почти год назад, перед самым днём рождения. Не пришёл с цветами, крутым подарком, чего уж там, он совсем не пришёл. Зато пришёл я в компании наших общих друзей. С этого момента жизнь разделилась на «до» и «после».

Признаться честно, я вообще ничего не помню до нашего с Машей первого поцелуя. Будто жизни и вовсе не существовало. Зато, как только она коснулась меня губами, всё заиграло яркими цветами.

– Эй, да он сейчас тебя съест! – крикнул один из наших знакомых, войдя в кухню.

Остальные заржали. Теперь все за столом знали, что мы с Машкой поцеловались. Ну и пусть. Да, мы абсолютно ничего друг о друге не узнали. А зачем? Иногда лишняя информация усложняет жизнь. Тем более, целоваться на кухне с практически незнакомым человеком мне никто не запрещал.

Заплаканная Машка изо всех сил делала счастливый вид. Я уже тогда понимал, что всё не так.

Мы вернулись за стол и больше не целовались. Наверное, Машка стеснялась. Так я себя успокаивал. Когда все разошлись, я просто остался ночевать у неё. На диване, само собой. Перед сном она подошла и снова меня поцеловала. Мне показалось, я никогда в жизни не спал так крепко. После этой ночи мы стали жить вместе.

Я постоянно чувствовал присутствие другого мужчины. По четвергам Машка включала мелодраму и просила налить ей бокал вина. Конечно же, я знал, что она снова укутается в его флисовую безразмерную рубашку. Маша думала, я ни о чём не догадывался. Но я слышал, как она плакала и как перелистывала страницы альбома. Их с Ромой альбома.

Когда я спросил, почему у нас нет ни одной фотографии, она обиделась. Больше я ничего не спрашивал.

– Маш, он ушёл, не надо, – как‑то вечером я решил прекратить этот парад мазохизма.

Она не дала себя обнять. Наоборот, посмотрела так, будто это я сошёл с ума.

– Да что с тобой не так, Ешка? Зачем ты пришёл? Думаешь, всё про меня знаешь? – в тот вечер она сорвалась.

– Егор, – поправил я Машу и ушёл спать на свой диван.

Да, я так никуда с того дивана и не переместился. Маша продолжала держать меня рядом, но ближе не подпускала. Ничего, кроме жарких поцелуев перед сном и утреннего быстрого «чмок» в губы.

Я понимал, что с ней происходит и одновременно не понимал, что мне делать.

– Я люблю тебя, Маша, – сказал я на той самой прогулке после разговора с Иркой.

Казалось, весь мир вокруг нас остановился: городской шум затих, птицы перестали петь.

– Что? Ты не можешь, – прикрикнула на меня Маша как на собачонка. – Не надо. Не надо меня любить. Забудь.

Команда не сработала. Заведи собаку, милая. Со мной так не получится.

– Маш, ты не дослушала, – попытался я снова к ней обратиться, но она достала руки из карманов и взяла мои пальцы в свои.

– Ты не можешь меня любить, – повторила она, а в её глазах я увидел самый настоящий ужас. – Не можешь. Это ошибка, это точно ошибка.

– Но люблю, – спокойно повторил я, когда Маша уже вовсю плакала.

Она всё ещё думала, что я не догадывался о её бывшем Роме. Об этой дурацкой флисовой рубашке, мелодрамах и переписках, которые она листала перед сном. Само собой, их с Ромой переписках. Маша не догадывалась, что я давно знаю, что подарком на день рождения был именно я. Друзья решили таким образом помочь ей забыть Рому. Заткнуть с моей помощью дыру в Машкином прошлом. Получилось? Не думаю.

– Ешка, иди сюда, – попросила Маша, когда я отпустил её руки и сделал шаг назад.

Я знаю, что Машка хотела меня поцеловать. Она всегда меня целовала, когда назревал особенно острый конфликт. Но сегодня я не слушался и не подходил.

Как можно слушаться человека, который не в силах совладать ни со своими эмоциями, ни с волосами. Машкины тёмные волосы растрепались на ветру и она выглядела особенно жалко.

– Ешка, – позвала Машка и взглянула на меня с притворной теплотой.

– Я – Егор! – уже громче отозвался я и посмотрел на пустой переулок, куда прямо сейчас мог рвануть. Я знал, что Машка меня не догонит. Только вздохнёт с облегчением.

Она достала телефон и быстро набрала номер.

– Алло, Ирка, это я. Нет, не передумала. Срочно позвони в технический центр и спроси команду для модели Е‑370. Он не понимает моих слов. Мне надо его выключить.

Ирка попыталась подбросить пару идей, но Маша повысила голос:

– Конечно, я попыталась его поцеловать, чтобы он выключился! Не подходит, звони в центр, где покупали, на тебя же договор?

Выключить, значит, захотела? Сначала выключить, а потом новенького А‑400 попросит. Они всегда так делают. Завтра я скину все наши общие фотографии на флешку, и мы навсегда расстанемся. А потом Машка влюбится в другого. И я влюблюсь. Ромку она забудет через пару-тройку моделей. Гарантия год. Что будет через этот несчастный год, всем плевать.

Но пока мы оба в растрепанных чувствах стоим посреди улицы, я впервые решаюсь сам её поцеловать. Я никогда никого не целовал первым – не положено. К моему удивлению, Машка не отстраняется, отвечает на поцелуй, её зрачки расширяются. Я вижу, как она смотрит на меня совсем другими глазами. Кажется, получилось! Она влюбилась.

От этой новости у меня внутри всё нагревается. И Машка вскрикивает, будто обжигается о мои губы. А может, и правда обжигается. Ведь у меня изо рта идёт пар, и я точно понимаю – моя операционная защита не вывезла такой нагрузки. Нарушение алгоритмов часто вызывают поломки. Они просто обязаны включать блокировку на проявление чувств к партнёру, иначе чем мы будем отличаться от людей?

– Ешка, не оставляй меня! – кричит Машка, но звук её голоса всё дальше.

Замкнутая

Я очень много ем. Вот огромная сковородка, в ней макароны по-флотски. Кетчуп с майонезом обязательно перемешать, так вкуснее. Рядом кружка с киселём: сладким и тягучим. Но это не весь десерт, их у меня на выбор аж несколько штук: чизкейк ванильный, слоёный рулетик с маком и моя самая любимая пироженка-картошка в виде клубнички.

– Глянь, жопу какую отрастила, кто тебя такую полюбит? – высказалась Зоя Павловна в свой прошлый приезд.

Я так и не привыкла называть её мамой. Она меня с четырнадцати лет растила, когда я ещё могла похвастать длиннющими худыми ногами, шевелюрой до поясницы, красивым лицом и выразительными скулами. Да, когда‑то я была ого-го, не то что сейчас.

Зоя Павловна – сестра моей родной матери. Когда маму забрали в больницу, я даже не напряглась особо. Да и все вокруг говорили: «обойдётся». Вот только не обошлось ни фига. Так и доверяй людям. Несколько недель родственники передавали меня из семьи в семью.

«Не переживай, мы о тебе позаботимся» – ещё одна регулярная ложь. Когда каждый наигранно качает головой и практически не касаясь гладит тебя по голове, чувствуешь себя шавкой на передержке.

Маленькая, невзрачная собачонка. Только не лаяла, всё держала в себе. А что толку воздух сотрясать? Причины передавать меня из семьи в семью громоздились одна на другую. Я научилась собирать свой рюкзак с вещами быстрее, чем слышала очередной повод вытурить меня из дома.

– Юленька, ты же понимаешь, у нас ещё двое детей, мы тебе не сможем дать всё необходимое, – оправдывалась тётя Оля. – Да и до школы тебе ездить аж сорок минут на автобусе! Зимой ноги отморозишь, придатки застудишь. У тебя же вроде дядя недалеко живёт? Юль, ты меня слышишь?

Конечно, я всё слышала. И рюкзак собрала несколько дней назад, когда подслушала разговор тёти Оли и её телефонной подруги. Дети жалуются, что приходится ютиться вдвоём в одной комнате, да и отпуск не за горами. А одну меня не оставишь – мало ли чего.

Дядь Паша забрал меня к себе с превеликим удовольствием. Он жил один в маленькой неуютной студии, но мне выбирать не приходилось. Холодильник ночью гудел и ворчал, лампочки постоянно перегорали, а вода текла из крана еле тёплая. Спала я на синем надувном матрасе с кучей дырок, которые дядь Паша наспех заклеил скотчем, когда узнал, что я переезжаю к нему. За ночь матрас сдувался, и я просыпалась на твёрдом полу.

Документы на опеку оформлять не торопились, благо, соответствующие знакомые в нужном месте имелись. Я в это дело не лезла, да и вообще боялась пошевелиться, чтобы меня и отсюда не выгнали.

– Спишь? – спросил дядь Паша как‑то ночью.

Я слышала, как он ввалился в квартиру с очередных посиделок после работы. Притвориться спящей – лучшее, что мне пришло в голову. Когда я почувствовала холодные пальцы под пижамой, у меня перехватило дыхание. Казалось, склизкая медуза не спеша изучала всё моё тело. Пробежалась по коленям, замерла между ног, скользнула по животу и сжала грудь. Хотелось кричать, бежать, плакать. Но я сделала единственное, что смогла – сжалась в комок и начала считать.

Матрас под весом дяди сдулся ещё быстрее. Уснуть не получилось, поэтому я просто лежала с закрытыми глазами и ждала, пока всё закончится. На двадцать одной тысяче шестьсот дядь Паша заворочался, а медуза отпустила мою грудь. На двадцати трёх тысячах я подскочила и побежала в ванную. Закрывшись на замок, трясущимися руками нашла в телефоне номер Зои Павловны и позвонила. Рассказывать пришлось шёпотом, но казалось, женщина поняла всё с первого слова.

– Поживёшь немного у нас, потом придумаем что‑нибудь, – слегка картавила она и каждую неделю произносила одну и ту же фразу.

«У нас» – это она имела в виду себя и кота Маркиза. С ним мы за четыре года так и не нашли общий язык. Маркиз – лысое исчадие ада. Он драл в моей комнате обои, гадил в тапки и всячески выказывал недовольство по поводу моего здесь нахождения. В отместку я кормила его варёной рыбой вместо корма. Кот недовольно зыркал на меня жёлтыми глазами и угрожающе шипел.

– Не советую, – вслух предупреждала я уродца и замахивалась новенькой тапочкой.

Кот не отрываясь смотрел на меня и шевелил морщинистыми ушами. Так он предупреждал, что готов к войне. Нажаловаться на Маркиза его хозяйке – идея провальная, приходилось выкручиваться самой. Я не ждала защиты, только изредка представляла, что однажды придёт папа и заберёт меня к себе. Но он, конечно же, не приходил.

Я смотрела на себя в идеально чистое зеркало в прихожей и представляла, как выглядит отец. Вспоминать его не приходилось, он бросил нас раньше, чем я успела появиться на свет. А единственное наследство, которое от него досталось – густые волосы и выразительные скулы.

С друзьями в школе не складывалось – девчонки завидовали моей внешности, а парни постарше пытались затащить в постель. Но я нашла спасение – чебуреки Зои Павловны. Кстати, не только чебуреки, но и пирожки с капустой, картошкой, яйцом, а также вареники, пельмени, пышки, пончики и прочие вкусности, которыми ежедневно баловала меня тётка.

– Не реви, иди лучше ужинать. Наполеон по новому рецепту сделала, пробовать надо, – командовала Зоя Павловна, и мы вместе съедали добрую половину торта за один присест.

Тётю Зою язык не поворачивался назвать хрупкой женщиной. Со своей изжелта-русой карешечкой и десятком крупных колец на пухлых пальчиках она не шла, а плыла по воздуху. Двигалась Зоя Павловна быстрее, чем все знакомые мне люди. В её теле, казалось, спрятались сотни маленьких моторчиков.

– Ты Маркиза кормила? – каждый вечер спрашивала тётя и отодвигала от меня тарелку с едой.

Кот, как назло, жалобно мявкал и крутился в ногах, намекая на свой пустой желудок.

– Я тебя что, о многом прошу? Убирайся в своей комнате и корми котика! – ревела Зоя Павловна и выгоняла меня из-за стола.

Все выходные, пока она смотрела сериалы по телевизору, я не выходила из своей комнаты. А раз тётка больше доверяла своему котику, чем мне, – я устраивала бойкот и отказывалась есть и ходить в туалет. И если по второму пункту бойкот заканчивался часа через четыре, то по первому продолжался несколько дней. Потом я понимала, что тётке на самом деле плевать, ужинаю я или вовсе сбежала из дома с гастролирующим цирком.

Вот только из фокусов я знала разве что исчезновение еды из холодильника. После длительной голодовки я буквально опустошала полки с едой. Зоя Павловна якобы не замечала, что целая тарелка пирожков съедена, а две банки варенья исчезли без следа. На моё здоровье ей было категорически наплевать, поэтому резкий набор веса она предпочла не заметить.

Я поняла, что произошло страшное, когда впервые услышала обзывательство в школе: «Юлька-булка!» Забавно, но сразу не сообразила, что оно адресовано мне. А когда сообразила, лишние килограммы уже прочно закрепились на моей физиономии. Вместо борьбы я выбрала смирение и принялась старым проверенным способом заедать стресс. Жареная картошка с мясом, лазанья, пирог с вишней – все эти блюда я научилась готовить сама. После одиннадцатого класса кулинарные умения мне очень пригодились, ведь тётка при первой же возможности намекнула мне на переезд.

Подработка, учёба, съёмная квартира, отсутствие личной жизни – в общем‑то, всё как у людей. Но когда Зоя Павловна на прошлой неделе приехала и высказалась про мою жопу – мир тут же перевернулся. Я перестала быть невидимкой, а следовательно, и мои лишние килограммы.

Серьёзные проблемы требовали серьёзных решений. Пришлось купить этот новомодный замок на холодильник. Устанавливаешь таймер, защёлкиваешь и можешь открывать дверку только на три минуты за весь день. Циферблат на замке предательски отсчитывает секунды, а ты выбираешь только нужные тебе продукты. Умный сортировщик идёт в комплекте, рассчитывает вес и калории, блокирует вредную пищу, подсвечивая разным цветом нужные комбинации.

– Совсем с ума сошла? – высказалась Зоя Павловна в следующий свой приезд. – Мне тоже такое надо!

В глазах женщины читался восторг, а лицо лучилось мечтами о лучшей жизни. Но замок на холодильнике только казался хорошим решением. Через два дня настроение у меня резко ухудшилось, я даже попыталась сорвать дурацкую штуковину, но и тут разработчики всё продумали. Психуй хоть сколько – толку ноль. Три минуты в день и ограниченный выбор продуктов – всё, что у тебя есть в этой жизни. И вот тогда я начала спать всё свободное от работы время.

Когда часы сна показали мне красный индикатор, а на дисплее высветилось уведомление: «Вы спите более двенадцати часов в день уже десятые сутки», я испугалась. Так ведь недолго и всю жизнь проспать!

Решение пришло не сразу, но кодовый замок на кровать оказался мне просто необходим. Завела на восемь часов в сутки и закрепила под матрасом. Потом приехала специальная служба и завершила установку новомодного «Слипера». Встроенный будильник и индикатор слежения за положением тела и фазами сна. Звучало как сказка! На деле всё оказалось не так радужно: после восьми часов сна «Слипер» включал тонкую сетку тока, заставляющую подорваться с кровати. С каждой минутой сила тока увеличивалась, а диван превращался в устройство для пыток.

Смотреть сериалы приходилось в кресле, перекусы чипсами мне только снились, кока-кола исчезла из меню. Так я перестала смотреть телевизор и бесконечно листать социальные сети.

– Не хочешь сегодня сходить выпить? – через месяц моей жизни с замками предложил Валерка из соседнего кабинета.

«В принципе, один раз за месяц можно выпить пива с симпатичным коллегой. Ничего страшного не случится», – уговаривала себя я примерно секунды три с половиной, после чего согласилась.

Одним бокалом пива, конечно, не ограничилось. Потом бармен принёс шоты с ред буллом, егермейстером, текилой…

Сначала мы много разговаривали, потом танцевали, через полтора часа уже сидели и обнимались. Я с удовольствием запускала руки под его чёрную толстовку и прикасалась к сильным напряжённым рукам. Чуть позже я нащупала напряжение не только в мышцах рук.

– А ты мне давно понравилась, как только я к вам устроился, – признался довольно пьяный Валерка.

Он зачесал рукой волосы назад и едва коснулся губами моей щеки. Я же вцепилась в него как хищное животное.

– Ого, да ты горячая штучка, – хохотнул Валерка и чуть прикусил мою нижнюю губу. – Ты даже не представляешь, как я о тебе мечтал.

И даже если он сказал это ради разового «переспать по пьяни», я с радостью купилась. Пятничный вечер, классный мужчина и кровать с электрошокером – что ещё нужно для счастья? Перед сном браслет зафиксировал физическую активность и повышенный пульс на кровати, поэтому не пускал ток. А вот утром будильник не сработал, и я подорвалась от довольно сильного разряда. Валерка при этом даже не дёрнулся. Видимо, ток сработал только в мою сторону.

Что ж, пришлось принять душ и готовить завтрак. Браслет напомнил об утренней зарядке и обещал порцию наказания за неисполнение. Я в который раз за утро пожалела, что установила расширенный тариф. Набрала номер поддержки и уже приготовилась вывалить на них все свои претензии, но вежливый голос оператора опередил меня:

– Если вы хотите отменить подписку, нажмите один. Если вы хотите продлить подписку ещё на месяц, нажмите два. Если вы хотите пересмотреть условия подписки, нажмите три.

– Отменить на один день, – я чётко проговорила каждое слово и терпеливо продолжила ждать реакцию вежливого голоса.

– Если вы хотите пересмотреть условия подписки, нажмите три, – повторил голос, и в трубке включилась зажигательная музыка.

Нажала три. Еле успела снять со сковородки яичницу. Фух, чуть не сгорела. А то пришлось бы жертвовать пятнадцатью секундами холодильника и штрафом на лишнюю порцию. Вводить в программу ещё одного жильца я не торопилась, близость по пьяни – не повод прописываться в чужом холодильнике.

– Пересмотреть условия вашей подписки невозможно, вы выбрали вип-подписку, которую невозможно отменить или остановить. Если у вас случились непредвиденные проблемы со здоровьем, направьте заключение врача на электронный адрес…

Я не дослушала вежливый голос, выругалась под нос и швырнула телефон на стол. Если Валерка узнает, что я живу по подписке, то обязательно растреплет всему офису. Так и слышу, как коллеги смеются над моим замком на холодильнике и счётчиком калорий. Сообщение об утренней зарядке напомнило о себе вибрацией:

«Двадцать приседаний и сорок бёрпи».

– Только не бёрпи! – взмолилась я.

Таймер засёк полчаса, а мои безуспешные попытки поменять программу так и не увенчались успехом. Сама захотела чёткий режим и быстрый результат. Дура, блин!

Конечно, Валерка зашёл уже на пятнадцатом бёрпи.

– Ого, зарядка после бара – это сильно. А завтрак выглядит аппетитно, – сквозь смех проговорил он.

Я сжала зубы и закончила упражнение, а потом глянула на Валеркину тарелку и ужаснулась. Яичница так и лежала кинутая на ходу, с растекшимся желтком. Майка прилипла к телу, а раскрасневшееся лицо мелькнуло в отражении зеркальной дверцы холодильника.

Зеркальная дверца шла в подарок за вип-подписку. Конечно, я от неё не отказалась. Кто в здравом уме отказывается от халявы?

Яичница растекалась по тарелке и не планировала останавливаться. Ну, хотя бы не сгорела.

– Прости, тороплюсь, дела, – сказал Валерка, чмокнул меня в щёку и ушёл.

А я села на пол и разрыдалась. Никто меня такую не полюбит. Теперь у меня просто два новых замка, а толку? Видимо, дело не в лишних килограммах и не во внешнем виде. Мысли давили, по привычке всё ещё хотелось нажарить картошки или съесть целую банку мороженого, но я продолжала сидеть на холодном полу и плакать.

– Если вы хотите отменить подписку, нажмите один, – снова послышался вежливый голос.

Я нажала один столько раз, сколько смогла.

– Извините, у вас невозвратная подписка, – ответил голос столько раз, сколько я нажала цифру один.

– Хотите ознакомиться с новыми замками на каждый день? – спросил вежливый голос, когда я уже отчаялась нажимать на единицу. – Кодирование от алкоголя, защита от никотина, завязка на верность, любая привычка за месяц. Установка на браслет за пятнадцать секунд. Дополнительно предлагаем психологическое сопровождение.

Вот это я влипла. В любом случае, за выходные Валерка не объявился, а я успела во всех красках представить, как выйду в офис и буду прятать от него глаза. Стыдоба.

Когда Зоя Павловна принялась обрывать телефон, я напряглась. Вот только её в воскресенье вечером мне и не хватало.

– Юленька, ты чего трубку не берёшь? Замки взломали! Слышишь? И всю базу в Интернет слили, – сквозь смех рассказывала тётка.

И чего она смеётся? Это же катастрофа! Они гарантировали полную анонимность. Теперь все узнают, что у меня на холодильнике замок. И на кровати. И что зарядку я делаю только под страхом наказания. Всё пропало.

– А ты знала, что у вас в офисе у всех по пять замков? – продолжала веселиться тётя. – Мы с Маркизом только на месяц подписку взяли, скоро она кончится и заживём лучшую жизнь. Я скинула три кило, а кот полтора. Нет, ну ты только представь, пять замков!

Как только удалось попрощаться с Зоей Павловной, я сразу же кинулась смотреть информацию по замкам. Оказалось, что у всех наших стройняшек уже несколько лет подписка на замок. На регулярные свидания, крепкий сон, здоровую еду, уборку, готовку, спортзал. Кажется, они спускали на программу всю свою зарплату. Валеркину фамилию во взломанной базе я не нашла. Он позвонил буквально через час.

– А я подумал, что ты испробовала все способы, чтобы от меня избавиться. Прыжки эти с утра пораньше, яичница подгоревшая, тревога в глазах. Думал, пожалела, что всё так вышло, – с ходу принялся оправдываться парень.

– Приезжай ко мне, – попросила я, пропустив его слова мимо ушей. И, немного подумав, добавила: – Только у меня таймер на холодильнике закончился и будильник-шокер на семь утра.

Раз уж у нас закончились секреты.

Валерка приехал через полчаса. Привёз еду и набор инструментов. Он несколько минут ковырялся в браслете и тыкал в экранчик.

– Всех пользователей заблокировали до завтрашнего дня, но я перестраховался на всякий случай, – подмигнул мне Валерка и протянул браслет.

Я сидела на стуле и чувствовала себя любимой. Неужели с моей жопой кто‑то на меня позарился? Сильный, красивый, с добрыми глазами и большим сердцем. Валерка сдувал с глаз чёлку и улыбался. После ужина мы переместились ближе к дивану, но я по привычке ходила туда-сюда. Полчаса после еды тело должно находиться в вертикальном состоянии. В идеале – легкая прогулка. Вот я и гуляла по квартире, пока браслет не разрешал перейти ко сну.

– Сегодня можно без этого. – Валерка старался сохранять серьёзность, но у него получалось так себе. – Хотя, у меня есть предложение по поводу физической активности.

Сердце у меня внутри сделало сальто раза три подряд. Я прижалась к тёплой груди и услышала сердцебиение. Тут я не выдержала и рассказала Валерке и про отца, которого не помню, и про Зою Павловну с пирожками и злобным котом Маркизом и даже про медуз и дядь Пашу.

– Всё это в прошлом. Сколько тебе ещё мучиться с замками?

Пришлось рассказать и о годовой подписке. На год ведь дешевле. Оставалось одиннадцать месяцев регулярных занятий и сбалансированного питания.

Валерка сжал меня крепко в объятиях и мне показалось, что мы с легкостью переживём и холодильники, и электрошокеры.

И как только Валерка спустился ниже, а я приготовилась получить порцию заслуженного удовольствия, в дверь постучали.

Не позвонили, а именно постучали. Так делала только Зоя Павловна.

– Ну что, раскисла тут поди совсем? – провозгласила тётушка на всю квартиру. – Слышала, систему заблокировали на сутки? Я нашего любимого винишка купила и пирожков нажарила. Сейчас будем тебя успокаивать.

Мне захотелось сквозь землю провалиться. Конечно же, Валерка увидел тазик пирожков, улыбнулся, выскользнул в коридор и пообещал перезвонить. А Зоя Павловна пожала плечами и только спросила:

– Кран подтекает или с трубами чего?

Я не сразу поняла, что мамина сестра даже в мыслях не допускала возможности появления мужчины в моём доме. Не сантехника, не электрика, не «мужа на час». А просто обычного любящего, настоящего…

Валерка услышал комментарий про трубы и навряд ли остался им доволен. Внутри у меня всё оборвалось. Он сбежал, потому что у нас всё несерьёзно. Ещё бы! Второе свидание, чего я хотела?

– Ты бери, не стесняйся, а то исхудала совсем, – подбадривала Зоя Павловна и подсовывала запашистый пирожок прям под нос.

Я хотела откусить всего разочек. Потом пообещала, что второй раз – точно последний. И ещё один. И ещё. За вторым руки потянулись сами собой.

– Я в санаторий уезжаю завтра, Маркиза нужно кормить три раза в день, он после этой диеты совсем злющий, – заявила Зоя Павловна как само собой разумеющееся. – Завезу его ближе к вечеру, будь дома.

Ещё бы, она же меня спасла от дядь Паши и приютила. Я ей теперь по гроб жизни обязана. Маркиз терпеть не мог незнакомцев, именно поэтому гости к Зое Павловне не ходили. Противный кот метил всё, что плохо лежит. А если не понимали – кусал за ноги. Если Валерка рискнёт ещё раз прийти в гости – Маркиз его наверняка отвадит.

Зоя Павловна оставила таз с пирожками на столе и уехала. А я сидела и рассматривала третий пирожок так, будто только он мог спасти меня от душевных терзаний.

Валерка позвонил, когда в ход пошёл четвертый пирог с картошкой.

– Ты прости, что я уехал, просто ты рассказывала, что тётя у тебя не самый простой человек. Познакомимся потом, когда сама захочешь. Но про трубы она, конечно, забавно придумала…

– Не познакомимся, – прервала я Валерку. – Она завтра привезёт Маркиза.

После этого я разрыдалась, а Валерка положил трубку. Я так и знала, что этим всё кончится! Пятый пирог обязательно бы оказался в моём рту, если бы тело не сотрясали рыдания. А ещё через несколько минут я почувствовала себя полной идиоткой.

– Ты реально думала, что меня напугают какие‑то замки, тёти и сумасшедший кот? – веселился Валерка, пока я продолжала плакать у него на груди.

– Я пяяяять пирожков съела! – созналась я и разрыдалась ещё громче.

– Вот беда‑то! Считай, у тебя сегодня незапланированный читмил. А от остальных пирожков я тебе помогу избавиться, не переживай. – Валерка погладил живот и поднял руками моё лицо. – А завтра запишем меня в список жильцов, чтобы холодильник не глючил.

Но записывать Валерку в жильцы так и не пришлось. Немного пораскинув мозгами, он забрал меня к себе вместе с Маркизом.

– Поживёте пока у нас, – улыбнулся парень.

«У нас» – это он имел в виду себя и чрезмерно пушистого мраморного перса.

– Не знала, что у тебя есть кот! – удивилась я и погладила добродушный комок шерсти.

– Маркиз с ним точно не соскучится, – прозвучало как шутливая угроза. – А все эти новомодные прибамбасы тебе не нужны, если захочешь, у тебя и так всё получится.

А у меня получилось. Уже получилось.

Кто ты?

1

Ты – сумка, собранная на прошлых выходных. Ты – такси в аэропорт в три часа ночи. Ты – надпись «задерживается» на табло вылета. Ты – ремень безопасности, услужливая улыбка стюардессы и «курица с рисом или баранина с макаронами». Ты – весь мой плейлист, и я слушаю тебя четыре часа подряд. Ты – рассвет и маленькие домики в облаках.

Ты встречаешь меня так, будто и не было этих шести месяцев. Звонков, слёз, обещаний и расставаний – ничего этого не было. Я ни разу не кричала, что ты сломал мне жизнь, а ты ни разу не просил меня остановиться. Мы стоим посреди аэропорта, и нам больше не о чем говорить.

– Я не смогла без тебя, – нехотя признаюсь я.

Голос звучит глухо, ведь я прижимаюсь к тебе так сильно, как только могу. Дышу в твоё плечо, чёрная футболка быстро становится мокрой. Я плачу от усталости. Несколько месяцев я изображала сильную. Ты гладишь меня по волосам так, будто я призрак или песочная фигурка. Вот-вот рассыплюсь или растаю в воздухе.

– Может хватит? Переезжай ко мне, – предлагаешь ты прямо посреди аэропорта.

Полгода спустя ты всё ещё предлагаешь переехать. Каждый месяц пятнадцатого числа мне на почту приходят билеты Москва – Сочи. Я упорно делаю вид, что не читаю сообщений. А несколько дней спустя звоню тебе и плачу в трубку.

– Перестань, ты уже прилетела, – будто читая мои мысли, успокаиваешь ты.

Несколько месяцев коту под хвост. Сначала я убедила тебя, что мы не сможем быть вместе. Потом убедила себя. В конце концов, бросила всё и прилетела. Ни институт, ни подработка не могут остановить взбалмошное сердце. Теперь ты существуешь. Теперь существую я. Прожить двадцать лет и не научиться жить – именно так я чувствую себя в твоих медвежьих объятиях.

Ты – тёплая рука в моей руке. Ты – звук шин на скорости сто пятьдесят километров в час. Ты – вино в пластиковом стакане на берегу Чёрного моря. Ты – уютный ресторанчик и крики чаек. Ты – холодная галька под босыми ногами поздним вечером. Ты – шум волн и признания в любви.

– Когда это закончится? – спрашиваю я и крепче сжимаю твою руку.

– Никогда, я всегда буду рядом, – улыбаешься ты.

Ты – счастливый блеск в глазах. Ты – отражение луны в замершей воде. Ты – Большая Медведица, и Малая Медведица, и Млечный Путь. Ты – каждый мой шаг. Ты – мысли, которые не дают покоя.

– Давай снимем номер? – предлагаю я.

– Давай лучше ко мне? – настаиваешь ты.

Я не хочу к тебе. А что если мне понравится? А что если я не захочу уезжать? Мы не созданы друг для друга. И никогда не сможем быть вместе. Самое обидное, что решать ничего не нужно. Всё решено ещё до начала нашей истории.

Ты – поцелуй перед сном. Ты – крепкие объятия, когда я прижимаюсь к тебе спиной. Ты – разговоры в три часа ночи. Ты – смех без причины и слёзы счастья. Ты – «люблю тебя» на рассвете. Ты – рассвет.

– Нет, – отвечаю я за несколько часов до вылета. – Я больше не прилечу.

– Ты говорила это в прошлый раз, – напоминаешь ты.

– Теперь точно нет, – ещё уверенней повторяю я.

Но верю себе ещё меньше, чем в прошлый раз. Выходные рядом с тобой проходят как несколько минут, и я боюсь, что вся жизнь пройдёт точно так же.

– Напиши мне, как долетишь, – просишь ты.

Я обещаю написать. Меня не покидает ощущение, что я улетаю не полностью. Но это меня никогда не останавливало и сейчас не остановило.

Ты – момент, когда самолёт отрывается от земли. Ты – сообщение «мягкой посадки». Ты – мой тревожный сон во время полёта. Ты – тульский пряник и едва тёплый кофе с молоком. Ты – четыре серии любимого сериала и пятнадцать минут слёз. Ты – очередь на выходе из аэропорта.

Ты – не мой парень, встречающий меня без цветов. Ты – не холодное кожаное сиденье в его машине. Ты – не пробки по пути в трёхкомнатную квартиру. Ты – не долгий тревожный закат. Ты – рассвет.

2

Макс не спрашивает, почему я посреди ноября купила билет Москва – Сочи и улетела на все выходные. Он не спрашивает, почему я ни разу не позвонила. Ему вовсе плевать, почему я еду на пассажирском сиденье и давлюсь слезами.

– Я тебе чай сделал, – говорит он и, уставившись на дорогу, передаёт мне чёрную термокружку.

На кружке жёлтый логотип его компании – дурацкий смайлик. Он сверлит меня взглядом, а я – его. Больше на нас со смайликом никто не смотрит. Мы будто едем вдвоём в этой слишком большой для двоих машине. Я и смайлик.

– Лёсь, ты же с мёдом любишь? – спрашивает Макс так, будто мы первый месяц живём вместе.

– Угу, – мычу я.

Но мы живём вместе не второй и не третий месяц. Три года. Мы познакомились, как только я поступила в институт. На третьем свидании он меня поцеловал, на четвёртом предложил переехать. Оставить общежитие в прошлом – райское наслаждение. Вот только к хорошему быстро привыкаешь. Иногда мне всё ещё кажется, что двенадцать метров в общаге больше отдавали уютом, чем наша огромная квартира.

Иногда Макс заваривает мне чай. Иногда называет этим ласковым «Лёсь», и так тепло становится. Я хватаюсь за каждую мелочь как за спасательный круг. Лишь бы удержаться на плаву, лишь бы не утонуть.

Год назад я предложила завести ребёнка. Год назад я свято верила, что у нас с Максом идеальная семья и светлое будущее. В идеальной семье все друг друга любят, понимают и поддерживают. «Макс – такой» – твёрдо решила я и пошла к своей цели. Цель и вправду оказалась только моя. Макс не хотел детей.

Я маленькая. Нужно учиться и получить образование. Найти работу, устроиться в жизни. Никто не спрашивал, чего хочу я. Есть только слово «надо» и мнение Макса, больше нет ничего.

В очередной раз, прижавшись к нему под одеялом, я спросила:

– Может сейчас?

– Давай не сегодня, – ответил Макс и отодвинулся буквально на несколько сантиметров.

Эти несколько сантиметров образовали щель между нами. Щель постепенно разрослась в пропасть. Я чувствовала, что падаю. Просить о помощи некого, кричать – бессмысленно. И тут меня подхватили сильные руки. Крупные пальцы сжали мои запястья и притянули к себе.

– Не бойся, – твердил мне голос, когда я не знала, куда деваться от страха. – Я с тобой.

Чужие руки собирали меня по кусочкам и очень быстро перестали быть чужими. Я узнала, что руки принадлежат мужчине – Саше.

Сашка. Санёчек.

Мы созванивались каждый день, пока я шла домой из института. Иногда я выходила на балкон и набирала его номер, чтобы просто помолчать вместе.

Всё началось, когда я прилетела в отпуск. Макс нашёл очередную причину, чтобы никуда со мной не ехать. За десять дней до вылета сломалась машина. За пять – на даче прорвало трубу. За два дня до нашего отпуска родители попросили помочь с ремонтом. На родителях я сдалась, родители – святое.

– Тебе обязательно нужно отдохнуть, ты же мечтала о море, – последнее, что сказал Макс.

Да, мечтала. Мечтала вместе гулять по пляжу, ужинать в уютных прибрежных ресторанчиках, слушать море. Как мне хотелось верить, что в отпуске мы чудесным образом превратимся в настоящую семью. Кольцо, свадьба, дети. Мечтала.

– Ты тут одна? – раздалось за спиной.

«Одна» разнеслось эхом в голове. Я не только тут одна, я везде одна. Слова утонули в рокоте волн.

– Почти, – тут же выстроила частичную оборону я.

Сашка на меня не давил, ухаживал красиво, но едва заметно. Сама не заметила, как начала задумываться, где он, и почему не зовёт на послеобеденный кофе. Разговоры затягивали, расходились мы зачастую только после заката.

Что в эти моменты делал Макс? Не знаю. Он растворился, практически исчез. Дежурные сообщения утром и перед сном. Поначалу я скидывала ему фотографии отеля и моря, но потом перестала. Ощущение свободы с каждым днём прорастало во мне.

К концу отпуска я потеряла уверенность, что возвращаюсь домой. Сашка уже несколько дней тянулся, чтобы поцеловать меня перед сном. Я отворачивалась.

«Лёсь», – проносилось в голове, и я снова цеплялась за эту крохотную мелочь.

– У меня есть муж, – в который раз ответила я в аэропорту.

Мы оба знали, что мужа у меня нет. Мы оба знали, что я выдаю желаемое за действительное. Мне казалось, что мысли материальны. Один и на всю жизнь – разве не об этом я мечтала?

– Я всегда тут, прилетай, когда захочешь. Я подожду, – вполне серьёзно сказал Сашка.

Мы держались за руки. Подолгу обнимались на закате, но спали отдельно: он у себя дома, я в гостинице. Я дала невидимую клятву невидимому человеку и отчаянно её придерживалась.

3

В очередную пятницу я сидела на работе и не понимала, почему не хочу домой. Подработки по вечерам превратились в моё спасение. Для родственников мы – счастливая семья. Друзья постоянно говорят, что мы созданы друг для друга. Мы – та самая реклама майонеза.

