Kitabı oxu: «Амарант. История жеребенка»
Рисунки Антонины Шахиной
Посвящается моим сыновьям, а также всем, чьи карманы хоть раз наполнялись кубиками сахара и кружочками порезанной моркови.
Год первый
Глава 1, в которой мы знакомимся с Мариком, а Марик знакомится с людьми и учится считать до четырёх
Он стоял в деннике (так называются комнатки в конюшне, где живут лошади) на подушке из крупных, пахнущих свежей смолой стружек. Тут и там были разбросаны клочки сена. Жеребёнок выбирал травинки повкуснее, отбрасывая слишком сухие и жёсткие стебельки. С трёх сторон – глухие высокие стены, а с четвёртой – дверь, верх которой забран решёткой.
В углу – грубая, сколоченная из досок кормушка для сена.
«Видимо, так и придётся проторчать всю жизнь в четырёх стенах», – думал жеребёнок. Единственное развлечение – смотреть на проходящих мимо денника лошадей и людей. Но и это непросто – приходится привставать на задние ноги, опираясь передними на дверь, чтобы хоть что-нибудь увидеть.
Он поковырял опилки ногой. Начал считать шляпки гвоздей в досках, но, как всегда, сбился на третьей. Вздохнул, покружил по деннику и снова принялся ковырять опилки.
Через какое-то время под опилками показался неровный бетонный пол и… вот он, край дырки – глубокой, широкой! Как раз влезла бы одна нога!
Марик (а именно так звали жеребёнка) заметил дыру, когда из неё несколько дней назад вылезла крыса. Она была маленькой, потрёпанной и жутко болтливой. Крыса забиралась в кормушку, подъедая зёрнышки овса, оставшиеся от ужина, и без умолку трещала, пересказывая конюшенные новости. Марик пристраивался рядом на опилках и с удовольствием слушал о том, что приезжала большая машина и привезла много овса, что тюки сена, сложенные за левадой, накрыли большой шуршащей плёнкой, что слишком часто идут дожди и на улице жуткая грязища. Вот из-за неё-то малыша и не выпускают гулять уже много-много дней…
Марик вздохнул. До ужина была ещё пропасть времени, а значит, и до крысы с новостями тоже. Она никогда не приходила днём. Марик стоял над дырой, размышляя, не засунуть ли в неё ногу, чтобы посмотреть, что из этого получится, когда с улицы донеслись громкие голоса, а затем в конюшню, судя по звукам шагов, ввалилась толпа народу. Марик быстро засыпал дырку опилками и в два прыжка оказался у двери, чтобы подняться на ноги и выглянуть в проход. Но он не успел этого сделать – дверь вдруг открылась, и в денник вошли полузнакомые люди (они обычно приезжали к другим лошадям).
Все шумели, махали руками и хохотали. В гвалте голосов слышались поздравления, но, кого и с чем поздравляют, Марик разобрать не смог. Однако, когда несколько раз прозвучало его имя, жеребёнок поднял уши и насторожился. Люди окружили его, стали гладить, обнимать, теребить и почёсывать.
Марик вконец смутился, увернулся от чьих-то рук и попытался выскользнуть в открытую дверь. У самого выхода его поймала, обняв за шею, девушка с синими ногами (Марик знал, что люди умеют менять цвет своей шкуры по желанию).
– Дикий какой! – рассмеялась она. – Не бойся!
Девушка надела на него недоуздок, пристегнула чомбур и направилась к выходу. Марик, недоумевая, пошёл за ней. Остальные потянулись следом.
В глаза ударил солнечный свет, казавшийся особенно ярким после долгих дней заточения, и жеребёнку пришлось зажмуриться на несколько секунд. Марик судорожно вдохнул воздух. Он был полон влажными запахами елового леса, грибов, хвои, смолы и ещё чего-то лёгкого, неуловимого, ускользающего в ту секунду, когда, казалось бы, начинаешь понимать, что это такое. Марик догадался, что так пахнет осень.
За спиной раздались шаги. Марик обернулся и увидел выходящего из конюшни Тунгуса. Крупный вороной рысак, сморщив ноздри и поджав губы, недобро поглядывал на ведущего его человека в чёрном шлеме. Тот, накинув поводья на руку, не спеша опустил стремена и подтягивал подпругу.
– Мы в лес, – сказал человек, садясь в седло. – Посмотрим, как этот ребёнок оповожен…
Он слегка тронул Тунгуса, и конь, прижав уши, с неохотой двинулся по тропинке. Синие ноги (так Марик решил называть девушку) отправились следом, чомбур натянулся и не оставил Марику выбора.
Он никогда ещё не ходил гулять вот так, рядом с человеком, если не считать нескольких метров до левады, куда по утрам выводил его на прогулку мрачный, неразговорчивый конюх. Марик украдкой бросил взгляд на почти скрывшуюся за деревьями конюшню и, чуть ускорив шаги, догнал чёрного, как смоль, Тунгуса. Когда они поравнялись, тот слегка склонил свою голову и прошептал:
– Ну, что ж, поздравляю… Тебе выпал счастливый случай стать частной лошадью.
– Частной лошадью?
– Да. Лошади бывают частные… и несчастные. – По губам Тунгуса пробежала слабая улыбка. – Теперь ты принадлежишь человеку, своему хозяину.
– Хозяину? Но я всегда принадлежал сам себе!
– Все лошади принадлежат людям. По крайней мере, люди думают именно так. Но ты, конечно, можешь считать, что ты особенный.
– А люди, они… они какие?
Тунгус на мгновение задумался, а потом нервно дёрнул головой, как от боли.
– Люди разные. Сам увидишь.
Марик покосился на синие ноги, шагающие рядом, на большие зелёные ноги, свисавшие с Тунгуса, и согласился, что да, пожалуй, все разные. Тунгус ехидно ухмыльнулся:
– В одном только они одинаковы – думают, что знают и понимают лошадей.
По поведению мы разделяем их на четыре вида. Люди, которые таскают мешками морковку и яблоки и обожают целовать в нос – Восторженные – уверены, что лошади без ума от людей. На таких можно щёлкать зубами, наступать им на ноги, таскать за одежду и лазить в карманы за сахаром – поверь, именно этого они от нас и ждут. Укусишь такого за бок, а он, обливаясь слезами, потянется в карман за сухариком. Чтобы задобрить, значит. – Тунгус презрительно двинул ушами. Рот Марика наполнился слюной. Он сглотнул.

– А вторые?
– О-о-о! Эти – Целеустремлённые. Люди, которым от тебя что-то надо, причём мнимым выражением любви ты не отделаешься. Целеустремлённые ищут и растят лошадиные таланты. Им нужно, чтобы ты быстрее всех бегал, или выше прыгал, или, скажем, ходил боком – остальное неважно. Цепляются за любой мало-мальский талант и всё время тратят на него. Они настырны, строги, последовательны и всегда добиваются своего. Правда, и хвалят щедро. И сахар тебе, и яблоки с морковкой. Если Восторженные придумывают за тебя твои чувства, то Целеустремлённые, наоборот, часто их не видят.

– А третий?
Марик не мог поверить своему счастью – с ним, почти как с равным, разговаривает Тунгус! Обычно он едва кивал при встрече. Тунгус щёлкнул зубами:
– Лечители! Ничегошеньки им в жизни не надо, только бы лечить! Стоит тебе чуть оцарапаться, ушибить копыто или почесать хвост, как Лечитель короб свой огромный тащит – он аптечкой называется. Притащит, раскроет и давай оттуда таблетки да порошки доставать… – шёпот Тунгуса зловеще звучал в осеннем лесу. – И вот тот бедолага, которому «посчастливилось» заполучить в хозяева Лечителя, уже с ног до головы обмотан бинтами, обмазан мазями, укутан в три попоны и напичкан таблетками. Так и лечат, пока напрочь не залечат! – Тунгус пожевал губами. – Знавал я одного рысака на ипподроме… Давно, лет десять назад. Так у него хозяином Целеустремлённый Лечитель был! Вот уж хуже не придумаешь! Ветеринар к ним, помню, каждую неделю приезжал.

Тунгус содрогнулся и замолчал, погрузившись в воспоминания. Марик тихо шёл рядом. «Было бы здорово, – подумал он, – чтобы хозяйка моя была из первого вида. Правда, Тунгус о таких отзывался пренебрежительно, но, если подумать, он вообще всех людей презирает. Вот уже о каких-то жутких ветеринарах заговорил»!