– Может, съездим куда‑нибудь вместе? – предложила я поздно вечером.

– Доставка еды уже на десять минут задерживается, – раздражённо высказался Макс.

– Ты меня слышишь? – попыталась вернуться к вопросу.

– Давай не сейчас. У меня абсолютно нет никакого желания куда‑то ехать. – Макс взял в руки телефон и больше мы ни о чём не говорили.

Глупое пятничное телешоу, остывшая еда, опоздавший доставщик, возмущения Макса в коридоре. Я лежала на диване и не понимала, как это случилось с нами.

Моргнул экран телефона – в почту упало сообщение. Билеты Москва – Сочи. Суббота – туда, воскресенье – обратно. Он знает, что я захочу вернуться.

– Ты куда? – спокойно спросил Макс, когда я подорвалась среди ночи и начала собираться.

Вылет в пять утра. Сумка собрана с прошлых выходных, никто её не замечал до сегодняшнего утра. Стоило взять её в руки – она будто ожила и привлекла к себе внимание.

– На море, вернусь в воскресенье, – ответила я, и ноги предательски задрожали.

Мне страшно, что сейчас всё откроется. Сейчас Макс спросит, какого чёрта я не предупредила его раньше или почему не лечу вместе с ним. Но меня никто ни о чём не спрашивает.

– Я люблю тебя, – сказал он дежурным тоном, едва приоткрыв глаза. – Ты много учишься и работаешь, тебе нужно отдохнуть. Скинешь во сколько встретить.

– Скину.

Ручка сумки будто накалилась в моих пальцах. Если он попросит: «Лёсь, не улетай», я останусь и больше никогда не позвоню Сашке. Обещаю, никогда.

Макс ни о чём меня не попросил.

4

Выходные имеют дурацкое свойство заканчиваться, а жизнь имеет другое дурацкое свойство – продолжаться. Я прилетала в Сочи раз в месяц, и каждый раз не понимала, зачем. Зачем остаюсь там, где меня не замечают? Зачем прилетаю туда, где мир уменьшается до одного человека?

Ты – шёпот «иди ко мне» и бумажный стаканчик горького кофе. Ты – слёзы без причины перед тем, как уснуть. Ты – кусочек торта поздно ночью, потому что приснился кошмар.

– Ты не думала прекратить эту гонку за счастьем? – Саша спросил так, будто я её начинала.

– Не пиши мне больше, – предложила я самый очевидный вариант.

Твой смех – лучший ответ. Ты не поверил. Не поверил, что мы можем закончиться так просто, одной фразой.

– Тогда тебе придётся остаться.

После этого разговора я вернулась в Москву, и он действительно не писал мне несколько дней. А потом прислал одно-единственное сообщение: «Ну как?».

Чертовски плохо. Невыносимо. Так, будто в квартире без окон выкрутили все лампочки. Так, будто в лёгких закончился весь воздух. Так, будто жить осталось не больше недели. Так-так-так.

«Нормально», – ответила я.

Слабость в том, чтобы не признаваться в своей слабости. Слабость в том, чтобы лежать в тишине и не слышать саму себя. Моя слабость в тебе.

– Не хочешь съездить в Сочи на выходные? – предложил Макс и мне словно прострелили колени.

Я села на диван не в силах ответить. «Он узнал о Сашке», – первая мысль в голове. Мне не хотелось оправдываться. Мне вообще больше ничего не хотелось. «Нормально» – это тщетные попытки убежать от себя. «Нормально» – это ничего, пустота, обман.

– Просто ты вроде как любишь туда ездить, я и подумал, почему бы нам вместе не… – принялся объяснять Макс, чувствуя, что молчание затянулось.

Я поняла, что снова могу ходить. Никто ничего не узнал. Всё ещё может быть «нормально». Мы – семья. Одна и на всю жизнь.

Всю дорогу в самолёте Макс играет в телефон. В аэропорту он забывает забрать мою сумку. Я озираюсь как ненормальная в поисках Сашки, но не нахожу его в толпе. Хочется написать одно-единственное сообщение: «Где ты?» Сжимаю кулаки сильнее, ногти впиваются в кожу.

Ты – каждая чёрная кофта на широкой спине. Ты – огромные холодные камни на берегу моря. Ты – сомнения и ледяной ветер. Ты – корабль и самая тёмная ночь.

– Закрой глаза, – попросил Макс перед тем, как встать на одно колено.

Я видела эту сцену с закрытыми глазами. Большая коробочка, маленькое колечко и сердце, не меняющее ритм.

– Да, – ответила я, потому что от меня не ждали ничего другого.

Холод обнял меня за плечи, а корабль скрылся в темноте.

5

Когда я не написала за неделю ни слова, Сашка всё понял. Он не исчез, не растворился, не закатил истерику. Вместо этого он отправил мне подарок. Огромное плюшевое кольцо.

– Я дождусь тебя, – спокойно сообщил он, когда я позвонила ни с того ни с сего.

Я часто звонила по наитию. Он всегда брал трубку. Мы решительно не могли оставить друг друга. Но точно так же решительно не могли быть вместе.

Я стояла на улице с огромной плюшевой коробкой и не понимала, что делать со своей плюшевой жизнью. Правда и реальность смешивались в одно. Сердце рвалось к морю, мозг твердил: «Один и на всю жизнь».

Когда тебе двадцать лет – самое время пробовать новое. Менять институт, выходить замуж, разводиться, строить планы и тут же их ломать. Так думала я. В этот момент можно было услышать, как трещит по швам моя выдуманная идеальная жизнь.

Сначала мы купили свадебное платье вместе с мамой Макса. Я выбрала то, которое предложили во втором салоне, чтобы его мама не подумала, что мне плевать. Но правда в том, что я не отличала друг от друга эти воздушные юбки и узорчатые кружева. В первом салоне от продавщицы сильно пахло копчёной рыбой. Во втором женщина щебетала без остановки, и даже у мамы Макса разболелась голова. Зато мы купили платье. То самое платье, в котором мне предстояло пойти в новую жизнь.

Потом мы выбрали дату свадьбы. Мы с Максом выбрали, а его родители сказали, что нужно выбрать другую.

– Я хочу в марте, – поделилась я с Максом.

Мне казалось, что нужно быстрее выскочить замуж, и тогда Сашка выскочит из моего сердца. Единственный план и поступок, на который я сподобилась.

– Лучше летом, когда тепло, – повторил Макс слова своей мамы.

Тепло – это не про погоду. Если говорить про нас с Максом, у нас постоянный сибирский февраль. С температурой минус тридцать, огромными сугробами и колючим ветром. Если говорить про нас с Сашкой, там нет стандартной температуры. От мая до августа. От тепла к теплу.

Менять дату свадьбы – плохая примета. Не обнимать друг друга перед сном, не спрашивать «как ты», не знать, чего действительно хочет человек рядом, – ужасная примета.

Когда тебе двадцать лет, новая жизнь поджидает тебя за каждым углом. Но проблема в том, что никакой новой жизни не существует. Слова – всего лишь маркетинг. Двадцать лет – это всего лишь повод почувствовать себя лучше.

Ты – всего лишь несколько сообщений в день. Ты – радость в голосе, несмотря ни на что. Ты – первый снег и первая зелёная трава после долгой зимы.

В феврале от тебя не приходят билеты Москва – Сочи. В феврале от тебя приходит сообщение: «Я прилетел». Моя грудная клетка взрывается, а сердце терпит крушение.

Мы сидим в кофейне возле моей новой работы. Теперь по выходным я ухожу из дома, чтобы писать рефераты на заказ. Максу говорю, что дома не могу сосредоточиться. «Мне двадцать лет, и я могу менять работы как перчатки», – думала я. Оказалось, что работы могут менять меня. Я чувствую усталость, раздражительность и нетерпимость к людям.

– Ты такая взрослая, – сказал ты так, будто я всё ещё глупая школьница.

Меня передернуло. Ощущение, что весь мир против. Против тебя и меня. Без выбора, без шанса на счастье. Выходные в маленьком неуютном офисе. Вся жизнь – в маленьком неуютном мире.

– Чего ты хочешь? – спросила я, не зная, что ты можешь ответить.

– Тебя.

Ты – мой очередной побег из города. Ты – та самая ужасная правда. Ты – собранные вещи и крики вдогонку. Я свободна, а ты – моя новая жизнь.

На нас смотрят горы

Мы сидим рядом – два практически чужих человека. У меня не сложилось, у тебя тоже – всё, что нас объединяет. Ещё тренировки по настольному теннису, но не так сильно. Главное, у нас двоих не сложилось. Совсем. Ни с кем.

Ты видишь мою тоску. Нет, не так, ты чувствуешь эту тоску кожей. Садишься после тренировки на скамейку рядом со мной. Тело горячее, футболка мокрая. Сидим вплотную. Ты определённо чувствуешь огромное чёрное пятно в моей груди, у тебя внутри такое же.

– А давай уедем? – серьёзно спрашиваешь ты.

– Давай, – недолго думая отвечаю я.

* * *

Я собираю сумку слишком быстро и выхожу, ты уже стоишь возле подъезда. А может и вовсе никуда не уезжал?

И мы едем. Мы едем на машине. Два совершенно чужих человека. Когда ты кладёшь свою руку мне на колено, я вспоминаю о настольном теннисе. Твои пальцы больно вцепляются в мою ногу, ещё чуть-чуть и я закричу. То ли тоска раздирает, то ли ты сжал слишком сильно.

Ты предлагаешь заехать за сигаретами, хоть мы и не курим. Я бросила пару лет назад, ты – курил ли вообще? Всегда думала, что ты спортсмен с ног до головы. Высокий, молодой, средней симпатичности. Мне такие, как ты, никогда не нравились, и всё же мы, две брошенные игрушки, едем в одной машине. Один чужой человек предлагает сигарету другому чужому человеку. Прикуривает.

Мы едем в полной тишине, курим нечасто, но так, будто это для нас вполне привычно. Мы не обсуждаем, куда едем. Тишина становится третьим человеком, сидящим на заднем сиденье. Только она рассказывает о своей жизни. Мы оба внимательно слушаем. Мне кажется, что мы едем так большую часть нашей жизни. А что кажется тебе?

Ты спрашиваешь, хочу ли я есть? Я спрашиваю, можем ли мы ехать так до ночи? Мы можем и мы едем.

Останавливаемся на закате, достаём сигареты. За дорогу мы не узнали друг о друге ничего, но ощущение, что узнавать нам ничего и не нужно. Мы знаем главное.

– Как часто тебе хочется домой? – спрашиваешь ты.

– Постоянно, – отвечаю я и отворачиваюсь.

У меня нет дома, но отчего‑то я постоянно хочу именно туда. Сначала родители переделали мою комнату в папин кабинет, потом он туда переехал, чтобы меньше общаться с мамой. Конечно, мне больше не нужна комната, ведь я живу в другом городе. Не так давно родители переехали туда, где нет комнат.

– Какого цвета стены в твоём доме? – Ты смотришь на дорогу, не на меня.

– Синие, – отвечаю так, будто всю жизнь ждала этого вопроса, – а в твоём?

– Красные.

Мы разные. Мы хотим жить в двух разных домах. Но в гостинице мы берём один номер на двоих и ни о чем не спрашиваем друг друга. Ты раздеваешься до трусов и ложишься под одеяло, я отодвигаюсь на край кровати и стараюсь быстрее заснуть.

– Не бойся, – шепчешь так, будто мне нужно тебя бояться.

Ты пытаешься обнять меня ближе к утру, я в ужасе отстраняюсь. Впервые за сутки вспоминаю, что рядом совсем чужой человек. Я не понимаю, что делаю тут, за тысячу километров от своего родного города в непонятной гостинице. Прости, но мне не хочется тебя обнимать.

Не скажу, что ты вкусно пахнешь, остатки вчерашнего одеколона напоминают, что мы даже не сходили в душ. Пора исправлять. Ты не стучишь в дверь ванной, я в благодарность не задаю глупых вопросов.

Когда я выхожу из душа, уже одетый сидишь в кресле с задумчивым видом. Слава Богу, тебе тоже ничего не понятно.

За завтраком мы разговариваем. Я предлагаю поехать к морю. Ты пьёшь двойной эспрессо и говоришь, что есть идея получше.

– Можно ли верить тому, кто пьёт всякую дрянь? – Мне хочется разрядить обстановку.

Не знаю, можно ли тебе верить, да и какая разница, если мы снова едем в одной машине втроём: я, ты и тишина? Проходит ещё полдня и я, кажется, запомнила добрую часть песен из плейлиста. Когда мы едем вдоль реки, я предлагаю напиться. Ты смотришь на меня настороженно: потому что спортсмен или потому что за рулём? Ты покупаешь мне бутылку вина, мы сидим в беседке.

Я говорю, что больше так не могу. Что не понимаю жизнь, но не рассказываю, почему сбежала, и, почему не хочу обратно. Много говорю о том, как могло бы быть, но ничего о себе. Вино пьётся большими глотками, пока не заканчиваются слова.

– Немного можно.

Горлышко приближается ко рту, но бутылка слишком быстро возвращается на место.

Ты рассказываешь о разводе, и как вы не смогли завести детей. Как она попала в больницу, а ты кормил её с ложечки.

– И после этого она ушла. Сказала, что мы разные. – Ты повышаешь голос и не смотришь на меня.

Ты больше не прикасаешься ко мне. Я смотрю на твои длинные пальцы. Мне не хочется взять их в свою руку. Мне вообще с тобой ничего не хочется, я продолжаю слушать. Во мне разрастается чувство вины: будто мы выгнали человека, который всю дорогу ехал с нами. Мы избавились от тишины, и стало сложнее.

Теперь мне понятно, почему ты здесь. Теперь мне не понятно, почему здесь я.

Мы доезжаем до ближайшей гостиницы и берём два разных номера. Перед сном никто никого не обнимает. Знаю только, что ты плохо спишь, как и я. Утром мне не приходится вздрагивать от твоих прикосновений. Ты заходишь за мной, когда я уже вышла из душа и оделась. Я почему‑то тебя ждала.

В машине пахнет ванилью. Мы берём завтрак с собой. Кофе в дороге всегда становится вкуснее. Я подпеваю одной из песен. Ты стараешься незаметно зевнуть, но у тебя не получается.

– Как спала? – спрашиваешь ты.

– Замечательно, а ты? – я впервые тебе вру.

– И я, – ты отвечаешь взаимностью.

Казалось бы, куда проще? Но любое враньё вязкое, липкое. Поэтому больше не говорю ни слова. Звук проезжающих мимо машин, звук ветра в приоткрытых щёлочках стёкол, щёлканье панели. Не знаю, куда именно мы едем, но дорожные таблички подсказывают, что я там ни разу не была. Но я точно знаю, что мне туда надо.

Тишина к нам вернулась, и мне стало спокойнее, даже получилось задремать.

Ты никуда не спешишь, резко не тормозишь, и я не знаю, сколько спала, на часы мы смотрим только после заката солнца и перед завтраком.

Когда я открываю глаза – мы уже никуда не едем. Ты смотришь на меня и улыбаешься. Как долго ты так сидишь? Почему не разбудил раньше? Я не задаю ни одного вопроса вслух, мы просто выходим из машины.

Когда ты спрашиваешь: «Как спалось?», отвечаю честно: «Как никогда в жизни». Слепит солнце. Внутри солнце тоже слепит. Сердце потерялось в грудной клетке.

Ты ведёшь меня по лесу, иногда сверяясь с картой. Так мы проходим несколько тысяч шагов. Когда я запинаюсь, ты берёшь меня за руку. Берёшь и больше не отпускаешь. Это не похоже на те утренние незнакомые объятия, это похоже на очень родное прикосновение. Мне не хочется тебя отпускать.

– У меня есть собака, – вдруг говоришь ты.

– А у меня никого нет, – почти честно отвечаю я.

Если я чувствую себя одиноко, то считается, что я одна?

Ты перестаёшь сверяться с картой и включаешь музыку на телефоне, мы вместе поём. Кажется, что мы шли так всю жизнь, и дальше пойдём точно так же. Когда ты сообщаешь, что мы заблудились, мне не страшно. Я даже немного рада.

Мы решаем срезать и идём по бурелому, ты продолжаешь держать мою руку, а я продолжаю наслаждаться каждым шагом. Ноги устали, воздуха вокруг всё меньше, мы не останавливаемся.

Ливень начинается как‑то сразу, спрятаться негде. Когда навстречу выходят люди, мне становится грустно – мы больше не потерялись. Наш маленький мир на двоих больше не наш. Я не думаю о том, что дальше, я думаю только о том, что дождь не закончится. Мы закончимся, а дождь нет.

Самое страшное случается, когда я понимаю, зачем мы шли. Самое страшное – осознать, что у нас была цель. Огромный водопад. Вода разбивается о камни, моё сердце падает из груди и, кажется, тоже разбивается о камни. Люди бегут в обратную сторону, чтобы спастись от дождя, мы идём вперёд: нас уже не спасти. Нет смысла бояться того, что уже случилось. И тут ты отпускаешь мою руку.

Мне хочется плакать и я плачу. Ты всё равно ничего не заметишь: шум водопада и огромные капли на моих щеках и волосах. Возможно, ты сейчас плачешь вместе со мной. Наше маленькое путешествие только началось, а значит, настанет время, когда ему предстоит закончиться. И мы с тобой обязательно закончимся.

– Смотри, багульник. – Показываешь ты белую цветущую шапку. – Он ядовитый.

– Как ты? – Мне хочется язвить.

До нитки мокрая, но счастливая, сравниваю тебя с багульником и смеюсь. Ты меня ни с кем не сравниваешь, и улыбаешься своей новой улыбкой. После водопада что‑то изменилось. Наш экватор.

Обратная дорога проходит на одном дыхании, мы вместе смеёмся. Возле машины снимаем насквозь мокрую одежду, ты стоишь в одних трусах. Так странно: мы друг другу почти чужие, а я второй раз вижу тебя в одних трусах. Первый раз тогда – в номере, второй раз сейчас. Я раздеваюсь до белья, и ты меня непринуждённо осматриваешь. Не отворачиваешься, но и ближе не подходишь, ждёшь, пока я переоденусь в сухое. Постоянно кажется, что всё идёт по никому не известному плану.

В машине работает печка, и с каждой минутой становится теплее. Я даже не догадывалась, что замерзла. За руки мы больше не держимся, будто и не было ничего час назад. Водопада не было, ливня не было, и сердца, упавшего в камни, тем более не было. А что тогда было?

Мы заезжаем в магазин и покупаем бутылку виски. Спрашиваем, где в этом городе хорошая гостиница. Да чёрт с ней, с хорошей, любая. Кассир знает все гостиницы в городе. Мы снимаем два разных номера, но идём в один, там открываем бутылку.

– Включи свою музыку, – говоришь ты лучшие слова, что я услышу за вечер.

В маленькой комнате с отклеенными старыми обоями, мы впервые слушаем мой плейлист: я знаю наизусть каждую песню, ты периодически подпеваешь. Из окна мы смотрим на горы, а они смотрят на нас.

– За что пьём? – спрашиваю я.

– За всё, – отвечаешь ты и делаешь глоток.

За всё то, чего завтра не вспомним.

Завтра мы действительно мало что вспомним. Обо всём нам расскажет только твоя шея. Мне покажется, что я схожу с ума. Ты предложишь вместе сходить в душ, но я не захочу. Не захочу знать, что ночью между нами хоть что‑то было. Если сходим в душ вместе – точно было.

А так: не было и быть не могло. Мы просто вместе играем в теннис. Мы просто два почти чужих человека.

Ты пытаешься спросить, что всё это значит, а я отшучиваюсь. Мы сдаём оба номера: один даже не открывали.

– Хорошей дороги! – говорит низенькая девушка за стойкой и с налепленной улыбкой забирает ключи.

Дорога от слова дорожить?

В машине всё становится на свои места. Я точно знаю, что через несколько дней мы вернёмся в город, и я больше никогда не буду играть в теннис. Ты продолжишь держать меня за руку, практически не отпуская – авансом на всю жизнь. Ещё несколько дней мы будем смотреть на горы, а горы будут смотреть на нас.

В последний день мы будем много обниматься, я попытаюсь тебя поцеловать, а ты не ответишь. Мы больше не чужие. Мы – не мы. Ничего не будет как прежде. Но и по-новому не будет. В чём смысл? Смысла нет.

Ты тоже всё прекрасно понимаешь.

Идеальная пара

Близнецы. Как гром среди ясного неба. Близнецы. Двуличные, болтливые, неискренние. Часто меняют работу, место жительства, партнёра. Непостоянные. Если вы цените стабильность и рутину, они обязательно вас разочаруют. Близнецы. Непонятные и непоследовательные. Наихудшее сочетание. Рыбам больше подходят домашние, спокойные и верные Раки.

– Я хочу встречаться с Валей! Мне уже восемнадцать, если ты забыла, – цежу сквозь зубы.

– По законодательству ты не можешь встречаться с девочкой, – отвечает мама, не отрываясь от новенького приложения для знакомств.

«Идеальная пара». Именно с его помощью мне подобрали Генку среди тысячи кандидатов. Только вот есть несколько огромных «но». Я об этом никого не просила. И я люблю Валю.

– Он мужчина, чтобы ты знала! – не сдерживаю эмоции, но мама не реагирует.

Слышу, как капает вода из сломанного крана. Папа ушёл после очередного скандала. Он забрал небольшую сумку с одеждой и ключи от машины. Мама ни разу об этом не заговорила. Мне нельзя задавать вопросы и требовать ответы. Точно так же нельзя встречаться с теми, кто мне якобы не подходит. Кап-кап-кап. Моё терпение на исходе.

– Только имя у него женское, – раздаётся мамин голос.

Он кажется мне чужим. Мама не должна так говорить, но говорит. А ещё она говорит:

– Если бы у нас в школе преподавали астрологию, то всё было бы по-другому.

– Не было бы, – вырывается у меня.

– Не спорь, – обрывает меня мама и смахивает пальцем вправо.

И как она дырку ещё в экране не протёрла? Выбор. Ограничения. Фильтры. Идеальное совпадение.

– Я бы в жизни не вышла за твоего отца, если бы знала, что творческие и спонтанные Девы не уживаются с более требовательными и основательными Овнами. Не наступай на мои грабли, – мама говорит словами из учебника астрологии.

Девы. Перфекционисты. Придирчивые и осуждающие. Логический склад ума делает их негибкими. Девы. Всегда правы. Они считают, что помогают, когда на самом деле проявляют жестокость. Девы. Им постоянно что‑то не нравится. Даже если их слова заденут чувства окружающих, они всё равно поделятся своими мыслями.

– Просто отец любил бухать больше, чем нас, – не выдерживаю я, и чувствую, как по щекам катятся слёзы.

Но мама этого не видит. Она слишком увлечена поиском подходящего партнёра. Кап-кап-кап. Кран и слёзы в этой квартире никого не волнуют.

– Я не понимала папины мечты и не ценила его творческий потенциал, – очередная заученная фраза.

Папа изредка писал картины и много пил. Никакого творческого потенциала в этом не было. Он променял нас на бутылку – вот и вся правда. Гороскопы способны объяснить любую ситуацию, но только не эту. Звёзды врут. Все врут, когда говорят, что всё могло бы быть по-другому.

– И нормальное у него имя! Давай ещё по имени будем выбирать парня, не только по грёбаному знаку зодиака! – Внутри меня вспыхивает не пожар, внутри меня взрываются все склады и тайники. Мой внутренний город горит заживо, я слышу мольбы и крики.

Вот только мама ничего не слышит и смахивает пальцем влево. Экран телефона отражается в стеклянной дверке микроволновки. В отражении я не могу разглядеть, кого мама не выбрала в этот раз. Да и какая разница, что происходит тут, когда все органы сжимаются в один живой комок. Он пульсирует в тесной груди и мешает говорить.

– Тебе нужно продышать обиду. – Мама так и не поднимает на меня взгляд. – Государство желает тебе только самого лучшего. Идеальная пара для Рыб – Раки. Восемь с половиной процентов от общего числа мужчин. Мне вот повезло меньше, Водолеев всего шесть процентов.

Продышать обиду у меня не получается. Контролировать эмоции тоже.

– Да с чего ты взяла, что тебе подходят Водолеи? – Комок внутри разрывается на маленькие кусочки и царапает горло.

Я хриплю и прокашливаюсь. Меня выбросили на берег обессиленную и беззащитную.

– Наш семейный астролог составила мне натальную карту. Тебе, кстати, тоже, посмотри на почте, – как ни в чем не бывало продолжает мама, не замечая моего состояния.

Я смотрю на задники картин. Они висят на стене прямо напротив меня. Папины картины. Почему нельзя просто снять их или заменить? Каждая перевёрнутая картина – безмолвный крик души. Снять картины значит признать поражение, проявить чувства, признать неправоту.

Как же. Мама всегда права.

Овны. Им может не понравиться пуговица на рубашке собеседника. Ссоры, скандалы, крики. Овны. Бережливость, чрезмерная экономия, скупость. Бесконечные финансовые сложности даже при наличии постоянного дохода. Никаких ресторанов, кино, развлечений. Дорого. Овны. Упрямство, конфликтность, злопамятность. Они хотят получить всё или ничего.

Я ухожу в свою комнату и хлопаю дверью так, чтобы мама не просто услышала. Мне хочется, чтобы её палец дрогнул и сбил все фильтры в приложении. Выбрал не того. Неидеального, но настоящего. Как Валентин.

Как мой Валентин.

Мы познакомились на выездной школе. Слишком банально и просто: он пошутил, я посмеялась. Он снова пошутил, а я снова посмеялась. Он спросил, как меня зовут, я ответила:

– Женя.

Сердце ёкнуло и перевернулось. Внутренний город ожил и снова замер, прислушался.

– А тебя? – я посмотрела в его чёрные глаза под чёлкой.

– Валентин.

Мы пошли на концерт, на дискотеку, в бар. Я выпила лишнего, а он не воспользовался. Я требовала меня поцеловать перед сном, а он прошептал:

– Завтра.

Чуть позже он гладил меня по спутанным волосам и вслух считал родинки на моей спине, пока я не заснула. Я лежала без футболки и чувствовала, как Валя едва касается меня пальцами. Казалось, ближе быть невозможно.

На следующий день я проснулась и пожалела о своём поведении. Вспомнила папу и его картины. Огромный завядший букет на столе, солнечные блики на вазе, куст рябины за окном и полупустую бутылку на подоконнике. Мне всегда казалось, что цветы завяли именно из-за этой бутылки. Я подошла к Валентину и извинилась. Потом мы поцеловались. Ещё раз и ещё.

Он снова пошутил, а я снова посмеялась. После этого я пообещала не быть как папа.

– А каким был твой папа? – спросил Валентин.

– Хорошим, – сразу же ответила я. – Он любил, чтобы всё лежало на своих местах. Вытирал пыль. Мыл полы. Заправлял мою кровать, потому что я не любила этого делать. Мама на него ругалась, а он всё равно каждое утро расправлял каждую складочку на моём покрывале.

Валентин не спросил, куда делся отец. Какие картины он рисовал. Сколько дней в неделю я встречала его трезвым. Близнецы. Не задают неудобные вопросы и крепко обнимают, когда ты плачешь.

Поездка закончилась, а наши отношения только начались.

«Когда ты счастлива, у тебя голубые глаза. Когда плачешь – зелёные. Когда грустишь – серые». Каждое утро он будил меня необычными сообщениями. «Пусть сегодня у тебя будут голубые глаза». Близнецы. Внимательные к мелочам и заботливые.

– Сегодня у тебя свидание с Генкой. Оденься поприличнее. – Мама как ураган врывается в комнату и переворачивает всё, что невозможно увидеть.

Моё сердце. Мои чувства. Мой мир.

– Мам, я не хочу, – еле сдерживая слёзы, шепчу я.

Губы слипаются, слова не проговариваются. После ночных разговоров с Валентином хочется думать только о мягкой подушке.

– Я тоже много чего не хочу, – нараспев произносит мама и отворачивает к стене картину с кораблём.

Почему‑то она считает, что мои вещи – её вещи.

Корабль нарисовал мне папа. На свой шестой день рождения я попросила подарить мне что‑нибудь особенное. И он подарил мне море, волны и рваные паруса.

– А почему они дырявые? – спросила я, когда он дарил мне картину.

– Потому что твой папа не умеет рисовать нормальных картин, – тут же ответила мама, а папа промолчал.

Потом он подошёл ко мне перед сном и сказал:

– Жизнь не простая штука. Она будет заставлять тебя остановиться, испугаться или даже повернуть назад. Но ты как этот кораблик, ни за что не остановишься. Будет больно. Страшно. Но ты не забывай, впереди целое море, а ветер всегда дует в спину, если ты идёшь вперёд.

Я села на кровати и почувствовала себя корабликом с порванными парусами.

В школе нам рассказывали об идеальной жизни, счастливых отношениях и правильных выборах. После экзаменов каждая девушка устанавливала на телефон приложение «Идеальная пара» и отправлялась в плаванье. Но не в самостоятельное: рядом, как правило, сидела мама и указывала, куда плыть.

– Свайпай этого! – выкрикнула моя, как только увидела Генку.

Высокий, белобрысый, спортивного телосложения. А самое главное – рак. Идеальное сочетание. Государство постепенно вводило новую политику, а для непонятливых дублировало на баннерах: «Доверься звёздам, сделай правильный выбор». Браки регистрировались только между идеально подходящими партнерами. Кто кому подходит нас заставляли заучивать с пятого класса. Девам – тельцы. Близнецам – весы. Овнам – водолеи.

Рыбам – раки.

Не пойти на свидание с Генкой – означало играть против правил. Мама меня предупредила, если я нарушу закон, то никакой квартиры мне не светит. Я не сильно поняла, почему, ведь квартиру оставил мне папа. Да и не совсем квартиру – свою мастерскую. После совершеннолетия она переходила в моё полное владение.

Вопрос требовалось изучить, а ссориться с мамой не хотелось. Валентину сказала всё честно, как есть.

– Всё нормально, иди, я тебе верю, – просто ответил он.

И я пошла. Генка встретил меня перед дверями кофейни без улыбки и в мятом пиджаке.

Раки. Неэмоциональны, холодны, недоверчивы.

– Когда у тебя день рождения? – первое, что он меня спросил.

Раки. Расчётливы, меркантильны, благоразумны.

– Восемнадцатого марта, – ответила я, едва сдерживая раздражение.

Я знала, что информация тотчас направится к семейному астрологу.

Семейные астрологи. Шарлатаны, чудотворцы, маги. Идеальная совместимость за ваши деньги. Натальная карта в моей почте – прямое тому доказательство. Символы, цифры, дома, планеты. Потенциал человека вывернули наружу и положили на тарелочку, а я должна его съесть.

– Ты же читала, что в гороскоп хотят ввести змееносца? Он будет подходить всем. Универсал, – Генка воодушевлённо принялся рассказывать про змееносцев, а я постаралась отключиться от внешнего мира.

Официантка приняла заказ. Я попросила принести мне имбирный латте, а Генка заказал фанту с тремя кубиками льда и пирожное-картошку.

– Ровно три кубика, это идеальная температура. Пожалуйста, не забудьте, – на всякий случай ещё раз попросил он.

Раки. Дотошные, скрупулёзные, педантичные.

Он всего раз поднёс ко рту пирожное и откусил большущий кусок. Когда Генка продолжил вещать с набитым ртом про змееносцев, я не выдержала:

– Мне надо домой, мама просила помочь.

– Но у нас же с-свидание, – возмутился парень, и крошки посыпались из его рта.

Он быстро запил угощение фантой с тремя кубиками льда и добавил с непоколебимым видом:

– Вообще, предполагать наличие змееносца некорректно, ведь зодиак представляет собой двенадцать секторов эклиптики по тридцать градусов. Тринадцатому там просто нет места. Но это если ты хочешь знать моё мнение.

«Не хочу», – еле сдержала я крик души. Мама учила быть вежливой. Папа говорил плыть вперёд, несмотря ни на что. Я как можно быстрее попрощалась с Генкой и побежала домой.

– Лучше всю жизнь буду одна, чем с ним! – выпалила я, как только за мной захлопнулась дверь.

– Не говори глупости. Одиночество не приводит ни к чему хорошему, – слишком уж машинально ответила мама, уткнувшись в телефон.

Она напоминала робота, который связан с телефоном важной задачей. Выполни или умри.

Засаленный халат в цветочек, разного цвета тёплые носки и брови, сросшиеся на переносице. Мама работала на удалёнке, заказывала доставку продуктов и вряд ли бы вспомнила, когда в последний раз выходила на улицу.

– Ты бы хоть на свидание сходила, – я попыталась свести разговор в мирное русло.

Мама нахмурила лоб и отложила телефон.

– А ты в курсе, что сегодня задержали первую волну тех, кто отказался подчиниться закону? – В последний раз она смотрела на меня так, когда я принесла из школы сразу две двойки. Одну, кстати, по астрологии.

– В каком смысле? – переспросила я, но на самом деле всё прекрасно поняла.

– Какой смысл развивать приложение, если люди так и продолжат перебирать всех, кто под руку попадается? – сказала мама, и мы одновременно посмотрели на развёрнутую к нам картину.

Женщина в свадебном платье с младенцем на руках. Фата на полу, подол платья в грязи, на коленях женщины небольшой букет увядших роз. Папа рисовал мрачные сюжеты, пропитанные тоской и отчаянием. Любовью, испытаниями и надеждой.

Вот почему мама не снимала картины – она смотрела на них втайне, когда никто не видит. Я ни о чём её не спросила, а она не сказала, что знает о задержании Валентина. Когда он не ответил на мои сообщения и звонки, я нашла официальные списки на сайте «Звёзды решают». На этот раз звёзды решили, что все, кто отказывается создавать семью с идеальным партнёром – должны быть наказаны.

Я со всех ног бросилась на улицу. Мама меня не окликнула и не остановила, она явно поняла, что произошло. Иногда мне казалось, что она только делает вид, что занята поисками идеального партнёра.

В полицейском участке меня встретил невозмутимый бритый здоровяк в форме.

– Девушка, идите домой, не нужно тратить ни своё, ни наше время, – как заевшая пластинка отвечал он на все мои просьбы пропустить меня к Вале.

– Понимаете, от этого зависит моя жизнь. И не только моя. Вот вы когда‑нибудь любили? – не успокаивалась я и наблюдала, как огромная вена на лбу полицейского наполнилась кровью.

– Девушка! Ещё раз повторяю… – он не успел договорить, железная дверь за его спиной хлопнула.

Из полумрака вышел невысокий плечистый мужчина с длинными неухоженными волосами и наполовину седой бородой.

– Степаныч, это ко мне, пропуск не нужен, – просипел бородатый и махнул рукой, чтобы я шла за ним.

Турникет загорелся зелёным, а я почувствовала, как ноги подкашиваются. Мне казалось, что я вот-вот потеряю сознание. Увидеть Валю мне хотелось сильнее, чем валяться на полу, поэтому я сделала шаг вперёд, потом ещё один.

Мужчина молча провёл меня по плохо освещённым коридорам, завернул за угол и открыл дверь в небольшую комнатку. Когда глаза привыкли к полумраку, я увидела, что на кровати сидит Валентин.

– Ты тут как вообще? Я тебе не рассказывал, по новому закону… Мне же жениться нужно, а я… – Валя останавливался и хватал воздух, словно рыба, выкинутая из аквариума.

Мне захотелось вдохнуть в его лёгкие воздух:

– Не надо. Я верю. Иди сюда.

Перестав держаться на ногах, я рухнула в его объятия, будто в воду. С закрытыми глазами и не боясь разбиться. Родной запах перебил затхлость и всё плохое, что случилось за последний час.

– Я выйду, найду способ, договорюсь, – шептали губы беззвучно, но я понимала каждое слово. Чувствовала кожей, что он говорит именно это.

– Давай сбежим, – предложила я и осеклась.

Слова прозвучали громче, чем можно. Бородатый мужчина всё ещё стоял в дверях и наблюдал за нами. Я практически не сомневалась, что именно Валя нашёл способ отправить его за мной. Силуэт в проёме развернулся в нашу сторону.

В темноте загорелись две пары глаз. И ещё одна.

– У меня есть идея получше, – проскрипел бородач.

Некоторые нотки в его голосе показались мне до боли знакомыми, закружилась голова.

Мамина фраза. Пока она окончательно не замкнулась в себе, мы часто проводили вечера вместе.

– Давай сходим в кино, новая комедия вышла, – предлагала я в очередную субботу.

– У меня есть идея получше. Закажем доставку, нажарим попкорн и скачаем фильм в хорошем качестве, – хитро отвечала мама, зная, что идея придётся мне по душе.

– Покатаемся на велосипедах? – через неделю я приносила новое предложение.

– У меня есть идея получше, – с улыбкой говорила мама и доставала из шкафа две пары роликов.

Мне казалось, что таким образом она пытается меня удивить. И каждый раз у неё это получалось. Идея получше работала безотказно.