Марик пересчитал виды людей и сбился, ведь он умел считать только до трёх. Попробовал ещё раз и сбился снова. Наконец, ему показалось, что он нашёл выход из положения.
– А последние? – робко спросил Марик.
Тунгус тяжело вздохнул, на секунду утратив весь свой гордый и высокомерный вид:
– Есть ещё Зануды. Они считают, что понимают язык лошадей. Поэтому ведут себя, как главная лошадь в табуне, повторяют наш язык тела и жесты. Зануды убеждены, что воспитание делает лошадь удобной и безопасной для человека. Потому и воспитывают непрерывно. – Тунгуса даже передёрнуло. – На ногу не наступи, плечом не задень, уж и куснуть мимоходом не дают… – Тунгус скривился. – А провинишься – задом наперёд ходить заставят. Бывает, что и близко к себе не подпустят, если у тебя выражение ушей недостаточно почтительное!
Тунгус на ходу откусил еловую веточку и, прикрыв глаза, с наслаждением её сжевал.
– А морковка с яблоками? – с надеждой спросил Марик.
Тунгус презрительно фыркнул:
– Этого от них не дождёшься! Уж точно не тогда, когда тебя вот так ведут куда-то. В лучшем случае дадут веточку откусить, да и то через раз…
Марик в задумчивости шагал по тропинке. Мыслей в голове было так много, что они, казалось, прыгают и бьются в лоб изнутри. Нужно было себя срочно чем-то занять, и он принялся разглядывать бурые еловые иглы, мягким ковром устилавшие землю. Среди них тут и там попадались старые раскрытые шишки и сморщенные листики, а иногда через дорожку перебегал деловитый муравей, волоча сухую веточку. Муравей был таким маленьким, а ветка – такой огромной, что Марику стало жалко трудягу.
Он ясно представил себя с огромным бревном на спине, на подгибающихся ногах, плетущимся, погоняемым Лечителями и Ветеринарами. Последних Марик почему-то боялся больше всего, хотя почти не представлял себе, какие они. Для страха достаточно было того, что другие лошади, говоря о них, округляли глаза и, озираясь, перешёптывались.
Интересно, какая же всё-таки его хозяйка?
Подняв глаза, Марик с ужасом осознал, что, задумавшись, едва не врезался прямо в хвост Тунгуса. На секунду перед его лицом мелькнул страшный оскал чёрной пасти: уши прижаты, глаза сверкают. Копыто мелькнуло в миллиметре от его носа:
– Никогда! Больше! Так! Не делай!
Голос Тунгуса, казалось, разнёсся по всему лесу. Мысленно съёжившись, Марик пообещал себе, что дальше будет идти с величайшей осторожностью.
Между деревьями появился просвет, и они вышли на дорогу, пересекавшую лес. Прямо посреди дороги разлилась огромная лужа, и Марик готов был поклясться, что из лужи кто-то очень внимательно наблюдал за ним: кто-то весьма опасный и, возможно, злонамеренный. Хотя Тунгус и взглянул на лужу презрительно (Марику показалось, что та даже немного уменьшилась в размерах), он всё же аккуратно обошел её по кромке, стараясь не касаться копытами воды, после чего остановился, поджидая Марика.
Марик замер, опасливо косясь на лужу. Лужа выглядела очень подозрительно. Девушка потянула чомбур, приглашая Марика за собой. И в этот момент жеребёнок догадался, как узнать, кто его хозяйка! Лечителей он отмел сразу, главным образом потому, что ему очень не хотелось узнавать, кто такие Ветеринары. А вот другие виды хозяев его интересовали ещё как, ведь у них водились морковка и яблоки.
Карманы хозяйки были маняще оттопырены и источали душистый яблочный аромат. В животе у Марика немедленно заурчало, и он решил не тянуть с проверкой. План – быстро проскочить мимо лужи на полной скорости – был прост, беспроигрышен и сулил очевидную выгоду. Во-первых, так можно поскорее миновать это подозрительное место. Во-вторых, если хозяйка Восторженная, она непременно восхитится его храбростью и выдаст яблоко. Если же она Целеустремлённая, то сразу заметит, как быстро он сумел промчаться, и без яблока тоже не обойдётся.
Чуть подрагивая от нетерпения, Марик приближался к луже. Он специально немного отстал и теперь шёл за спиной у девушки, косясь на лужу и выжидая момент. Ещё шаг. Ещё. Сейчас! Сжавшись, как пружинка, жеребёнок с силой оттолкнулся ногами и прыгнул вперёд, по пути больно наткнувшись боком на резко выставленный девушкой локоть. Обогнав её, он в несколько скачков одолел расстояние, отделявшее его от Тунгуса, и остановился, предвкушая награду. Чомбур болтался у его ног. Ещё лучше! Значит, он не только быстрый, но и сильный, раз смог вырвать верёвку из рук человека!
Девушка подошла к нему, улыбаясь. Она опустила руку в карман и вытащила громадное, пахнувшее на весь лес яблоко. Широко раскрыв рот, она… откусила от него кусок, подняла болтавшуюся верёвку и сказала: – Ну, что ж, малыш, попробуем ещё разок.
Осознание обрушилось на Марика, как поток ледяной воды. Его хозяйка оказалась Занудой! Из того самого вида людей, о котором он совсем забыл, потому что до этого момента умел считать только до трёх.
Зануда подвела жеребёнка обратно к луже, и началось!
Нет, честно говоря, ничего сложного от него не хотели – нужно было лишь спокойно пройти мимо лужи. Но попробуй пройди спокойно, когда лужа такая большая и зловещая! Марик то и дело фыркал от страха и старался проскользнуть мимо лужи как можно скорее. Зануда же требовала идти медленно, нога к ноге и следить за чомбуром, ни в коем случае не натягивая его. А ещё нужно было следить и за Занудой, чтобы не толкнуть её плечом, иначе она пребольно пихалась локтем в ответ.
Наконец, Марик на ватных ногах со скоростью улитки прошёл мимо лужи. Зануда почесала ему лоб и разрешила встать с ней рядом. Марик облизал пересохшие губы. Тунгус оценивающе смотрел на Зануду, но по выражению его лица было сложно сказать, что он думает. Точнее, сложно было сказать, что он думает что-то хорошее. Зануда тем временем подошла поближе к жеребёнку, и Марик подумал было, что она опять потащит его ходить через лужу, но та протянула ему своё яблоко. Оно, хоть и надкушенное, пришлось очень кстати. Потом появилось ещё яблоко. И ещё. Живот перестал урчать, а в голове мелькнула мысль, что Зануды, пожалуй, не такие уж и занудные.
Вернувшись домой, Марик переступил порог денника и удивлённо огляделся. Над старой деревянной кормушкой повесили новую, из странного, не поддающегося зубам материала. Марик попробовал на всякий случай сломать её ногой, но это не удалось. В другом углу возник большой, поблёскивающий, словно иней, брикет соли. А на полу, на горе вечернего сена лежала сочная, ароматная морковь, вся в капельках воды – видимо, её только что помыли.
После ужина (Марик оставил несколько зёрнышек для крысы) на него навалилась такая усталость, что он даже не поднялся на ноги, когда Зануда забежала попрощаться перед отъездом.
Из дырки в полу вылезла крыса и, удобно расположившись в кормушке, принялась рассказывать Марику последние новости. Тот слушал вполуха, изредка поддакивая или хмыкая. Крыса не заметила равнодушия жеребёнка – её больше заботила судьба крошек от торта и обрезков колбасы, оставшихся в комнате, где жили люди.

Глава 2, в которой Марик узнаёт о конеедах и даже сражается с одним из них
С того дня, как Марик научился считать до четырёх, его жизнь изменилась. Самым приятным было то, что конюх опять начал выводить его гулять в небольшую леваду рядом с конюшней. Компания была скучновата – взрослые лошади да гнедая Лилу, нескладная и угловатая, как все подростки. Она была девчонкой и куда старше Марика, поэтому играть с ней было неинтересно. Обычно Марик бродил по леваде из угла в угол, грыз забор или всматривался в лес. Прислонившись к деревянному столбу ограды, он впадал в странное оцепенение, вглядываясь в хмурую серо-зелёную глубину между замшелыми стволами. В такие моменты жеребёнку казалось, что лес отвечает ему внимательным, изучающим взглядом.
Иногда к привычным звукам леса примешивалось неприятное бурчание машин, привозящих людей. Каждый раз, глядя на эти странные железные штуки, Марик думал о том, что людям, наверное, очень неприятно путешествовать съеденными. Однако те, вылезая на свет, оставались прежними, и малыш решил, что сидеть в желудке у машины, может, и неприятно, но, по крайней мере, безопасно.
Окружавший леваду лес был знаком Марику до мелочей. Гуляя, он успел запомнить каждый сучок, каждый изгиб коры на каждом дереве. Но иногда привычные взгляду пень или коряга вдруг обрастали призрачными, клубящимися над ними чёрными тенями. Тени колыхались в воздухе, вытягивая чёрные лапы-щупальца, из которых сочился почти осязаемый ужас. Марик долго не решался поделиться своими страхами с остальными лошадьми. Но после того, как ужас возник в одном из стволов совсем рядом с левадой и переполошил весь табун, Марик решительно подошёл к Лилу.
Он почтительно опустил голову, немного почавкал (на языке лошадей чавканье пустым ртом означает, что жеребёнок мал, беззащитен и пришел без дурных намерений) и рассказал ей о своих страхах.
– А-а-а, да, – сказала Лилу, понизив голос. – Это конееды!
– Конееды? А кто они такие?
– Я и сама не знаю точно, а взрослые лошади редко о них говорят. Кроме, пожалуй, Тётушки Бу, – Тётушка Бу была весьма пышной нарядной вороной кобылой, неизменно переживающей по любому поводу. – Думаю, что конееды – это существа, которые пугают лошадей. Они могут появляться, где захотят – в лесу, на плацу, в леваде, конюшне… Никогда заранее не узнаешь, откуда выпрыгнет конеед!
– А почему люди не прогоняют их? Им что, совсем не страшно? Я видел, как спокойно они на этих чудищ смотрят…
– Не на них они смотрят, а сквозь них! Предмет, на котором притаился конеед, они видят, а самого конееда – нет! Вот мы – видим дерево, а на нём – конеед сидит. А люди что? Они только дерево и различают! Ещё смеются над нами, трусами считают, говорят, что мы обыкновенных вещей боимся!
– А конееды едят коней?
– Нет, они едят только наши страхи.
Лилу отошла к забору, чтобы продолжить выгрызать начатый на нём узор, а Марик остался стоять в центре левады. Это место казалось ему самым безопасным из тех, где можно было спокойно подумать.
Вообще-то он не совсем поверил словам Лилу о том, что конееды не едят лошадей. Ведь, если бы они питались страхами, их назвали бы страхоедами? Или едострахами? А они КОНЕеды!
Значит, кого-то они всё-таки уже съели, и очень может быть, что не один раз! Как плохо, что люди не могут их видеть! Они бы точно нашли способ от них избавиться.
Ещё, наверное, помогло бы и самому их не бояться… Марик видел, что некоторые взрослые лошади не обращают на конеедов никакого внимания, но ведь эти лошади такие большие и сильные!
Марик снова посмотрел в лес. Он скорее ощущал, чем видел, осеннюю суету его мелких обитателей. Белки резво скакали по ветвям, держа в остреньких зубках жёлуди или шишки. Целые полчища мышей забегали под прогнивший от старости пол кормовой, чтобы поскорее выхватить из мешков зёрнышки овса и тут же умчаться с ними в свои подземные лабиринты с таинственными кладовыми. Не поддавались суете лишь вороны, которые хрипло и насмешливо каркали, глядя с еловых вершин на кипящую внизу жизнь.
В ближайших зарослях орешника завозился леший, бормоча под нос что-то про уборку, дождь и грибы. Марик зачарованно глядел, как, повинуясь мановению его рук, листья медленно опускались с ветвей на землю. Жеребёнок чуть подался вперёд, желая получше разглядеть лешего, оступился, моргнул, и леший исчез. «Вот всегда он так, – огорчился Марик. – Лешего никогда толком не разглядишь»!
До его слуха долетели шорох шин и тарахтение двигателя, запахло бензином и металлом. Марик очнулся, помотал головой и принюхался. Хотя машину из-за конюшни было не разглядеть, Марик точно знал, что приехала его Зануда, потому что все машины шумели и пахли по-разному. Заслышав шаги, другие лошади поспешили к воротам, и Марик посторонился, привычно пропуская старших вперёд.
Тем временем Зануда, подойдя к леваде, открыла ворота и двинулась прямо на лошадей. Она умела делать это так внушительно, что начинала казаться очень большой и грозной. Лошади почтительно расступились, пропуская её внутрь. Даже Тунгус нехотя отошёл последним.
Зануда поманила жеребёнка, и Марик нерешительно подошёл, охотно съел предложенное яблоко и, горько вздохнув, дал себя погладить. По носу. Марик очень не любил, когда его гладили по носу!
Зануда вывела малыша из левады, привязала его к ближайшему дереву и принялась чистить. Это было довольно приятно, особенно когда Зануда трудилась над его шеей и холкой, но вот возникшее после процедуры непривычное ощущение чистоты слегка обеспокоило Марика. Он встряхнулся, прогоняя его.
Из конюшни вышли Тунгус, Тётушка Бу и Малаген – все в уздечках и с сёдлами на спинах. Тунгус неодобрительно взглянул на вычищенного жеребёнка и хмыкнул. Хозяева забрались на спины лошадей, и все отправились в сторону поля. И Зануда за ними! Она тянула Марика за собой, помахивая на ходу чёрной палкой. Марик палку понюхал, немного погрыз и оставил – ничего интересного.
Деревья расступились, открывая небольшое уютное поле, окружённое лесом. Из-под ног выпорхнули Хранители полей – замелькали среди травы полупрозрачные крылышки. Марик опустил голову, любуясь стремительным полётом…
Тунгус и другие лошади неспешно уходили вперёд, но Зануда остановилась и, отступив подальше от Марика, вытянула в сторону руку с зажатой в ней палкой.
Раздался хлопок, и из палки вырвалось что-то огромное, тёмное, похожее на летучую мышь!
Марик присел от неожиданности, но тут же успокоился, узнав зонт – штуку, которую люди надевали на голову во время дождя. Жеребёнок хотел было подойти к зонту поближе, но порыв ветра качнул зонт в руке Зануды, и из него чёрным облаком вырос конеед!
Сердце Марика пропустило несколько ударов, и он замер, боясь шевельнуться. Остальные лошади, издали увидев конееда, тоже напряглись и захрапели. Тётушка Бу даже слегка побледнела (насколько может побледнеть от страха вороная лошадь) и, широко раздув ноздри, начала нервно переступать ногами. Тунгус выглядел спокойнее, но тоже не сводил с конееда настороженного взгляда.
Зануда, рассеянно глядя куда-то вдаль, небрежно помахивала зонтом. Конеед на нем скалился, обнажая мелкие острые зубы, и злобно шипел, пытаясь дотянуться до жеребёнка. Красные угольки его глаз ярко светились в густой, распространявшейся от чудовища тьме. На секунду Марик замер от ужаса, а затем резко отпрыгнул в сторону, всей душой желая оказаться как можно дальше от конееда. Однако чем дальше Марик отпрыгивал, тем больше и чернее становился конеед, обволакивая зонт клубящимся облаком. Сердце жеребёнка колотилось где-то в горле, не давая дышать.

Конеед снова зашипел, протягивая к малышу скользкие щупальца, с которых на землю падали чёрные капли страха.
Не спуская с конееда глаз, Марик отскочил и налетел на выставленный Занудой локоть. Боль в рёбрах заставила его на секунду забыть об ужасе. До него, как сквозь туман, донеслись слова Тётушки Бу о том, что волнение обязательно скажется на её пышных формах, и она будет выглядеть, как какая-нибудь скаковая селёдка.
Тётушку Бу, нервничая, грациозно перебирала своими точёными ножками, стараясь встать так, чтобы между ней и конеедом поскорее оказался Тунгус.
Тунгус, не выпуская конееда из виду, бурчал сквозь зубы, что формы Тётушки не испортит даже месячная голодовка. «С такими формами, – ёрничал он, – прятаться от конеедов надо не за тунгусами, а за слонами, а ещё лучше – за слоновьим стадом»!
Задохнувшись от возмущения, Тётушка Бу всё же покраснела (насколько может покраснеть от обиды вороная лошадь), но попыток спрятаться за Тунгусом не прекратила.