– Какая идея? – спросил Валентин и напрягся всем телом.

Моя рука лежала на его груди. Каждая мышца, казалось, окаменела. Рядом со мной сидел не человек, а пёс, готовый к прыжку.

Мужчина зашёл в комнатку и закрыл за собой дверь. Кроме тумбочки и раковины я не успела разглядеть ровным счётом ничего. Лампочка на потолке выдавала сигналы бедствия, в глазах рябило.

Бородач заправил волосы за уши и вытащил из кармана предмет, напоминающий карандаш. Он сделал всего несколько движений рукой, и на стене засиял контур двери. Я сделала шаг назад и потёрла глаза.

– Какого?.. – Валентин удивился не меньше моего и тут же замолчал.

Вместо выяснений он схватил меня за руку и толкнул светящуюся дверь. Иногда слова только тратят драгоценное время.

– Я должен предупредить: там, куда вы направляетесь, нет звёзд, – предупредил мужчина.

На несколько мгновений я заколебалась, но Валя сжал мою руку чуть крепче.

Нет звёзд – нет готового выбора. Нет звёзд – значит, где‑то в мире существует место, где все всем подходят. Без гороскопов, без приложений, без натальных карт. Двенадцать домов и все пустые – заполняешь, как заблагорассудится.

Я ещё несколько раз обернулась в сторону знакомого голоса. Мы пересекли светящийся порог, и вспышка яркого света озарила всю комнатку, наши с Валей намертво сцепленные пальцы и голубые глаза мужчины.

– Папа? – последнее, что я успела сказать в этом мире.

* * *

Мне ведь всегда казалось, что папа пил, потому что чувствовал себя несчастным. Жил не той жизнью, не с теми людьми. Его картины не пользовались успехом. А всё почему? Он рисовал реальность. Все хотели украсить свой дом несуществующим, невозможно красивым, идеальным. Но только не он. Мой папа просто хотел жить, но его дар оказался проклятьем. Единственное, что он мог себе позволить – уйти от реальности.

Я никогда не узнаю, почему они с мамой расстались. Я также не узнаю, что она любила его так сильно, что согласилась на одиночество. Она прекрасно знала, что я пойду своей дорогой несмотря ни на что. Всё, что мама сможет сделать – открыть дверь папиной мастерской и сесть за мольберт. За оставшуюся жизнь она напишет столько цветов, сколько не растёт ни на одном поле. Ирисы, хризантемы и ромашки распустятся на белых листах бумаги. Масло, акварель и гуашь займут в сердце каждый пустой уголок.

Мама перевернёт картину с кораблём в моей комнате и увидит абсолютно целые белоснежные паруса.

Рыбы. Целеустремлённые, своенравные, мечтательные. Если им взбредёт в голову гениальная идея, они осуществят её во что бы то ни стало. Рыбы. Эмоциональные, чувственные, знают себе цену. Сами решают, кто им подходит.

Между нами

Больше всего на свете прямо сейчас хочется выпить с тобой кофе. Взять бумажные стаканчики и пройтись по набережной. Смеяться над шутками до боли в животе. Пусть они будут понятны только нам. Пусть прохожие смотрят на нас с осуждением. И пусть проходят.

Дни тоже проходят и смотрят на нас с осуждением. Ты за тысячи километров от меня. Понедельник говорит о том, что самолёты летают чаще, чем люди покупают билеты. Понедельник всегда что‑то путает, но при этом он чуточку прав. Купить билет одновременно так просто и так сложно.

– Как ты? – самый обычный вопрос.

Мне хочется сказать: «паршиво» или «так себе», но я отвечаю: «нормально». Нормально вмещает в себя оба понятия. Да и кому какое дело как я?

Ты спрашиваешь только тогда, когда хочешь услышать правду. Только тебе я могу позвонить со слезами на глазах и спросить:

– Можно?

Ты отвечаешь, что мне всё можно, и тогда я могу плакать, сколько мне заблагорассудится.

– Если хочешь, расскажи, – говоришь ты.

И если хочу, я рассказываю.

Поводы всегда разные. Жизнь идёт и подбрасывает разные пакости.

Ты знаешь, что мама болеет. Ты также знаешь, что папа общается с нами только время от времени. Внутри у меня живёт огромная пропасть, и случается так, что у неё просыпается отменный аппетит. Пропасть жрёт меня изнутри, а мне не за что ухватиться.

– Я рядом, – шепчешь ты, а я закрываю глаза.

Вторник всегда начинается сонным утром. Его будто специально создали для крепкого сна, а потом заставили людей просыпаться пораньше. Идти готовить завтрак, спешить на тренировку, а после этого всего гордиться собой. Вторник придумали для гордости. Я пишу тебе, что хочу расстаться сразу после тренировки. Приходит гордость, и мы вместе с ней сидим на деревянной лавочке возле спортзала. Через несколько минут она поднимается и уходит, не обронив ни слова.

Я захожу в наш диалог. Последнее сообщение не прочитано. Тороплюсь его удалить. Успеваю. Гордость возвращается как ни в чем не бывало и садится на своё место. По вторникам я не понимаю, чего хочу.

– Ты стёрла сообщение, – говоришь ты вечером.

Голос в трубке расслаблен. Если бы ты знал, что я стёрла…

– Глупость, – отвечаю я, при этом сама себе не верю.

Ты знаешь, что я способна на глупости только рядом с тобой.

– Пусть так, – говоришь ты и в очередной раз просишь не удалять сообщения.

Конечно же, я не послушаюсь.

По средам у нас видеосвидания. Мы приходим в кофейню: ты в свою, я в свою. Я надеваю своё лучшее платье и подвожу глаза. Тебе нравится, когда я бываю яркой.

– Красивая, – говоришь ты чистую банальность, но я тебе верю.

Мне улыбается мужчина за соседним столиком, но ты этого не видишь. Возможно, рядом с тобой симпатичная брюнетка строит глазки. Вот только ты на неё не смотришь. Мужчина допивает чашку кофе и кладёт передо мной салфетку с номером. Он выходит и ещё раз улыбается. Мы встречаемся взглядами. Я не рассказываю тебе об этом, чтобы не расстраивать. По средам я тебя обманываю. И не только по поводу салфетки с чернилами. Говорю, что держусь. Нет, я совсем не устала. Да, выгляжу лучше и занимаюсь спортом.

Мне приходится молчать о том, что каждая тренировка напоминает изощрённую пытку. Каждые минус сто граммов на весах – часы слёз и голодовок. Каждая бессонная ночь выматывает похлеще самой долгой кардио. По средам я вываливаю на тебя целую гору неправды. Завершаю видеозвонок и аккуратно складываю салфетку. Убираю в карман.

Каждый четверг начинается с пробежки. Этим летом бегать особенно тяжело. Жара накрывает город с раннего утра. Футболка превращается в мокрую тряпку за считанные минуты. Музыка в наушниках раздражает. Каждая песня про расстояние напоминает о тебе. Каждая песня про любовь написана про нас. Каждый мотив уже пережили другие пары, а теперь настала наша очередь.

Самое страшное – стоять в очереди за любовью. Четверги созданы для очередей. Я жду, пока ты закончишь работу. Сделаешь домашние дела. Накормишь сына. Да-да, у тебя есть сын. Мне кажется, что логичнее всего встать в очередь за сыном. Но потом подходит твоя мама и просит помочь с компьютером. Наверное, лучше встать за ней. Когда звонят друзья и напоминают, что ты совсем обнаглел и сто лет не ходил с ними выпить, я уступаю. Моя очередь доходит ближе к ночи. Я прошу набрать меня перед сном.

«Прости, немного выпил. Не хочу так». Это всё, что мне достается по четвергам.

По пятницам я просыпаюсь с силами начать новую жизнь. Без очередей, обманов и видеосвиданий. Всё утро делаю вид, что забыла тебе написать. Весь обед жду сообщение от тебя. Вечером ты мне пишешь, что не можешь говорить, потому что у подруги проблемы. Пятницы придуманы для того, чтобы спасать людей. Во мне кипят злость и несправедливость. Вместо десяти гневных сообщений я решаю спасти себя. Отправляю тебе единственный вопрос:

«С тобой всё в порядке?»

Ты молчишь. Потому что занят, или потому что всё совсем не в порядке? Ты никогда не говорил, что существуют подруги, которым может понадобиться твоя помощь. Я никогда так долго не ждала от тебя ответа.

Чтобы скоротать время, достаю из кармашка аккуратно сложенную салфетку. Сохраняю номер. Просто так. Ради шутки. Пишу самое обыкновенное «привет» и ставлю самый обычный смайлик.

Незнакомец из кофейни отвечает быстрее тебя.

«Я ждал, что ты напишешь», – говорит он.

«Увидимся?» – приходит следом.

Даю себе время подумать. Даю время тебе. Решаю, что нужен ещё один шанс и пишу:

«Может, мне тоже стоит кого‑нибудь спасти?» – отправляю и жду, что ты снова ничего не ответишь.

В ответ получаю сухое «ага».

«Ага» говорит за тебя больше, чем я готова услышать. Только что ты выписал мне официальное разрешение, и я его принимаю.

Незнакомца из кофейни зовут Тёмой. Пятница создана для знакомств. Он ниже, чем я помнила. Густая борода, светлые глаза, тёмные густые волосы. Такие же как у тебя. Мне не хочется сегодня видеть тебя в каждом встречном. И я больше не вижу.

Мы с Тёмой ужинаем в милом ресторанчике. Говорим обо всём и ни о чём.

– Какой твой любимый цвет? – спрашивает он.

– Зелёный, – отвечаю я.

Твой любимый цвет чёрный. Отвечаю про себя сразу за нас двоих. Ты посмел припереться на моё свидание. Отвечать на мои вопросы. Сидеть с нами за столиком для двоих.

– А твой? – спрашиваю я немного раздражённо.

Тёма этого не замечает и говорит, что его любимый цвет синий. Вряд ли я запомню. Для меня в этот момент существует только чёрный и его чёртова неизвестно откуда взявшаяся подруга.

– Давай сфоткаемся на память? – предлагаю, как только мы выходим на улицу.

На перекрёстке появляется наша первая фотография. Когда‑нибудь ты меня допечёшь, и я тебе обо всём расскажу. Думай потом, откуда взялся Тёма, и что мы с ним делали на перекрёстке в самом центре города.

– Давай сходим в клуб? – предлагает Тёма.

Предложение мне льстит.

– Мы так мало поговорили, – продолжает он, пока я думаю.

В сотый раз проверяю сообщения на телефоне. Ничего.

Твоё «ага» прожигает дыру в экране. Мне приходится свернуть наш диалог, чтобы эти скверные три буквы не добрались до меня.

– Ага, – говорю вслух, иначе оно меня убьёт.

Вечер продолжается даже когда в нём нет тебя.

– Мало поговорили, поэтому потанцуем, – шучу я после пятого шота.

И мы танцуем. Клубы меняются, а мы нет. В парке Тёма пытается затеять драку, но я уговариваю вернуться на танцпол.

– Тогда ты меня поцелуешь? – задаёт он свой первый провокационный вопрос.

Я не отвечаю, и мы снова танцуем. В клубе, на улице, возле моего подъезда.

Когда раздается характерный звук, понимаю, что порвала колготки. Наверное, всё так, потому что я пошла в твоем любимом платье. Ты снова выпрыгиваешь из ниоткуда, а телефон в кармане настойчиво вибрирует. Наверное, тут не нужно долго гадать, кто именно решил объявиться. Теперь моё время спасать и спасаться.

Я показываю Тёме порванные колготки и спрашиваю:

– Ты знал, что порвать капрон руками на самом деле очень тяжело?

Моё время отвечать на провокации.

Капрон действительно поддаётся не сразу, сопротивляется всеми силами. Колготки – единственные, кто сопротивляются в этой ситуации.

Телефон больше не вибрирует, и я о нём забываю. Следовательно, забываю о тебе.

Утро субботы придумано затем, чтобы болеть от сильнейшего похмелья. У меня не просто алкогольное похмелье, у меня затяжное похмелье от наших отношений.

Как много мы вчера выпили? Во сколько разошлись по домам? Как долго я буду собираться с духом перед тем, как рассказать тебе про этот вечер?

Сообщение «Как ты?» обезоруживает сильнее, чем когда‑либо. И сегодня оно не от тебя.

Мне хочется спросить, целовались ли мы. А если да, то как много раз? Вспомнить не получается, значит, скорее всего, ничего не было. О весёлой ночке напоминают только рваные колготки возле кровати и недопитая бутылка вина. Видимо, моё эго требовало продолжения. Кто я такая, чтобы отказывать сама себе?

На телефоне два пропущенных. Оба от тебя. Пропущенный. Это значит, что я тебя пропустила. Как троллейбус. Можно, поеду на следующем?

Чувство вины приходит всего на пару минут. Садится на край кровати, вздыхает и закрывает за собой дверь, оставляя духоту. Мне хочется выпустить всё, что находится в комнате, в том числе и себя. Подхожу к форточке.

«Как ты» смотрит на меня с недоумением. Мол, тебе что, сложно ответить? А мне по-настоящему сложно отвечать, когда кто‑то другой задаёт твои вопросы.

Телефонный звонок заставляет схватить трубку и сказать удивлённое:

– Слушаю?

Хриплый голос напоминает о том, как громко мы вчера орали песни. Тёма предложил спеть «Зверей». До скорой встречи. Напитки покрепче, слова покороче. Когда мы вместе, никто не круче, но это в прошлом. Мы пели, пока не закончилось дыхание. Мы молчали, пока не открылось второе.

– Ты не отвечала на сообщение, – говорит трубка, а мне хочется накричать на неё в ответ.

Мне хочется высказать всё накопившееся за вчерашний день, пока я не понимаю, что это Тёма. Это даже не ты.

Хочется плакать. Отношения не должны заканчиваться сухим «ага» и двумя пропущенными в два часа ночи. Мы не должны.

– Нормально, – отвечаю я Тёме. – У меня всё нормально.

– Здорово, – телефонная трубка улыбается мне прямо в щёку.

Тёма улыбался точно так же, когда мы танцевали.

– Повторим? – спрашивает трубка, а я не знаю, что ответить.

На помощь приходит ненавистное «ага». Именно так я и отвечаю.

– Заеду за тобой вечером, – обещает Тёма. – У меня для тебя сюрприз.

«Сюрприз» звучит как что‑то новое и неожиданное. То, что сам себе не придумаешь. Тёма – твой сюрприз, если ты до сих пор не догадался. Если бы не ты, то никаких ресторанов, клубов и «Зверей». Если бы ты просто ответил или позвонил в нужное время. Если. Бы.

Грусть забегает ко мне на полминуты. Звонит в дверь и говорит, что ошиблась адресом. И правильно. Потому что мне не грустно. Мне никак. Я не жду, что всё наладится по щелчку пальцев. Мы уже взрослые, и всем понятно, что так не бывает. Бывает по-другому: так, как происходит у нас.

Тёма приезжает с букетом цветов и новыми колготками.

– Мне никогда не дарили капронки, – смеюсь я.

– А мне никогда не разрешали рвать на себе колготки перед тем, как уйти домой, – отвечает он уже знакомой улыбкой.

– Откуда ты знаешь мой размер? Неужели маньяк? – стараюсь перевести всё в шутку.

Если шучу – значит, нервничаю. Если нервничаю, значит, чувствую симпатию. В прошлый раз так случилось с тобой.

– Проще купить несколько пар, чем быть маньяком, – отвечает Тёма.

Я тоже могу нравиться. Поэтому Тёма здесь. Поэтому мы едем смотреть обещанный сюрприз.

Огромный стадион. Крики болельщиков. Баскетбольный матч.

– Ты вчера говорила, что никогда не смотрела баскетбол, – напоминает Тёма.

– Я много что говорила, – стараюсь перекричать головную боль.

Болельщики ведь тоже от слова боль? Сейчас мне хочется сдаться. Я прошу засчитать поражение, ведь все заходит слишком далеко.

Мы смотрим матч и в перерывах едим вкуснейшие хот-доги.

– Это очень вкусно, – говорю с набитым ртом и чувствую, как головная боль медленно отступает.

– Хочешь, я буду покупать их каждый раз? – спрашивает Тёма, а я смеюсь.

Снаружи мне смешно, потому что внутри засела грусть. Мне хочется продолжить его фразу: «каждый раз, когда мы не будем сюда приходить». Лучше промолчать.

Может быть, всё дело в этом? Что, если ты молчишь именно поэтому? Вдруг ты решил, что так всем будет лучше?

– Всегда мечтала о баскетбольной майке с фамилией, – рассказываю свою детскую мечту.

Это всё, чем я могу сейчас поделиться.

Если бы я знала, что Тёма привез с собой майку со своей фамилией, то снова промолчала бы.

– Это подарок, – говорит он. – Пусть принесёт удачу.

Большие белые буквы на красном фоне. Мне ничего не остаётся, как принять её и примерить дома. Сначала майку, потом фамилию.

Я знаю, что обязательно займусь этим, как только вернусь домой.

Дверь в квартиру открывается только ближе к утру.

Всю ночь мы с Тёмой гуляем. Ходим по мосту, слушаем ночную тишину города и редкие возгласы клаксонов. Мы держимся за руки, и я вспоминаю, как мы точно так же выходили из клуба. Когда мы пели «моя любовь к тебе навечно». Тёма пел мне, а я – тебе. Когда порвались колготки. Когда порвалось что‑то важное между нами.

Утром я просыпаюсь одна. Мы так договорились. После прогулки я забыла примерить и майку, и фамилию. До сих пор не знаю, подойдут ли они мне.

Когда раздаётся звонок, я беру трубку, не всматриваясь в экран. Мне хочется ответить, «Тёма, давай попробуем». Мне хочется сказать это быстрее, чем он меня об этом спросит.

– Как ты? – спрашиваешь ты так, будто эти два дня абсолютно ничего не происходило.

Впервые за всё время в голову приходит мысль, что у тебя ровно так оно и было.

Я долго думаю, что ответить. От этого будет зависеть всё, что случится дальше.

– Так себе, – говорю, как есть.

– Между нами всё? – спрашиваешь ты таким тоном, будто всё знаешь.

– Наверное, – отвечаю так, будто сегодня вторник.

Вот только гордость не приходит. Приходят страх и отчаяние. Они держат меня за руки и шепчут, что всё заканчивается. Здесь и сейчас.

– Давай поговорим, – предлагаешь ты.

– По видеосвязи? – спрашиваю так, будто сегодня среда.

Мне хочется завалить тебя вопросами: где ты был раньше, о чём нам разговаривать, и как быть со всем, что случилось? Хочется напомнить, как меня задолбали километры, разница во времени и постоянные сомнения, но ты добавляешь:

– Приходи. Я в кофейне за твоим домом.

Воскресенья придуманы для того, чтобы расставлять всё по своим местам.

Девчонка

В нашей сельской школе много плюсов и минусов. Самый большой плюс в том, что занятия начинаются в девять утра. Все городские нам завидуют. Но что поделать? У нас с восьми до девяти подвоз из ближайших деревень на большом жёлтом автобусе. Он, конечно, скорее ржавый, чем жёлтый, но это не суть.

– Когда там подвоз? Они опять опоздают на первый урок! – как минимум пару раз в неделю ругается завуч в коридоре.

– Васька опять сломался на подъезде в Береш, скоро будет. Не волнуйтесь, Елена Пална. Главное не волнуйтесь, – успокаивает завуча завхоз.

Но смысл тут успокаивать? Если Петрович – водитель автобуса, сломался, значит, запил. Следовательно, у берешинских сегодня выходной. В такие дни мы всегда завидуем им, а они нам. Вот такой круговорот зависти в природе.

Ну а самый жирный минус – Вика, моя одноклассница. Хотя она скорее не жирный, а самый высокий минус в классе. Она тоже берешинская. У них школу в деревне закрыли, вот и возят всем скопом к нам.

– Шпала! – орёт мой сопартник Игорь, когда Вика заходит в класс на третьем уроке.

Он любит орать, причём не всегда в тему. А сопартником я его называю с пятого класса, потому что так модно: типа сокамерник. Сейчас мы уже в десятом, но это неважно, ведь сопартник – это теперь знак качества. Пять лет за одним столом как-никак.

– И почему она такая длиннющая, а? – Игорь поворачивается ко мне и показывает пальцем на Вику.

– А тебе что, завидно? – Слова сами вырываются изо рта.

Да, я защищаю девочку, которая мне нравится, – это плюс. Но если дело так и дальше пойдёт, то меня засмеют вместе с ней. А это уже жирный минус. Или короткий, если сравнивать с моим ростом. Вике я достаю в лучшем случае до плеча. Благо, я не один такой, нас много. Именно поэтому все издеваются над Викой, хотя логичнее было бы ей издеваться над нами. Но это так, мои мысли.

Вика рассказывает учителю, что автобус утром не поехал, и пришлось родителями везти её в школу. Но все прекрасно знают, что никакие родители Вику не возят. Она сама в такие дни доходит пешком.

– Неужто Васька опять..? – искренне ужасается учитель, а весь класс хохочет.

У нас в классе берешинских тоже недолюбливают. Говорят, они доят коров по утрам, а по вечерам чистят за свиньями. У нас только некоторые держат курятник или несколько коз. Ах да, у папы Игоря огромная конюшня. У остальных только кошка, собака. Ну, максимум – гуси. У нас вот вообще нет никого, мама просто хотела жить на земле и заниматься растениями. Так я в пятом классе переехал в село и познакомился с Викой и Игорем.

Да, я влюблён в неё с пятого класса. Тогда она ещё не была шпалой, и никто не обращал на неё особого внимания. Я столько раз думал о том, что если бы не струсил, то сейчас бы никто её не обижал. А что я могу сделать сейчас?

– С девчонками дружат только слабаки, – как‑то раз сказал Игорь.

– А если по любви? – тут же спросил я.

– А любви не существует, – ответил Игорь и отвернулся к окошку.

Я знаю, что папа Игоря частенько колотит маму. Игорь сам несколько раз рассказывал. А чем старше он становился, тем чаще приходил в школу с фингалом.

– Батя? – спрашивал его я.

Игорь в ответ молча кивал. Учителя не выясняли и не лезли: у нас каждая третья семья в классе неблагополучная. Ещё несколько человек из приюта. Разве тут всем поможешь? Если батю Игоря посадят в тюрьму, то легче никому не станет. Ведь батя зарабатывает неплохие деньги. Да, на вахтах, но зато его по месяцу не бывает дома. В такие дни мы чуть ли ни каждый день ходим в гости к Игорю.

– А ты думал, с кем будешь танцевать вальс на выпускном? – спросил я ближе к лету своего сопартника.

– С кем заставят, главное не со Шпалой, а ты? – Игорь заржал, а я почувствовал, как мои уши обожгло.

– Да мне пофиг с кем, – соврал я.

В этот же день я начал разрабатывать план. Оставался почти год до выпускного, мне нужно было подобраться к Вике поближе. В первый день лета я попросил у папы машину съездить в магазин. Я часто так делал, поэтому родители ничего не заподозрили. Папа специально купил две машины, чтобы я научился водить и помогал возить пиломатериалы для постройки его мастерской, гаража и террасы. Себе он взял иномарку, а мне тёмно-зелёную десятку.

– Учти, она будет ломаться чаще, чем ты будешь на ней ездить, – отец озвучил единственное условие.

Я сразу же согласился. Так я научился разбирать машину на запчасти и собирать обратно. Игорь не любил машины и ничего в них не понимал. Несколько раз я звал его с собой в гараж, но он придумывал дела поважнее.

В общем, первый пункт плана заключался в следующем: оставить машину у шашлычной между нашим селом и Берешем. После этого прогуляться до поворота и проверить, нет ли полицейских машин. Именно так я и сделал.

Когда позвонил папа, я осуществил пункт два и ответил заученную фразу:

– Да мы тут с Игорем встретились, скоро приеду.

Так я выкроил себе ещё минут тридцать. Оставалось узнать, где именно живёт Вика. Третий пункт только звучал сложно. Я нашёл первого попавшегося дедушку, сидящего на почти развалившейся лавке у забора.

– Подскажите, а Тихомировы тут живут? – спросил я так, будто приходился Викиной семье дальним родственником.

– Аки через три дома! Передай, что у них Майка опять сбежала. Неладная баба, неладная. Хто бы меня слушал? Отговаривал покупать. Сколь Ваську оговаривал, а он своё гнёт… – запричитал дед.

– Спасибо! – крикнул я в открытое окно десятки и поехал к указанному дому.

Времени у меня оставалось всё меньше.

На второй звонок отца я принялся клятвенно умолять:

– Можно мы на Линёво съездим? Говорят, окуня видели там. Мы уже удочки нашли у пацанов. Ну, пожалуйста!

– Ладно, только недолго. Часа два максимум. И маме ни слова! – предостерёг меня папа.

Ещё бы! Мама сразу не одобрила эту его идею с двумя машинами.

– Убьётся или менты поймают. Ты головой вообще подумал? – У мамы всего два аргумента, почему мне нельзя иметь машину. – Вот восемнадцать исполнится, права получит и пусть едет, куда хочет.

Папа занял мою сторону, но вслух мы об этом никому не рассказывали. Он отстоял моё право ездить до магазина и за стройматериалами на другой конец села. Не пересекать границу, не ездить в город и в другие деревни. Я пообещал. Но если бы он увидел Вику, то понял бы, почему не все обещания возможно сдержать.

Я не думал, как объясню свой поступок Игорю или родителям, если те узнают. И совсем забыл, что хотел сказать Вике, когда увижу. Мой план доходил до пункта «посигналить» и размывался яркими красками.

– Привет, Миша! – Вика вышла на крыльцо и едва заметно улыбнулась.

Через штакетник забора сложно было разобрать, что у неё на лице. Но я разобрался.

– Привет! – ответил я тише, чем планировал.

– Ты за молоком? – спросила девушка и развернулась, чтобы вернуться в дом за бутылкой.

Я знал, к Викиной маме многие приезжали за молоком.

– Я за тобой, – выдохнул я и почувствовал, что сердце пытается проломить рёбра.

Вика стояла на крыльце и пялилась на меня, не в силах поверить, что я приехал за ней. Я сидел в машине и пялился на неё, не в силах поверить, что я это произнёс.

Смятение зависло в воздухе, разве что не искрилось. Всё разрешила грязная колоша, вылетевшая из дверного проёма. Вика едва успела укрыться от сухих кусков грязи и от самого снаряда, а я никак не мог понять, что там происходит.

Девчонка не оборачиваясь сбежала по крыльцу. Не успел я моргнуть, а на пассажирском сиденье уже умостилась Вика. Дверь громко захлопнулась, а я понял, что так далеко мой план не заходил.

– Поехали быстрее! – Вика не плакала, но её глаза недобро заблестели.

Я говорю «недобро» только потому, что не знал, что делать, если она заплачет. Плачущая женщина страшнее любых бед. Даже двойка по физике рядом не стояла. Когда мама плакала, я уходил в другую комнату, а через полчаса возвращался, чтобы обнять как не в чём ни бывало. Вряд ли эта же схема сработала бы с Викой: из машины так просто не выйти.

– Куда? – задал я самый глупый вопрос и выжал сцепление.

– Быстрее, – только повторила Вика, и машина дёрнулась с места.

Мы не поехали на Линёво или ко мне домой. Я отвёз нас к обрыву, где иногда сидел один поздно вечером. По выходным меня не загоняли домой пораньше, и я смотрел на звёзды. Вот только рассказать об этом никому не мог, даже Игорю.

Так и слышал его смех и шуточки: «Ты как девочка, что ли? Блёсточки нравятся?» Почему‑то мне казалось, что именно так он и скажет.

– Отец снова бухает, – первое, что сказала Вика, когда мы приехали.

– А мой не пьёт, – не в тему ответил я. – Или пьёт, не знаю. Я с отчимом живу.

Мне очень захотелось оправдаться, поэтому я выдал свой самый большой секрет и вышел из машины. Порыв ветра напомнил, что самое начало лета – не лучшее время для свиданий.

– Почему лето такое холодное? – спросила Вика и поёжилась.

– Это только в Сибири. В Краснодаре уже купаются вовсю, – зачем‑то сообщил я и достал пуховик из багажника.

– Он же зимний, – удивилась Вика, но нырнула в рукава. Они смешно задрались чуть выше запястий.

«Шпала», – раздался в голове голос Игоря. Я тут же сплюнул, чтобы отвязаться от непрошеных голосов.

– Зато тёплый, – констатировал я и помог девчонке забраться на крышу десятки.

– А она не провалится? – испуганно покосилась на меня Вика, когда машина издала тихий скрип.

– Не знаю, – честно ответил я.

«Больше не буду врать», – решил про себя и придерживался этого решения до следующего дня.

Мы с Викой разговаривали о школе, дурацких прозвищах и даже о её родителях. Мама – учитель, папа – водитель.

– Петрович – твой батя? – во весь голос удивился я.

– Тише, – попросила Вика, будто боясь, что нас подслушивают.

Мы с пацанами вообще не задумывались, что у Петровича могут быть дети. А тем более – Вика. В голове не умещалось, что девочка-отличница живёт в одной семье с алкашом. Все считали, что её батя бизнесмен, а мама учитель русского в городской школе. Игорь говорил, что у них везде «блат». И пятёрки по физике у Вики тоже «по блату».

– А ты реально физику любишь? – уточнил я, пользуясь случаем.

– Ага. И математику. А русский ненавижу, – призналась девчонка, и мы вместе рассмеялись.

Я тоже ненавидел русский. И почему‑то именно в этот момент понял, что у нас много общего.

Мы лежали на крыше и загадывали желания, пока у меня не застучали зубы. А потом позвонил папа и сказал, что если через пять минут не приеду домой, то мне крышка. Он, конечно, не совсем так сказал, но суть я понял.

Я отвёз Вику в Береш.

– Пока, – сказала Вика и попыталась снять пуховик.

– Потом отдашь, – вовремя среагировал я.

Её отец уже спал, а мать сидела на крыльце. Я не дожидался, пока она подойдёт ко мне, сразу уехал. Домой я вернулся не через пять минут, а через пятнадцать. Но и такой расклад всех устроил.

– Убьётся, ты виноват будешь! – Последнее, что я услышал пред тем, как мама заплакала, а я пошёл спать.

Видимо, всё время, пока я ехал, родители ругались.

Утром, не дожидаясь завтрака, я пошёл в гараж, а потом позвонил Игорю.

– Спортивный лагерь, прикинь! Целый месяц без родаков. А потом сразу на море! – звенел голос друга в трубке.

Игорь не любил машины, но частенько гонял в футбол. В том числе и на соревнованиях за школьную команду. Не мудрено, что его взяли в тот самый спортивный лагерь, о котором многие мечтали. А про бабушку в Краснодаре знал весь наш класс. Мы, конечно же, завидовали, но виду не подавали.

– Да там до моря два часа ехать, – жаловался Игорь в начале сентября.

– А нам четыре дня на поезде, – попыталась пошутить Вика.

Никто, кроме её матери не знал, что всё лето мы провели вместе. Ездили на озеро, смотрели на звёзды, даже в гараж пару раз ходили. Родителям я говорил, что гуляю с пацанами, а домой приезжал пораньше, так как Вику допоздна не отпускали. Кажется, мои родители тоже всё знали. В школе мы сделали вид, что ничего между нами нет и быть не могло. Точнее, я сделал вид, а Вика мне подыграла.

– А Шпала только про поезда и думает! – хохотнул Игорь, все в классе заржали. А мой кулак тут же рассёк ему бровь.

Так мы впервые подрались.

– Ты совсем сдурел? Девчонку защищаешь? – наехал на меня Игорь, как только вышел из медпункта.

– Какую девчонку? Ты просто задрал хвастаться. То у него лагерь спортивный, то бабушка на море, а мы тут в Мухосранске всё лето, – чем больше я говорил, тем убедительнее выглядел. – А у меня чего не спросишь, как лето прошло? Я, вон, на тачку глушитель купил, обвесы сделал. Но тебе же пофиг! А ещё турбину прикрутил и коробку на секвентальную поменял!

– Какую коробку поменял? – не понял Игорь, но глубоко задумался.

Про девчонку тут же забыли. Вся школа гудела новостью о том, что я завидую лучшему другу. Вика ко мне не подходила, но улыбалась, если мы встречались взглядами. Я продолжал сидеть за одной партой с Игорем и списывать у неё физику.

Мне нравилось оборачиваться и просить всякие мелочи вроде карандаша или ластика. А ещё нравилось вспоминать, как я впервые взял Вику за руку, а она засмеялась. Потом я рассказал ей самый глупый анекдот про Чебурашку, который смог вспомнить, а она снова расхохоталась.

Каждый день летом мы никак не могли попрощаться. И когда в очередной раз Вика пришла домой позже, чем обещала, её наказали. Петрович крикнул мне через забор, чтобы я не приезжал до конца лета. И ещё пару обидных фраз, вроде: «Опузатишь – убью!» Но я продолжал приезжать к их дому каждый день. Мне хотелось чувствовать, что Вика рядом. Точно так же я теперь чувствовал себя в школе. Вот только наказанным почему‑то ощущал себя.

– А ты, что ли, с этой ботаничкой дружишь? – спросил меня Игорь после очередной контрольной.

Я убедился, что нас никто не слышит и ответил:

– С чего ты взял?

– А чего она тебе списывать постоянно даёт?

– Ну, так я попросил. Попросишь ты – и тебе даст, – я постарался как можно логичнее объяснить нашу «не дружбу».

– Давалка, получается? – Игорь громко заржал.

На этот раз я сломал ему нос. Родителей вызвали в школу, а я не отвечал ни на один вопрос.

На выходных Игорь сам подъехал к гаражу и спросил:

– Ты в Шпалу влюбился, что ли?

– Ещё чего. Вали отсюда, пока ещё чего‑нибудь не сломал, – рыкнул я.

Так наша с Игорем дружба закончилась. К Вике я больше не приезжал, чтобы не поползли слухи, что я променял друга на юбку. Но самое несправедливое в этой истории – Вику поставили танцевать вальс с Игорем. Несколько ночей я провел в гараже, стараясь пережить эту новость.

На выпускном Игорь сам подошел и предложил мир. Я согласился, но никакого мира не случилось. Мы оба понимали, что разъедемся по разным городам: я в институт, он в техникум.

Права я получил с первого раза тем же летом, сразу после дня рождения. Каждый раз проезжая мимо Береша я не понимал, от кого скрываюсь. От Игоря? От одноклассников? От родителей? Или от самого себя?

Несколько дней я ездил мимо Викиной деревни до города и обратно. В один из вечеров я не выдержал и подъехал к её дому. В ограде, на деревянной скамейке, уперев голову в ладони, сидел Петрович. Несколько часов я сидел в машине возле Викиного дома, но она так и не вышла.

Игорь больше не звонил, чинить машину как‑то резко надоело. Я приезжал на реку, на наше с Викой место, и там каждый день прощался с ней навсегда. Наш первый поцелуй превращался в последний, а последний – в первый. В конце августа мы целовались на заднем сидении десятки, а в голове крутилась фраза Петровича: «Опузатишь – убью!».

– Ты меня любишь? – внезапно спросила Вика, отстранившись.

«Люблю», – хотелось ответить мне. А в голове эхом гудело: «Убью». Я промолчал. Но не потому что не любил, а потому что растерялся. После этого мы больше не целовались.

Целый год я учился в институте и представлял, что столкнусь с Викой на улице или в кафе и всё объясню. Как назло, ни одна девушка не походила на неё ни причёской, ни ростом. Столько раз я искал её в толпе, но не находил. Несколько тысяч раз в своей голове я отматывал драку с Игорем и представлял, как отвечаю:

– Да, я заступаюсь за девчонку.

С каждым днём слова в моей голове обретали вес. Я устроился на подработку и купил старенькую иномарку. Именно на ней после сессии я приехал в родной город. Я не смог проехать мимо указателя на деревню «Береш». Остановившись возле Викиного дома, я посигналил. Была не была.

– Привет, Миша! – Вика вышла на крыльцо и едва заметно улыбнулась.

За год она почти не изменилась. Только русые волосы заплетены в пухлую косу и глаза накрашены чуть ярче, чем обычно.

Я вышел из машины и подошёл к приоткрытой калитке.

– Ты за молоком? – ничуть не смутившись, пошутила девушка.

За год она обрела уверенность. Это чувствовалось в каждом слове и взгляде.

– Я за тобой, – выдохнул я и открыл калитку.

В самом сердце Домбая

Не бывает плохих историй, бывают люди, не умеющие их писать (с)

Я повторяю историю, которую не стоило повторять. Горы, реки, водопады – это всё уже случалось с нами. И это всё снова хочет случиться. Ты летишь ко мне без багажа во всех смыслах этого слова. Я не привыкла без багажа, опять же, во всех смыслах этого слова.

Пятнадцать минут до посадки, десять минут, пять. Я сажусь в кресло и подкладываю ноги под себя. Пахнет костром и баней. Хочется уснуть, проснуться и увидеть тебя. Но минуты тянутся как домбайский мёд.