– Зануда уверена, что ты боишься зонта, – усмехнулся Тунгус, перехватив взгляд Марика. – Конееда-то она не видит.
Марик едва успел отскочить в сторону, чтобы не коснуться чудища, продолжавшего жутко раскачиваться рядом с безмятежной Занудой.
– Тогда почему она не уберёт этот зонт, если видит, что я его боюсь?!
– Потому что это Зануда, – терпеливо объяснил Тунгус. – Она уверена, что, спрячь она зонт, ты будешь пугаться его снова и снова. А если тебе как следует объяснить, что он не страшный, то ты навсегда перестанешь бояться зонтов.
Марик скрипнул зубами от отчаяния.
Распухший и отяжелевший от съеденного страха, конеед заколыхался на зонте, пытаясь дотянуться до жеребёнка, и Марику понадобилась вся его ловкость, чтобы оставаться на безопасном расстоянии.
Прыжок влево, замереть, сжаться пружинкой и снова влево! Два шага назад, на длину верёвки, затем резко вправо и тут же назад! Марик так увлекся восхитительно-опасной игрой, что не сразу заметил, как конеед начал исчезать. Прыжок, ещё прыжок, остановка, чтобы проверить… Да! Конеед медленно втягивал свои щупальца!
Почувствовав прилив уверенности, Марик сделал крошечный выпад в сторону конееда. Тот настороженно замер. Марик нервно облизнулся, а конеед вдруг обмяк и… множеством чёрных капель стёк по ручке зонта на землю.
Что же произошло? Неужели можно напугать сам страх?!
Марик задумался, опустив голову. Ответ был где-то рядом, крутился в голове, но ускользал, стоило только зацепиться за него мыслью. Марик нахмурился от напряжения, пытаясь не дать ответу уйти. Когда он снова поднял голову, то не сразу понял, что конеед исчез. Перед ним снова был обыкновенный зонт – огромный, чёрный, но вполне безопасный.
Зануда помахала зонтом вокруг, потом прямо перед Мариком и в конце даже положила его ему на спину. Зачем она это делала? Зачем ей вообще потребовался зонт? Марик не понимал – дождя не было и не будет ещё пару дней (он знал это по запаху воздуха)…
– Ушёл? – Тётушка Бу, часто дыша, осторожно выглянула из-за Тунгуса. – А ты молодец, малыш, храбро сражался!
– А куда он делся?
– Конееды уходят, унося с собой наш страх. – Тётушка Бу часто захлопала ресницами. – Им нужен не ты, а твой страх. Едят они его. Без страха ты им неинтересен.
– А куда они уходят?
– Никто не знает. Наверное, прячутся где-то. А как опять проголодаются – выходят на охоту, нас пугать… Люди не знают о конеедах – машут, машут перед нашими носами своим мусором! То блестящим! То гремящим! То по-ли-э-ти-ле-но-вым! Думают, что это заставит нас потерять бдительность! Как будто нам жизнь не дорога…
Марику представилась Зануда, яростно размахивающая жестяным ведром, в котором громыхали морковь и яблоки. Он улыбнулся. Такое ведро – это тебе не зонт с конеедом.
Тётушка Бу, повинуясь просьбе хозяйки, побежала по краю поля, высоко поднимая ноги, видимо, опасаясь затаившегося конееда. Остальные порысили за ней.
Зануда с видом победителя торжественно спрятала зонт и, отстегнув чомбур, отпустила жеребёнка. Марик тут же помчался за лошадьми, подскакивая, как мячик (он считал, что когда так двигается, выглядит очень серьёзным и значительным).
У Марика была любимая игра: на всем скаку проскочить перед носом бегущей под всадником лошади, затем быстро-быстро развернуться и удрать. О, как это было весело! Когда кони рысили под седлом, хозяева не позволяли им преследовать Марика, не говоря уже о том, чтобы дать ему тумака копытом. Радость от безнаказанного озорства кружила голову, превращая игру в настоящее приключение.
Сделав два круга по полю, лошади направились в лес, тот самый, через который проходила дорога в таинственные дальние поля, где Марик никогда не был. Но Марику, как обычно, пришлось остаться с Занудой. Она, правда, больше не занудствовала, а сидела на траве, наблюдая, как он пасётся. Жеребёнок высматривал трилистники клевера, искоса наблюдая за крошечными Хранителями полей, резвящимися в сочных зелёных стеблях.
– Смотри, что ешь! Это же лютики! Лю-ти-ки! – звенели Хранители своими хрустальными голосками. – Они ядовиты для лошадей, мы же сто раз объясняли! Опять забыл?

Марик, набивший полный рот лютиков, начал, извиняясь, отплёвываться.
Хранители захихикали. Они знали о травах всё и объясняли лошадям, какие полезны или даже лечебны, какие ядовиты, какие нужно есть весной или осенью, а ещё, как сейчас, спасали несмышлёных жеребят от отравления.
Слушая вечерние разговоры лошадей на конюшне, Марик узнал, что встречались те, кто пренебрегал советами Хранителей. И судьба их была незавидна – у несчастных начинали болеть животы, глаза, а то и копыта! И (тут уж всем известно) – заболел? Жди Ветеринара! А от Ветеринара спасенья нет…
Марик принялся лихорадочно перебирать в уме вредные для лошадей растения: лютик, люпин, люцерна, ламинария… хотя нет. Люцерна и ламинария, кажется, были полезными. Но переспросить он не решился – не хотел снова слушать хихиканье Хранителей.
Тем временем Зануда посмотрела на небо и засобиралась, решив, что будет дождь. Ошиблась, конечно! Даже конюшенные мыши знали, что дождя точно не будет ещё пару дней. Но спорить с ней было бесполезно, поэтому пришлось послушно идти в конюшню, навстречу ароматам предстоящего ужина.
Глава 3, коротенькая, в которой Марик скачет под дождём
Марик стоял в леваде в сторонке от табуна и смотрел на небо. Тяжёлые тучи, казалось, из последних сил сдерживали ледяной поток, готовый обрушиться на землю в любую секунду. Северный ветер пронизывал каждую клеточку тела.
– Наконец-то! Давно пора! И что только волынку тянули? Непонятно! – Леший с кряхтеньем влез на старый еловый пень, торчавший на опушке, и ткнул узловатым пальцем в небо. – Зима на носу, а они ещё с осенью не простились!
Марик оторвался от неба и подошёл к ограде.
– Кто – они? – робко спросил он.
– А-а-а-а, малыш, должно быть, это твоя первая осень? – Леший, взглянув на жеребёнка, улыбнулся в кустистую бороду. – Ну, тогда гляди, да повнимательней! Тебе понравится!
Тучи опускались всё ниже, закручиваясь в тугие тёмно-серые спирали и превращаясь в призрачные горы и пропасти. Ветер рвал их, швырял клочьями гор в обрывки пропастей, создавая прекрасные и грозные пейзажи. Он гудел в чаще, срывал с деревьев последние бурые листья, завывал в трубах печей, лязгал железными засовами на дверях, трепал занавески на окнах… и вдруг стих. Это случилось так внезапно, что в ушах зазвенело от обрушившейся на мир тишины. Лес настороженно замер.
В тяжёлый, налитый свинцом и угрозой небесный пейзаж ворвались кони. Словно сотканные из плотного тумана, с пышными клубящимися гривами, со зловещим оскалом пастей, они храпели, вставали на дыбы, топтали копытами облака в безумной, отчаянной, невыразимо прекрасной скачке.
Донеслось протяжное ржанье. Ветер, снова вырвавшись из незримых оков, бушевал с удвоенной силой.
Волна безудержной радости захлестнула жеребёнка. Встав на дыбы, он резко развернулся и побежал, стремясь влиться в беснующийся, восторженный, ликующий табун. Он нёсся вместе со всеми, не слыша ничего, кроме гулкой дроби копыт, чувствуя, что каждую мысль, каждое движение другой лошади он воспринимает как свои. Каждый удар копыта о землю, каждая рвущаяся на ветру прядь гривы, стук сердца, ржание, храп, вскинутые головы, вспыхивающие стальным блеском глаза – всё так смешалось, что он уже не понимал, где кончается он и начинаются другие лошади.

И вот хлынул ливень. Ледяные потоки воды с грохотом обрушились на землю, превратив тропинки в ручейки, а лужи в озёра.
Наваждение схлынуло так же внезапно, как и пришло. Ветер с дождём хлестали Марика тугими струями по разгорячённым бокам, но это казалось приятным. Он снова посмотрел на небо, но небесные лошади уже скрылись.
– Дождь! Дождь! Скорее, заводи!
К леваде спешил промокший насквозь конюх с верёвками в руке, чтобы развести лошадей по денникам.
Глава 4, в которой Марик наблюдает великолепную актёрскую игру, которая приводит к страшным последствиям, но Марику в самый последний момент удаётся их избежать
С каждым днём становилось всё холоднее. Чтобы не мёрзнуть, Марик отрастил себе пушистую шубку, но напрасно – гулять его не выпускали. Земля в леваде замёрзла чудовищными колдобинами, ходить по которым было невозможно.
Марик, впрочем, предпочёл бы ходить по колдобинам, а не торчать сутками в деннике, где заняться было решительно нечем. От скуки он пересчитывал стены – их всегда было четыре, а брёвен, из которых они были сложены, – четыре раза по четыре и ещё два. По-прежнему забегала крыса со своими новостями о крошках, корочках сыра и обрезках колбасы, иногда приезжала Зануда и водила его гулять в поле.
Лешего жеребёнок больше не видел, небесные лошади тоже не появлялись, даже Хранители полей куда-то попрятались, но гулять Марику всё равно нравилось. Можно было высоко подпрыгивать или прятаться в лесу за деревьями и даже бегать наперегонки со своей тенью и Тунгусом (правда, Тунгус не догадывался, что кто-то бегает с ним наперегонки).
Иногда Зануда приводила его на плац, где отпускала побегать, а потом приставала со своими занудностями: то голову в разные стороны поворачивай, то стой на месте, пока чомбур на земле лежит, то вбок ходи задними ногами… Марик не жаловался: как-никак, это было веселее, чем уныло стоять взаперти.
Иногда с Занудой приезжал человек – «зелёные ноги». Марик прозвал его Кормильцем, потому что тот всегда привозил с собой сахарные сухарики, морковку, яблочки и печенье. Кормилец тоже иногда что-то просил, но совсем не занудно и после первой же выполненной просьбы отдавал Марику все привезённые лакомства.
Поблизости запыхтел автомобиль. Прошуршали колеса по гравию, двигатель смолк и послышались знакомые шаги Зануды и Кормильца.
Зануда, однако, не сразу вошла в конюшню, а задержалась у пристройки, в которой хранился овёс. Она говорила конюху о какой-то подкормке, но Марик не знал, что это такое.
После недолгой чистки (Зануда чистила Марика, а Кормилец – Тунгуса) они вместе вышли в лес.
Мёрзлые комочки земли разваливались под копытами, а крошечные покрытые льдом лужицы, если в них наступить, приятно похрустывали. Изумрудно-прозрачная, тронутая морозцем трава серебрилась инеем. В лесу было непривычно тихо и пусто без его многочисленных мелких обитателей – они уже уютно устроились в своих укрытиях, погрузившись в зимний сон.
Зануда свернула по тропинке вправо, а значит, прощай, прогулка в полях, и здравствуй, плац с зубрёжкой! Тунгус чуть слышно ругнулся сквозь зубы, а Марик подумал, что он мог бы и раньше догадаться – Тунгус-то был без седла! А без седла Кормилец никогда в поля не ездит!
Они вышли на небольшую полянку, окружённую высокими древними елями. Под низкими тяжёлыми ветвями весело петляли тропинки, словно приглашая распутать их прихотливый узор. На полянке, чуть вдаваясь в лес, и находился плац.
Открыв ворота, Зануда отпустила Марика, и тот помчался вдоль ограды так быстро, как только мог. Из-под копыт колючками разлетались мелкие камушки и подмёрзший песок.
Кормилец встал в центре плаца и легонько пошевелил бичом. Тунгус вздохнул, уныло отошёл от него на длину корды и побежал направо. Лицо у него было злое и недовольное. Марик знал, что он терпеть не может бегать на корде.
– Глупое, бессмысленное, унизительное занятие, – шипел Тунгус сквозь зубы, – отвратительное, бестолковое, нудное и унылое! Нашли себе карусельную лошадку…
В его глазах вспыхнул и тотчас же погас огонёк, не обещавший Кормильцу ничего хорошего. Пробежав ещё два круга, Тунгус начал припадать на правую ногу. Лицо его было каменным, но вот блеск в глазах…
– Он хромает! Стой!

Марик готов был поспорить на свой ужин, что заметил мелькнувшую на лице Тунгуса усмешку, но доля секунды, и оно вновь стало непроницаемым.
Кормилец, вглядываясь в ноги Тунгуса, развернул его в другую сторону. Тунгус побежал налево, припадая на левую ногу. Конь уже не скрывал своего надменного торжества.
Кормилец снова остановил его, подошёл ближе, и они вместе с Занудой принялись ощупывать хитрецу ноги. Тунгус откровенно ликовал. Марик восторженно смотрел на разыгрываемое представление и прикидывал, станет ли и он когда-нибудь таким же мудрым и изобретательным, как Тунгус. А тот время от времени болезненно морщился и резко выдёргивал ногу из человеческих рук.
– Похоже, не стоит ему сегодня рысить, – пробормотал вполголоса Кормилец.
Тунгус, едва глядя на людей, снисходительно кивнул.
Кормилец с Занудой отвлеклись от лошадей и о чём-то оживлённо заговорили. До слуха Марика долетело слово «ветеринар», и он насторожился, а Тунгус опасливо повёл в их сторону ухом…
– Да, думаю, стоит вызывать. Всё равно собирались… Если он жалуется на обе ноги…
– Не-е-е-е-ет!!! – Глаза Тунгуса расширились от ужаса, дрожь пробежала по телу, и он в один миг растерял всю свою надменность. – Только не это! Ничего у меня не болит!
Тунгус сорвался с места и, стараясь поднимать передние ноги красивее и выше обычного, пробежал несколько кругов ровной широкой рысью.
– Стой! – Кормилец натянул корду. – Тебе нельзя бегать!!
Тунгус в прыжке развернулся и помчался галопом в другую сторону, отчаянно пытаясь доказать здоровье своих ног. Войдя в слишком крутой поворот, он оступился, споткнулся и чуть не упал, но в последний момент сумел выровняться.
Мрачнее тучи, конь остановился и отошёл в сторону, уставившись в лес. Вместе с паром от его спины как будто поднимались, взывая к небу, волны чёрного негодования. Фыркнув, он мотнул головой и проворчал: «Может, забудут…», правда, без особой уверенности в голосе.
Жеребёнок старался изо всех сил, чтобы и к нему ветеринара не вызвали. Даже когда Зануда легонько потянула его за хвост, Марик послушно сделал шаг назад, несмотря на то, что больше всего ему хотелось прыгнуть вперёд.
Вечером, когда принесли ужин, Марик в испуге отскочил от кормушки – поверх овса разливалось липкое, неаппетитного вида жёлто-коричневое пятно Занудиной подкормки. Поделившись своей бедой с соседями, жеребёнок выяснил, что подкормку в овёс подмешали только ему, и мысленно «поблагодарил» Зануду. Он снова подошёл к кормушке и понюхал пятно. Приторно-навязчивый запах отбивал желание есть. Однако желудок заурчал, и Марик, вздохнув, перевернул кормушку.
Овёс высыпался, пятно оказалось внизу, и жеребёнку удалось перекусить тем, что ещё оставалось съедобным.
Снова потянулись унылые четырёхстенные дни.
– Когда же, наконец, нас выпустят гулять? – сетовала Тётушка Бу. – От этого стояния в денниках того и гляди вьюшки заведутся!
– Не будут нас вечно здесь держать. Как снег ляжет, так и выпустят, – угрюмо буркнул Тунгус. – И не в твоём возрасте вьюшек бояться!
Тётушка Бу обиженно фыркнула и отвернулась к стене. Больше никто не жаловался.
Зануда с Кормильцем не приезжали. Брёвен в стенах не прибавлялось, и считать было нечего. Упрямый конюх теперь не просто вливал подкормку в ужин, а добросовестно перемешивал её с овсом.
Марик дремал, когда в его сон стали пробиваться тревожные звуки с улицы. Шум незнакомой машины, множество шагов, взволнованные голоса. Что-то было не так. В конюшне установилась напряжённая тишина, давящая на уши, словно тяжёлый пресс. Тишину пронзил чуть хриплый от волнения крик Тётушки Бу: «Это он! У меня предчувствие! Это ветеринар! Ветеринар!!!»