В Домбае, вообще, всё иначе, чем мы привыкли.

Пока ты едешь в такси, идёт дождь. Небо упирается и не хочет нашей встречи. Никто не хочет нашей встречи, кроме нас самих. Поэтому ты едешь, а я жду.

Машина подъезжает почти в полночь, я выхожу под дождь. Капли тёплые, практически незаметные, но кофта намокает быстро. Хуже всего, когда важные вещи происходят незаметно.

Но тебя я замечаю сразу. Ты заметный, а это хороший знак. Ты замечательный и замечающий. Мы, вообще, всю дорогу ищем только хорошие знаки. А ещё подолгу обнимаемся даже под дождём. Когда вдвоём – не плохо и не страшно. Водитель сигналит нам, чтобы развернуться. Фары автомобиля освещают наши объятия, они теперь тоже становятся заметными.

Ты целуешь меня в волосы, а я отворачиваюсь.

– Я не обижу, – обещаешь ты.

– Привет, – отвечаю я.

Вот так невпопад, ночью, под дождём. Привет.

Ты приехал, и нам с этим нужно жить. Выжить – как окажется позднее. Но мы об этом пока не знаем. Мы в принципе не знаем, что будет дальше. А кто знает?

– Добро пожаловать, – сонно встречает тебя дежурный администратор.

– Добро пожаловать – эхом откликается сердце.

Добро. Пожалуйста, принеси мне добро, а не то, что приносят остальные. Ты пообещал.

Когда я прошу сделать шаг мне навстречу, ты делаешь два. Когда я ничего не прошу, ты всё равно подходишь.

– Хочешь, я останусь? – спрашиваешь ты перед тем как уйти в свой номер.

«Если только навсегда», – проносится в голове, но я знаю, что ты не можешь навсегда, поэтому отвечаю:

– Увидимся утром.

На самом деле, мы очень часто говорим не то, что думаем, и не то, что хотим сказать.

У нас впереди три дня в горах. Это в три раза больше, чем я рассчитывала. Это в три раза меньше, чем рассчитывал ты.

Как только ты впервые берёшь меня за руку, мне кажется, что мы ошиблись. Потом ты снова берёшь меня за руку. И снова. И мне кажется, что ошибки не могут повторяться настолько часто. Но ошибки могут, и они повторяются. Но при этом каждая из них неповторима.

Пить кофе с молоком примерно так же приятно, как и сидеть напротив тебя. Когда ты смотришь на солнце, оно смотрит на тебя, гладит по тёмным волосам, заставляет поправить чёлку. Сижу и завидую солнцу, ведь я не такая смелая.

Мы не виделись целую вечность, но сейчас сердце подпрыгивает в груди. Ты всегда смотришь глубже, видишь больше, чем можно увидеть. Глаза – зеркало души? Тогда твоя – бездонная пропасть, в которую хочется свалиться. Но я ещё держусь и смотрю, как ты ухмыляешься. Неужели снова читаешь мои мысли?

После завтрака мы поднимаемся в небо. Но это только так кажется, в действительности, мы сидим в просторной кабинке, между нами слишком много свободного пространства. Канатная дорога тянется к небу, а ты тянешься ко мне. Мы ещё внизу, а она там. Потом мы там, а она внизу. Ты всё ещё тянешься ко мне, а я делаю вид, что не замечаю. Я слишком часто делаю вид, что ничего не замечаю, а ты мне не веришь. И правильно делаешь.

Когда мы подходим к обрыву, ты обнимаешь меня со спины, время останавливается. Прыгнуть тандемом в неизвестность или остаться стоять? Мы выбираем стоять. Здесь и сейчас мы вдвоём. Людей нет, слов нет, только горы. Мне становится страшно забыть этот момент, поэтому я рисую. Достаю в голове выдуманные кисти и рисую всё, что вижу. Твою чёрную кофту, такие же чёрные глаза, за тобой горы, рядом я, между нами нежность. Невидимыми кистями я рисую всё, чего невозможно коснуться. Мы друг другу ещё никто, но одновременно всё, что у нас есть. Ещё у нас есть три дня.

Мы стоим и смотрим друг на друга: ты смотришь на меня, я смотрю на горы, они смотрят на нас.

– Пойдём дальше? – спрашиваешь ты и берёшь меня за руку.

Мне хочется узнать, куда дальше? Но я молча иду за тобой. Так быстро я привыкаю тебе доверять. Мы заходим в самый красивый ресторан Домбая. Почему самый красивый? Потому что мы там одни. Да и что такое красота для каждого из нас? Для меня – ты, для тебя – я.

– Нам два кофе, – говорю я официанту.

Нам. Ты улыбаешься и добавляешь:

– И огромный кусок торта.

Я не люблю торты, но рядом с тобой всё меняется. И погода, и ощущения, и любовь к тортам. Если меня когда‑нибудь спросят, какой торт самый вкусный, без сомнений отвечу:

– Тот, что мы ели в Домбае.

Мы. Я и ты равно мы. Мы здесь, значит, между нами что‑то есть.

– Что? – спрашиваешь ты.

Но я не могу тебе ответить. Поэтому мы ничего не решаем, просто едем дальше. Ничего не решать – самое простое и весёлое, что мы смогли придумать.

На открытом подъёмнике холодно, но я в твоей кофте. И головой на твоих коленях. Смотреть вниз страшно, но это не значит, что мы не должны смотреть.

– Можно, мы будем ехать так весь день? – спрашиваю я.

Конечно, нет. Иногда мы заранее знаем ответ, но всё равно спрашиваем. Ты не отвечаешь, чтобы не расстраивать меня. Я больше ничего не спрашиваю, чтобы тебе не пришлось отвечать.

– А ты знаешь, что мы сейчас находимся в самом сердце Домбая? – твой голос меня успокаивает.

Я знаю, что ничего не знаю. Ни про сердце Домбая, ни про своё. Мне хочется узнать о тебе.

Но я узнаю о тебе только на следующий день. В навсегда нашей кофейне с качелями и огнём в железном чане. Специально для нас. Ты – железный чан, я – огонь. Мне хочется в это верить, но ты не железный.

– Она меня никогда не любила, – говоришь ты.

«А я – да», – не отвечаю я.

– Я не жалуюсь, – без эмоций продолжаешь ты. – Это опыт. Но мне жалко потраченного времени.

Я тебя не жалею, но понимаю. Мне тоже жаль твоё время. Но опыт – дорогая штука. И мы продолжаем платить. Наши три дня – тоже дорогая штука. Но у нас нет возможности их продлить. Мы одновременно можем всё и ничего не можем.

Три дня – меньше, чем пятнадцать лет, следовательно, ты никогда о них не пожалеешь. Мне хочется в это верить.

– Я могу… – ты хочешь предложить то, чего не следует предлагать.

– Не нужно, – тут же прерываю тебя я.

Мне не хочется усложнять, но этим самым я всё усложняю.

– Пойдём ко мне? – спокойно спрашиваешь ты.

Или утверждаешь. Пойдём ко мне. В любом случае я спокойно соглашаюсь.

Весь следующий день мы поводим в кровати. Ты обнимаешь меня так, будто никогда не отпустишь. Обещание без слов – тоже обещание. И это очередная ошибка. Ты повторяешь её снова и снова. В конце концов я тебе верю.

А зря. Знаю ведь, что отпустишь, а я на тебя обижусь. Но до этого момента остаётся один день. Целый день я могу тебе верить.

Мы выходим на улицу только к вечеру, садимся в беседку. Точнее, ты садишься, а я снова ложусь к тебе на колени. Именно в этот вечер ты понимаешь, что моё лицо можно трогать. Именно там я по-настоящему разрешаю к себе прикасаться. Ведь ты обещал без слов. Обещал не отпускать.

Когда зазвонит телефон, ты не отвечаешь. Мы оба знаем почему. Мы шутим, что невозможно ответить на телефон, когда руки заняты. Это всё далеко не шутки. Мы оба это понимаем. Но мы не понимаем другого – у нас осталось меньше суток. Завтра ты улетишь. Если об этом не думать, оно всё равно случится.

– Я вернусь за тобой через полгода, мне нужно время, – говоришь ты в темноту, но она тебе не отвечает.

Я тоже не отвечаю. Всем нужно время.

Мы молча расходимся по разным номерам: я на первый этаж, ты на третий. Ты сверху, я снизу. Мне не спится, тебе, очевидно, тоже. Ты присылаешь сообщение: «Пиши, если что‑то случится». Ты присылаешь сообщение, хотя мы в нескольких метрах друг от друга. Да и что может случиться?

Как только я засыпаю, мне снятся кошмары. Подсознание хочет, чтобы что‑то случилось. И оно случается. Во сне мой мир рушится как карточный домик. Ветер дует, а разноцветные карты превращаются в сотни ничего не значащих бумажек. Монстры вылезают как по команде и топчут‑топчут‑топчут всё дорогое. Они подходят ближе и касаются своими щупальцами там, где никто уже давно не касался. Я кричу.

Проснуться в тёплой постели после подобных приключений – отдельный вид удовольствия. Но меня всё ещё не покидает ощущение, что за мной наблюдают. Слизкие тонкие щупальца монстров залезли ко мне под кожу и показали, кто тут главный.

Мне тут же хочется написать тебе. Да, в час ночи. Да, после всего того, чего между нами не было. И я пишу:

«Мне страшно».

«Сейчас спущусь», – всего два слова, но они говорят больше, чем можно сказать.

И ты спускаешься. Я чувствую тебя под одеялом, мы превращаемся в одно целое. Сердце одновременно стучит и молчит. Оно не понимает, что делать в таких ситуациях. Я тоже не понимаю, поэтому ничего не делаю, всё делаешь ты.

Мне снится сон или ты действительно сейчас рядом? Страшно, что я сейчас проснусь. Страшно, что ты мне больше никогда не приснишься. Монстры уходят, а ты нет. Так выглядит моё спасение.

За окном грохочет. Твоё сердце отзывается на каждый раскат грома. Моё тело отзывается на каждое твоё прикосновение. У тебя медвежья хватка, при желании ты можешь укрыть меня собой целиком. При желании. И ты укрываешь.

«Чего ты хочешь?» – хочется спросить мне.

– Хочу тебя, – отвечаешь ты, хотя я так ничего и не спросила.

Только мы знаем, почему ничего не происходит. Мы договорились, что ничего не должно произойти. Мы держим слово, сказанное вслух. Иногда мы его держим.

Мы любим составлять планы, и мы их составляем. В три часа ночи обсуждаем, что будет дальше. Теперь у нас есть план, теперь у нас хоть что‑то есть. Будем ли мы его придерживаться? Понятное дело, что не будем.

– Если хочешь, я могу остаться, – уже увереннее говоришь ты.

Увереннее, потому что знаешь, что я этого хочу. Ты так же знаешь мой ответ:

– Увидимся утром.

Мы обещали словами. Мы не придерживаемся плана, но держим слово.

Ты уходишь к себе, а я никак не могу закрыть за тобой дверь. Не могу, потому что не хочу. И других причин здесь нет.

Утром я буду прятать лицо, искать твои губы губами и не находить. Для тебя всё очевидно: тебе нужно улетать. Для меня тоже всё очевидно: ты меня обманул и прямо сейчас отпускаешь.

Снимаешь с плеча рюкзак, садишься в такси и отпускаешь. Вот так просто и одновременно так сложно. Мы оба улыбаемся, но улыбки выходят на редкость фальшивые. А что нам ещё остаётся? Яркое солнце заставляет тебя щуриться.

– Не переживай, – говоришь ты, чтобы хоть что‑то сказать.

Солнце гладит тебя по рукам, а я стою как вкопанная.

Я смотрю вслед уезжающей машине. Ты так и не узнаешь, как долго я просижу на лавочке возле отеля. Никто не узнает, как много раз после этого придётся сделать вид, что мне не больно.

Если хочешь, я могу остаться.

И я остаюсь в самом сердце Домбая, потому что ты оставил меня тут. Ты остаёшься в моём сердце, потому что я тебе разрешаю.

Когда я прихожу в навсегда нашу кофейню, то особенно остро чувствую, что тебя нет рядом. Я заказываю невкусный торт, выпиваю невкусный кофе и продолжаю жить невкусную жизнь.

Я смотрю на горы, горы смотрят на меня. Теперь у нас есть общая тайна. Теперь у нас есть мы.

«Оставайся, если хочешь», – пишу тебе я.

«Привет», – невпопад отвечаешь ты.

Ангелам больно падать

Снова девушка в красной шапке выгуливает свою невидимую собачку. И не надоело ей?

Шпиц, до ужаса породистый, умер еще щенком. Спрятался под колесом соседской машины. Целый вечер искали – не нашли. Наутро весь двор услышал душераздирающий собачий визг.

– Чарли! – закричала девушка и подскочила с кровати.

Она подбежала к кухонному окну, и над двором еще долго разносились плач и далеко не женская брань. А сосед чего? Просто поехал на работу как обычно.

И Чарли теперь не Чарли, а жутко породистая лепёшка на асфальте.

Всё бы ничего, но девушка в красной шапке никак не успокаивалась: вечером пошла наводить разборки.

– Что ты мне своей шавкой тычешь? – вместо слов сочувствия спросил сосед.

Низкий, чуть полноватый мужчина с насупленными косматыми бровями никогда не отличался особым дружелюбием.

– Меньше какашек во дворе будет, – вылетел единственный аргумент, который никого не устроил.

– Скотина бездушная! – выругалась девушка и перестала здороваться с хмурым мужиком.

Все зациклены на своей боли, и это нормально. Мужик не видел особой проблемы в том, чтобы купить новою собачку. У девушки в красной шапке в этот же момент прямо на глазах рушился мир.

* * *

Иду по «Красивому берегу» и замечаю, как этот самый бездушный сосед сидит на лавочке и разговаривает с теми, кого уже не увидеть. Мужик проворно поворачивается то в одну, то в другую сторону. Слышу только имена Андрей и Алина.

Дети его. Умерли в один год: один за другим. Алинка – яркая девчонка, только глупая. Каждый использовал её, как хотел. Отец запрещал общаться с парнями сильно старше дочери. Она, конечно же, не воспринимала запреты всерьёз.

– Мне уже девятнадцать! – заявила она на весь подъезд, когда в очередной раз сбегала из дома.

Второгодница, Страшила и Шкура – клички сопровождали Алину всю школьную жизнь. Девушка просто хотела ласки, тепла и понимания. Она шла туда, где всё знакомо. Да, ею пользовались во всех смыслах и все те, кому позволял её начальник. Что говорит – то и делаешь. Зато на целый час Алина хоть кому‑нибудь становилась нужна.

– Слышь, да кто тебя такую дылду ещё возьмёт? – усмехался начальник.

Алина всегда чувствовала себя белой вороной. Выше сверстниц почти на голову. Старая одежда, неопрятный внешний вид. Никто не учил, как нужно за собой ухаживать.

Если бы не эти ужасные видео, где она угождает местному толстяку, всё могло сложиться иначе.

Слухи расползлись быстрее, чем змеи. Самое страшное – теперь в телефоне каждого прохожего лежало доказательство. Алина – та, кем её считают.

– Виталя, видел дочку свою? Актриса растёт, – ржал знакомый из мастерской, обращаясь к отцу Алины.

Отец на удивление не орал. Ходил мрачнее тучи и ни с кем не разговаривал. Через пару дней подошел к Алине и ударил её грязной тряпкой наотмашь прямо по лицу. Дочь посмотрела на него глазами испуганной собаки, но на этот раз не ушла из дома. Заслужила.

Младший брат через год закончит школу. Ему проблемы Алины неинтересны. Они не разговаривали и ни разу не обсуждали происходящее. Он отдельно, она отдельно. У каждого свои ошибки. Просить защиты – глупо. Жаловаться – бессмысленно.

– Андрюха, твоя сестра… – как только пацаны во дворе заводили эту тему, он обрубал.

– У меня нет сестры, – тихо отвечал Андрей.

– Знаешь, куда я вчера её отымел? – подначивал один из дворовых.

Андрюха, слабенький и хлипкий, не мог ответить здоровым амбалам. Приходилось защищаться хитростью.

– Слышь, гнида, у меня нет сестры! – крикнул брат Алины так громко, что не услышал бы только глухой.

Он не хотел, само получилось.

Алина стояла за домом. Потом сидела. Потом рыдала навзрыд. Сходила туда, где всегда нужна хотя бы на час, и вернулась домой.

Андрей сидел в кресле напротив окна, когда Алина встала на подоконник. Брат подбирал слова, чтобы впервые поговорить с сестрой обо всём, что так долго замалчивалось. Алина открыла форточку, чтобы в комнате проветрилось.

– Я хотел сказать… – начал было Андрей и остановился.

Он опустил голову так, как делал это каждый раз, когда отца вызывали в школу.

В последние несколько раз отец забирал его вусмерть пьяный.

– Бать, зачем бухой пришёл? Тут же учителя, – Андрей пытался достучаться до отца.

– Поговори мне ещё тут, гадёныш, – срывался на крик отец и кидался на сына. – Двоечник поганый, да если бы мать узнала!

Слышать из каждого угла про то, с кем переспала дочь, стало невыносимо. Виталий решил топить горе в стакане – самый сподручный вариант.

– Я хотел сказать… – Андрей еще раз попробовал начать разговор и заёрзал на кресле.

Захотелось отвернуться, чтобы не пришлось смотреть сестре в глаза. Он так и сделал. Говорить важные вещи иногда проще, если не видишь собеседника.

Алина открыла большую створку. Последние майские деньки. Её снова оставят на второй год. После объявления годовых оценок она пойдёт туда, где её гладят по волосам, а отец опять напьётся. Брат сделает вид, что ничего не происходит. И всё опять по кругу.

Андрей набрал в лёгкие побольше воздуха, чтобы сказать то, чего боялся услышать сам. Алина сделала шаг. Случайный или нарочный – никто этого не узнает.

– У меня рак, – признался Андрей и повернулся на кресле.

Сестра исчезла так, как исчезают призраки. Подоконник пустой. Андрей не сразу понял, что произошло. Когда понял – уже ничего не смог сделать. Никто из его семьи больше не слышал кличек Алины. Каждый, кто её знал, боялся называть имя девушки вслух. Дылда, Шкура и Второгодница лежали в одной могиле.

Отец потихоньку спивался. Андрей думал, что похороны матери – самое страшное, с чем ему приходилось сталкиваться. Нет. Хоронить сестру – это новый уровень сложности. Не дать по лицу её «начальнику» – сложнее, чем бороться со смертельной болезнью. Не убить каждого, кто так или иначе прикасался к Алине. Ни разу не сказать отцу, что это он во всем виноват.

Андрея спасли тренировки на площадке, а после – в спортивном зале. Доктора назначили курсы химиотерапии. Тяжёлая атлетика заменила никчемную жизнь на что‑то по-настоящему стоящее. Масса набиралась быстро, про химиотерапию не шло и речи. Плевать на усталость и наращивать вес. Участвовать в соревнованиях. Быстрее, выше, сильнее.

Парень слышал, как за его спиной шепчутся. Чтобы перемывать кости, не нужно прикладывать конских усилий. Никаких докторов, никаких диагнозов. Никакого дела до сына. Отец целыми днями прикладывался к бутылке и хоронил Алину внутри себя.

– Это я убил её, – как‑то раз признался хмурый мужчина своему сыну.

– И я, – поддержал Андрей. – Мы сделали это вместе.

Отец хотел со злости ударить сына. Он не успел заметить, когда тот превратился в груду мышц и стальной характер. Рука не поднялась.

В день выпускного Виталий и все одноклассники Андрея поехали на кладбище. Рядом с могилкой Алины – ещё одна свежая. Раку плевать и на мышцы, и на стальной характер. Болезнь, вообще, своенравная штука – ей не наплевать только на лекарства и терапию. Андрея провожали в день его школьного выпускного. Собралось полгорода.

– И куда папаша смотрит? Сначала девчонку упустил, теперь вот… – сказала женщина из соседнего подъезда, не подозревая, что её слышит отец Андрея.

С алкоголем Виталию пришлось завязать. Устроиться на работу, поставить на тумбочку возле кровати три фотографии. Жена, Алина, Андрюша. Сердце не вмещало так много любви. Хотелось плюнуть на всё и отправиться к ним, но останавливала навязчивая мысль в голове: «Ты должен жить за троих».

Потом ещё история с этой мелкой собакой. Девчонка в красной шапке переехала в этот район недавно и не знала о трагедии соседа. Теперь она вынашивала собственную.

Мужчина тяжело дышал каждое утро от страха и одиночества. Ехал на работу на раздолбанной «Ниве» и как ни в чем не бывало общался с другими мужиками. Слушал про их семьи, успехи детей и вкусные ужины. Оставалось только приехать домой, включить телевизор погромче и выть в подушку. Ещё одна смерть на его совести. Маленький породистый шпиц заливался лаем в кошмарных снах Витали.

Когда открыли «Красивый берег», многие сторонились этого места. Виталя первым вышел на прогулку. Огромные кусты сирени, внизу тихая речушка, отвесной склон, новенькие лавочки. Свежий воздух, вокруг ни души.

Когда к ноге Витали подбежал маленький жутко породистый шпиц, мужчина не поверил глазам.

– Ты тоже его видишь? – спросила девушка в красной шапке, напрочь забыв про субординацию.

Виталя робко кивнул и нахмурил кустистые брови.

– Иди сюда, мой маленький! – засюсюкала девчонка и надела на шею щенку принесённый с собой ошейник.

Виталя как в тумане побрёл дальше. Ещё несколько шагов, и к нему вышла молодая жена. Слёзы копились слишком долго. Через несколько метров вышла Алина. Старенькая дырявая кофточка и потёртые джинсы.

– Пап, принеси мне на могилку новую одежду, – попросила дочь и впервые за многие годы прижалась к отцу.

– А мне спортивный рюкзак, – добавил Андрей.

Сын не подошёл, сел на ближайшую скамейку и дождался, пока отец сядет рядом.

– Не больше часа, – заботливо предупредила жена. – И только раз в неделю. Ты должен жить за троих.

Виталий понял, кто нашёптывал ему эти слова. Так и завелось: он приходил на «Красивый берег» один раз в неделю всего на час.

Девчонка в красной шапке приходила гулять со своим щенком каждый день.

Её дело. Виталий не вмешивался.

Я часто наблюдаю за ним со стороны. Хороший он мужик. Многие приходят сюда и не выдерживают тяжесть разлуки. Прыгают с этого самого «Красивого берега», чтобы больше ни на минуту не расставаться с любимыми. Таких я не понимаю и, больше того, не уважаю. Из-за них этот берег зачастую называют «Красным».

– Папа! – слышу крик пятилетнего малыша.

Он подбегает, чтобы залезть ко мне на шею. В свои пять лет мальчишка ничего не боится. Я показываю ему разных животных и рассказываю, что нужно обязательно попробовать в жизни. Мы успеваем пройтись по берегу туда-сюда раза три.

Меня насмерть сбила машина, когда он только‑только родился. Как же я переживал, что больше никогда его не увижу. Увидел. Вот он – живой, целёхонький.

– У тебя час, – говорит бывшая жена и наблюдает за нами издалека.

Радуюсь как в детстве. Мои пришли.

Сестра

– Быстрей, ещё быстрей! – услышала я грубый голос из Аниной комнаты.

Стоять и подслушивать – единственное, на что хватало моей смелости. Старшая сестра строго настрого запретила входить в комнату, если она там не одна. Судя по ритмичным звукам, чужому голосу и скрипу кровати, так оно и было.

Каждый день к нам в квартиру приходили разные мужчины: молодые, старые, приветливые и «полные дегенераты». Сестра приводила последних с каменным лицом и только успевала крикнуть в мою сторону:

– Леська, быстро к себе и дверь запри!

Слушать сестру и не задавать лишних вопросов – главные правила в нашей квартире. Мама часто повторяла, что кроме Анны я никому не нужна. Сестру называли как взрослую, меня – как маленькую и несмышлёную.

– Запомни, – говорила мама, когда уже не вставала с кровати. – Не доверяй мужикам, делай так, как говорит Анечка.

Анечка. Сестре часто перепадало ласковое прозвище, а мне снова короткое небрежное «Леська». Когда мама умерла, сестра сначала долго плакала, а потом вышла из комнаты совсем непохожая на себя.

Рыжие кудрявые волосы собраны в хвост, веснушки замазаны тональником, короткая юбка и колготки в сетку. Кожаная куртка не по погоде. В марте все ещё ходят в шубах. Сибирь как-никак.

– Я на работу, – кинула мне сестра и захлопнула дверь.

Забравшись на подоконник, я увидела старую серую машину. Мама говорила, что на таких ездят только неудачники и наш папа. На такой машине он как раз и разбился. Все сделали вид, что ничего не случилось. На вопросы Анны, где папа, всегда звучал один ответ:

– Напился и разбился на своей колымаге. Пусть его мамаша хоронит, раз родила такого безмозглого.

Папу мы не хоронили. Он исчез так же быстро, как появился. После него папы менялись примерно раз в несколько месяцев.

– Я не буду называть его отцом! – визжала Анна в коридоре.

– Жрать захочешь, и не такое будешь! – отвечала мама и отвешивала сестре по шее. – Вроде взрослая девица, а мозгов‑то!

Хлёсткий звук, слёзы Анны и хлопок входной двери.

– Что одна дура, что вторая, – ворчала под нос мама, думая, что её никто не слышит.

Каждую ночь перед сном я загадывала себе новых родителей. Желание исполнилось, но частично. Мама умерла, папы больше не приходили. Новых родителей тоже не появилось, зато пришло чувство голода.

– Не парься, я всё решу, – говорила Анна и красила губы яркой помадой.

Как проститутка. Или танцовщица. Или официантка. Сестра не докладывала мне, куда уходит. Главное, что со временем в холодильнике появилась еда. Первое время мы шиковали. Через несколько недель избитая Анна завалилась домой и упала на грязный коврик в коридоре.

– Полы так и не помыла, дура, – прошипела сестра и попросила отвалить.

Отвалить – единственное, что я могла сделать.

Через неделю к нам домой пришёл мужик. На следующий день ещё один. Они сидели в комнате сестры, а потом уходили, даже не попив чаю.

Анна выглядела на удивление счастливой. Размазанная тушь, растрёпанные волосы и счастье. Через некоторое время она купила себе много новых шмоток и принесла мне огромную плюшевую панду.

– Теперь заживём, – пообещала сестра.

И не обманула. Нехитрые расчёты подсказывали: чем больше мужиков приходит в комнату к Анне, тем больше у нас денег. Сначала появились коврики в туалете, потом кофемашина и новый телефон с наушниками.

– Как только я скажу, заходишь в комнату, включаешь музыку и надеваешь наушники, – выдала инструкции сестра вместе с красочной коробочкой. – Выходить будешь по моей команде. Увидишь, как я просовываю под дверь белый лист бумаги, значит, можно. Кивни, если поняла.

Ноги затряслись от страха, но я кивнула и забрала коробку. Схема работала безотказно. По крайней мере, так думала Анна.

Иногда мне хотелось в туалет, и я выскакивала на пару минут из комнаты. Если не смывать – никто меня не услышит. Пройти мимо дверей сестры и не умереть от любопытства – сложная задачка.

– Быстрей, быстрей, – снова услышала я.

На кухонном столе в целлофановом пакете лежали три огромных апельсина. Магомед – по апельсинам я сразу определила сегодняшнего гостя. Он всегда приносил фрукты.

– Для твоей сестрёнки! Самый сладкий, самый сочный! – иногда слышала голос Магомеда в коридоре.

В такие моменты очень хотелось открыть дверь, выскочить и обнять доброго мужчину. Никто раньше не дарил мне фрукты.

– Для какой сестры? Я тут одна, – отнекивалась Анна, чем сильно меня бесила.

– Вай, вай, какие мы скрытные, – отвечал Магомед, и я слышала, как он улыбается. – А башмачки в коридоре чьи? Ладно, айда делом займёмся.

Башмачки мои. Мне хотелось выбежать из комнаты и сказать это прямо в лицо нашему гостю. Я настоящая, вот тут, совсем рядом. Не подавать голоса – единственное, что я могла.

Под дверью появлялся белый лист бумаги, и я выходила из комнаты.

– Я заказала еду, иди ешь, – кивала сестра в сторону кухни и уходила обратно в комнату.

Наверное, работать – это тяжело. Мне очень хотелось ей помочь, но я не знала как.

– Мага, я сегодня не могу, – ворковала сестра по телефону на следующее утро. – Мне надо уехать. Давай послезавтра? Я серьёзно. Ну, не начинай.

Мне тоже хотелось ворковать по телефону. Когда сестра бросала телефон на кухонный стол, её лицо менялось.

– Как же задолбали, ни минуты покоя, – сердилась Анна. – Я же не резиновая.

Потом она вставала в дверном проёме в очередной яркой курточке и кидала на меня колючий взгляд.

– Уеду до вечера, дверь никому не открывай. Поняла? Жратва в холодильнике.

Сестра раньше не говорила слово «жратва». Наверное, и впрямь сильно устала.

Полдня я смотрела в окно и ела чипсы. Включала и выключала телевизор. Считала голубей во дворе, потом машины, потом людей. Играла с выключателем и напором воды. Скука смертная.

В дверь позвонили, и я побежала открывать. Нет, это не сестра. Анна всегда открывает своими ключами. Я прижалась к двери изо всех сил, чтобы расслышать звуки.

– Открывай, дорогая, это я! – послышался знакомый голос.

Я потянулась к замку, но остановилась.

– У меня для тебя вай какой сюрприз! – пообещал мужчина.

Если не открыть сейчас, то сюрприз достанется Анне или вообще другой девочке. Меня снова оставят за бортом. Обделят. Не заметят. «Им без разницы с кем. Кто ближе, того и жамкают», – говорила мама, когда приводила в дом очередного отца.

Поколебавшись ещё недолго, я отперла дверь.

– Воу-воу, какая красавица! – заголосил мужик.

Мне пришлось оглянуться, чтобы понять, к кому он обращался. Как ни странно – ко мне. Меня еще никто не называл красавицей. Страх сначала сковал ноги, но быстро отпустил.

– Меня зовут Магомед, – представился мужчина и прикрыл входную дверь.

Щёлкнула щеколда, он снял чёрные ботинки. Густые брови, горящие глаза, копна тёмных волос.

Он протянул мне цветы, а я не сразу поняла, что с ними делать.

– Ставь в вазу, – подсказал он и по-хозяйски прошёл на кухню.

На стол упали апельсины. Мои любимые.

Ничего страшного не произойдёт. Всё как всегда.

– Самые сладкие апельсины для самой сладкой девочки, – улыбнулся Магомед.

Он снова обращался ко мне.

– Где Анечка? – спросил он, а меня словно обдало кипятком.

Анечка. Почему ей досталось ласковое прозвище? Несправедливо. Неправильно.

Я с опаской глянула на входную дверь. Мужчина засмеялся.

– Покажешь мне свою комнату, красавица? – он снова обратился ко мне.

Сердце забилось быстрее. Никто ещё не просил меня о таком. Я показала Магомеду всё, чем успела обзавестись: телефон с наушниками, джинсовая юбочка, серёжки кольцами и самое большое богатство – большую плюшевую панду.

– Ты знаешь, чем мы занимаемся с твоей сестрой? – аккуратно спросил мужчина.

Я покачала головой из стороны в сторону. Он чётко знал, чего хочет. Магомед говорил – я выполняла. Такие правила игры. Мы играли весь день, и я узнала много разных правил. Иногда они мне нравились, в других случаях я терпела, чтобы гость не ушёл. Я переодевалась в разную одежду и ложилась животом на мягкую лапу панды. Магомед смеялся и говорил, что я умная девочка. Мне никто такого раньше не говорил.

После этого он оставил на моей кровати несколько купюр и ушёл.

Анна вернулась поздно ночью и выдернула меня из кровати.

– Дура! Да в кого же ты такая дура? – она била меня кухонным полотенцем по лицу и ругала.

– Какого чёрта ты открыла этому извращенцу? Совсем мозги просрала? – сестра кричала как потерпевшая, а я ничего не понимала.

Потом она громко заплакала и обняла меня.

– Он тебя трогал? Скажи мне, трогал? – спрашивала она.

Плакать и ничего не рассказывать – всё, что я могла. Мне стало страшно, когда сестра пообещала накатать заявление на Магомеда. Это значило, что он больше не придёт к нам и не назовёт меня красавицей. Я качала головой из стороны в сторону, пока не заболела шея. Сестра мне поверила.

Магомед приходил ещё несколько раз. Анна уходила за продуктами или уезжала по делам.

– Вай, ты пахнешь как самый сочный пэрсик! – шептал мужчина мне на ухо.

Он приносил фрукты, а я прятала их за кровать. Деньги складывала под подушку. После того, как Магомед уходил, тщательно мыла полы в коридоре и вытряхивала коврик.

– У тебя обострение или чё? – удивлялась Анна, но не догадывалась о наших встречах.

Мой маленький мир благодаря Магомеду стал больше. Серые дни сменились ожиданием редких лучей солнца. Его руки обнимали так, будто я самое ценное сокровище.

– Чем у тебя так воняет в комнате? – спросила Анна через несколько недель.

Я пожала плечами и забралась на подоконник, чтобы открыть форточку. Теперь я всегда спала с открытым окном.

Сестра все реже заставляла закрываться и включать музыку в наушниках. Она просовывала под дверь белый лист, и я выходила из комнаты. На столе лежали фрукты – и я знала, что он сюда приходил. Сдерживать эмоции становилось всё сложнее. Что если там, за стенкой, он называет Анну умницей и красавицей?

Через пару дней раздался стук в дверь. Анна не погнала меня в комнату, вместо этого усадила за кухонный стол.

В квартиру зашёл Магомед с ящиком клубники.

– Теперь это твой папа, – сказала сестра.

Моей радости не было предела.

Бали для ведьм

«Не теряйте, лечу на Бали», – написала Маша в свой канал и опубликовала запись.

Подружки завидуют, парни восхищаются, а Маша купается в лучах славы – так она привыкла.

«В тройку, поди? Андрюха‑то у тебя не миллионер», – прилетел комментарий от Ленки. «Ждём фотки в купальнике!» – тут же напомнил о себе Пашка.

Маша специально никому не отвечала – пусть помучаются. Она представила шум волн, колючие песчинки под ухоженными пяточками: не зря на прошлой неделе сходила на педикюр, как знала! Перед глазами замаячило сердитое лицо Ленки, которая дальше черты родного города не выезжала, от такого видения тепло растеклось по всему телу.

Признаться честно, Маша сама не особо успела посмотреть мир, но в Египет и Таиланд летала аж по несколько раз. Ах да, и разочек в Турцию с тем самым Пашкой. Хорошо, что Андрей у неё адекватный и не видит соперников в Машкиных бывших, другой бы уже плешь проел со своей ревностью.

– И вещи тёплые не забудь взять! – крикнул Андрей из соседней комнаты.

– Андрюш, там плюс тридцать, какие вещи? Я уже всем рассказала, девчонки от зависти трескаются, – радостно поделилась Маша и бросила в сумку несколько купальников.

«Вряд ли бы они трескались от зависти, если бы узнали, на какое Бали мы летим», – подумал Андрей, но промолчал.

Правда выяснилась только в аэропорту, когда объявили посадку на рейс Красноярск – Челябинск. Маша так много говорила о своих морских планах, что не заметила, как они прошли в терминал внутренних рейсов.

– Пошли, – позвал Андрей и протянул билет девушке.

Гордые буквы «Челябинск» сорвали Машу с облаков и приземлили на землю.

– Ты же говорил, что мы полетим на Бали! Андрей, скажи, что это тупой розыгрыш! – Маша смотрела на парня непонимающим взглядом, ноги будто вросли в идеально чистый пол.

Уже в самолёте Андрей объяснил, что они действительно летят на Бали, но только на Уральское Бали. До Кыштыма полтора часа на электричке, а там уже и до карьера недалеко. Вода в карьере чистая-пречистая, практически не отличить от курорта.

Маша принялась гуглить фотографии карьера, пока самолёт не взлетел, и ужаснулась:

– А ты в курсе, что там рядом городская свалка и скотомогильник? А глиняное дно карьера легко засасывает ногу человека! Андрей, я не хочу туда!

– Давай успокоимся, мы же с тобой ни разу не ссорились и сейчас не собираемся, ведь так?

Маша нехотя кивнула, и парень продолжил:

– Не понравится, уедем. Помнишь, я тебе рассказывал, что родители до аварии прожили двадцать пять лет душа в душу? Так вот, папа сделал маме предложение на Каолиновом карьере.

Намёки Маша улавливала с первого раза, девушке стало стыдно, что мечты о море затмили самое главное её желание – стать женой Андрея. Он часто рассказывал о родителях, как они всю жизни заботились друг о друге. «И умерли в один день как в сказке», – всегда добавлял он и после этого замолкал.

Парень мечтал о крепкой любви, большой семье и взаимопонимании. Зарабатывал он действительно немного, на чём Ленка всегда акцентировала. Маша упорно показывала, что её не волнует заработок парня, но в этом она немного лукавила. Конечно, ей порой очень хотелось в «пятизвёздник» или поужинать в пафосном ресторане, но, когда Андрей обнимал её сзади и шептал на ухо: «Давай я курочку в духовке сделаю, а потом на диване поваляемся, я фильм классный скачал», все рестораны мира теряли свою привлекательность.

Маша его любила, не до дрожи в коленях, как Пашку на втором курсе, немного другой любовью: более взрослой, что ли. Когда Андрей вставал пораньше, чтобы порадовать девушку сваренным кофе или любимыми горячими бутербродами, Маша понимала, что оказалась в надёжных руках.

– Там домик в пятнадцати минутах от карьера, но я попросил достать для нас спальники и палатку, так что готовься к романтике, всё будет как надо, – пообещал Андрей и подмигнул.

Дорога в электричке пролетела как несколько минут. Мимо пролетела табличка с названием «Аргаяш», деревья приветливо помахали веточками от очередного порыва ветра. Складывалось впечатление, что уральская земля отворила калитку и гостеприимно пустила к себе домой. В домик заглядывать времени не было, переодевшись и оставив сумки, Андрей и Маша поспешили провожать закат и жечь костёр. Звук волн в голове Маши сменился шуршанием полиэстера, а «всё включено» заменили сардельки с кетчупом и печёная картошка.

– Вкусно! – причмокивая от удовольствия, похвалила Маша кулинарные способности Андрея.

– Салфетки возьми, не торопись так! Жуй! – пошутил парень и протянул бумажное полотенце.

Маша не понимала, как можно не торопиться, когда так вкусно? А после самолётной еды, можно сказать, божественно.

– Да ладно, мы же на природе, – отмахнулась девушка.

Андрей удивился: дома Маша каждый день протирала пыль и не ходила два дня подряд в одной и той же футболке. Казалось бы, домашняя одежда! Но свою чистоплотность девушка никому не навязывала, а посмотреть на неё всегда одно удовольствие, поэтому Андрей не возникал. Но, глядя, как его чистюля подобно дикому зверю уплетала жирные сосиски, парень умилился.

Солнце закатилось за горизонт, лодыжки окатила волна холода. Требовалось срочно сменить мокасины на кроссовки. Андрею не терпелось достать кольцо, сказать Маше о чувствах и наблюдать за реакцией. Но кто же делает предложение в спортивных штанах и кроссовках?

Именно Андрей настоял на ночёвке возле карьера: озеро на закате переливалось всеми цветами: от розово-голубого до кроваво-синего. Каждую минуту перед глазами рисовалась новая, завораживающая картинка.

Пока Андрей собрался с духом и прокручивал придуманную дома речь в голове, Маша закончила ужинать и собрала мусор в пакет.

– Благослови того, кто придумал одноразовую посуду! Схожу руки ополосну, а то вся уделалась, – кинула девушка через плечо и пошла к озеру.

Андрей смотрел на удаляющийся силуэт и не понимал, когда «тот самый момент»? Не после разговоров об одноразовой посуде уж точно! Может быть, сейчас?

От озера тянуло прохладой и пахло тиной. «Будто на болоте!» – раздражённо подумал Андрей и сжал кольцо в кармане брюк.

– А как пахнет, чувствуешь? Вот бы мне парфюм такой: свежесть, нежность и цветочный аромат, не могу понять, что это? – Маша втянула воздух и прикрыла веки.

Да уж, на памяти Андрея болотные запахи так ещё не описывали. Наверное, специально сказала, чтобы не портить романтику… Но лучшего времени точно не найти: Андрей набрал в лёгкие побольше воздуха, но не успел сказать ни слова, Маша схватила его за руку так крепко, что пальцы хрустнули, и прошептала:

– Скорее пойдём в палатку, мы ещё никогда не занимались этим на природе!

Заниматься «этим» на природе только кажется романтичным: то острый камень под спину попадёт, и ладно бы, если под спину! Твёрдо, сыро, негде ополоснуться, разве что с бутылки. Но, как ни странно, Маше всё нравилось, она вела себя раскрепощённо и позволяла всё, о чём дома они даже не заговаривали.

«Во даёт! Надо почаще кормить её сардельками», – усмехнулся про себя Андрей, после того как Маша довольная перевернулась на спину и раскинула руки. Парень нежно поцеловал её и вылез из палатки. Девушка за ним не последовала. Странно, Машина внутренняя чистюля который раз за вечер давала сбой.

Андрей на всякий случай натянул трусы, взял пустую бутылку и пошёл к озеру, чтобы ополоснуться: от холода побежали мурашки, колени побаливали, но самое ужасное – кольцо так и осталось в брюках. Придётся ещё на одну ночь пожертвовать комфортом и завтра снова разбивать палатку. Что поделать, таков ритуал! Отец не просто так сотню раз рассказывал подробности поездки: «Костёр – сила огня, озеро – сила воды, пески – сила земли и обитающие на карьере духи – сила воздуха. Если все четыре стихии окружат ваш союз, он будет крепче камня, жарче пламени и дороже золота. Слышал хоть раз, чтобы мы с мамой ругались? То‑то и оно, спасибо стихиям!».

Воспоминания согрели изнутри, холод больше не щипал ноги и спину, но, к удивлению Андрея, на большом камне, погруженном в воду недалеко от берега, он увидел силуэт девушки. Парень инстинктивно оглянулся и посмотрел на палатку, где сладким сном спала Маша. Силуэт явно принадлежал молодой девушке: тонкая талия, большая грудь, круглая попа, длинные волосы. Девушка присела на корточки и зачерпнула в озере немного грязи, после чего нанесла её на тело, воздушными движениями растёрла по бёдрам, провела рукой между ног.

Андрей несколько раз моргнул, чтобы исключить галлюцинации. Но даже если силуэт девушки – всего лишь видение, то, безусловно, приятное. Оторваться от такого зрелища не представлялось возможным: свет луны подсвечивал фигуру и, если бы парень не бросил в детстве художку, то тотчас схватился бы за кисти и принялся рисовать.

Когда девушка повернулась в сторону Андрея, показалось, что на камне стоит Ленка – подружка Маши, но разве такое возможно? «Точно привидение», – решил парень, но не смог отвернуться и как ни в чём не бывало вернулся в палатку. После такого не уснёшь!

Тонкая рука вытянулась и поманила в свою сторону, вторая рука снова погладила живот и опустилась ниже. «Вот какие фильмы нужно смотреть, и, почему не снимают ничего подобного?» – Андрей старался увести мысли дальше от своих желаний. Тело рвалось на тот огромный камень, к таинственной незнакомке.

– Да чёрт бы тебя подрал! – вслух выругался парень и быстрым шагом пошёл к волнующему фантазию силуэту. Где‑то совсем близко ухнул филин.

Но чем ближе становился камень, тем сильнее страх сжимал сердце. Черты лица юной девушки сменились морщинами и коростами, идеальную фигуру обтянула дряблая кожа. Андрей остановился: он приближался не к обнаженной незнакомке, а к противной дряхлой старухе. Парень развернулся и бегом вернулся в палатку, ему показалось, что за спиной звучал скрежещущий смех.

Маша мирно сопела под боком, но сердце никак не желало успокаиваться, стучало как бешеное. Андрей проворочался всю ночь, но так и не смог уснуть: перед глазами мелькала голая Ленка, превращавшаяся по щелчку пальцев в старуху, смех, будто скрип ржавых дверей, звучал сквозь сон. Отец ведь рассказывал о старухе, точно рассказывал, но что именно?

Утром Андрей никак не мог прийти в себя, события прошлой ночи не укладывались в голове. Хотелось бросить дурную затею с предложением руки и сердца и уехать подальше от озера. Зачем он так заморочился? Можно же по-человечески, как у всех: кольцо, цветы и ресторан. «Точно, так и сделаю», – решил Андрей и принялся нащупывать коробочку с кольцом. Похлопав по карманам, убедился, что в них ничего нет. Неужели выронил?

Прошерстив весь берег, перевернув палатку и подняв каждый камень, Андрей аккуратно поинтересовался у Маши:

– Малыш, а ты ничего в моих брюках вчера ночью не находила?

– Всё, что нашла, взяла себе! Вчера просто волшебно получилось, сегодня повторим, я хоть каждый день готова залазить в твои штанишки, – игриво ответила девушка и провела пальцем по ремню.

«Кольцо она явно не находила, а про Ленку-старуху ей знать совсем необязательно», – размышлял Андрей и заодно думал, что делать дальше. В итоге, пришёл к выводу, что кольцо – формальность, предложение он сделает на словах, а когда они с Машей вернутся в город, купит ей новое. После завтрака парень продолжил поиски кольца: оставлять в карьере такую кучу денег очень не хотелось.

Очередной обыск палатки и Машиного спальника не дал результатов, Андрей собрался предложить девушке вернуться в домик и прийти к озеру вечером, но, выглянув на улицу, он потерял дар речи: на огромном камне снова появился обнажённый силуэт девушки, на этот раз при дневном свете. И если ночью из-за грязи ничего не было видно, то сейчас Андрей мог разглядеть упругую попку, торчащие груди, вьющиеся волосы.

Парень подошёл ближе и силуэт так же, как ночью, поманил его рукой.

– Машка, блин, ты чего? Слезай оттуда! – крикнул Андрей, когда понял, что на камень взобралась не ночная старуха, а его невеста.

– А я читала, что грязь полезна для кожи. Смотри, я же молодею прямо на глазах! – Маша хихикнула, а в ушах парня прогремел старушечий смех.

– Иди сюда, отмывать тебя будем, ты же сама говорила про свалку и скотомогильник, забыла? – Андрей зашёл по щиколотку в озеро и протянул руки к высоченному камню.

«И как она туда забралась? Сумасшедшая девчонка!» – парень искренне не понимал, каким образом хрупкая и до безумия аккуратная Маша забралась на серую глыбу. Когда девушка протянула руку, а на безымянном пальце сверкнуло золото, Андрей выдохнул: пропажа нашлась.

– Ху-ху, – раздалось глубокое глухое уханье, словно птица находилась в нескольких километрах от карьера.

Видимо, самое время делать предложение обнажённой невесте, полностью измазанной в грязи. Вот это история, кому расскажешь – не поверят! Рот непроизвольно растянулся в улыбке.

– Андрюш! – проворковал голос за спиной.

Обернувшись, парень обомлел: к нему приближалась Маша в лёгком голубом платьице в горох. Чертовщина какая‑то. Кто тогда красовался в обнажённом виде на камне с золотым кольцом на пальце? Андрей представил грандиозный скандал: когда Маша подойдёт ближе и увидит, что происходит, она всё поймёт не так. Да и не осудишь её: как тут поймешь правильно?

Чем ближе девушка подходила, тем чаще сердце Андрея пропускало удар. «Вот, сейчас, сейчас всё случится», – подумал он и, боясь неминуемой ссоры, прикрыл глаза. Может, прокатит оправдание, мол, ничего не знаю, ничего не видел. Что за глупости? Конечно, не прокатит.

Поцелуй в губы заставил парня прийти в себя, Маша обвила его шею руками и прильнула всем телом:

– А я тебя потеряла, – с наигранной обидой проговорила она.

Андрей посмотрел сначала на будущую невесту, потом на камень. Ничего. Никакой обнажённой девушки, ни одного намёка на присутствие хоть одной живой души.

– А ты чего такой бледный? – обеспокоилась Маша, когда голова Андрея повернулась в четвёртый раз, глаза округлились, а на лбу выступила испарина.

– Кажется, мне нужно прилечь.

Хотелось оправдать галлюцинации бессонной ночью или несвежими продуктами, но ответ напрашивался сам собой: для таких ярких картинок просроченных сарделек маловато будет.

Зарывшись поглубже в спальный мешок, Андрей закрыл глаза и в подробностях нарисовал в голове девушку на камне. Озноб и дрожь, пробивающая всё тело, избавили парня от прилива возбуждения, он заснул крепким, но беспокойным сном. Снилось озеро, мерцающее в лунном свете, старуха, хитро щурившая глаз и приговаривающая: «Не судьба, Андрюша, не судьба» и кости разных размеров, непохожие на человеческие. В костях купалась девушка, но её лицо парень никак не мог разглядеть. Она то осыпала себя мелкими косточками, то красовалась идеальным телом.

Среди этого бедлама послышался тихий, но такой родной мужской голос. Казалось, будто на телевизоре убавили звук, а теперь постепенно прибавляли:

– Помнишь, я рассказывал тебе про главное испытание, встретившее нас на Урале? Ведьма Липиниха пыталась разлучить и нас с мамой. Не верь ей, не верь…

Проснувшись в холодном поту, Андрей не сразу понял, где находится: знакомые ласковые руки и запах любимой девушки успокоили, но интуиция подсказывала, что нужно убираться подальше от карьера.

– Я перепугалась, думала, что тебя змея укусила или ещё чего, – суетилась Маша. – А потом ты отца принялся звать, всё, думаю, раз покойника зовёт – плохо дело.

Маша разговаривала, как в злой детской сказке, Андрей тёр глаза и никак не мог прийти в себя. Только умывшись водой из бутылки, он выдохнул: страх и отчаяние покинули его тело, а земля как губка впитала все дурные мысли. Кажется, он проспал до вечера. На улице смеркалось, озеро отливало бирюзой. Пока Андрей спал, Маша разожгла огонь, костёр потрескивал, плохое предчувствие улеглось неприятной тяжестью в желудке.

Андрей почувствовал, как теплые пальцы погладили шею, потом забрались под футболку и спустились вниз по спине, ногти приятной болью прогулялись вдоль позвоночника и остановились на груди в районе сердца. В голове возник образ старухи. «Липиниха!» – сразу же сообразил Андрей. «Мимолётное счастье тебе подарит яркое солнце, вкусная еда и мягкая постель, а вот за семейное благополучие придётся побороться», – наставлял отец Андрея, когда ещё был жив.

Шорох кустов заставил парня напрячься всем телом, Маша стояла рядом и, казалось, совсем ничего не слышала. В свете костра мелькнула тень, и тут же превратилась в молодую девушку.

– Слава духам, я уже думала, тут никого нет! – девушка подошла ближе к огню и протянула бледные тонкие пальцы.

Маша открыла рот, чтобы задать вопрос, но тут же сомкнула губы, вместо этого принесла лепёшку и остатки жареного мяса.

– Вы потерялись? – спросил Андрей и протянул девушке свою куртку.

Маша недовольно прищурила глаза, но ни слова не сказала – понимала, что ревновать сейчас неуместно.

– Мы пошли через лес к деревне, я остановилась буквально на минутку, завязать шнурки, а когда подняла голову, никого рядом не оказалось. Ни телефона, ни рюкзака, сами видите, – девушка развела руки и пододвинулась ближе к костру.

Андрей обратил внимание на ноги девушки – абсолютно чистенькие босоножки и никакого намёка на шнурки. Но задавать вопросы уставшей путнице не спешил, внутри каждый орган подсказывал: не к добру это всё, не к добру.

– Ху, хуу! – согласился филин, уханье раздалось ближе, чем обычно.

Девушка больше ничего о себе не рассказывала, а когда Маша предложила ей переночевать в палатке или хотя бы взять один из спальников, путница ответила:

– Всё хорошо, тут до города недалеко, если я правильно помню. В любом случае хочу ещё посидеть у огня.

Андрей думал, что долго не сможет заснуть и проворочается в спальнике до самого утра, но, как ни странно, веки словно слиплись после Машиного вопроса:

– Мне показалось или она похожа на Ленку?

– Угу, – только и смог ответить Андрей, после чего провалился в сон.

Ближе к утру парня разбудила нужда, обхитрить естественную потребность и снова уснуть не получилось, пришлось выбираться из палатки. От костра остались только угольки, девушка, судя по всему, ушла в город.

– Ну и глупая, – вслух пробурчал Андрей и подошёл к ближайшему дереву.

– Это ты про меня? – раздался приятный голос за спиной.

Парень забыл, зачем пришёл. Та самая девушка подходила всё ближе и ближе: волнистые волосы, обнажённая грудь, босоножки. Андрей опустил взгляд и старался не смотреть на красивое тело, но фантазия не сдерживалась и показывала яркие картинки, как он ласкает незнакомку: проводит рукой по её тёплым влажным губам, будто случайно оставляя палец у неё во рту, а другая рука спускается ниже, и всё это возле палатки, совсем рядом со спящей Машей.

Парень почувствовал волосы, зажатые в кулаке, запах тины и закрыл глаза. Ещё пара движений и незнакомая красавица в его объятиях – никто ни о чём не узнает. До прекрасного тела незнакомки оставалось одно движение и один вдох, но в этот момент Андрей чётко увидел сквозь соблазнительное лицо чужой красавицы родные и светлые Машины черты. Миг – и он разжал пальцы, выпуская пахнущие тиной волосы.

– Ты же хочешь этого, – прошептала девушка и потянулась к Андрею, пытаясь обнять.

– Уходи! – неожиданно для себя взревел парень. – Убирайся туда, откуда пришла!

Пусть он будет жалеть об этом ночами, расскажет друзьям и выслушает, что дурак, но сейчас другого выбора у него не стояло. В голове настойчиво шептал голос отца: «Не верь ей». Уханье филина заглушало мысли. «Эта птица будто сошла с ума!» – раздражённо подумал Андрей и заткнул уши.

И в этот же момент девушка с притягательными формами принялась менять облик: сначала проступил нос с горбинкой, потом ноги усохли и сменили элегантные босоножки на плетёные лапти. С каждой секундой красота улетучивалась, её сменяла старость.

–Зря ты так со мной Андрюша, зря, – пробормотала старуха и двинулась к палатке, парень побежал за ней.

«Слишком уж прыткая для такой карги», – пролетела мысль, но парень больше ничего не успел ни подумать, ни сказать, он увидел, как Липиниха разожгла огонь и одним движением дряхлой руки направила его сначала на рюкзак с вещами, а потом на палатку.

Задержав дыхание, парень, ни медля ни минуты, нырнул в обжигающее пламя. Но Маши в палатке не нашёл. Кашляя и задыхаясь, он добрался до озера. Не чувствуя боли, Андрей посмотрел на небо и попросил: «Верни мне Машу».

–Хуу! – раздалось за спиной.

Нежные руки обняли сзади, но парень не знал, как реагировать.

–Где ты так вымазался? Я проснулась, потеряла тебя и решила прогуляться вдоль озера…

–Пойдём со мной, – попросил парень Машу и взял её тонкие пальчики в свою руку. Андрей не сомневался, что рядом именно она.

Маша прислонилась к валуну и ощутила то самое мимолётное счастье: она не думала, что напишет в блоге или расскажет Ленке и не расстраивалась по поводу фоток в купальнике, которые до сих пор не удосужилась сделать. «Дышать и чувствовать еле уловимый цветочный аромат. Вот только откуда здесь цветы?» – вот о чём думала Маша.

Андрей знал, что придётся рассказать невесте, почему их палатка и вещи сгорели, почему на его руках ожоги, а сердце бьётся с утроенной скоростью.

–Выходи за меня, – выдохнул парень слова, становясь на одно колено.

Браки заключаются на небесах. Браки заключаются в Каолиновом карьере. Браки заключаются в каждом уголочке мира, где два человека нашли друг друга и не потеряли по глупости.

–Хууу! – одобрительно ухнул филин.

Он не любит завтракать

Он не любит завтракать. Ему не нужны блинчики с ветчиной и сыром, яичница или хотя бы парочка бутербродов. Ему нужен только чёрный кофе без сахара и сигарета.

Что у него внутри? Потухший вулкан, сгоревшие хижины, чёрный песок или просто пустота? Почему он такой ненормальный?

Открывает окно, закуривает возле кровати.

Дышать невыносимо, дым пробирается в лёгкие и раздражает слизистую. Ему мало залить в себя эту мерзкую жижу, сигарета – вишенка на… на чём?

Его завтрак такой же пустой, как и его слова:

«Люблю»,

«никогда не отдам»,

«а давай сядем на мотак и рванём в Японию?»

Сань, ну какая может быть Япония? Ты завтракать нормально не умеешь. А я умею. И сигареты эти вонючие терпеть не могу. Любовь? Да какая там любовь: живём в одной комнате, жмёмся друг к другу как два бездомных котёнка. Просто нет у нас никого кроме.

Пьём пиво по вечерам, держимся за руки, поём про одно дыхание на двоих Помпилиуса. Будем петь до тех пор, пока один из нас не решит оставить второго и пойти в лучшую жизнь. Вот бы комнату затопило водой.

Уши закладывает мыслями изнутри, как кирпичиками, бычки на подоконнике разлетаются от резкого порыва ветра.

–Закрой окно, мне холодно! – Не выдерживаю я, вскакиваю с кровати в одной футболке (его футболке), выбегаю в коридор.

Знаю, не закроет он ничего, да и холодно не только в комнате или на улице. Холодно не только у меня внутри. Он холодный. Везде холодный. Пьёт этот горький кофе литрами, курит каждый час и смотрит такими глазами, будто нет больше никого, чтобы вот так на меня смотрел.

В коридоре грязно, сажусь на пол возле чужой обуви, рядом трётся соседская кошка. Коммуналка. Одна комната на двоих. Одно дыхание на двоих. Это ни черта не романтично, этого мало! Спасите. SOS! Пахнет застоявшимся мусором и какашками.

Никто не спасёт. Никто никого давно уже не спасает. Потопить – раз плюнуть, лучше держаться от всех подальше. Соседка проснулась, сейчас выйдет, орать начнёт, мол чего я тут расселась. Она часто орёт, но я знаю, что от безысходности, поэтому не злюсь. Ещё от безысходности можно молчать. Возвращаюсь в комнату.

–Успокоилась?

Сань, ты бы хоть повернулся? Я же тут стою. Голодная, холодная, себе не нужна, да и тебе…

–Успокоилась.

Беру сигарету, закуриваю. Залпом допиваю остатки кофе, голова кружится от никотина. Во рту горчит, зато по телу растекается приятное тепло. Кирпичики в голове занимают каждый своё место, я снова слышу.

Канат, клетчатая рубашка и мелочь

Ральф поправил верёвочную петлю на шее так, как обычно поправляют дорогое ожерелье. Затянул потуже и снова расслабил, будто примерялся. Ежемесячное стояние на тревожно трясущемся стуле превратилось в традицию. Стул и правда ходил ходуном, будто пытался скинуть с себя худощавое длинное тело.

Каждая складочка на лбу, каждая морщинка в уголках глаз будто налились свинцом. Ральф с трудом поднял лицо и посмотрел в окно. Туман затянул непроглядной дымкой дом, стоящий напротив, машины во дворе и даже бродячую собаку Бульку, вечно лаявшую на кота в соседском окне. У Ральфа в голове бродили подозрения, что кот этот ненастоящий, бутафорский. Не может нормальный кот сутками просиживать на одном месте, не отходя по естественной нужде.

Ральфу показалось, что темнота уставилась на него невидящими глазами через оконное стекло. Она, будто насмехаясь, показывала, как ничтожно мужчина выглядит: впалые глазки, огромный кривой нос, нестриженные редеющие седые волосы и удавка на шее. «Давно пора сбрить эти пакли», – пронеслось у него в голове.

Ральф аккуратно снял с шеи верёвку, отвязал от крюка на потолке, чтобы не манила. Крюк, торчащий бесполезно и бестолково, напоминал ему, что всё заканчивается. Вроде совсем недавно на этом месте висел канат в детском уголке, и периодически его обнимали маленькие ножки и ручки. Ручки и ножки выросли, канат пришлось убрать за ненадобностью, а крюк выдернуть поленились со словами: «Вдруг пригодится». Только кому он пригодится, несчастный и скрюченный? Ральф чувствовал своё родство с железякой.

Верёвка отправилась коротать ближайший месяц в ящик комода, прямиком под любимый праздничный свитер. Ральф не надевал его с прошлого нового года. В этот раз он твёрдо решил – свитер не пригодится. До новогодних праздников он успеет со всем покончить. Единственная табуретка была заботливо вытерта и задвинута под кухонный стол, а Ральф, как тряпичный, упал в свою неуютную холодную, слишком больших размеров кровать. «Если за этот месяц я не найду смысл, то всё», – с этим обещанием самому себе он уснул.

Весь следующий день Ральф ходил мрачнее тучи. С ним всегда такое случалось после того, как он без толку стоял битый час на табуретке перед сном. Руки подводили пуще прежнего: пальцы потеряли цепкость, постоянно роняли мелочь и ключи. Ноги подкашивались в самый неожиданный и неуместный момент, из неоткуда нападала одышка и лишала Ральфа возможности внятно разговаривать.

Он ползал по грязному полу автобуса, в попытках собрать копейки, чтобы оплатить проезд, когда услышал низкий голос:

–Дед, сядь, я заплачу.

Ральф попытался поблагодарить своего спасителя, но изо рта вырвались только неловкие звуки:

–Спааа… спаа…

Мальчишка понимающе кивнул. Ральф послушно сел на освободившееся место и снова поднял взгляд на небрежно одетого парня. Его чёрная шапка съехала набок и выглядела так, будто только за сегодня побывала не в одной передряге, как и сам парень. Его спортивные штаны, подвёрнутые слишком много раз, замазались грязью. Ральф на собственном опыте знал, что так подворачивают штаны, когда донашивают их за старшими братьями. При воспоминании о старших братьях глаза заслезились, Ральф вздохнул, перекрестился и одними губами произнёс: «Земля пухом».

Призрак брата будто прошмыгнул мимо, мужчину окатила волна холода.

–Дед, на, – парень в шапке опустился на освободившееся место напротив и протянул грязные монеты и испачканный билет.

Ральф махнул рукой, мол, забирай, заплатил же. Парень пожал плечами, высыпал мелочь в карман куртки и обтёр руки о штаны.

Брат делал так же, за что часто получал подзатыльник от отца и полноценную лекцию об этикете от матери. Ральф вынужденно сидел рядом и внимал каждому слову, так, на всякий случай. Именно поэтому его брюки выглядели идеально, обувь всегда блестела, а верхнюю одежду мужчина сдавал в химчистку недалеко от дома. Там её стирали, отпаривали, проще говоря, приводили в достойный вид. Каждый раз, забирая идеально отпаренное пальто, Ральф вспоминал покойного брата.

–Спасибо, – пробубнил Ральф себе под нос.

Он чувствовал свою несамостоятельность и неповоротливость. Если бы хоть на день стать эти молодым пареньком, что за жизнь у него была бы! Ральф даже не успел толком размечтаться, водитель автобуса затормозил так резко, что весь салон с людьми превратился в домино. Ральфа швырнуло на парня, сидящего перед ним. Ему показалось даже, что он почувствовал кожей засаленную грязную шапку, грязь на штанах и застарелый запах пота.

Двери автобуса открылись, и сквозь общие возмущения послышалось требование водителя покинуть транспорт.

Ральфа неведомой силой подбросило вверх, хотя автобус уже никуда не ехал. Его тело прошло по ступеням, вышло на улицу и отправилось в неизвестном направлении. Похоже, он повредил голову в аварии, а сейчас его везут в больницу. Или, скорее, несут. Пока ты регулярно прощаешься с жизнью, жизнь точно так же спешит проститься с тобой.

Парк с обшарпанными лавочками, перевёрнутые мусорные корзины, на каждом шагу бычки и целлофановые пакеты. Ральф чувствовал себя ребёнком, сидящим в коляске, но не способным ничего сказать и спросить. Его пронесли через двор с полуразрушенной детской площадкой и небольшой беседкой. Мимо пронёсся стол, заставленный пивными бутылками. Ральф попытался повернуть голову, но у него получилось не сразу. Казалось, что другой человек сделал это за него.

Ральф продрог до костей, когда его наконец занесли в помещение. Комната насквозь пропахла табаком и краской. «Не похоже на больницу», – отметил мужчина про себя.

–Мам, сдача на столе, – слова пролетели сквозь Ральфа.

–Иди ешь, я на работу. – Из соседней комнаты вышла женщина в пуховике и с сигаретой в зубах.

Крик ребёнка, громкая музыка, звук монет. Огромное количество звуков в одном пространстве мешало прийти в себя. Ральф хотел позвать на помощь, но окружающий его гомон перебивал каждую его попытку. Крошечная комната без дверей – ванная. Звук воды, приятные ощущения мыльной воды на руках. Грязное маленькое корытце вместо душевой кабины, сломанный зловонный унитаз, совсем крошечное зеркальце над раковиной. Именно в нём Ральф успел разглядеть знакомые черты лица парнишки из автобуса.

–Где ещё три рубля? – взревел низкий женский голос совсем рядом. Запах сигарет, казалось, пропитал каждую клеточку её тела. Ральф почувствовал запах пепельницы прямо у своего лица.

–Я за деда заплатил в автобусе, он уронил… – послышался знакомый голос, полный обиды.

Ральф знал, что скоро начнёт задыхаться, ведь он на дух не переносил запаха сигарет.

–Когда сам зарабатывать начнёшь, будешь платить за кого захочешь! Уберись на кухне и младший обосрался, я не успеваю. – Последние слова прозвучали за почти закрытой дверью.

Ральф глубоко вздохнул, будто неведомая сила сделала это за него. Голова поднялась сама по себе, звук воды затих. На Ральфа из заляпанного зеркала посмотрели карие глаза парня из автобуса. За пару секунд получилось уловить только обречённый взгляд подростка. Внутри него гуляла злость, усталость и желание поскорее с этим покончить. Ральф разделял желание парня как никто другой.

* * *

Понимание пришло как выстрел в голову – неожиданно и не оставляя шансов. Ральф не по своей воле проник в чужое тело, в чужую голову. Жизнь парня из автобуса превратилась и в его жизнь тоже. Невкусный суп без мяса, глоток водки из горла запрятанной мамой бутылки, грязные пелёнки, окурки буквально по всей квартире.

Сигарета в руках. Внутри органы превратились в хрупкий хрусталь и безжалостно бились друг о друга. Сердце – в осколки. Печень – в осколки. Тяжело работающие после недавней простуды лёгкие – тоже в осколки. Затяжка. Ещё одна. Один длинный выдох.

«Так больше нельзя», – пронеслось в голове.

Ральф так и не понял, кому из них двоих принадлежали мысли.

Балконная дверь до конца не закрылась, ноги без носков задубели и практически не чувствовали грязный линолеум под ногами. Крик ребёнка из дальней комнаты не затихал ни на минуту.

–Не ори, сейчас приду, – крикнул парень, в теле которого очутился Ральф.

Тёплое кричащее тельце в руках нуждалось в помощи. Вместо памперсов – старые тряпки, их для начала нужно очистить от дерьма, потом замочить в тазу. У Ральфа перед глазами выросла фигурка сына, он его растил один, поэтому непосредственно имел дело и с какашками, и со слюнями, и с коликами, бесконечно случавшимися после неусвоенной еды.

Когда сын пошёл в первый класс, казалось, всё идёт как нельзя лучше. Но Ральфа вызвали в школу через месяц и попросили поговорить с сыном о вреде насилия. «Подрался», – с радостью подумал Ральф, но тут же почувствовал укол стыда.

–Почему у всех есть мама? – Сын первым начал разговор.

–У тебя она тоже есть. – Ральф не мог обмануть маленького человечка, сидящего напротив.

–А она слабая?

Ральф замялся. Стоит ли рассказать сыну, что его мать уехала в неизвестном направлении почти сразу же после родов? Можно ли назвать её после этого поступка слабой женщиной? Стоит ли говорить сыну, что его отец так и не смог найти мать ни через год, ни через пять лет.

–Он назвал меня бабой. – Сын хлюпнул носом и изо всех сил вжался в спинку дивана.

Ральф знал, что это первый признак накопившейся злости, от которой ты пытаешься сбежать и вжаться в стены, мебель, превратиться в маленький комочек. Комочек потом обязательно рванёт и разнесёт всё к чёртовой матери. Очевидно, всем мало не покажется. Ральф знал это по самому себе. Он тут же сгрёб сына в свои объятия.

–Я не баба. – Слёзы впитывались в рубашку Ральфа, и он решил, что рассказывать о матери шестилетнему ребёнку сейчас ни к чему.

–Конечно нет! – приободрил сына Ральф. – А хочешь стать настоящим крутым боксёром?

Мужчина давно хотел пристрастить сына к спорту, но всё как‑то не было повода. Ральф вспомнил школьные годы, когда они с братом вместе ходили в секцию бокса. Брат всегда занимал первые места, собирал медали и редкую похвалу родителей. Вот только прожил недолго: брата убили в пьяной драке возле популярного кабака. «Брат, стоило ли оно того?» – хотел спросить Ральф, но сын вернул его в реальный мир.

–Они там на канате висят, я видел. У меня нет каната! – Сын зарылся в клетчатую рубашку Ральфа и ещё несколько раз повторил, что он не баба. После чего уснул.

На следующий день Ральф закрепил на потолке крюк и повесил канат. У сына начались тренировки, и он буквально сутками мог висеть на канате, обхватив его своими ножками и ручками. Тогда Ральф подумал: «Хоть бы этот возраст никогда не закончился». Но возраст закончился. Его маленький сын тоже закончился и появился большой.

Большой сын больше не подходил к отцу и не зарывался в клетчатую рубашку, хотя Ральф до сих пор её надевал. Так, на всякий случай.

* * *

Крик малыша выдернул Ральфа из воспоминаний. «И как в таком небольшом человечке помещалось столько звука?» – искренне удивился мужчина, будто никогда раньше не слышал таких криков. Снова громко заиграла музыка.

–Да что б тебя! Кира, выруби своё фуфло! – Слова снова прошлись по Ральфу и вышли наружу.

Музыка не выключилась, но заиграла значительно тише. Ребёнок кричал без устали. Парень, в котором всё ещё находился Ральф, положил малыша в кроватку. Деревянные дощечки под весом тела издали устрашающий хруст. Казалось, кроватку собирали из обломков забора, который впору было выкинуть или сжечь. Вся мебель, которую успел увидеть Ральф, выглядела принесённой со свалки.

Если бы можно было описать обстановку тремя словами, мужчина бы назвал нищету, голод и шум. Но в трёх словах невозможно описать всё, что происходило в маленькой квартире. Картонные стены, грязные полы, прокуренный воздух и дети, предоставленные сами себе.

Ральф находился в заточении и не мог перестать наблюдать за жизнью чужих для него людей. Самое ужасное, что он и помочь им никак не мог. Он не знал, как помочь себе, что уж говорить о других?

Брат и жена призраками летали вокруг него каждый божий день. Они смеялись над трусостью Ральфа.

Пока Ральф вспоминал родственников, парень рылся в одном из ящиков, гремел пустыми бутылками и, наконец, вытащил верёвку. Взял полуразвалившийся стул со спинкой и поставил его в маленькую комнату без дверей. Когда он залез на стул и закрепил верёвку на проводах одиноко висящей лампочки, у Ральфа случилось дежавю. Ему захотелось закричать, но он не мог.

«Остановись. Выпусти меня. Я тут. Не делай этого!» – мужчину охватила паника. Он не хотел смерти мальчика. Да и месяц, который Ральф выделил сам себе на поиск смысла, ещё не подошёл к концу, а только начался.

Ощущать, как верёвка сдавливает чужое горло – совсем другое чувство. Себя не так жалко. В разводах зеркала отражались штаны, подвёрнутые слишком много раз, на раковине лежала грязная шапка.

Когда за спиной послышался пронзительный крик, парень вместе с Ральфом, сидящим внутри, развернулся. Стул предательски зашатался, Ральф успел увидеть глаза девочки-подростка. «Кира!», – успел услышать он, и вспомнил сына, который ушёл из дома примерно в её возрасте.

* * *

Голова плохо соображала. Вокруг стоял шум и ругательства. Ральф увидел перед собой парня в шапке, живого и здорового.

–Дед, ты живой? – Он недоумённо пялился карими глазами. Теми самыми, из зеркала в грязной ванной.

Ральф подумал, что он отключился, и ему привиделся невероятно яркий сон. Тревожные мысли не оставляли в покое, мужчина решил довериться предчувствию.

–Проводи меня до дома, кажись, не дойду. – Ральф специально использовал дедовское слово «кажись», чтобы увеличить свои шансы.

–Да без базара. – Парень поправил сместившуюся на лоб шапку и подхватил Ральфа под руку, когда тот спускался по ступенькам автобуса.

Всю дорогу они шли молча, только собака Булька около дома нарушила их молчание.

–Твоя собака? – Парень разговаривал так, будто Ральф был ему другом или отцом. Его уже давным-давно никто не называл на «ты» из-за возраста.

–Ничейная она, лает на кота соседского. – Ральф указал на окно, в котором слабо виднелся силуэт кота. Ральфу давно уже всё виделось слабо, но очки он из принципа не носил.

–Дед, ты чего. Это игрушка, – засмеялся парень.