Лошади заметались. Тётушка Бу, нервно дыша и ежесекундно обещая упасть в обморок, отчаянно пыталась спрятаться за кормушку (насколько может спрятаться за кормушкой крупная вороная лошадь). Тунгус, повернувшись к входу хвостом, завёл уши назад и громко, злобно клацал зубами. Кто-то, судя по звукам, карабкался на стену.
Марик вскочил, в панике закружился по деннику, надеясь найти укрытие. Скрипнула дверь, и в конюшню вошли люди. Марик метнулся в дальний от двери угол.
– Только не ко мне, только не ко мне, только не ко мне, – причитала из-за стены Тётушка Бу, очевидно, пытаясь скомпоновать потеснее свои выпирающие из-за кормушки формы.
– Ну, и где наш больной? Ведите Тунгуса, – распорядился звучный незнакомый голос.
Тётушка Бу со вздохом облегчения привалилась к стене. Стена жалобно застонала.
Заскрипела дверь денника, и по коридору раздалось цоканье копыт. Тунгус шёл очень медленно, словно каждый шаг давался ему с трудом. У развязок шаги остановились.
Марик вслушивался, затаив дыхание. Зловеще звякнул какой-то инструмент. Тут же нервно затоптался Тунгус, и что-то сразу же звучно загрохотало по полу.
– Но-но! Не балуй, – строго приказал голос.
Тунгус зашипел, грозно клацнул зубами, но топтаться перестал. Было слышно, как по спинам лошадей бегают мурашки.
– Здоров! – услышал Марик вердикт голоса. – Если опять начнёт прихрамывать, попробуйте компрессы, я напишу рецепт.
Тунгус, громко цокая копытами, вернулся в денник.
Прильнув к двери, Марик с облегчением слушал незнакомые шаги. Ветеринар, кажется, уходил!

Но что это? Шаги замерли напротив его денника! Марик почувствовал, как сердце его камнем упало куда-то в желудок, а потом вместе с желудком ухнуло в копыта. Щёлкнула задвижка, и дверь, испустив тихий, как будто придушенный скрип, отворилась. На пороге показалась сияющая Зануда. Приветственно взмахнув недоуздком, она сказала:
– Иди сюда, смотреть тебя будем!
Марик отчаянно замотал головой.
– Да не бойся, глупыш, ветеринар – это совсем не больно!
Марик изо всех сил вжался в стену. Он догадывался, что ветеринар – это и опасно, и больно, и страшно, а радужный вид Зануды только усиливал его подозрения. Зануда же, не обращая внимания на протесты жеребёнка, вывела его, упирающегося, в проход и поставила на развязки, затянув их так туго, что Марик едва мог пошевелить головой. Он не мог сделать ни шага, не мог обернуться. Он был в западне!
Сзади послышались шаги ветеринара. Марик напрягся и зажмурился, от страха он слегка дрожал. Но вот наступила тишина, а затем… чья-то рука легла ему на спину!
От неожиданности Марик вздрогнул и подскочил. Скосив глаза, он увидел стоящую рядом добродушно улыбающуюся женщину. Она подмигнула ему и ласково почесала шею. От неё веяло спокойной уверенностью и таким необычайным, невиданным теплом, что Марик забыл о ветеринаре. Ловкие пальцы пробежали по его ногам, и Марик почувствовал, что сердце с желудком возвращаются на свои места. Женщина посветила фонариком в его глаза, потрогала уши, заглянула в зубы и даже пощупала язык.
– На передах небольшой размёт, а так проблем нет.
Марик в смятении взглянул на свои ноги, но никакого размёта там не увидел. Женщина между тем продолжала объяснять:
– Сена должно быть вволю (Марик начал проникаться к ней всё большей симпатией), выгул тоже увеличить максимально (симпатия стремительно перерастала в любовь), овёс… ну, оставьте пока, как есть, больше ему не надо (Марик разочарованно вздохнул, но он помнил, что даже лучшие из людей не идеальны).
Зануда отстегнула верёвки и отвела Марика обратно в денник. Облегчённо отфыркиваясь, он радостно подпрыгнул – ему чудом удалось избежать встречи с ветеринаром! Видимо, эта добрая женщина его и спасла, от Зануды-то не дождёшься…
Глава 5, в которой Марик знакомится с чужаком, и они вместе отправляются совершать подвиг
Сильные порывы ветра швыряли мелкие снежные крупинки в лицо, леденили уши и губы. Усы совершенно заиндевели и неприятно оттягивали кожу. Снег падал, не останавливаясь, укутывая смёрзшуюся, изрытую копытами землю белым одеялом.
Марик повернулся к ветру спиной и почувствовал, как тот взъерошил ему шерсть, лихо гуляя по шкуре, старясь пробраться как можно глубже.
Жеребёнок потёрся мордочкой о ногу: снег намерзал на чёлку и ресницы, мешая смотреть на лес.
Лес отвечал Марику сонным усталым взглядом. Хрупкая рябинка прислонилась к вековой смолистой ели, обняв её гибкими ветвями, усыпанными ярко-красными ягодами. Ель хмурилась в полудрёме, покачивая своими развесистыми лапами. Покрывшись снежной сединой, лес словно одряхлел.
Марик задрал голову и задумчиво уставился на вершины елей. Вот живут они и живут веки вечные, а перед глазами у них, словно мгновение, пролетают одна за одной жизни маленьких лошадей. Какие громадные! Небось, даже и не замечают его. Берёзы, рябины, они совсем другие: вечно юные, добрые, ласковые… Поговорить с ними, конечно, нельзя, но можно просто постоять рядом, почувствовать ласковое прикосновение листьев, услышать шелест ветра в их ветвях. Но зимой деревья спят.
Из конюшни донеслись шаркающие шаги конюха, и тут же – незнакомая дробь копыт. Марик поднял уши, шумно втянул ноздрями колючий воздух и насторожился. Из-за угла показался конюх, а рядом с ним подпрыгивала, беснуясь, чёрная туча во вспышках белых молний.
Конюх одной рукой с трудом открыл леваду. Туча вихрем ворвалась внутрь, резко затормозила, отряхнулась, фыркнула и обрела очертания. Перед Мариком возник вороной жеребёнок с белоснежными отметинами на лице и ногах. Он был выше Марика, крепче сложен и, очевидно, постарше. Его широко раскрытые глаза с озорным любопытством смотрели на Марика.

– Ты кто? – Марик прежде и не догадывался о существовании других жеребят. – И откуда ты взялся? Вчера тебя тут не было, я точно знаю!
– Я приехал! – Голос у жеребёнка был звонкий, задорный и в то же время внушающий уважение. – Теперь придётся жить в этой дыре… Уму непостижимо – до чего тесная у вас левадка! Да ещё и с колдобинами!
Марику стало обидно за свой дом, но он не придумал, что ответить.
– А откуда ты приехал?
– Из другой конюшни. Там было неплохо, даже очень. Моё имя – Кай. А ты – Марик, я знаю. Слышал, как тебя конюх звал.
– А что, бывают другие конюшни? – у Марика от изумления перехватило дыхание. Неужели мир такой огромный? Существуют какие-то другие конюшни, другие левады, другой лес… И там живут другие лошади?
– Конечно, бывают! Я уже в трёх пожил! Твоя – четвёртая. И совсем не идеальная!
Марик заложил уши и чуть оскалился. Он сделал так первый раз в жизни – очень уж разозлил его этот чужак! Старый ворон на ели насмешливо каркнул. Кай засомневался, но всё-таки отступил на шаг.
– Ладно, не дуйся! Просто она, правда, не самая-самая… Забудь! Давай лучше придумаем, что мы будем делать? Давай убежим?! Нет! Давай сломаем забор?! Или… нет! Выроем подкоп! Или, вон, смотри, какая огромная железяка совсем рядом с левадой! Может, опрокинем её?! Будет отличный Бдз-з-зы-ы-ынь! – весь во власти своих идей, Кай нетерпеливо пританцовывал.