«Бутафорский всё‑таки», – подумал Ральф. Он так и знал.

Захотелось сплюнуть, но мама подобного поведения никогда не одобряла. Парень сделал это вместо Ральфа.

–Почти деда присутствием, у меня и работёнка для тебя молодого найдётся. За денежку. – Ральф не хотел отпускать парня. Он вспоминал ощущения верёвки на его горле.

–Дед, не надо денег, так сделаю. – Парень шмыгнул носом и придержал калитку Ральфу.

–Тебя как звать‑то? – обратился к пареньку мужчина.

–Сева. Но я не люблю, когда по имени. Дурацкое оно.

–Всеволод, что ли? – уточнил Ральф, а парень кивнул в ответ.

–Но меня так никто не называет. Мамка говорит, мол, не дорос ещё. – Сева сморщился так, будто его заставили разжевать целый лимон.

Прошло ещё полчаса, Ральф накрыл на стол и заварил ароматный травяной чай.

–А мы обычно пакетики завариваем, – удивился Сева и, немного подумав, добавил: – один по нескольку раз.

Мужчина вздохнул и выложил в огромную тарелку сразу несколько порций курицы с картошкой. Когда еда разогрелась в микроволновке, кухню быстро заполнил запах плавленого сыра и специй. Сева внимательно посмотрел на Ральфа, сглотнул и неуверенно уточнил:

–Это мне?

Ральф пододвинул тарелку ближе к парню, а сам пошёл переодеться для удобства в домашнюю одежду, как раз в ту самую клетчатую рубаху, раз уж воспоминания накатили. Как по команде мужчину пронзили сотни ледяных иголок. Образ сына гулял рядом и будто ревновал к чужаку.

Мужчина беззвучно ругался с призраком сына, и в итоге убедил сам себя в том, что имеет право хоть один вечер провести так, как этого хочется ему.

–Пятеро нас у мамки, младший орёт всё время, Кира вечно с музыкой своей, а я по делам мотаюсь, двое взрослые уже, съехали. – Ральф слушал наполовину знакомую историю и неосознанно держался за шею.

Всех троих ребятишек он видел собственными глазами.

–Ты приходи, когда захочешь, у меня времени навалом, плохо одному. – Ральф отвернулся к стене и утёр слезу, которая без разрешения решила скатиться в самый неподходящий момент.

Впервые признаться живому человеку в одиночестве – постыдный поступок. Так убеждали призраки брата и жены.

–Дед, сделать‑то что надо было? – Парень после домашней еды выглядел довольным.

Он слопал курицу с картошкой быстрее, чем Ральф успел вернуться на кухню.

–Крюк в той комнате, пошли покажу. – Пришлось отвести парня в комнату сына и показать на потолок.

–Уберу завтра, домой надо, мамка заругает.

Ральф видел, что парень резко заторопился, а за окном темнота снова подглядывала через стекло. Отражение напомнило, что старик и молодой парень не могут стать друзьями, Булька, будто в подтверждение, звонко залаяла.

–И как она не устаёт? – проворчал Ральф.

–Ты это, собаку себе возьми, раз ничейная. – Парень открыл калитку и похлопал себя по ноге. – Иди ко мне, иди, хорошая. Иди сюда.

Ральф улыбнулся тому, насколько легко Сева относится к жизни. Нищетой воспитанный, а такой добрый.

–Ладно, дед, давай, завтра приду.

Ральф почувствовал, как по лицу катятся огромные горошины слёз, он уже ничего не мог сделать, только ловил их тыльной стороной ладони. Возвращаться домой к призракам не хотелось. Крюк остался на месте, словно единственное очевидное решение.

–Ну, ты чего? – Парень распахнул объятия, и клетчатая рубашка оказалась в руках, которые ранее обнимали разве что младшую сестру.

Два человека стояли посреди улицы и отпускали всё плохое, что не случилось за день.

Не зря Ральф надел рубашку, всё‑таки особенной оказалась.

* * *

Бульку упрашивать долго не пришлось. Собака вдумчиво оглядела сад, за которым Ральф летом заботливо ухаживал (а кому ещё дарить своё время и заботу), после чего радостно забежала в дом. Ральф весь остаток вечера посвятил бездомной собаке: вымыл, вычесал, постелил ей в углу старое одеяло. Лай на улице прекратился. В душе тоже прекратился лай и скитания, пришло спокойствие.

Надо же, неужели и правда побывал в чужом теле? Мужчина не мог поверить. Он и подумать не мог, что у молодых людей бывают такие сложные жизни. Может и у сына сложная была, вот только Ральф вовремя не поговорил с ним? Упустил момент. Про мать ему так и не рассказал, а тот гордый был, не спрашивал. Считал, что все женщины слабые, и знать ничего не хотел. Призраки впервые перестали донимать перед сном.

Булька словно чувствовала паутину грустных мыслей, в которой запутался Ральф. Собака подошла ближе и положила голову на колени хозяина. В комнате сразу стало светлее.

Ральф понял, зачем люди собак заводят. Он засыпал с огромной надеждой на завтрашний день, чтобы ещё раз увидеть парня.

* * *

Но на следующий день никто не пришёл к Ральфу. И через неделю тоже. Месяц прошёл, а парень будто дорогу забыл. А может и правда забыл?

Крюк висел на старом месте, Ральф надел праздничный свитер и достал верёвку, которая всё это время лежала под ним.

– Не мог же он того? – спросил Ральф, обращаясь к собаке.

Булька завиляла хвостом и заскулила – просилась гулять. Ральф оделся потеплее и вывел её на поводке. Домашняя теперь.

Мужчина вглядывался в прохожих в надежде, что парень всё‑таки придёт. Может, мать наругала или сестрёнка заболела? Да и за мелким глаз да глаз нужен. Ральфа посетила мысль: что если прокатиться в том самом автобусе, где они познакомились? Ему даже казалось, что дорога до старой квартирки вспомнится сама.

Мужчина не хотел мириться с мыслью, что его в очередной раз бросили. Сначала брат, потом жена, за ней сын. Абсолютно никому не нужный старик, разве что собаке?

Булька перестала лаять на ненастоящего кота, будто поумнела в домашних условиях.

Стоя перед сном на трясущемся стуле, Ральф ещё раз подумал, что не мог парень так поступить с собой. Ощущение петли на шее вернулось, глаза Киры умоляюще посмотрели и наполнились слезами. Мужчина почти потерял равновесие и чуть не свалился: неловкий стал с возрастом.

В дверь тихонько постучали, Булька залаяла. Ральф держал в руках крюк, который только что вытащил из потолка.

Нечего ему глаз мозолить.

Кошмарики

Терпеть не могу приоткрытые шкафы, тумбочки, ящички. Ощущение, будто эта чёрная полоска темноты вот-вот поглотит весь мир.

Всё началось с детства: перед сном я постоянно проверял, точно ли закрыт шкаф в углу. Старый платяной шкаф по версии родителей не представлял никакой угрозы. Но у меня своя версия.

Как только комнату заполняла зловещая тишина, дверца шкафа противно скрипела. Я знал, что стоит мне открыть глаза, и я увижу, как ОН направляется ко мне. Со своим маленьким горящим фонариком, длиннющими ушами, мохнатыми лапами и зловеще горящими глазами.

Именно поэтому я лежал в постели, укрывшись одеялом до самого подбородка. Я слышал скрип дверцы, и это заставляло биться моё сердце быстрее. Я совсем чуть-чуть приоткрыл глаза и сквозь узкие щёлочки увидел, как тени танцевали причудливые танцы в свете его фонарика. В ту ночь он пришёл не один, но тени меня мало волновали.

–Только попробуй закричать, – прошептал он мне.

Я крепче прижал к себе плюшевого медведя, но почувствовал, как тот выскользнул из рук. Я больше не мог приоткрыть глаза – мне с каждой секундой становилось страшнее. В окно стучал ветер, будто напоминая мне, что я не один. Он стучал и стучал, стараясь проникнуть в мою комнату любым способом, но у него ничегошеньки не получалось.

Я вжался в кровать и натянул одеяло на голову, будто это могло меня спасти. Затаив дыхание, я ждал. Свет маленького фонарика, казалось, пробивался даже сквозь одеяло, а тяжесть злого взгляда никуда не исчезала. Комната наполнялась страхом, а я уже приготовился издать крик ужаса, но пришедший кошмар меня опередил:

–Не кричи, она всё равно умрёт, – в самое ухо прошипел он.

Я сделал вдох и тут же выдохнул. Кто умрёт? Бабушка Люся? Мама? Мне больно дышать, когда я думаю о смерти бабушки Люси или мамы. Никто из них не заслужил смерти. «Забери меня», – хотел сказать я кошмару прямо в его заячью морду, но меня колотила мелкая дрожь. Зубы стучали так, будто я оказался в одних плавках на сильном морозе, подушка уже насквозь промокла от пота или от слёз. А может от всего вместе.

Кошмар ещё долго стоял возле моей кровати и смотрел-смотрел-смотрел. Я не позволял себе уснуть, просто лежал под одеялом и сквозь веки видел жёлтый противный свет фонаря. Не знаю, в какой момент он сменился солнечным, но я не выключался ни на минуту.

–Митя, сколько можно спать? – крикнула мама из коридора.

Она не знала, что на самом деле я не спал. Ведь много ночей я ничего не рассказывал. Родители сами заметили неладное: у меня пропал аппетит, я начал вырубаться на ходу, а кожа обрела бледный болезненный вид. Конечно же, меня потащили по больницам. Там тоже никто не мог объяснить мои симптомы.

–Какие события в последнее время могли задеть его психику? – задавал очередной вопрос такой же очередной доктор.

–Да у нас ничего такого не происходит, – тут же принялась оправдываться мама. – Мы с его папой не ругаемся, ремнём не воспитываем…

–Я не пытаюсь вас обвинить, я лишь пытаюсь найти решение. Думайте, – строго оборвал доктор. – Мужчина, а вы чего молчите? У мальчика депрессия, все симптомы налицо.

Отец замялся, глянул на мать и неуверенно произнёс:

–Сестра у него заболела. Но они почти не общаются. Вроде ничего серьёзного…

–Ясно, вам нужен детский психолог, а лучше психотерапевт. Обратитесь к нашему – Звонарёву, очень советую. Не я, люди, конечно же, – тут же поправился доктор и заторопился выпроводить нас из кабинета.

Потом начались походы к этому Звонарёву. Он долго и упорно расспрашивал меня про злобного кролика, который по ночам выходит из углового шкафа с маленьким фонариком.

–А вы точно маме не расскажете? – уточнил я, а Звонарёв уверенно кивнул.

Он разрешил звать его дядь Борей, но я не хотел его называть. Боялся только, что он маме расскажет, а ей волноваться нельзя. Так папа постоянно повторял и гладил маму по животу.

–Мы с тобой быстро победим все твои кошмарики, – пообещал Звонарёв и подмигнул.

Я так и не понял, что именно он назвал «кошмариками», но точно не тот ужас, который вселял в меня злобный кролик.

Доктор встречался со мной два раза в неделю и спрашивал, что изменилось. Но я не знал, что отвечать, поэтому придумывал всякое. Говорил, что ко мне прилетали инопланетяне, заходили огромные кошки-гиганты, а на полу всю ночь растекалась лава. Я говорил, что не сплю именно из-за них. И мы боролись с этими несуществующими кошмариками. Я перестал говорить про кролика.

Кролик продолжал приходить каждую ночь, он приближался вплотную к моей кровати, чтобы я чувствовал его тёплую лапу. А мерзкий утробный смех кролика вперемешку с шипением наводил на мысль, что он сошёл с ума. Иногда казалось, что мы вместе сошли с ума. Я понимал одно: кролики так не смеются. Потом он начал запрыгивать на мою кровать и садиться на ноги, теперь уже молча. Тогда мне удавалось хоть немного поспать. Тяжесть кроличьей тушки поначалу пугала, но совсем скоро я привык.

–Вот видишь, какой он хороший специалист, а ты не хотела! – нахваливал Звонарёва папа.

Вот только папа не знал, что сплю я только благодаря кролику. Звонарёв тут ни при чём. Кролик, конечно, не давал мне полностью расслабиться и ближе к утру вцеплялся в мои ноги когтистыми лапками. По всему телу пробегал ток боли. Но несколько часов сна в день помогали мне не засыпать в машине и в школе на уроках. Днём, после занятий, я приходил домой и проверял все шкафы и тумбочки на наличие тёмной щели. После чего ложился спать до прихода родителей.

–Доктор, он высыпается днём, а потом ночами не может уснуть! – пожаловалась мама, когда привела меня на следующей сеанс к Звонарёву.

–Разберёмся, – строго отрезал он и забрал меня в кабинет.

Я быстро привык к тому, что у него в кабинете всегда солнечно и ярко. А когда на улице погода хмурилась, на потолке зажигались многочисленные разноцветные лампочки. Иногда сразу же после привычных вопросов «Как спалось?» и «Расскажи о своих кошмариках?» включалась спокойная музыка. Я не понимал, нравится она мне или нет, иногда меня больше обычного клонило в сон. Со стен на меня смотрели небольшие рисунки, среди которых я с лёгкостью находил свой – с чёрным кроликом. Правда, кролика пришлось делать зелёным, так как чёрного карандаша не было, зато Звонарёв сказал, что это хороший знак. С тех пор я рисовал только зелёным карандашом, чтобы меня хвалили. Но я‑то знал, что кролик чёрный.

Доктор показывал мне карточки с различными рисунками и спрашивал, что я на них вижу. Я видел ровно то, что мне показывали: закрытую дверь, маленького брошенного мальчика, огромного ушастого монстра и тот самый платяной шкаф из моей комнаты. Иногда слёзы сами катились из глаз, но я не подавал виду, что мне страшно. После игры в карточки Звонарёв доставал огромную вазу с шоколадными конфетами. Он разрешал мне выбрать всего две.

–А для кого остальные конфеты? – спрашивал я.

–Для моих маленьких друзей, таких же как ты, – отвечал Звонарёв и кидал быстрый взгляд на рисунки.

Помимо моего зелёного (чёрного) кролика на плотных небольших листах яркими пятнами располагались машинки, человечки и даже огромная чёрная собака. Она разрослась до таких размеров, что стало понятно, почему закончился чёрный карандаш.

–Митя, ты убрал из комнаты все мягкие игрушки, как мы с тобой и договаривались? – уточнил доктор, а я снова посмотрел ему прямо в глаза и кивнул.

Мне нравилось играть в гляделки: кто первый моргнёт – проиграл. Пока игра продолжалась, в голове расстилался туман, а по телу разливалась слабость. Перед глазами пролетали моменты из жизни, будто их запустили на киноплёнке. Некоторые кадры цветные и яркие, некоторые тусклые и выцветшие. Меньше всего мне нравились чёрно-белые картинки и всё то, что на них происходило.

–Закрой дверь! – кричала мама на одной из них. – Сколько раз тебе повторить, чтобы ты туда не совал свой нос?!

Я возвращался из маленькой комнаты с кроваткой в свою большую и подолгу лежал лицом в подушку. Иногда приезжала бабушка Люся и сидела вместе со мной на кровати, объясняя, почему мне нельзя заходить в соседнюю дверь. Я старался вспомнить, что именно она мне говорила, но ничего не получалось.

После того как бабушка уезжала, и в комнате наступала полнейшая тишина, я прижимал к себе медведя. Он появился раньше, чем я родился, – так говорил папа. Несколько раз он пытался заменить медведя на другие игрушки, но я не позволил. Медведь – единственный спасательный круг при встрече с кошмаром.

Кроме медведя с оторванной лапой у меня больше не было никаких плюшевых животных. Его я отнёс в комнату к родителям и попросил никому не отдавать.

–Это дядя Боря сказал так сделать? – удивилась мама

Я ничего не ответил. Потом Звонарёв ушёл в отпуск, а родители улетели с младшей сестрой на море.

–Она у нас совсем слабенькая, ей нужен морской воздух и солнце, а у тебя учёба, – объяснил мне перед отъездом папа.

К вечеру приехала бабушка Люся. Она всегда приезжала, пока родители с младшей сестрой ездили туда-сюда. Сестра постоянно лежала в своей комнате, а мне запрещали к ней подходить. Иногда я сомневался, что в той комнате хоть кто‑то есть. Но изредка слышались слабые всхлипы, и мама со всех ног бежала в комнату и тут же закрывалась на замок, чтобы я не подглядывал. Но я и не собирался подглядывать, просто стоял рядом с дверью.

–У неё слабый иммунитет, не надо, – настаивала мама, отстраняла меня рукой и закрывала дверь.

Мне только хотелось, чтобы мама так же бегала ко мне. Но когда я звал родителей, они кричали из кухни: «Иди сюда и скажи». Однажды я попросил папу посидеть со мной перед сном, но он сказал, что я уже взрослый и мне нужно быть настоящим мужчиной. Но я точно знал, что папа пошел сидеть в соседнюю комнату. Поэтому я радовался, что она уехала – эта несуществующая сестрёнка.

Иногда мне казалось, что никакой сестры и вовсе у меня нет. Родители просто придумали причину, чтобы уезжать из дома без меня. Бабушка Люся по ночам громко смотрела телевизор, и мне казалось, что кролик побоится приходить. Но он ничего не боялся.

В эту же ночь он вышел из шкафа, как всегда, громко скрипнув дверью.

–Умрёт, слышишь? – спросил меня кролик и вместе со своим маленьким фонарём запрыгнул ко мне на ноги.

Он казался слишком тяжёлым для обычного кролика. Ноги быстро затекли, но я не мог согнать свой кошмар с кровати, даже когда пытался пошевелить пальцами под одеялом. Я дёргал руками, но кролик шипел и смотрел на меня испепеляющим взглядом.

–Скоро я заберу её, – шептал кролик и заливался беззвучным смехом.

Он запрокидывал голову и открывал огромный рот так широко, что виднелись крупные сточенные резцы. Уши кролика болтались безвольными гусеницами, а слюна изо рта брызгала в разные стороны. Я старался закрыть лицо руками, но редкие капли попадали на щёки и лоб. Смрадный запах ударил в нос. Мои глаза оставались закрытыми, пока луч света не обжёг веки. Я хотел позвать на помощь бабушку, но вырвалось только слабое:

–Мммм…

Испугавшись, я убрал руки от лица и открыл глаза. Вдруг всё это страшный сон, и я могу спастись? Но не тут‑то было. Оказалось, что яркий свет – это фонарь кролика. А запах мертвечины – не что иное, как запах из кроличьего рта.

–Не спрячешься, не скроешься, глупый-глупый мальчишка, – срываясь на писк, шептал кролик.

К утру я так вымотался от постоянного света фонаря и угроз, что не смог встать на завтрак.

–Соскучился по родителям? – заботливо спрашивала бабушка Люся и гладила меня по голове.

–Угу, – буркнул я и потёр слезящиеся от боли глаза.

–Мой хороший, не переживай, пойдём лучше на кухню, я твоих любимых блинчиков напекла, – успокаивала меня бабушка и нежно вытирала мои щёки шершавой рукой.

На кухне мы пили чай и ели блинчики с малиновым вареньем. Каждый укус придавал сил, а бабушкины шутки очень быстро наладили настроение. Ночной кошмар выветрился из головы и казался глупой выдумкой. Я изо всех сил поверил, что с бабушкой Люсей мы способны победить даже этого вонючего кролика. В носу тут же материализовался запах мокрой шерсти. Неужели именно так пахнут кошмары?

Телефонный звонок нарушил утреннюю идиллию, и бабушка Люся взяла трубку со словами:

–У них там разве ещё не ночь?

Несколько минут бабушка охала в трубку и закрывала рукой рот. Потом всхлипнула и вышла в другую комнату. Минут через десять она вернулась на кухню с опухшими веками и несчастным взглядом. Она ничего мне не рассказала, а я сделал вид, что ничего не понял. Но в этот самый момент я точно знал – кролик добрался до моей маленькой сестрёнки. Никто, кроме этого черного шерстяного безумца не угрожал её жизни.

–Пойдём посмотрим мультики, – позвала бабушка, хотя знала, что я уже учусь в школе.

Взрослые порой совершают очень странные поступки, когда нервничают. Бабушка сильно нервничала: она взяла клубок ниток и спицы, после чего послышался размеренный тихий стук. Нитки образовывали причудливый узор, а бабушкины слёзы капали на пряжу.

–Бабуль, не плачь, – попросил я.

–Да это я так, просто, – отмахнулась бабушка Люся и принялась стучать спицами чуть громче и быстрее.

Вечером бабушка много звонила по телефону и много плакала.

–Тебе нельзя волноваться, – причитала бабушка Люся, обращаясь к сотовому телефону.

Маме все так говорили. И судя по тому, как сильно волновалась бабушка – мама волновалась ещё больше. Спать я пошёл в напряжённом и подавленном состоянии.

Как только голова коснулась подушки, бессонная ночь накануне дала о себе знать – я уснул без задних ног. Пожалеть об этом пришлось только под утро.

Судя по ощущениям, кролик воспользовался моментом и прошёлся по всему телу, начиная от груди и заканчивая пятками. На груди будто лежал огромный камень, а ноги и вовсе сковало невидимыми тяжелеными цепями.

–Глупый мальчишшшка, – прошипел мне кролик прямо в лицо.

Если он сидел у меня на груди, то кто тогда обездвижил мои ноги? Я вертел шеей и старался заглянуть за кролика. В этот раз пахло палёной шерстью вперемешку с тухлятиной.

–Это она, – сказал кролик и поднёс фонарь к моему лбу.

Фонарь ударился о лоб, по коже током прокатилась боль.

В этот раз кролик не ушёл с восходом солнца. Не ушёл, но стал невидимым. Я больше не мог пошевелить ногами. На них сидело ещё одно невидимое существо. Самое страшное, я знал, кто именно. Меня душил кашель, а тревожные мысли не позволяли ясно выражаться.

Бабушка, как только поняла, что я не могу встать, сразу же принялась бегать по квартире и звонить маме. Я попытался ей объяснить, что на моих ногах сидит кролик, но она меня не слушала. Да и как она могла понять, что скрывалось в тихом мычании?

–На, – через полчаса она протянула мне телефонную трубку. – Поговори с дядь Борей.

Ко мне тут же вернулся дар речи. Эта новость так меня обрадовала, что кашель отошёл на второй план. А вот ноги неподвижными сардельками ютились под одеялом. На них сидела моя младшая сестрёнка и хихикала.

Звонарёв задал мне всё те же вопросы, что задавал каждую нашу встречу. Как я себя чувствую, о чём думаю, какой кошмарик приходил ко мне ночью. Не знаю, что он имел в виду под словом «кошмарик», но я рассказал ему про кролика.

–Где твоя сестра? – спросил Звонарёв очень серьёзно.

–С родителями на море, – спокойно ответил я.

Бабушка снова расплакалась и вышла из комнаты.

Ведь всё именно так и было. Звонарёв только тяжело вздохнул.

–Они тебе ещё не сказали? – задал последний вопрос доктор, получил ответ и положил трубку.

Прошло уже тридцать лет, а я до сих пор так и не узнал, как выглядела моя сестра. Когда родители вернулись с моря, папа бросился расспрашивать бабушку, а мама всю ночь гладила меня по голове. А потом они с папой долго кричали друг на друга.

–Звонарёв сказал, что ему лучше остаться дома! – гремел папин голос.

–А ты больше слушай этого Звонарёва, не видишь, к чему нас это привело? – сквозь слёзы отвечала мама. – Я не готова потерять и его тоже.

В какой‑то момент кролик спрыгнул с моей груди, и кашель прекратился. По ночам я слушал мерзкий девчачий смех, но ничего не мог с ним поделать. На ногах лежал огромный булыжник, тяжелевший с каждым днём. Кости ломило, поднималась температура, меня лихорадило. Многое я не запомнил или постарался не запоминать.

Когда наступили холода, мои ноги каждый день укутывали тёплым клетчатым одеялом. Когда меня пытались двигать, я чувствовал нестерпимую боль и кричал. Именно поэтому моя кровать превратилась в мою клетку. На матери не было лица, а через несколько дней в комнату зашла бабушка и сказала, что мама в больнице на сохранении.

–Так будет лучше для всех, – заключила она.

Мне показалось, что сохранение – хорошее слово, и так действительно будет лучше. Папа заходил ко мне каждый час, спрашивал, чего мне хочется: пить, есть, в туалет, поиграть?

Мне ничего не хотелось. Я так и не сказал ему, что знаю, в чём проблема. Зато папа рассказал мне многое. Как‑то вечером он сел рядом и попросил выслушать.

–Твоя сестрёнка умерла поздно ночью. Ничего не предвещало беды, её щёки с каждым днем розовели, а глаза лучились счастьем. Она не плакала и шла на поправку. Судьба распорядилась не так, как мы этого ожидали. Прости, что не пускали к ней в комнату, боялись, что она подхватит очередную болячку, – папа сглотнул. – В итоге вы так и не познакомились. Сосем скоро родится твоя вторая сестрёнка. Как только она подрастёт, мы все вместе поедем на море.

Папа пообещал, а я поверил.

На следующее утро я снова смог ходить. Бабушка напекла не только блинов, но и моих любимых булочек с корицей, которые пекла обычно только по праздникам. Папа предложил на днях сходить и выбрать мне нового плюшевого друга в магазине, пришлось ему объяснять, что друзей не выбирают.

Как он мог отобрать у меня единственного свидетеля происшествий? Кто ещё видел кролика и слышал смех маленькой девочки? Только я и мой плюшевый медведь с оторванной лапой. Мы жили в одном мире, и вряд ли чья‑то дружба могла быть крепче нашей.

–Почему ты тогда никак не называешь своего друга? – снова попытался повлиять на меня папа.

Бабушка серьёзно на него посмотрела и сказала не подначивать меня.

–Потому что… – принялся размышлять я, но никак не мог подобрать нужных выражений.

–А зачем называть друзей? Важнее ведь то, что они просто есть, – снова вмешалась бабушка, и мне эти слова запомнились на всю жизнь.

Бабушка говорила ещё много мудрых слов, но я почти все забыл. Кто же знал, что за бабушками нужно записывать?

Папа перевёл меня на дистанционное обучение, а мама звонила каждый день из больницы и спрашивала как мои дела. Я подолгу рассказывал ей, какие темы проходил днём, какие книги читал, что ел и как спал. Мы никогда в жизни столько не разговаривали с мамой, и поначалу мне казалось это необычным, но совсем скоро я привык.

Родители больше не замыкали комнату, где раньше жила сестра. А через несколько месяцев там появился маленький кричащий свёрток. Мне разрешали заходить к нему в комнату и даже брать свёрток на руки. Он издавал странные агукающие звуки и периодически от него невкусно пахло. С кроликом этот запах сравнить было невозможно, поэтому я с лёгкостью его переносил. Когда я напевал смешные песенки, крики в маленькой комнате прекращались, а человечек внутри свёртка засыпал.

–Ты самый лучший брат в мире, – хвалил меня папа каждый раз, когда я укладывал спать свёрток.

–Кто же знал, что наш Митя ещё и в няньки годится? – смеялась мама и ласково гладила меня по голове.

Наконец‑то я почувствовал, как вышел из тени своей младшей сестрёнки. Она умерла там, на море, а меня не оказалось рядом. Именно поэтому она пришла ко мне, чтобы проститься. Сидеть на ногах и хихикать – всё, что она могла.

Звонарёв также объяснил, что кролик больше не придёт ко мне, и подарил мне плюшевого зайца.

–Кроликов не было, – пожал он плечами.

Почему‑то взрослые порой ведут себя непонятно. «Никаких кроликов и зайцев в нашей с сестрёнкой жизни больше не будет» – твёрдо решил я и оставил игрушку на кушетке возле кабинета Звонарёва.

Дома мне в голову пришла мысль, что я стал достаточно взрослым, чтобы принимать серьёзные решения. Я взял своего плюшевого медведя с оторванной лапой и отнёс в комнату к новой сестрёнке. Она потянула маленькие ручки к игрушке и выхватила медведя быстрее, чем я успел сказать ему напутственное слово.

–Самые важные прощания в нашей жизни происходят неожиданнее всего, – как‑то раз сказала мне бабушка, и только сейчас я понял, что она имела в виду.

Родственнички

– Дедуль, я дома, – объявила я на всю квартиру.

Дедушка как обычно сидел в своём старом облезлом кресле и смотрел «Русское лото». В накуренной комнате еле проглядывали его брежневские брови и ясно-голубые глаза.

– Это же старый выпуск, – заметила я и выложила на стол несколько лотерейных билетов и пачку «Беломора».

– Да какая к чёрту разница, – выругался дед. – Иди лучше, сядь, партию в нардишки сыграем.

– Попозже, надо обед приготовить и бабушке помочь, – сказала как есть и тут же об этом пожалела.

– Вечно вы своими бабскими делами заняты, а потом времени нет. Не зря Василий из дома сваливает. Ой, не зря, – разбухтелся дед и нервно переключил канал.

Нажимать на болевые точки он умел как никто другой. Муж редко появлялся дома. А если и так – то слова из него не вытянешь. Где был, с кем – сама гадай. Отчасти я его понимала: жить с моей мамой и дедами – то ещё удовольствие. С другой стороны, обо всём можно поговорить, но для этого ему пришлось бы для начала открыть рот.

Бабушка хлопотала на кухне с утра до ночи. Помогать разрешалось, но не больше положенного.

– Ты как нож держишь? Мы окрошку готовим, куда такие ломти кромсаешь? Токмо стоит отойти от вас, всё как попало делаете. А воду выключать я за тобой буду? – бабуля завела привычную пластинку.

– Ты купила мне таблетки от головы? – спросила мама за моей спиной, а я чуть не порезала палец.

Она передвигалась по квартире как призрак. Не шла, а плыла по воздуху в своём очередном пышном платье.

Я всегда пугалась её голоса. Она любила появляться из ниоткуда и производить впечатление. Нарядный наряд, макияж, причёска – всё при ней. Сегодня на завитушках волос красовалась маленькая чёрная шляпка.

– Ты сама сказала, что таблетки не помогают, и мы решили больше не покупать их, – напомнила я. – Выйди на балкон, подыши воздухом?

– А я всегда говорила, жрете че попало, потом то голова, то жопа болит, – вступила бабуля. – Аля, вспомни, ты когда Светочку родила, ничегошеньки ни у кого не болело. А знаешь почему? Не до того было. Пелёнки, распашонки, какашки. А сейчас от безделья пухнете.

Всё я прекрасно помнила, но упорно старалась поскорее забыть. Рожать – не самый приятный аттракцион, если уж честно.

Мама подобрала юбки пышного платья, горестно вздохнула и удалилась. Мне тоже захотелось уйти из дома.

Василий пришёл ближе к ночи.

– Ничего не хочешь сказать? – спросила я без всякой надежды.

Он никогда не хотел. Лёг на кровать прямо в одежде и закрыл глаза. Не успела я открыть рот для очередного скандала, как дверь в комнату распахнулась и вбежала Светочка. Она изо всех сил старалась нам рассказать об очередном открытии. От волнения слова никак не складывались в предложения, а руки сами теребили низ жёлтой маечки. Получалось бессвязное мычание.

– Доча, мы с папой разговариваем, – я постаралась утихомирить малышку.

С тех пор, когда она научилась ходить, каждому по очереди приходилось с ней нянькаться.

Светочка – единственное яркое пятнышко в прокуренной серой квартире.

– Смотри, ма, самомётик! – дочка радостно показала кривую бумажную фигурку.

Не знаю, чему она радовалась больше: новым словам или игрушке.

– Лётик – от слова «летать», – по привычке поправила я.

Мне не хотелось мириться с тем, что Светочка уже никогда не сможет говорить некоторые слова правильно. Я обняла дочку, но ничего не почувствовала. Внутри холод боролся с разумом. Василий как мумия лежал на кровати, сложив руки на груди.

– Я не виновата, что она умерла! – в конце концов не выдержала я. – Почему тогда ты наказываешь меня?

Звенящая тишина в комнате сожрала и сразу же переварила мои слова.

Василий не смог смириться с гибелью нашего ребёнка. Что только я ни предлагала: давай сделаем вид, что ничего не случилось. Давай жить дальше. Посмотри на ситуацию с другой стороны. Да сколько можно молчать? Да имей ты совесть! Сам виноват. Ты не уследил. Урод. Скотина.

Так заканчивался каждый наш разговор. После моих криков Василий молча убирался из дома, либо поворачивался ко мне спиной и делал вид, что спит. Ни в одном, ни в другом случае легче не становилось.

На следующий день меня разбудили возгласы всего семейства. Все ругались и делили неделимое.

– Кто сказал, что я должен всегда сидеть в этом дурацком кресле? – кричал дед. – Может, я всю жизнь мечтал пироги печь?

– Побойся Бога, Валерочка! – отвечала бабушка. – Ты за всю жизнь даже картошку отварить не смог, а тут пирожки! Довести меня захотел, хрыч старый? Признавайся!

– Зачем мне тебя доводить? – спрашивал дед. – Ты сама прекрасно справляешься. Газ, вон, выключи, если не готовишь.

– Без сопливых скользко, поговори мне тут! Токмо не заговаривайся! – Летел подготовленный ответ.

– Кто‑нибудь может купить мне таблетки от головы? Я так больше не могу! – перекрикивала дедов мама и картинно прислоняла руку ко лбу. – Я не вижу ни капли сочувствия в этом доме!

– Ещё бы ты видела! Накурено так, что собственных пальцев не разглядишь! Брысь отсюда все! Задолбали. За Светочкой присмотрите, если нечем заняться! – строила всех бабушка.

Характер у неё боевой. Ещё бы: войну пройти и всю жизнь прожить с дедом. Один из пунктов закалил её так, что мама не балуй.

– Что тут у вас случилось? Дед, ты зачем пришёл на кухню? Шесть утра, мне на работу через час вставать. У вас совесть есть? – высказала всё накипевшее разом.

В детской комнате заплакала Светочка.

Мне всегда казалось, что жизнь после смерти дочери разделилась на до и после. Друзья успокаивали всю первую неделю, потом отвалились сами собой. Коллеги на работе и вовсе решили сделать вид, что ничего не произошло.

– Несчастная, – слышались перешёптывания за спиной.

– Сколько же на её долю выпало! – не унимались тётки из бухгалтерии.

Работа спасала, но частично. Хотелось отмотать плёнку на ту самую ночь, когда я впервые решилась пойти на кладбище после полуночи. Раньше я заглядывала туда пару раз в неделю, но в какой‑то момент заметила, что прихожу на могилку к дочери чуть ли не каждый день.

Делала всё, как учили в церкви. «Молись», – говорили мне, и я молилась. Просила вернуть мне дочку.

– Заберите что угодно, только верните маленькую. Не виновата она. Мы с Васей виноваты, нас наказывай, – просила я, стоя на коленях возле гранитного камня.

Холод цеплялся за запястья. Фотографии на чужих могилах выглядели мрачно. Люди со снимков смотрели на меня с крайним осуждением.

– Сами попробуйте выжить после такого! – кричала я, глядя им прямо в лицо.

Мертвецы не отвечали. Да и что они могли сказать? Оградка вокруг могилки дочери стала моей клеткой. Меня заперли обстоятельства и желание быть как можно ближе к ней.

– Забери, забери что хочешь! – продолжала просить я неизвестно кого.

Через несколько недель неизвестно кто сдался и забрал. Забрал самое дорогое.

Деды забыли закрыть на кухне газ и угорели в собственной квартире. Двое похорон за один день. Мне казалось, что неизвестно кто понял меня не так. Забрал всё, но взамен дать забыл.

Теперь я приходила на кладбище и ругалась с неизвестным. Плакала, просила вернуть не только дочь, но и дедушку с бабушкой.

Следующей ушла мама. Невидимый контракт работал и забирал. Она умерла во сне. Не мучилась, не кричала. Я похоронила её в самом нарядном платье и чёрной шляпке.

Через месяц пришло спокойствие и смирение. Я перестала ходить и просить. Сделала вид, что ничего не произошло. Брак рушился на глазах. Муж ходил мрачнее тучи. Мы не разговаривали. Он не спрашивал, как я справляюсь. Злость и отчаяние гуляли в грудной клетке и просились выйти.

Они вышли душераздирающим криком поздно вечером.

Я долго гуляла по городу и не понимала, почему жизнь устроена именно так, а не иначе. Пыталась найти ответы, но не находила. В школе нас не учат терять близких. Нам не разрешают на каждом углу кричать о своей боли даже когда ей становится слишком тесно.

В квартире не горел свет. Наверное, Вася лёг пораньше. В последнее время он часто спал днём или всю ночь смотрел в окно. Странное поведение мужа меня не заботило. Выносить жизнь – это всё, чем я кропотливо занималась изо дня в день.

Увидев Васю в петле собственного ремня, я разрешила себе выпустить отчаяние на волю. Кричать. Бить руками стены. Ругаться матом и проклинать весь белый свет.

Не мудрено, что я потеряла сознание. Проснулась перепуганная до смерти. Подумала: справедливо, если меня забрали вместе с ним.

Первой в комнату зашла бабушка. С веником, как ни в чем не бывало.

– Ничему тебя мать толком не научила. Живёте как в бомжатнике, – ворчала она и кропотливо выметала мусор из всех углов.

На трясущихся ногах я обошла всю квартиру. Дед курил и спорил с телевизором. Расставил фишки на доске и ждал, пока я сыграю с ним партейку в нарды. Мама ходила по коридору и жаловалась на боль в голове.

Когда из детской выбежала Светочка и пронеслась в своей жёлтой маечке по коридору, я вскрикнула.

– Психушка, вызывайте доктора, – попросила тихонечко.

Со временем я привыкла к такому соседству. Гложило меня одно: молчание Васи. Мне хотелось поговорить, обсудить, попросить прощения. Но как я могла, если он не шёл на контакт?

– Почему ты молчишь? Почему ты, блин, молчишь? – спрашивала я, как только Вася появлялся дома.

– Ма, у папы в губах ниточки, – объясняла Светочка. – Трудно разговаривать с зашитым ротиком.

Перечитав кучу статей в Интернете, я поняла причину молчания Васи. Разговаривать могут лишь те, кто умерли своей смертью. Он наложил на себя руки, и теперь вынужден жить на том свете в полнейшем молчании.

Продолжаться так больше не могло. Жить с мертвяками – не лучшая затея. Я взяла на работе отпуск, собрала вещи и уехала из дома. Уехала подальше, ходила в церковь, читала молитвы. Мне казалось, что это сработает. Вызвать священника, отмолить дом, начать жизнь с чистого листа.

Из отпуска возвращалась помолодевшая и отдохнувшая.

– Ма! Ты приехала! – встретила меня радостная Светочка в коридоре.

– Да неужели! У меня сигареты скончались, – отозвался дед из своего кресла.

– А у меня продукты! – поддержала бабушка. – У матери голова раскалывается, сходи в аптеку. Мы тут чуть с ума не сошли, пока ты шлялась. Васька всю неделю проплакал. Токмо я тебе ничегошеньки не говорила.

– Бабуль, я больше не хочу так, – призналась без лишних прелюдий.

– А кто хочет, Аля? Думаешь, я хочу сутками у плиты стоять? Думаешь, деду эти передачи нравится смотреть? А на мамку свою глянь, на ней же лица нет, – принялась объяснять бабушка. – Токмо чужие родственнички не нужны никому.

– Что же мне теперь делать? – спросила я и посмотрела на бабулю с нескрываемым ужасом.

– Хочешь побегать козочкой, бегай, – разрешила бабушка. – Желания свои обдумывай. На могилки к нам приходи не чаще раза в месяц. Маме приноси стопку, наливай не больше половины. Знаем мы, почему голова у неё болит. Деду сигарет. Мне яблоко. Светочке бумагу – слишком уж она самолётики пристрастилась делать. Ваське своему ничего не приноси, слабак он у тебя. Всё поняла?

Я кивнула.

– Всё, дед, давай, пошли, – скомандовала бабушка.

Родственники один за другим выходили из дома, а я никак не могла поверить, что это происходит со мной. Никто не сказал мне ни слова, только Светочка подбежала, обняла и шмыгнула носом. Холод пробил от затылка до самых пяток.

Дверь захлопнулась, оставив дымную завесу и запах сигарет.

Кролики

Самое страшное происходило со мной, пока я спал. Во сне я видел своих родных, друзей и звал своего пса Джека. Близкие обнимали меня и говорили, что скучают, вот только пёс никак не приходил. Я просыпался в холодном поту, потому что меня нельзя обнимать. Обнять здорового человека, да что там человека, любой здоровый организм, значило подписать ему смертельный приговор. Да, я болен, и мой приговор уже подписан.

* * *

Это случилось прошлым летом, когда я поехал добровольцем в командировку. Одна малознакомая фирма предложила хорошие деньги за перевозку продуктов. Я подумал: «Всего‑то?», и, не читая, подписал договор. Бумаги мы раньше не подписывали, устной договорённости всегда хватало, а деньги стабильно поступали на карту. Здесь же оплату обещали наличными и сразу, что немного удивило.

«Джека возьму с собой», – твёрдо решил я. Собаки долго не живут, поэтому все перешли на роботов-помощников. Но мне очень хотелось оставить характер и разум моего Джека, пришлось заказать ему корпус, съёмные конечности, усилители слуха и биоглаза, всего по мелочи.

–Ты продлишь ему жизнь максимум на пять лет, а когда начнут гнить живые клетки – придётся усыпить, – сказал Никита и сплюнул на пол гаража.

–Пусть на пять, зато настоящий, – не сдавался я.

–Любишь ты полумеры, Шпала. – Никита махнул рукой и развалился на диване.

Надо выбросить этот грязный диван, только место занимает.

Шпалой меня звали из-за роста, но вы уже поняли. Никиту я слушать не стал, Джеку тем временем шёл четвёртый робогод. В длительные поездки старался его не таскать, но тут душа попросила.

Грузовик мне выдали гружёный и пояснили, что разгружать его по приезду не надо. Путь предстоял неблизкий, дорога местами непроходимая и даже заброшенная, о чём меня сразу предупредили. В салоне я нашёл свёртки полиэтилена, коробку одноразовых перчаток и противогаз. Я тогда подумал: «Куда мог ездить предыдущий водитель с таким снаряжением?», ухмыльнулся ещё.

–Ты же внимательно прочитал договор? – спросил меня Никита.

В гараже гулял сквозняк, но в тёплых носках делалось сносно. Диван стоял на прежнем месте, за столько лет руки до него так и не дошли. Любимое место Никитоса.

–Конечно, – ответил я.

В этот момент нужно было открыть договор и действительно его прочитать, но я не стал. Ни один червячок сомнения не заполз в мою голову, интуиция молчала, я накидывал про себя плейлист из любимых песен в дорогу.

–Мне предлагали скататься, деньги хорошие, не спорю, но риск большой… – сказал Никита.

–Вся наша жизнь – уже большой риск, – отшутился я, хлопнул дверью грузовика и пошёл пить чай.

Мне всегда казалось, что люди отказываются от работы только из-за собственной лени. Кому хоть раз помешали лишние деньги? Мне ни разу. Сейчас вернусь и куплю телевизор новенький и ремонт сделаю в кухне, долги раздам. Хотя, на кухню не хватит, ещё придётся накопить. Пару суток в пути – это разве риск? И неделю с напарником бывало ездили.

Я проверил грузовик, колёса, купил пару бутылок энергетика и чипсы в дорогу, сел в кабину и перекрестился. Всегда с напарником перед дальней дорогой так делали, примета хорошая. Повернул ключ в замке зажигания, но грузовик не завёлся. Ну и дела, перед самым выездом!

Долго я вокруг него ходил, круги наяривал, пока не решил, что ехать мне сегодня не стоит.

–Не поеду, ты же этого хотел?! – обратился я к грузовику.

Но на всякий случай ещё раз запрыгнул в кабину и попробовал завести. И что вы думаете? Получилось! Вот же поганец, не хотел пускать меня.

–Джек, поехали! – Моему счастью не было предела.

* * *

В дороге ничего страшного не произошло, ночью даже поспал несколько часов. А что? По поводу срочности доставки ничего не говорили.

Следующим вечером я уже был на месте. Посреди густого леса я почти наткнулся на шлагбаум, пришлось резко дать по тормозам. Возле КПП проскользнула тень, я решил напугать охранника и быстро нацепил на голову противогаз, вот смеху‑то будет!

Сложно выразить моё удивление, когда я опустил стекло и увидел человека в таком же противогазе, он записал номер машины в тетрадь и открыл шлагбаум. Ну и шуточки у них тут!

До деревни я проехал ещё пару километров, там меня встретила девушка с ребёнком на руках. Ребёнок истошно плакал, я вышел из кабины.

–У вас же там еда? – Девушка качала младенца и пыталась засунуть соску ему в рот. Не тут‑то было.

–Не знаю, сейчас проверим. – Задняя дверь грузовика никак не поддавалась.

Выскочил Джек, всю дорогу он дрых без задних ног, я уж подумал, что последняя наша поездка. Женщина опасливо отшатнулась.

–Не бойтесь, он не кусается! – крикнул я, переступая через завалы.

Коробки, ещё коробки. Неподписанные, плотно составлены одна на другую, как в тетрисе. Не зря у меня в кармане всегда лежит складной нож. Вообще, каждый уважающий себя дальнобойщик должен иметь при себе четыре вещи: нож, стопку, туалетную бумагу и презервативы. Этому меня никто не учил, чистый опыт.

Коробки действительно оказались доверху набиты едой: в основном консервы, крупы и фрукты. Детское питание тоже нашлось, но немного.

–Подержите ребёнка, я сейчас открою. – Девушка всучила мне свёрток, сняла капюшон и наклонилась к коробке. В свете тусклых фонарей машины я смог разглядеть её жидкие грязные волосы и уставшие глаза с мешками от недосыпа.

–Может быть, вам помочь? – Я уже готовил следующий вопрос, чтобы узнать, почему они живут в такой глуши, но девушка меня опередила.

–Вы же из наших? Покачайте его, я почти закончила.

Ребёнок кричал не от голода. Его будто жалил невидимый шмель. Крики разносились накатами, я продолжал качать малыша, но безуспешно. Через покрывало чувствовался холод, будто не человек там вовсе, а кусок металла.

–Из кого из ваших?

Я представил, что люди живут так далеко от цивилизации, потому что проводят опыты. Строят лаборатории, ходят в халатах, а потом придумывают лекарства, спасающие от всяких болезней. Бред какой!

–Без перчаток и костюма, значит, не боитесь заболеть. – Девушка забрала ребёнка и попыталась снова засунуть соску в маленький кричащий ротик.

Я посмотрел на её руки и, признаться, никогда не видел столько морщин. Наверное, просто свет тусклый.

–Эпидемия гриппа? Да я не особо цепляю заразу, не переживайте. – Как только я попытался свести всё к шутке, девушка всполошилась, выпучила глаза и пустилась бежать. Коробка с едой так и осталась открытой.

–Джек! – позвал я. Вокруг ни души.

* * *

Я решил не искать никого по темноте, да и после дороги не очень хотелось разгружать машину, плотно набитую коробками. Конечно, мне несколько раз повторили, что разгрузка в договор не входит, но что я белоручка что ли? Завтра утром и разгружу, куда скажут. Успокоив себя этими мыслями, я лёг спать в кабине, за два дня ставшей мне временным домом.

На рассвете я услышал, да что там услышал, почувствовал, как мою дверь выламывают.

–Джек? – просипел я.

Только открыл глаза, сильная боль пронзила поясницу, я не придал ей значения. Кабина грузовика – это вам не двуспальная кровать с ортопедическим матрасом. А с моим‑то ростом!

За окном два человека в резиновых костюмах и противогазах пытались открыть дверь грузовика, ещё двое перетаскивали коробки.

–Давайте подъеду, куда надо, только пальцем покажите. – Я старался сохранять улыбку на лице, но чувствовал себя крайне паршиво. Как-никак продуло дорогой: это всё моя любовь к открытым окнам.

–Почему вы находитесь без специальной одежды? – Раздался металлический голос из противогаза.

Не думал, что в этих штуках возможно разговаривать. Я вспомнил тот противогаз, который оставил в грузовике предыдущий перевозчик. А если в воздухе опасные яды? Вряд ли, девушка с ребёнком не имели средств защиты, значит, и мне ничего не угрожает.

–Да я уже в принципе уезжаю, не переживайте. – Что бы у них тут не происходило, меня это не касалось. Хотелось добраться до нормальной еды и кровати, а то, кажись, голова тяжелела и кружилась.

Я держался за дверь машины, чтобы сохранить равновесие. Поясницу прожигало болью, я невольно хватался за спину и пытался поднять кофту для того, чтобы проверить, что же там такое, но не успел. Я вообще ничего не успел сделать, судя по всему, потому что потерял сознание.

* * *

С тех пор я так и не добрался до большой кровати и вкусной еды. Я не добрался до родных и друзей, и больше никогда не доберусь.

Конечно же, люди носили защитную одежду не просто так. Не просто так в кабине лежали полиэтилен, перчатки и противогаз, да и девушка с ребёнком убежала не просто так.

Вирус, которым болеют люди в этом месте, смертельно опасен. Учёные успели остановить ещё не начавшуюся эпидемию, и по сей день находятся здесь. Каждый день они пытаются придумать лекарство. Хоть насчёт экспериментов я угадал!

Проще ведь уничтожить всех заражённых, стереть нас с лица Земли и забыть как страшный сон. Но где гарантия, что внезапная вспышка этого же вируса не уничтожит всех остальных?

Мы тут как кролики для тестирования препаратов, наши дни сочтены.

Чем же так опасна наша болезнь? Затруднённое дыхание, носовые кровотечения, выпадение волос, нарушение мимики и многое-многое другое. Но отвратительнее всего – симптомы могут появиться либо мгновенно, либо через шесть-семь лет.

Не стоит упоминать, что заболевание проникает в здоровый организм через любой физический контакт? Будь то пожатие руки или поцелуй в щёку. Дети рождаются сразу заражённые, но отличие лишь в том, что они не умеют терпеть боль молча. Ребёнок, которого я держал на руках несколько минут, весь покрыт сыпью, в темноте такую не разглядишь. Но при свете дня я её разглядел.

И тут же понял, кто такие свои. Свои – заражённые. Все остальные существуют, но только в другом мире.

Эксперименты с вакцинами официально не одобрены, поэтому связь с внешним миром запрещена. Думаю, это всё ненадолго, люди легко подхватывают заразу и через костюмы, и через противогазы. Скоро весь состав учёных отойдёт, а остальные просто дотянут своё время.

Машина с продуктами приезжала раз в две недели, водитель никогда не выходил на улицу, максимум опускал окно, а после заклеивал его плёнкой (но как по мне, это бесполезно). Через некоторое время поставки продуктов и медикаментов сократили до одного раза в месяц.

Меня никак не оставлял вопрос: если бы я не остался ночевать и вернулся в город, то что? Я достал договор: он лежал в моей сумке с того самого дня. Пункты, звёздочки, подписи. Согласие на обсервацию и сдачу анализов после поездки – подпись. Согласие использовать защитную одежду – подпись, подтверждение, что перевозчик берёт на себя ответственность за риски заболевания – снова моя подпись. Перевозчик при заболевании обязуется остаться на месте прибытия – подписано.

Ремонт, сами понимаете, я так и не сделал. И телевизор не купил. Третий день мне ставили вакцину, от неё возникало ощущение, будто доживаю свои последние дни. Краем уха слышал, что наше сознание переместят в роботов, там мы доживём жизнь, словно роботизированные животные. Как доживал её Джек.

–Джек? – позвал я.

Он не подходил с того самого дня.

* * *

В своём сне я вижу людей на улице, я иду мимо них и каждого касаюсь рукой. Мне больше не страшно, в том мире, куда я направляюсь, нет болезней. По крайней мере, я на это надеюсь. Я больше не просыпаюсь в холодном поту, а значит вакцина провальная.

А ещё это значит, что на одного кролика стало меньше.

Фингель фирсон

—Я выходила замуж совсем за другого человека! – сквозь слёзы крикнула Катя.

Ей никто не ответил. Тишина била больнее, чем самые обидные слова. Лучше бы дурой назвал. Психопаткой. Истеричкой. Любаню, вон, её новый мужик змеюкой обзывает. Катя поймала себя на мысли, что завидует своей подруге. И не просто завидует, а мечтает о таком же грандиозном скандале как у всех нормальных людей. Дожили.

–Либо ты идёшь к психологу, либо мы расстаёмся! – Катя решила поставить жирную точку.

Она прекрасно знала, что Рома не верит в психологов, коучей и прочих шарлатанов. Шарлатанами он называл всех, кто занимался невидимой работой.

–Вот я стол сделал, его можно потрогать. А психолог что? Языком поворочал час и денежки забрал? – задавал очевидный вопрос Рома и тут же сам на него отвечал.

–То есть ты считаешь, что у нас всё нормально? – наседала Катя.

–Конечно. Если тебе эмоции нужны, иди с парашютом прыгни, а я не вижу смысла ругаться, – мужчина посмотрел сквозь Катю и включил телевизор.

–Может, ты и жить со мной не видишь смысла? – завелась девушка и попыталась заслонить собой огромный экран.

Рома не ответил. Как только Катя повышала голос, её муж уходил в себя. Более того, он не реагировал на её слёзы, угрозы, просьбы и любые другие попытки взаимодействия. Холодный бесчувственный робот. Провокации и манипуляции не работали.

Катя не просто так прибегала к низшим мерам: её муж не слышал просьбы.

–Обними меня, – просила девушка, но Ромин максимум – приобнять за плечи.

Хотелось поцелуев, чересчур горячих и даже непристойных. Катино тело просило любви и ласки, но рядом лежала ледяная глыба. Не растопить, не расколоть.

Перед сном девушка ждала разрешения конфликта и страстного примирения как в её любимых сериалах. Рома даже не удосужился пожелать «спокойной ночи», повернулся спиной и уснул. Как можно продолжать жить в таких условиях?

Да, у Ромы хорошая работа, квартира, машина – всё то, чего не было у Катиного отца. Но где чувства? Катя вспоминала, какие любовные письма писал её отец матери. Ласковые прозвища, признания в любви, эмоции – то, чего не хватало в отношениях с Ромой. Да, родители жили бедно, но ведь любили друг друга! Катя плохо помнила отца, его не стало, когда она пошла в четвёртый класс.

–Пропал без вести. Мой бедный Федя… – объясняла мама и доставала огромную коробку из-под обуви, полностью набитую письмами.

Фёдор не скупился на слова, которые выводил каллиграфическим почерком. Буковка к буковке, сточка к строчке.

Письма читались вслух, слёзы текли ручьём: плакала и мама и Катя. Замену отцу найти не получилось, мужчины в доме менялись регулярно, мать всё чаще доставала с полки бутылку «для праздника». Именно тогда значение праздника в Катиной голове исказилось. Папа больше не приходил летом в растянутых трениках с полевыми цветами, не пел серенады под балконом. Пропал без вести.

Очередная слезинка скатилась по щеке уже взрослой девушки и Катя, наконец, погрузилась в беспокойный сон.

На следующее утро она демонстративно достала с верхней полки огромный оранжевый чемодан. Терпению пришёл конец. Ещё и Любаня с утра пораньше позвонила и рассказала, как после очередной ссоры её Кукусик купил путёвки в Турцию. Они даже клички дебильные друг другу придумали! Это не лезло уже ни в какие ворота.

–Я ухожу! – спокойно заявила Катя, нервно одёргивая слишком короткую футболку.

Она уже представила, как Рома будет кусать локти. Длинноногая, стройная, яркая – где он такую ещё найдёт? Его типаж «забитого айтишника» вряд ли привлечёт крупную рыбу.

–Сегодня иду к психологу, – безучастно ответил Рома, накинул ветровку и вышел из дома.

Сборы вещей пришлось отложить. Переезд отменялся. Катя достала тканевую маску для лица, нанесла крем на руки и потерла ладошки. Победила. Вот сейчас психолог поможет проработать все его травмы, расскажет, какой должна быть идеальная семья.

Рома вернулся ближе к вечеру и с порога заявил:

–Я теперь хожу к психологу, а ты устраиваешься на работу. Я обо всём договорился.

Мужчина протянул тёмно-зелёную визитку с надписью «Красота в дом». Катя не успела возмутиться, как её муж завалился на кровать и уснул. Вот и поговорили. Сначала она хотела его разбудить и укатить скандал, но смысл? Да и сама давно искала работу, но всё никак не подворачивалась вакансия мечты. А Рома что? К психологу сходил, визитку принёс, о чём ругаться?

Девушка так расчувствовалась, что не смогла сдержать эмоций. Легла рядом и крепко обняла мужа. Он повернулся и обнял в ответ.

–Мой хороший, – прошептала девушка и улыбнулась.

–Фиии… – послышалось в ответ.

–Что? – переспросила Катя.

–Фиии, – повторил Рома с закрытыми глазами.

Голос тонкий и мерзкий. Даже холодок по спине пробежал.

–Ты совсем, что ли? – не выдержала Катя и оттолкнула мужа.

Его глаза распахнулись, на лице появилась ухмылка. Лицо Ромино, а эмоции чужие. Девушка вскрикнула и выскочила из кровати.

–Катюнь, ты чего? – как ни в чём не бывало спросил муж. – Иди ко мне, я соскучился.

Он соскучился? Катя не могла поверить. Близости у них не было уже давно. Казалось, за пять лет совместной жизни они оба превратились в неинтересных друг другу соседей по квартире. Катя периодически не выдерживала и пыталась разжечь чувства привычным способом – поскандалить. Но в ответ игнор и тишина. Рома никогда не ругался. И ладно бы не ругался, он вообще не проявлял чувств. Девушка сходила с ума в одиночестве, озлобилась и не знала, как спровоцировать разрыв. А тут «соскучился».

Неприятный голос тут же забылся, девушка буквально накинулась на своего мужа. Ей казалось, что все прикосновения немного чужие: Ромины руки никогда так страстно не сжимали. Губы не целовали с такой напористостью. Никогда он ещё не брал её так грубо и с таким наслаждением.

–Кто тебя подменил? – спросила Катя, когда смогла немного перевести дух.

–Фиии… – снова вырвалось из Роминого рта.

Мужчина немного задрал подбородок, а грудь раздулась от наполнившего её воздуха. Взгляд дикий, зрачки‑точечки, казалось, смотрели прямо в душу.

–Перестань, не пугай меня, – попросила Катя нахмурившись.

–Фииингель, – прошипел муж и протянул руку как при знакомстве.

–Аааа, это игра такая? Новый имидж и голос? Психолог посоветовал? – засмеялась девушка и пожала руку. – Это твоё новое имя? Повтори ещё раз, а то я не запомнила?

–Фииингель Фирсоон, – тонким хрипящим голосом проговорил муж.

Девушке не хотелось разбираться в подробностях. Если мужу для страсти нужна игра, пусть будет игра. Чего только раньше не сказал? А противный голос вполне можно пережить – всё лучше, чем тишина.

Утром Рома встал пораньше и приготовил завтрак. Принёс кофе в постель и даже купил огромный букет цветов.

–Фингель? – шутя спросила Катя.

–Даа, – прошипел Рома и страстно поцеловал девушку.

Всё утро они провели в постели не отрываясь друг от друга. Такого с ними не случалось даже в первые месяцы отношений. Катя чувствовала себя на седьмом небе от счастья. Решила даже с Любаней не делиться, чтобы не сглазить. Пока что.

Через неделю девушка вышла на работу в салон цветов. Собирала букеты, общалась с покупателями, приходила домой немного уставшая, но довольная. Сменщица Зоя быстро объяснила основные правила составления букетов и несколько тонкостей цветочного дела.

–У нас на некоторых сортах нет ценников, – объясняла полная женщина с короткой черной стрижкой.

–Я сделаю, без проблем, – с полной готовностью ответила Катя.

–Да ты погоди. Не надо ничего делать, – слишком уж грубо прервала толстушка. – Тут мужик один ходит в сером пальто и капюшоне, туфли начищены так, что в них мебель отражается! Короче, ты сразу его узнаешь. Ему можешь смело по двойной продавать, у него деньжищ немерено, сразу видно.

–То есть ты предлагаешь обманывать покупателей? – нахмурилась Катя и огляделась по сторонам, будто их могли подслушивать.

–Ага, и наличкой обязательно проси, скажи, терминал не работает, – как ни в чем не бывало продолжала инструктировать женщина.

–А если я откажусь? – возмутилась Катя и приподнялась со стула в знак протеста.

–Девочка, ты тут новенькая, поэтому слушай старших. Если решила накозлить и прибыли меня лишить, то не на ту напала. Нажалуюсь на тебя управляющему, будешь дальше на диване сидеть, знаю я твою историю, – с полной уверенностью скандалила Зоя.

С такими спорить бесполезно, именно поэтому Катя оставила своё мнение при себе.

Зоя ещё раз уточнила, какие цветы нужно продавать по двойной стоимости, перечислила постоянных клиентов и, едва не уронив большой цветочный горшок, вышла из магазина.

Катя не собиралась обманывать тех, кто обращается в фирму. Тем более с мужчиной в сверкающих туфлях столкнуться не пришлось. Домой девушка летела, словно на крыльях, она знала, что теперь у их семьи есть шанс. Проблемы со сменщицей казались сущими пустяками в сравнении с тем, что теперь девушку любили, как она этого хотела.

Иногда Рома разговаривал своим голосом и казался по-прежнему холодным. Но следовало позвать Фингеля Фирсона, исполнялись все Катины мечты. Самые смелые эксперименты и путешествия в мир удовольствий – хоть каждый день.

Всё, о чём она просила Фингеля, тут же воплощалось в жизнь. Давай поедем на набережную? Сходим в кино? А можно моя мама приедет на выходных?

–Тебе всёёё можно, – шипел Рома, и глаза его недобро блестели.

Катя чувствовала себя героиней фильма. Чем чаще она звала Фингеля, тем увереннее он ощущал себя рядом с ней. Объятия становились всё крепче, поцелуи жарче.

–Мне больно, – сказала Катя и остановила Рому. – Не перегибай, Ром.

–Потерпиии, – прошипел муж и больно укусил девушку за шею.

Катя взвизгнула и высвободилась из крепких объятий. Она тут же подошла к зеркалу и увидела, как по бледной коже расползается красное пятно.

–Ты нормальный? Мне завтра с людьми работать! – принялась отчитывать девушка своего мужа.

Рома молчал. Вернулись к тому, от чего ушли. Катя легла спать в расстроенных чувствах.

Утром снова вкусный завтрак, кофе и цветы – всё как в сказке. Сердце девушки быстро оттаяло. А модный шарф только украсил яркий образ.

–Ты чего укуталась, замерзла, что ли? – засмеялась Зоя.

Она периодически заходила проверить количество цветов в магазине и температуру в холодильнике.

– Мужичок в пальто не заходил? – хитро спросила сменщица и заправила пряди волос за уши.

При этом её лицо только больше округлилось и приняло форму футбольного мячика.

–Так и хочется пнуть по физиономии, – как‑то сказал Рома в пятницу вечером, когда забирал Катю с работы.

–Что? – Катя не поверила своим ушам. – Ты совсем с ума сошёл такое говорить?

–Ты о чём? – удивился муж. – Не начинай, пожалуйста. Мы же взрослые люди.

Следующее утро началось ужасно, девушка ходила сама не своя. Грубость, сказанная мужем, с каждым часом казалась не такой уж существенной. Тем более Зоя – не самая дружелюбная дама. К вечеру Катя убедила сама себя, что лицо женщины вполне заслужило комментарий от Ромы.

–Прости, что накричала вчера, – Катя поцеловала мужа в щёку. – Мой любимый, Фингель Фирсон.

Рома тут же оживился. Кажется, новая игра затягивала обоих. За месяц новая роль мужа сделала их в разы ближе. Новая мимика, новые жесты, позы…

Муж притянул Катю к себе и сжал так, что девушка не смогла дышать. Попытки вырваться не дали результатов – руки любимого держали мёртвой хваткой. Язык, зубы, укусы, боль, темнота в глазах, тихий шёпот мерзкого, но успевшего стать родным голоса.

Падать в пустоту страшно, ещё страшнее, когда абсолютно не за что ухватиться.

Катя очнулась. Лицо болело, руки нащупывали влажные бинты.

Железные кровати, светло-голубые стены, запах спирта. Больница.

–Ну тебя и угораздило выйти за психопата, – хохотнула соседка по палате.

Худощавая женщина в цветастом халате лежала на боку. Одна рука в гипсе, вторая беспрестанно теребила тоненькую рыжую косичку.

–Что? – еле выдавила из себя Катя.

–Чуть не сожрал тебя твой суженый. И давно у вас такие игрища? – продолжала забавляться соседка. – Повезло ещё, что вовремя очухался, сам вызвал скорую. Ты знала, что он у тебя припадочный?

Катя не ответила. Она не понимала, что произошло. Пришлось составлять воспоминания по кусочкам. Кухня, объятия мужа, голос Фингеля. Чертов Фингель Фирсон. Доигрались.

Доктор зашёл только ближе к вечеру. Объяснил, что обезболивающее и успокоительное отпустят только к утру. А вот Катиного мужа задержали и к утру вряд ли отпустят. Он напал на неё и оставил несколько укусов на лице, несколько на шее и животе. Тело действительно болело, но Катя грешила на старые синяки и царапины от предыдущих игр с мужем.

–Мы связались с его психотерапевтом, – продолжил доктор. – Кажется, он начал терапию совсем недавно. Проработка травм детства вызвала рецидив. Если бы не обратился к специалисту, жил бы себе спокойно. Вторая личность редко выходит наружу, тут, видимо, хороший гипнолог попался.

Кате казалось, что она сошла с ума. А всё происходящее вокруг – лишь страшный сон. Соседка по палате навострила уши и с нескрываемым любопытством слушала врача. Получается, она сама виновата в том, что Фингель проявился?

–Вы разговаривали со вторым «я» своего мужа? – спросил доктор и открыл большой чёрный блокнот.

–Да, мне нравилось с ним разговаривать, понимаете, он совсем другой, заботливый, настоящий… – перечисляла Катя.

–Значит, разговаривали, ага. – Доктор сделал пометку в блокноте. – Он назывался другим именем? Может быть прозвищем? – спросил он и внимательно посмотрел Кате в глаза.

–Нет, точно нет, – почему‑то соврала Катя.

Ей не хотелось говорить об этом. Тело ныло от многочисленных укусов, обезболивающее с каждым часом действовало всё меньше. Доктор не выглядел доброжелателем, Катя пожалела о том, что рассказала ему хоть какую‑то информацию.

–Да ладно, не парься, мой бывший как‑то раз спустил меня с лестницы: два перелома и сотрясение мозга, – попыталась успокоить соседка.

Да уж. Ещё и с компанией «подфартило». Попытки найти сотовый телефон не дали результата. Укусы на лице болели, ужас забрался под рёбра и мешал дышать.

–Разведёшься с ним? – бесцеремонно вмешалась соседка в мысли Кати.

–Что? – переспросила девушка и удивлённо подняла брови.

–Терпила, значит, понятно. Я тоже терпела. Пока он мои красивые ножки кислотой не облил. А всё из-за этой дурацкой мини-юбки, – продолжала изливать душу соседка.

В доказательство своих слов она задрала цветастый халат и продемонстрировала безобразные шрамы на бледной коже.

–А вот это он об меня сигарету потушил, – соседка ткнула пальцем чуть выше коленки. – А здесь поджёг мои волосы свечой во время свадебного путешествия. – Женщина, кряхтя, повернулась и собрала одной рукой волосы в хвост.

На шее виднелись уродливые рубцы и последствия ожогов.

–Зачем вы мне это показываете? – не выдержала Катя.

–Чтобы ты одумалась, дурёха! – ещё более поучительным тоном добавила соседка.

–А сейчас‑то что с вами случилось? – девушка перевела взгляд на руку в гипсе, чтобы сменить тему.

–Ой, это меня мой новый приласкал. Ревнивец тот ещё! – женщина растеклась в улыбке и обнажила желтоватые зубы. Вместо верхнего резца зияла черная дыра.

Судя по всему, её не смущала сломанная рука и выбитый зуб. Кате меньше всего хотелось знать эту историю, поэтому девушка решила отвернуться к стене.

Синяки, раны и царапины ныли, тянули и кровоточили. Медсёстры делали уколы и приносили безвкусную еду. Часы тянулись целую вечность. Катя несколько раз пыталась узнать, как она может забрать сотовый и связаться с родственниками, – никто не знал.

–Можно воспользоваться стационарным телефоном? – спросила девушка у администратора и уже протянула руку к серой трубке.

–Он не работает, – остановил её мужчина с козлиной бородкой и ровно стриженными усами.

–Вы же только что разговаривали, я видела! – повысила голос Катя, но ей никто не ответил.

Будто дома оказалась. Неужели все мужчины одинаковые? Соседка сказала, что у неё нет телефона – муж разбил в порыве злости.

–Представляешь, подумал, что мне любовник пишет! Такой забавный, – радостно делилась женщина.

Да уж. Забавный. Катя настроилась обратиться за помощью к медсестрам. Ситуация походила на злой заговор.

–Ну, привет, больная, – послышался знакомый голос.

В палату ворвалась сменщица из цветочного магазина. В руках она держала огромный букет лилий.

–Ой, уберите скорее, они же вонючие, у меня аллергия! – тут же запричитала соседка по палате.

–Сама ты вонючая! – бесцеремонно ответила Зоя и всем видом показала, кто тут хозяйка.

Соседка по палате ещё несколько раз попыталась вставить свои едкие комментарии по поводу цветов и Зоиного парфюма, на что Катина сменщица тут же ответила:

–Раз такая королевна, сними отдельную палату и не делай людям мозг! Ну что, Катюнь, как тут тебя дела? Я тебя еле нашла. На работу не вышла, начальник не в курсе, пришлось ему выходить торговать, а я больницы села обзванивать, – делилась женщина и выкладывала из сумки фрукты.

–Зой, мне бы позвонить. Телефон дома остался, а меня сразу сюда привезли, – Катя не хотела рассказывать подробности про мужа.

Но рассказывать ничего не пришлось.

–Вся больница ржёт. Правда, что ли, Ромка тебя так? Вот придурок ненормальный. Понятно теперь, почему ты вечно мёрзнешь. Но ты не подумай, я тебя не осуждаю. У каждого свои скелеты в шкафу. – Женщина расхохоталась и поправила покрывало на Катиной кровати.

–Зой, я так рада тебя видеть! – Неожиданно для себя Катя расплакалась.

Внутри скопились страх и отчаяние. Хотелось уснуть и проснуться дома.

–Ну, не реви, не реви. У меня же новость для тебя! Мужичок в пальто таки заходил к тебе, – женщина хитро подмигнула.

–Не помню такого, – честно ответила Катя.

–Ой, да ладно, а чего бы он про тебя спрашивал? Номерок просил. На свиданку позвать хочет, зуб даю. – Зоя заправила волосы за уши, и Катя невольно вспомнила высказывание мужа про футбольный мяч. – Видишь, пока ревёшь, жизнь уже налаживается! Мы, кстати, немного поболтали и он, кстати, работает в больнице. А доктора нынче, знаешь, сколько зарабатывают?

Сменщица приходила каждый день, пока Катю не выписали. Девушка несколько раз звонила в полицию, но дежурный отвечал заученную фразу:

–У нас нет никакой информации по этому делу.

Дома стены давили, тишина нагоняла ужас. Каждую ночь Катя с криком просыпалась от страшных кошмаров. Во снах стены квартиры рушились, а медсестры держали руки и ноги Кати, не позволяя девушке выбраться из постели. Ей слышались шорохи и звуки открывающейся входной двери. Отвлекаться помогала только работа. Зоя будто специально попросила несколько выходных, чтобы съездить к родителям. Каждодневные смены не давали Кате уйти в себя и раствориться в горе целиком.

–Очень рад вас видеть!

Дверь цветочного магазина распахнулась до открытия магазина и заставила Катю вскрикнуть.

–Прости-простите, не хотел вас напугать! – Мужчина в пальто расплылся в приветливой улыбке. – Меня зовут Фингель.

–Что, простите? – ужаснулась Катя и отпрянула от прилавка. Девушка лихорадочно продумывала пути отступления.

–Я спросил, у вас есть фиалки? – проговорил мужчина. – Моя мама просто обожает фиалки, а сегодня у неё день рождения.

Катя выдохнула, но к прилавку не подошла. Подсознание вопило: «Беги!» И Катя побежала. Она выскочила из магазина через чёрный ход, не накинув свою куртку. Прохладный воздух обжигал кожу, но девушку это мало волновало. Катя добежала до квартиры, закрыла за собой дверь на оба замка и сразу же пошла в ванную.

Звук воды помогал успокоиться. «Посттравматический синдром» – крутилось в голове. Вполне возможно, что психика реагировала на каждое событие, отталкиваясь от пережитого накануне опыта. Именно так объясняла себе девушка всё произошедшее. Мужчина просто пришёл за цветами, а она выскочила как сумасшедшая. Начальник узнает, что магазин остался открытым и без присмотра – убьёт. Странно, а почему открытым? Катя точно помнила, что основная дверь оставалась всё утро закрытой. Да и табличка до девяти утра всегда повёрнута аналогичной надписью.

Девушка набрала полную ванну горячей воды и медленно в неё погрузилась. «Забыла как открыла ключом дверь и повернула табличку, это всё из-за моей рассеянности», – убеждала себя Катя. Она решила, что горячая вода быстро придаст сил, и, если повезёт, то она вернётся на работу раньше, чем её ограбят. А если начальник до сих пор не позвонил, значит, всё пока нормально.