– Я даже не знаю, – с сомнением произнес слегка ошеломлённый Марик. Ему, конечно, всегда хотелось совершить какой-нибудь подвиг – что-нибудь сломать или опрокинуть, чтобы другие лошади не думали, что он маленький и ни на что не способен. Он всегда с некоторой завистью смотрел на убегавшую из левады Тётушку Бу, на Лилу, ювелирно выгрызавшую забор, на тётю Лайзу, таскавшую за собой конюха на верёвке. Но, когда появлялась возможность проявить себя, Марик, стесняясь, отступал, в глубине души считая себя ещё не готовым проявить настоящий героизм. – А ты уже делал что-то подобное?
– Ну-у-у, – потянул Кай, – кое-какие штучки мне удавались. Давай-ка для начала попробуем выйти отсюда!
Марик с замирающим от страха и восторга сердцем кивнул. Кай подошёл к воротам и, немного повозившись, открыл щеколду. Радостно вскрикнув, он сунул нос в щель, однако ворота не открылись – хитрый конюх надёжно привязал дверь чомбуром.
– Это что ж они делают, а?! – Кай был вне себя от злости. Он грыз и теребил узел, бил по нему копытом, но всё безрезультатно. – Нам подвиг надо совершать, а тут дверь привязана! – в отчаянии взвыл он.
– Давай я попробую? – Марик аккуратно подошёл сбоку, чуть опустив голову, но прижав назад уши. Жест был хитрый: с одной стороны, Марик Кая прогонял, а с другой – вежливо просил. И, как бы чужак ни ответил, всегда можно было бы сделать вид, что именно такой реакции ты и ждал.
Кай немного отодвинулся, уступая место. Взявшись за узел зубами, Марик слегка потеребил верёвку, а затем аккуратно потянул. Почувствовав, что узел поддаётся, он перехватил его и потянул снова. Ещё немного… ещё… Верёвка бессильно скользнула в снег, двери левады, скрипнув, отворились. Жеребята замерли на пороге свободы, не веря своей удаче и шумно вдыхая морозный воздух.
Поднялась яркая луна, разлив серебряный свет над темнеющим лесом. Марик осторожно сделал крохотный шаг вперёд. Кай предостерегающе фыркнул и тоже придвинулся к заветной черте. Небывалое упоение собственными силами горячей волной хлынуло к сердцу. Марик поднял голову, раздул ноздри и победно заржал. Жеребята восторженно переглянулись и в два прыжка скрылись в лесу.
Они неслись вперёд, скорее чутьём, чем глазами, угадывая дорогу, уворачиваясь от узловатых еловых корней и низких веток, которые, словно руки сказочных великанов, преграждали им путь. Чёрные глубокие тени теснились вокруг, словно кто-то вырезал кусочки мира, создавая пропасти, ведущие в никуда. Беглецы мчались и мчались, петляя, забирая то влево, то вправо, погружаясь всё глубже в лес. Маленькие копыта уверенно проносились над буреломами, мышиными норами, валежником, не задевая их. Марик вдруг понял, что мог бы закрыть глаза – так точно и безошибочно его ноги выбирали верную дорогу. В просвете справа мелькнуло поле, над которым в бархатном небе мерцали россыпи ярких звёзд.
Жеребята перешли на рысь. Кай бежал легко, пружинисто, гордо неся свою немного горбоносую голову и высоко подняв хвост.
– Чу! Слышишь?
Кай резко остановился и принюхался. Пахло свежим снегом, смолой, хвоей и очень далеко впереди – чем-то железным. Марик насторожился, уловив едва слышный хруст. Подняв голову, он увидел то, чего боялся больше всего на свете. На разлапистой еловой ветке сидел огромный конеед, распространяя волны липкого удушливого страха.
Жеребята замерли, точно натянутые струны, не в силах шевельнуться. Конеед, мерно покачиваясь, тихо шипел, и шипение это завораживало и лишало сил. Стук бешено колотящегося сердца шумно отдавался в ушах, ноги подрагивали, а воля исчезала, подчиняясь чужому захлёстывающему, затягивающему в тягучую трясину безнадёжности ужасу.
Из оцепенения их вывело громкое хлопанье крыльев. Чей-то хриплый голос прокричал сверху:
– Ну-у, р-р-р-разошёлся! А вы, малыши, бр-р-рысь домой немедленно! Тоже мне, бес-стр-р-рашные р-р-р-разбойники!
Наваждение схлынуло, и оба рванули что было сил, не разбирая дороги, больно стукаясь копытами о выступающие корни и заледеневшие комья земли, цепляясь прядями грив за шершавые смолистые стволы, спотыкаясь, падая, поднимаясь и снова скача во весь опор, быстрее, быстрее, оставляя позади всю тьму ночного леса. Воздух вонзался в лёгкие сотнями ледяных игл, встречный ветер резал слезящиеся глаза, а они всё неслись вперёд, пока не выскочили на залитую ярким светом луны незнакомую опушку. Тяжело дыша, пошатываясь, жеребята жались друг к другу, со страхом озираясь.
– Где мы? – вскинул голову Кай.
– Откуда я знаю? Я тут не был никогда, – Марик нервно облизнулся и обвёл глазами опушку. – Домой возвращаться надо…
Он задумался, мысленно представил конюшню, сладко пахнущее вечернее сено, тёплую кашу из овса и отрубей, крупные стружки опилок…
– Туда! – Марик уверенно пошёл сквозь кусты, пригибаясь и жмурясь, чтобы тонкие колючие ветки не царапали мордочку.
Луна поднялась совсем высоко, освещая угрюмые стволы и разлапистые еловые ветки. Под ногами весело хрустели сухие веточки, за спиной слышалось ободряющее сопение Кая, и Марик немного воспрял духом.
Они шли и шли, так долго, что Марику стало казаться, будто он стоит на месте, а тропинка сама бежит ему под ноги. Деревья поредели, и жеребята прибавили ходу, перейдя на рысь.
Продравшись сквозь кусты, Кай издал жалобный стон: они снова очутились на той же опушке, с которой ушли столько времени назад! Марик, понурив голову, расстроенно принюхивался. Оставаться на ночь в мрачном холодном лесу совершенно не хотелось.

– Это Леший нас попутал, – пробормотал сквозь зубы Кай.
– Леший! – в сердце Марика встрепенулась надежда. – Дяденька Леший! Помоги нам! Дяденька! Добренький дяденька Леший!
За его спиной раздалось тихое покряхтыванье. Марик обернулся и увидел Лешего, выглядывающего из-под свисающих клочьями замшелых ветвей.
– Что, малышня? Заблудились? Вижу, вижу… А зачем в лес сунулись в неположенный час? Носитесь, как ошалелые, зверьё распугали, перебудили, ветки ломаете! А если медведь из спячки проснётся? Что ему? Голодать тут на морозе из-за глупости двух лошадиных детёнышей? Об этом вы подумали? Или покормить его хотели?
Жеребята отвели глаза и опустили головы, пытаясь стать как можно меньше и незаметнее.
– Это всё потому, что на нас конеед напал! – попробовал оправдаться Кай.
– А нечего было по лесу бегать! Да и пугал он вас всего ничего – я к вам Ворона послал, чтоб вы со страху головы не потеряли совсем. А вы – вон что! Помчались в противоположную от конюшни сторону! Эх, ветки-листики, молодые, зелёные, ума нет! Ладно уж, идите, дорогу я вам спрямлю, к ужину поспеете. И не благодарите, у меня своя выгода – хватятся вас, прибегут люди с фонарями лес топтать, тут уж точно зверьё перебудят.
Марик облизнулся, склонил голову на прощанье и пролепетал: «Спасибо, дядюшка». Огладив бороду, Леший взмахнул рукой, и Марик увидел ложащуюся под ноги тропинку, весело зовущую вперёд, прямо под арку зарослей орешника.
Переглянувшись, жеребята быстро зашагали по тропе, стараясь ступать как можно тише и аккуратнее.
– А-а-ах! Ты видел? – прошептал Кай на ухо Марику. Тот оглянулся – тропинка сзади медленно исчезала, на ней проявлялись хрупкие рябинки и хмурые ели, стройные сосны и лохматые приземистые кусты. Однако впереди она по-прежнему звала домой, подсвеченная лёгким блеском искрящегося в лунном свете снега. Друзья прибавили ходу и вышли на знакомую полянку. За деревьями светились конюшенные окна.