Сердце больше не билось как сумасшедшее, тело расслаблялось под ароматной пеной. Катя закрыла глаза и к своему ужасу, всем телом ощутила, как крепко обнимал её муж. В тревожные моменты девушка вспоминала письма, которые отец писал матери. Кате казалось, что она знала их наизусть:

«Девочка моя, мы всегда будем вместе. Можешь на меня положиться: закрой глаза и почувствуй, как я тебя обнимаю. Я всегда рядом. Ты – это я. Я – это ты».

Закрыв глаза и прокручивая в мыслях каждую строчку, она не заметила, как заснула.

–Фиии… – послышалось сквозь звук стекающей воды.

Мама. Папа. Письма. Рома.

Катя точно помнила, как закручивала вентиль крана перед тем, как лечь в ванну. Как вошла в магазин цветов через чёрный ход и не открывала вторую дверь. Не разворачивала табличку стороной «открыто».

Девушка тут же открыла глаза. Над ней стоял мужчина из цветочного магазина. Пальто превратилось в медицинский халат, а приветливая улыбка бесследно исчезла с лица. Приторный запах цветов, казалось, заменил весь воздух. Катю затошнило.

–Всё в порядке, девочка моя. Вспоминайте, вы сами ко мне обратились. Проблемы с мужем, пропавший отец, стресс из-за новой работы.

–Кто вы? – спросила Катя, вцепившись в подлокотники крутящегося кресла.

Цветочный магазин. Касса. Серая телефонная трубка точно такая же как в больнице. Ни ванной комнаты, ни воды, ни единого намёка на квартиру девушки.

–Отвезите меня в больницу. Кажется, меня рано выписали, – торопливо попросила Катя и попыталась встать.

Мужчина в халате мягким движением руки усадил её обратно и спокойно сказал:

–Вы не лежали в больнице. Не переживайте, гипноз иногда вызывает подобный эффект.

–А как же Фингель? – спросила Катя и услышала, как её голос дрожит.

–Вы его выдумали, – ответил мужчина. – Посмотрите мне в глаза.

Он наклонился над перепуганной девушкой и очень знакомо ухмыльнулся.

Катя возвращалась домой как в тумане. Если она попала на приём к доктору, значит, весь этот ад разросся только у неё в голове. Тревога не отпускала. Кошмары на фоне стресса – убедительный диагноз, с ним даже спорить не хотелось. Если история последних дней ненастоящая, то всё скоро встанет на свои места.

Короткий вдох и длинный выдох. Катя остановилась, закрыла глаза и опустила голову. Кирпичики в подсознании находили своё место. Просто страшный сон. Кошмар. Неправда.

Девушка остановилась посреди улицы и рассмеялась. Пусть считают сумасшедшей, зато к ней вернулась спокойная жизнь. Катя шла по парку мимо магазинов, ярких витрин и манекенов. Решение дойти до больницы, в которой на самом деле она не лежала, пришло само собой. Вернуться домой нормальной – всё, чего ей хотелось. Обнять Рому, поблагодарить за всё, что у них есть, и больше никогда не собирать вещи.

–Я нормальная, – на всякий случай сама себе напомнила Катя и приосанилась в доказательство своих слов.

Вдоль забора навстречу девушке шла худощавая женщина, очень похожая на соседку по палате. «На соседку по палате из дурного сна», – проговорила Катя мысленную молитву, а кошмар оживал на глазах. «Спокойно», – уговаривала девушка сама себя. Она попыталась вспомнить имя соседки, но ничего не получилось. В голове ярким пятном мелькал только цветастый халат. Наверное, потому что воспалённый мозг не способен выдумывать имена. Сумасшедшая. Точно. Катя снова хохотнула и пошла навстречу женщине.

–Подруга, здорова! – крикнула женщина, когда Катя успела выдохнуть и пройти мимо.

Пришлось повернуться на голос.

–Твоего выпустили, что ли? По голове тебе надавал иль не признала? – Женщина откинула с плеча длинную рыжую косичку и подмигнула подбитым глазом.

–Привет, – пискнула Катя, не веря своим глазам.

–Чего так вылупилась, будто призрака увидела? – пошутила женщина, но Кате было не до шуток.

Пришлось ускорить шаг, чтобы скорее дойти до подъезда. На улице слишком быстро стемнело, зажглись фонари. Катя села на лавочку во дворе, чтобы собраться с мыслями. В голову лезли догадки: одна страшнее другой. Девушка подняла голову и увидела, что в их с Ромой кухонном окне горит свет.

–Этого не может быть! – Катя моргнула несколько раз, но свет никуда не исчез.

В окне появился тёмный силуэт и поправил занавеску. Катя каждый день видела, как Рома точно таким же жестом поправляет занавеску на кухне. В голову лезли варианты развития событий, но ни один из них не радовал. Мурашки затеяли игру в догонялки на Катиной спине. От внезапной вибрации мобильного телефона девушка вздрогнула.

Звонил муж.

Два голубя в морозилке

Не люблю подвалы. Сырость, затхлый воздух и ещё (не дай Бог!) крыса какая пронесётся по ногам. А наших крыс сыром не корми – дай по человеческим ногам побегать. Ах да, вы же не знаете: крысы у нас не такие, как были раньше: теперь они забирают у людей болячки, плохое настроение и прочую тьму, а потом разносят по углам.

Иногда по углам, иногда передают людям. Посредники, которых мы заслужили. Чем заслужили? А об этом вам в подробностях расскажет наша соседка баб Люба из соседнего подъезда.

–Мусора накидали, ни пройти ни проехать! – вопит старуха с самого утра. – Ни стыда ни совести, крыс размером с собак развели, и всё мало!

На баб Любу внимания никто не обращает. Да и обращать особо некому: все сидят по квартирам, только я традиционно выхожу на утреннюю охоту. Затянув потуже резинку комбинезона на впалом животе, приветственно киваю баб Любе и тороплюсь в преисподнюю.

Преисподней мы называем место, где скопище крыс настолько огромно, что предугадать, вернёшься оттуда живым или больным – невозможно. Если вообще вернёшься.

Никогда не знаешь, чем кончится встреча с крысой – заберёт она у тебя недавнюю гематому, слабое зрение или что похлеще – притащит рак желудка или ожог лица. Не смотрите на меня, я не просто так обмолвился про ожоги. Моя последняя встреча с небольшой замызганной крыской кончилась ожогами всего тела, в том числе и лица. Хватило одного соприкосновения с хвостиком-верёвочкой. Где она нашла эту дрянь – пойди, разберись. Но назад уже не вернёшь. Теперь наши недуги гуляют по кругу, кому что достанется, предугадать невозможно.

–Матерь Божья! Константин, угораздило же! А я говорила, что носу туда совать не следует, – причитала соседка, когда впервые увидела моё «обновлённое» лицо.

Крыса никогда не заберёт твою болячку просто так, она обязательно обменяет её. А тут, как повезёт уже. Мне вот не особо повезло, да и в дальний подвал я приходил не за этим. В дальних подвалах продают всё необходимое для жизни – наши знаменитые подземные рынки. Продавцы – не самые лицеприятные люди (и люди ли вообще?). А что вы хотели: жить по соседству с крысами – то ещё удовольствие, вот только на земле продавать ничего нельзя, а кушать всем хочется.

Несколько самых смелых ребят пытались торговать на поверхности, через несколько дней исчезли без следа. Те, кто дорожит жизнью, безропотно соседствуют с крысами и ведут свою деятельность в подвалах.

Болезни курсируют от продавца к продавцу, увеличиваются в количестве, и в конечном итоге люди умирают на рабочих местах. Тела никто не утилизирует, складывают в выгребную яму за железной дверью, из-за чего запах стоит несносный. Непонятно, в общем, где хуже – на земле или под ней. При этом должность продавца всегда вакантна – самая высокооплачиваемая. А что бы выбрали вы: прожить долгую, но голодную жизнь или быструю, но сытую? То‑то и оно. Каждому своё.

Что касается поверхности, у меня плохие новости – обстановка, мягко говоря, недружелюбная. Еды не хватает, повсюду горы мусора, животные, похожие на людей или люди, похожие на животных – так и не разберёшь. Возраст и пол потеряли актуальность, только естественный отбор и целый город никому не нужной недвижимости – живи, где хочешь. Только какой толк в этих квартирах, если ни работы, ни еды нормальной?

Теперь не перед кем хвастаться квартирой в центре Москвы. Люди между собой не особо ладят, все общаются в основном с соседями. И то, если доверяют. У нас на площадке ещё две квартиры, помимо нашей. Баб Люба – поджарая старушенция, способная пережить нас всех, заслужила банк доверия, когда помогла моей жене Ленке пережить жуткое отравление. Не знаю, откуда у неё в загашнике нашлись таблетки с чёрного рынка, но они тогда здорово выручили и меня и Ленку.

Больницы у нас есть, но за большую плату и всё в тех же подвалах. Доктора на вес золота. Мы не имеем права выезжать за пределы города – территория оцеплена: мы разносчики ужасного вируса (я до сих пор не знаю какого). Ходят слухи, что вирус привезли искатели космических приключений, но я в это всё не верю. НЛО и пришельцы – не моя тема. Да и какая разница, во что я верю, если ситуацию это не поменяет?

Поставки еды прекратились через несколько месяцев – они решили, что сами вымрем. А мы вот не умираем: дерёмся за последний кусок хлеба, но не умираем. Рынки наполнились простеньким оружием, видимо, продавцы имели свои источники поставок – на то ведь они и продавцы. Люди озлобились и смотрели друг на друга волком.

Вы, поди, подумали, что оружие нам для борьбы друг с другом? Значит, вы меня не так поняли: вовсе нет, бороться мы привыкли и без оружия. А вот крыс отстреливать иногда приходится. Повадились они, видите ли, на поверхность выбираться, а нам оно зачем?

–Соседи должны жить отдельно – на то они и соседи! – восклицала баб Люба, когда разговор заходил о крысах.

А разговор рано или поздно всегда о них заходил. Что вижу – то пою.

Признаться честно, не только крысы повадились выбираться на поверхность…

Никто не знает, кто они такие, но с тех пор, как началось активное строительство подвалов, по ночам начали выходить на охоту люди в форме. Бронежилеты, шлемы, очки, в общем, полная экипировка. Думается, из внешнего мира на нас открыли тайную охоту. Людей ведь просто так истреблять нельзя, даже больных, поэтому от нас избавляются по чуть-чуть и тайно. А потом скажут, мол, так и так: вымерли сами по себе. А что, логично…

–Кость, ты патроны купил? – Ленка всегда дожидается на выходе из подвала, внутрь я её не пускаю.

Раньше запрещал ходить за мной, но она как не слушалась, так и не слушается. Ладно бы просто не слушалась, так она ещё и аргументы весомые приводит:

–А если ты идти не сможешь? Или эти твари тебя искусают и заразят?

–Всё, Лен, успокойся, а то накаркаешь, – останавливаю я девушку.

Тут хочешь не хочешь, а суеверным станешь.

–Кость, так что там с патронами? – переспрашивает Ленка так, будто я её не слышал.

–Купил, купил, пошли домой, – застёгиваю старенькую толстовку, оглядываюсь по сторонам и поднимаюсь из подвала.

Домом я называю нашу простую квартирку с матрасом на весь пол и двухкамерным холодильником «Бирюса». О переезде мы не разговариваем, а это значит, что тут привычнее. А ещё это чуть ли не единственная квартира с балконом на весь город – когда всю территорию оцепили, прошёл слушок, что через балконы забираются мародёры из внешнего мира и вычищают подчистую все помещения. «Бред», – подумал я, но через несколько дней вышел на улицу и не увидел ни одного даже самого маленького не оцепленного балкончика. Неужели нашим людям можно внушить всё, что угодно?

Красные ленты развеваются на ветру, на балконы никто не выходит.

Каждое утро, на рассвете, я выбираюсь из-под тоненького одеяльца и иду курить. Ленты – всего лишь ленты, их можно переступить и ничего тебе не будет. Точно говорю, сам проверял.

Несказанно радуюсь, что не повёлся на всю эту ересь. Но тогда я не думал, что питаться придётся залётными птичками, их‑то они никак не могут удержать, разве что сети натянуть? Для этого я патроны и покупаю. Но это Ленка так думает, на самом деле я опасаюсь, что ночью нагрянут «бронежилеты» и избавятся от нас за пару секунд. А с патронами спокойнее, что ли…

–У нас всего два голубя в морозилке, сегодня поужинаем, а завтра что? – Ленка всегда переживает, что там завтра.

А я не переживаю. Да и птицы тоже не глупые – над городом их летает в разы меньше, чем раньше, но на этот случай у меня лежит большой мешок семечек. Спёр, когда всё только началось, как знал. Прикорм в этом плане очень помогает, но с каждым днём семечек становится всё меньше.

–Лен, завари мне чёрного, не бухти, – вытягиваюсь на матрасе и готовлюсь к дневному сну перед охотой. А что вы хотели? Каждый день жрать голубей – сил много не накопишь.

–Понять не могу, откуда у тебя деньги на сигареты? Кость, лучше бы корку чёрствого хлеба или леденец какой, – гундит Ленка, а я постепенно выхожу из себя.

Нервы тоже ни к чёрту. Истощение у нас не только физическое, но и моральное. Молчу, чтобы не ответить грубостью.

–Может как все, крыску замочим? Они пожирнее будут, чем эти, – Ленка смотрит на меня голодными глазами и косится на холодильник с голубями.

Ну как ей ещё сказать, что крысы – это лотерея? Голодному человеку без разницы, от чего помирать: от голода или от рака, но всё же. Я буду настаивать на своём, сколько смогу. Не отвечаю на щенячьи глаза, поворачиваюсь на живот и вдыхаю запах грязной наволочки. Как же было хорошо с водой и отоплением… Ладно та зима тёплая была, а если в этом году подморозит, то что? Передохнем же, точно знаю – передохнем.

–На, – Ленка садится и протягивает мне кружку.

Я лежу на животе и ничего не вижу, но точно знаю, что она в полуметре от меня, стоит только руку протянуть.

Кружка вся заляпанная, внутри уже такой чёрный слой, что даже знаменитый «Фейри» вряд ли отмоет. Но пробовать отмывать я не собираюсь. Не думайте, что мы тут совсем без воды, один раз в день дают – вот только в разное время. Бывает даже ночью. Минут на двадцать в общей сложности и тонкой струйкой, издеваются, поди? Но нам хватает, поэтому не жалуюсь. Да и кому тут пожалуешься?

Кто властвует над водой – неизвестно. Возможно, люди из подвалов. А, может быть, те гады, что нас здесь пытаются схоронить. Вот только не выйдет у них ничего, если как следует не подморозит.

–Кость, – Ленка ложится рядом и закидывает на меня ноги, проводит пальцами по шрамам на лице.

–Давай не сейчас.

Никогда не понимал, откуда у неё сил хватает на все эти штучки даже на грани смерти?

–А я не о том, – Ленка хитро улыбается и прижимается ближе.

Её тонкие руки обнимают мою шею. Я бы радовался, если бы были силы, а желудок не выдавал сигналов бедствия.

–Ты всегда так говоришь, знаю я тебя, – отворачиваю лицо, так, на всякий случай.

Знаю я эти хитрости. Сначала там поцелует, потом тут погладит – моргнуть не успеешь, как всё уже идёт по женским правилам и законам. Сегодня нельзя, сегодня мне ещё нужны силы.

–Я беременная, по ходу, – Ленка смеётся, будто увидела свежеиспечённую булочку с маком.

Почему‑то лично мне больше всего хочется эту самую булку. Откусывать тёплый кусок теста, чувствовать, как маленькие горошины рассыпаются бисером на языке – это ли не счастье?

–Не счастье? – вторит Ленка моим мыслям, только как обычно на свою тему. – Разве это не счастье?

Вот только этого нам не хватало. Раньше я и мечтать не мог услышать такое от Ленки, а сейчас подбираю слова, чтобы не ранить.

–Ты уверена? – Я смотрю на её живот и никак не могу понять, с чего она взяла, что беременная, вроде всё, как было.

Лишним весом никто из нас не страдает, но оно и понятно – с таким‑то питанием. Для достоверного осмотра задираю Ленкину футболку чуть выше. – Нет тут никакого живота, – спокойно констатирую я и выдыхаю. – Ты мне эти шутки брось.

–Ты нормальный? На таком маленьком сроке ещё нет ничего, – Ленка закатывает глаза и трёт рукой лоб.

–Тогда с чего ты взяла? – пытаюсь докопаться до сути я.

–Уже второй месяц задержка, точно. А ещё грудь болит необычно, – Ленка сияет белоснежной улыбкой. И как она умудряется в таких условиях за зубами ухаживать?

–От голода, может? – Я не могу допустить, чтобы мой ребёнок родился в таком мире.

–Так и скажи, что не рад. – Ленка наигранно дуется и скрещивает руки на груди, будто помирать собралась.

–Да ты не так поняла, рад я. Очень, – тут же вру я.

На самом деле я понимаю, что теперь придётся принять всю ответственность на себя.

Спать я так и не лёг, чай тоже не допил. Вместо этого взял своё ружьё и спустился в ближайший подвал, крыса не заставила себя долго ждать. Странные они – всегда тянутся к человеческим ногам, будто жизнь только там скопилась.

Крыса подбежала ближе, чем я ожидал. Её лапы быстро прошмыгнули по моей ноге – я специально разулся, чтобы не ошибиться. Выстрел прозвучал приглушённо. По весу – в крысе скопилось не меньше двух килограммов – этого хватит надолго. Осталось понять, что она с собой притащила? Кто первый тронул крысу – тот и обменялся с ней болячкой.

Меня радовал единственный факт – Ленке ничего не грозит. Но если со мной что‑то случится, кто тогда прокормит её и защитит?

Баб Любе самой помощь не помешает. Она, конечно, бойкая старушенция, но на одной бойкости далеко не уедешь. Поделиться мясом крысы с ней хочешь не хочешь, а придётся. Кто ещё Ленке поможет, если вдруг что?

Соседей из второй квартиры я знаю плохо, но оно и понятно. Раньше там жила замечательная стандартная семья: мама, папа и ребёнок. Помню только, что сына звали Илюшей. Он мне и рассказал, как купался в холодной воде, а папа забежал и принялся топить в ванне петарду. Как она попала в квартиру? Судя по всему, недоброжелатели закинули в окно. Илюшин отец – здоровый амбал, следовательно, у них дома всегда водилась еда. Борьба за пропитание велась любыми способами. Мама еле успела выхватить Илюшу из воды.

Закончилось страшно – отец потерял руку из-за взрыва петарды, долго мучился, но в итоге решился идти в преисподнюю. Сыграл в крысиную лотерею и… проиграл.

Никто не рассказывает, как именно он умер, но Илюша с мамой больше не открывают окна и двери. Общаться ни с кем не настроены, выживают, как могут. Что поделать? Их дело, понять можно.

Я прислушался к ощущениям тела. Ноги-руки на месте, зрение и слух тоже, домой я заходил героем. Ленка радовалась как ребёнок и всё повторяла:

–А я знала, что ты у меня смелый. Воду дали сразу как ты ушёл, я не пила ещё, всю оставила тебе! И на суп хватит. – Ленка чмокнула меня в щёку, выхватила крысу и убежала на кухню. Благо, газ ещё не кончился.

Я зашёл в ванну и увидел кастрюлю с водой – не густо. Повернувшись к зеркалу, я даже не надеялся, что мои шрамы на лице исчезнут – так и оказалось. Ладно, вру, надеялся. Никому не нравится ощущать себя уродом, это я вам со знанием дела говорю. Так и не понял, какую болячку притащила мне эта крыса, а, тем более, что она соизволила забрать себе. Видимо, мне досталось повреждение внутренних органов – самое паршивое. Никаких внешних проявлений на первый взгляд, без шансов на лечение в больнице.

–Плоховато выглядишь, – высказалась баб Люба, когда я на следующий день притащил ей добрый кусок крысиного мяса.

–Не спалось, – соврал я и потёр глаза.

Хотя, как сказать соврал… спать я и правда практически не ложился. Из плюсов: тёплое мясо быстро усвоилось, желудок перестал болеть. Из минусов: во мне гуляла неизвестная болячка. Ленка несколько раз спросила, как я себя чувствую, а я несколько раз ответил своё сухое: «нормально».

Ночью ноги сводило судорогами, мышцы пронзало острой болью, а внутренние органы выкручивало как половую тряпку. Я смотрел в потолок и перебирал в голове все известные молитвы. Даже дал самому себе обещание не охотиться на крыс.

–Если оставишь меня в живых, больше ни одной даже самой маленькой крыски, – вслух шептал я от безысходности.

Казалось, что смерть ходит рядом и шаркает ногами. Каждая минута приближала меня к ней. Чтобы отвлечься от боли, я принялся считать про себя булочки с маком. Меня бросало то в жар, то в холод. Я боялся, что Ленка почувствует это и проснётся. Стараясь по возможности не шевелиться, я сжимал зубы и не выпускал изо рта стон.

К утру всё волшебным образом прошло. Так же резко, как началось. С рассветом самочувствие вернулось в норму, а ночь превратилась в обычный ничего не значащий кошмар.

–Сто лет так крепко не спала, – щебечет Ленка, нарезая тонкие кусочки замороженного мяса. – Проголодалась – жуть. Наверное, гормоны и вот это вот всё. Тебе поджарить?

–Не, спасибо, – отказываюсь я и пытаюсь оторваться от кровати. Как ни странно, у меня получается.

Неужели напасть миновала? Получается, организм поборол жестокий вирус, перенесённый крысой?

Ответ пришёл в эту же ночь. И в следующую. Со мной происходили те же самые страшные вещи. Я беззвучно кричал от боли в подушку и терпел все истязания до тех пор, пока не показывалось солнце.

Через три дня я понял, что больше так не смогу. Мне требовалась квалифицированная помощь. Я дождался, пока Ленка выйдет на балкон подышать свежим воздухом, подошёл к холодильнику и достал один из больших кусков крысиного мяса. Его я намеревался обменять на консультацию и осмотр доктора. А если повезёт, то на остаток купить сразу блок сигарет. Непонимание, как много дней я ещё протяну, сводило с ума.

Преисподняя, кишащая крысами, ждала меня с распростёртыми объятиями. Спустившись в дальний подвал в поисках доктора, с удивлением заметил очередь. Огромный верзила никого не впускал в железную дверь.

–За бесплатно можете поцеловать меня в… – Последнее слово я не слышу, толпа заполняет всё помещение гомоном.

Грубо расталкиваю недовольных женщин, практически тараню одного крупного мужчину и оказываюсь нос к носу с верзилой.

–Ещё один любитель халявы? Вали отсюда, пока крыс на тебя не спустил! – брызжет охранник слюной прямо мне в лицо.

Я смотрю ему прямо в глаза, расстёгиваю замок комбинезона и показываю здоровенный кусок мяса в пакете. Верзила только поднимает брови и пропихивает меня рукой в дверь, словно я щенок какой‑то. Я не успеваю возмутиться, слышу строгий голос:

–Проходите быстрее.

Миновав длинный, освещённый тусклым светом коридор, опадаю в огромную комнату со множеством аппаратуры и ярких лампочек. В потрёпанном крутящемся кресле сидит уставший седой мужчина, его лицо осунулось, под глазами залегли тёмные круги.

Доктор задаёт мне несколько вопросов по поводу моего самочувствия и разочарованно качает головой.

–Мяса у тебя не так много, правильно понимаю? – он обращается ко мне так, будто мы видимся не в первый раз в жизни.

–Чуть больше половины большой крысы, – признаюсь я.

–Жена, дети? – раздаётся очередной вопрос от доктора.

–Да, – коротко отвечаю я, вспоминая Ленкино положение.

–Хочешь дружеский совет? – спрашивает доктор и, не дождавшись ответа, продолжает: – Отдай это мясо главному, он устроит тебя продавцом. Напишешь адрес, куда передавать заработок. Отработаешь пару месяцев, жене и ребёнку хватит, чтобы сбежать из Москвы.

–Сбежать из Москвы? – не сразу понимаю, что несёт этот странный мужик.

–Ты уже не жилец, парень, поверь мне. Подари своей семье нормальное будущее. Крысы тебе вряд ли сделают хуже. А если ты фартовый, то, может, ещё и помогут.

У меня внутри сердце падает в пятки. Доктор пишет на клочке бумаге несколько слов и молча засовывает его в карман моего комбинезона. В моём взгляде, судя по всему, стоит немое непонимание.

–Пусть обратятся к нему через пару месяцев, он поможет выбраться, – доктор понижает тон и тут же кивает мне в сторону двери, мол, уходи быстрее.

На улицу выбираюсь сквозь ту же самую толпу в растрёпанных чувствах и долго брожу по разрушенному городу. Пару раз мимо меня пробегает несколько крыс, одна вскользь касается моей ноги. Реагировать поздно. Если ударят заморозки – мы всё равно не выживем. Оставшегося мяса Ленке хватит на несколько недель, а если будет экономить, то протянет на нём месяц.

Добираюсь до дома и слышу, что мне повезло – Ленка спит без задних ног. Мне сложно поверить, что за пределами Москвы существует та самая счастливая жизнь. А если так и есть – я тот самый выигрышный билет для Ленки и будущего ребёнка. Внутри разгорается давно забытое чувство – надежда.

Достаю из кармана смятую бумажку, на ней едва разборчивым почерком написано:

«Ровно через два месяца в 03:00 ночи возле старого ТЦ, “Бронежилет”. Алексей».

Вот оно как. Значит, и в этой системе есть трещина. Как знал, что никакого страшного вируса не существует. Выживают те, у кого есть средства.

Наскоро накидываю подробное письмо, прошу Ленку не искать меня в подвалах. Предупреждаю, что не найдёт. Прошу заботиться о нашем будущем ребёнке и копить деньги на выкуп своей жизни.

Чувствую, как поднялась температура тела, а замороженное мясо под комбинезоном оттаяло и намочило одежду. Недолго думая, открываю холодильник и меняю растаявший кусок на замороженный. Всё‑таки от состояния взятки зависит не одна жизнь. Две птичьих тушки по-прежнему ютятся в морозильной камере. Вспоминаю, что именно с них всё и началось. Кто мог подумать, что два голубя полностью перевернут нашу жизнь? Символично.

Несколько раз бросаю взгляд на матрас и укутанную в тонкое одеяло Ленку. Мне хочется разбудить её, сказать всё, что не успел сказать, попрощаться так, как прощаются в последний раз. Дать обещания, послушать её встревоженный голос. Вместо этого выдыхаю.

Рядом с подробной инструкцией кладу оставшиеся патроны.

Мне теперь они не пригодятся.

Спайки, ко мне!

Я живу на первом этаже. Плюсы первых этажей в том, что они самые дешёвые и… на этом плюсы заканчиваются.

«Почему?» – спросите вы.

Да потому что мы все живём под землёй, так как находиться на поверхности более часа опасно (даже в специальном костюме). Всё началось с противостояния двух стран, уже и не вспомнишь каких. Главное: одна из стран использовала недоработанное химическое оружие и заразила всю поверхность Земли. Выжили только те, кто находился в подвалах, бункерах, в общем, не наверху.

Люди боялись выходить из укрытий ещё долгое время. Опытным путём группа врачей выяснила, что те, кто выходили – умирали за считанные минуты. Врачи вообще оказались самыми прошаренными, наблюдательными, именно поэтому в большинстве своём выжили. Запускать новую цивилизацию не торопились: следовало отстроить пространство и понять, как жить дальше. Зато, когда стало понятно, сколько времени в защитных костюмах можно находиться на поверхности – дело пошло быстрее. Дома строились вглубь, в подземных квартирах мы ходили без костюмов и чувствовали себя в безопасности.

Проблемы оставались только с этажами: к моему рождению квартиры уходили под землю уже на двадцать уровней, а когда я вырос – прибавилось ещё пять. Нехило, правда? Запустить лифты в нашем доме так и не получилось. А квартиры с лифтами стоят намного дороже.

Когда мне исполнилось семнадцать, родители не вернулись домой. Ушли на работу и больше не вернулись. Вместе с ними ушёл шанс перебраться на этажи выше. Воспоминания растекаются чернотой по всему телу, стараюсь в них не углубляться.

–Спайки, пошли наверх! – кричу в темноту и открываю дверь на лестницу: впереди двадцать пять пролётов.

Спайки – мой домашний питомец. Не собака, нет. Собаки не могут находиться на поверхности без специальных костюмов, поэтому быстро дохнут. Собак заводят всякие богатеи с лифтами, а у меня крыса. Точнее, крыс. Крысы в любое время умели приспособиться – вот и к яду адаптировались, либо яд и вовсе не был на них рассчитан.

–Спайки, твою мать, я долго ждать не буду, – кричу ещё раз.

Мы выходим наверх только работать, не больше чем на час. Кто не выходит – тот не ест, а есть хотят все. Под землёй работу найти сложнее – там уже всю разобрали блатные, а потом пристроили туда своих детей, которые присвоят своих… Ну, вы поняли.

Спайки выныривает из темноты и ждёт, пока я надену на него ошейник. Не удивляйтесь – он у меня воспитанный. Размером Спайки с чихуахуа, но выглядит не таким злобным. Хотя глазки маленькие и чёрненькие, всё же немного похож, вот только тельце порядком побольше. Не помню, сколько всего пород удалось сохранить, но помимо «недособак», на поверхности видел пару раз питбуля и пуделя. Хозяева одевают их в специальные костюмы и далеко от себя не отпускают. Думаю, Спайки перегрызёт при возможности горло даже питбулю. Но переживать не нужно, я уже говорил, что он воспитанный и чужих собак не кусает.

На поверхности я занимаюсь не самой интересной работой: забираю мусор, оставленный возле люков. Они ведут в подземные многоквартирные дома. Люди поднимают пакеты на поверхность ежедневно. Еды мало, а мусора много, не понимаю, как это работает.

Собственно, эти самые пакеты я и собираю. Перегоняю машину от одной точки к другой: от люка «А» к люку «Б». Оставляю пометку на карте, чтобы следующий работник продолжил дело. Возвращаюсь обратно на самокате, периодически проверяю напульсник и слежу за оставшимся временем. Кто решил, что на земле нужно оставить только грузовики и самокаты – не знаю, но идея так себе. Самокат ездит не очень быстро, а грузовик слишком громоздкий и неповоротливый. На счету каждая секунда.

Спайки бежит рядом, ему нравятся наши прогулки. Зачастую крыс успевает залезть в мусорный мешок и полакомиться остатками с чужих столов. Наш район не особо денежный, поэтому я рад, что мне не приходится кормить его самому.

Пока мы спускаемся по тёмной лестнице к нашей квартире, снимаю защитный костюм – он шуршит и сильно воняет. Вот скажите, неужели нельзя соблюдать правила и следить за своим мусором? Обязательно выливать в пакеты помои? Почему никто не думает о людях, которые забирают мусор?

–Привет, Алекс! – голос Лины возвращает меня в полумрак подъезда.

Я стою на двадцать втором этаже, у меня в руках вонючий защитный костюм, а напротив – девушка мечты.

–Привет, Лин! Как дела? Как малой? – задаю свои привычные вопросы.

Я всегда спрашиваю, как малой. Лина тоже осталась одна. Ну, как одна, с младшим братом. Мать умерла давно, а отец поднялся на работу и больше не вернулся. Его тело так и не нашли, а Лина получила клочок бумаги с пометкой «пропал без вести». То же самое сказали и про моих родителей, только без пометок и уведомлений. И мне очень грустно от мысли, что существуют девочки, которым нужно быть сильными. Каждый день, несмотря ни на что. Я старше Лины всего на год и абсолютно не понимаю, как она справляется.

–Тёма обижается, что гулять его не выпускаю. Но думаю подарить ему на день рождения защитный костюм и вывести минут на двадцать. Говорят, с шести лет можно приучать детей к поверхности. Вот только как работу перенести? – рассказывает Лина и наклоняется, чтобы почесать Спайки за ухом.

Она всегда чешет Спайки, хотя многие всё ещё испытывают отвращение к огромным крысам. Мне нравится, что Лина не такая.

–Хочешь, возьму его с собой? – недолго думая предлагаю я.

–Нет-нет. Я что‑нибудь решу, – быстро отвечает Лина и спешит вернуться в квартиру.

Интересно, куда она ходила без костюма? Из-за невозможности проводить время на улице, мы тут все тесно общаемся, но неужели она нашла парня? Конечно, зачем ей мусорщик, живущий на первом этаже с огромной крысой на поводке? Думаю, мы с вами всё прекрасно понимаем.

–Алекс, – останавливает меня Линин голос, я замираю в тревожном ожидании и задерживаю дыхание. – Спасибо.

Выдыхаю и смотрю вслед девушке-мечте. Она поднимается на двадцать пятый этаж, а я спускаюсь на первый. У каждого своё место.

Спайки первым забегает в дом и несётся к миске с водой. На маленькой кухне я выделил для крыса специальный уголок. Интересный момент – пьёт воду он только дома. Хотя я его этому не учил. Зато учил ходить на задних лапках, приносить тапочки и подавать сигнал, если почувствует опасность.

И когда Спайки ворчит так, будто на него напали, я нервничаю. Никогда не знаешь, кто может забраться к тебе в дом, когда живёшь под землёй. Ходят слухи, что возле соседнего люка не так давно нашли огромного дождевого червя. Он, вроде как, напал на жильцов первого этажа прямо из-под земли. Сам я в такое не верю, но, услышав шорох возле входной двери, порядком напрягаюсь.

–Спайки, ко мне! Кто тут? – кричу я в тёмный коридор.

Электрической энергии на каждую квартиру выделяется мало, поэтому большую часть времени приходится проводить в потёмках. Крыс прижимается к моей ноге и рычит. Такому я его тоже не учил.

–Это я, Тёма, – отвечает голос из темноты.

–Малой, это ты? – у меня глаза на лоб лезут, когда я слышу голос брата Лины.

–Я знаю, о чём она тебя попросила, – признаётся мальчишка.

Его силуэт я различаю с трудом, вижу только, что он чуть выше Спайки. Крыс в свою очередь понимает, что опасность миновала, и принимается обнюхивать пацана.

–Ты же понимаешь, что наверху опасно? – спрашиваю я первое, что приходит в голову.

Конечно, я понятия не имею, как меня угораздило оказаться в квартире с Лининым братом. И у меня нет мыслей, как объяснить ей эту ситуацию.

–В костюме не опасно, – Тёма подходит ближе, а потом смеётся.

Видимо, Спайки щекочет его вибриссами. Наверное, уловил незнакомый запах.

–Погоди секунду, – прошу я и нашариваю на тумбочке небольшую лампу.

Обычно я использую её исключительно для чтения, но в данную минуту выбор у меня не стоит.

Как только лампочка зажигается, я могу рассмотреть и Тёмины светлые волосы до плеч, и его синий свитер под цвет глаз, даже вижу, как Спайки дружелюбно утыкается носом мальчишке в бок. Но больше всего меня поражает то, что Тёма преспокойно садится возле моего рабочего костюма и даже не морщится.

–Он грязный, – тычу пальцем в защитный материал.

–Мой папа в таком ходил, – спокойно отвечает Тёма. – Пообещай, что возьмёшь меня наверх.

–Как только тебе исполнится шесть, – обещаю, не в силах отказать ребёнку.

Его глаза тут же сверкают, в свете лампы Тёма выглядит как хищное животное.

Лина, кстати, ведёт себя очень сдержанно, когда я привожу пацана на двадцать пятый этаж. И этим она покоряет меня ещё больше. Кажется, между нами разрастается целая пропасть этажей, но она продолжает говорить со мной как с равным.

А пока мы идём наверх по ступеням, Тёма рассказывает, что их отец работал уборщиком мусора и однажды просто не вернулся домой.

–Я его обязательно найду, – заявляет мальчишка.

–Обязательно, – отзываюсь я и решаю, что сделаю всё возможное, чтобы помочь Тёме.

В этот момент пропасть между этажами будто сокращается. Каждый вечер до дня рождения малого я лежу и думаю, что я могу ещё сделать? Я пообещал ему настоящий праздник и сдержу слово.

Лина приводит Тёму рано утром. На первый этаж, представляете? И просит взять его с собой на работу. Я, само собой, беру. И продолжаю брать его на работу каждый день, как взрослого – на целый час!

Лина заходит поздно вечером, чтобы поблагодарить и занести кусок торта. Крыс тут же кидается на запах и чуть не сшибает девушку с ног. Ещё бы, подобные лакомства у нас случаются далеко не каждый день.

–Спайки, ко мне! – рявкаю я.

–Не ругайся, он же просто соскучился.

Лина протягивает мне тарелку с тортом, а сама, присев на корточки, обнимает Крыса.

–Как думаешь, они живы? – спрашивает девушка и про своих и про моих родителей.

Я отставляю тарелку и присаживаюсь рядом. Мне хочется сказать «да», но слова застревают в горле.

–Я помню твоего отца, – пытаюсь поддержать беседу, но чувствую, что срываюсь в пропасть.

–Ты очень на него похож, – говорит Лина и берёт меня за руку.

И нет больше никакой пропасти между нами.