Навстречу, смешно размахивая недоуздками и чомбурами, бежал запыхавшийся конюх. Увидав возвращающихся беглецов, он остановился на полпути, махнул рукой, буркнул что-то неразборчивое и побрёл обратно к конюшне. Пройдя мимо хмурившегося конюха, жеребята радостно окунулись в светлое, ароматно пахнущее тепло конюшни. Из денников донеслось приветственное топанье и ржание.
– Вернулись? Вот это да-а! Молодцы!
– Ворон с новостями залетал! Конееда, говорит, видели!
– Открыть леваду! Ну надо же! И верёвку развязали!
– Э-э-эх, давненько я сам в лес не убегал…
– А видели, как конюх испугался? Метался, хватал всё подряд, переживал, будто ужина лишился!
Марик расплылся в довольной улыбке, взбил себе подушечку из опилок и, устроившись поудобнее, улёгся. По телу разливалась блаженная усталость, ноги приятно гудели, хотелось дождаться ужина и заснуть сладким сном. Марик почувствовал удвоенную радость, зная, что в соседнем деннике так же улыбается Кай.
Глава 6, в которой Кай с Мариком пытаются устроить поимку и разоблачение, но из этого ничего не выходит
Дни летели, подгоняя друг друга в стремительной скачке. Стало рано темнеть, серая мгла спускалась с небес на землю почти сразу после обеда. Марик всерьёз опасался, что рассвет и день вскоре исчезнут вовсе, и останется только этот бесцветный снежный полумрак. А снег всё падал и падал, грозя засыпать весь мир, превратив его в один огромный пушистый сугроб.
Марик теперь гулял вместе с Каем. Они очень сдружились со времён своего первого подвига. Хитрым людям пришлось научиться закрывать ворота так, чтобы жеребятам было не под силу открыть их, но друзья не расстроились: вдвоём можно было придумать тысячу новых игр и развлекаться, не выходя наружу.
Как только ворота левады закрывались за ними, жеребята устраивали скачку по кругу, вскидывали задние ноги, подпрыгивали, задирали в небо носы, жадно вдыхая морозный воздух.
Набегавшись, они останавливались и аккуратно снимали друг с друга недоуздки.
Одному снять недоуздок очень сложно, практически невозможно. Для этого нужен друг! Укрывшись в самом дальнем углу левады и повернувшись хвостами к миру (чтобы никто не подумал, будто они что-то замышляют), Кай и Марик старались зацепить ремень недоуздка, проходящий за ушами. Это было самое главное: снимешь затылочный ремень, и недоуздок сразу падает к ногам. Тут его можно взять в зубы и трепать, подкидывать, перетягивать… Но самое лучшее – затоптать поглубже в сугроб, чтобы конюх не нашёл!
Конюх заводил лошадей в конюшню перед ужином. Если недоуздки были хорошо затоптаны, то он сначала вздыхал и ругался, а потом долго бродил по снегу, отыскивая пропажу. Марик с Каем чуть подрагивали в предвкушении новой игры. Она начиналась, когда конюх, наконец, находил недоуздки и шёл с ними к жеребятам. Важно было подпустить его как можно ближе, дать протянуть руку, коснуться гривы и тут же, быстро развернувшись, умчаться прочь.
О, как это было восхитительно! Конюх представлялся им ветеринаром или конеедом, а они себе – смелыми и бесстрашными героями! Риск кружил голову, конеедо-ветеринар тянул к ним свои ручищи – вот-вот схватит – но каждый раз потрясающая ловкость позволяла смельчакам избежать опасности в самый последний момент.
А когда эта игра надоедала, конюх вновь принимал свой привычный облик, и жеребята, посмеиваясь, подходили к нему, позволяя отвести себя домой, поближе к еде.
В этот раз, однако, с ужином приключилась беда. Вместо золотистого овса перед Мариком поставили неаппетитную болтушку из отрубей, а сена и вовсе не положили. С голодным бурчаньем в животе жеребёнок накинулся на отруби и смёл их в одну минуту.
Есть захотелось ещё сильнее. Марик огляделся, тщательно обшарил кормушку и все углы денника в поисках завалявшихся зёрнышек или сенных былинок, но там было пусто. Грустно вздохнув, он улёгся на опилки и попробовал уснуть.
Сон всё не шёл, и Марик маялся, глядя в тёмный дощатый потолок и размышляя о том, кто мог забрать у него еду. В мыслях проплывали мрачные тени конеедов, мелькали образы каких-то диковинных чудовищ, кружились в вихре туго набитые овсом мешки, а ровненькие, аккуратные сенные брикеты, построившись в шеренги, дружно маршировали куда-то вдаль. Измученный Марик задремал, изредка вздрагивая от смутных видений.
Завтрак оказался точной копией ужина… В конюшне не было слышно привычного утреннего гомона, лошади вздыхали, уныло перебирая губами опилки, надеясь найти хоть клочочек сена.
Марик еле дождался прогулки: ему не терпелось поделиться с Каем своими соображениями. В леваде они сразу же отошли в самый дальний угол и, низко склонив головы, зашептались.
По всему выходило, что всю еду кто-то съел в одиночку. Под подозрением оказались все лошади конюшни, кроме, разумеется, их самих. Снова и снова, перебирая в уме события последних дней, друзья старательно пытались понять, что же случилось. Что пошло не так? Ответ, казалось, был совсем рядом… Им бы хоть какую-то зацепочку, пусть крошечную и незначительную…
Жеребята вдруг вскинули головы, поглядели друг на друга и одновременно воскликнули:
– Тётушка Бу!
Картина пропажи кормов мгновенно сложилась! Тётушка Бу сбежала вчера днём. И это она носилась кругами около конюшни. Тётушка Бу скрылась из виду, едва конюх побежал её ловить. И она же вернулась сама, а вид при этом имела весьма довольный! А самое главное – именно Тётушка Бу громче всех вздыхала по поводу скудости еды – не иначе как, чтобы отвести от себя подозрения!
У Марика перед глазами проплыл образ чавкающей, жадно поглощающей овёс Тётушки. Пустота в животе отчаянно застучала по стенкам желудка!
Кай рванулся с места и принялся терзать зубами задвижку левады. Та не поддалась, и он понуро вернулся обратно.
– Мы всё равно убежим! Нужно проверить! Мы пойдём по следам этой грабительницы и сами увидим, как она протаптывала тропу от овса до сена! Ой, у меня формы, ой, у меня нервы! – зло передразнил он причитания Тётушки Бу. – Мы докажем остальным, что это она всё съела, и её заставят вернуть еду обратно!
– Угу, в виде навоза. – Марик был настроен скептически.
– Не важно! Вор должен быть пойман, разоблачён и наказан!
Однако из левады друзьям выбраться не удалось. Так и простояли они в своём уголке целый день, увлечённо строя планы поимки и разоблачения.
Из размышлений их вывели приехавшие Зануда с Тихоней (так Кай прозвал свою хозяйку за добрый, спокойный нрав и мягкость).
Почистив жеребят и тщательно выбрав опилки из их хвостов, Зануда с Тихоней повели их по лесной тропинке на плац. Марик подпрыгнул от возбуждения. На плацу, если он был свободен, их всегда отпускали побегать! А если отпустят и на этот раз, можно будет проскочить под воротами и оказаться на свободе! Вот она, долгожданная возможность привести в действие их замысел!
Легонько толкнув Кая в бок, Марик украдкой поведал ему план. Кай, соглашаясь, незаметно кивнул. В этот момент Зануда, видимо, что-то заподозрив, ускорила шаги, а затем побежала. Марику пришлось сильно сосредоточиться, чтобы бежать рядом: нужно было рысить так, чтобы Зануда держалась на уровне его шеи. Это было так сложно, что все планы вылетели из головы жеребёнка.
На плацу прыгал крупный, мощный гнедой Дарлей. Его берейтор, крепкий, жилистый старик, легко направлял коня на препятствия. От обоих веяло такой непоколебимой целеустремлённостью, что даже Зануда вся как-то подобралась.
– Ай, молодец! – Старик похлопал Дарлея по шее и потянулся в карман за сахаром. Дарлей, оценивающе поглядывая на брусья, сжевал пару кусков и сухо кивнул Марику. Из леса показались отставшие Тихоня и Кай.
– Здорово, мелюзга! – обратился целеустремлённый берейтор, не то к жеребятам, не то к их хозяйкам. – Я вам ворота починил. Занимайтесь.
Он тронул поводья и выехал с плаца. Зануда впустила Марика внутрь, закрыла ворота, а сама осталась снаружи, дожидаясь Кая с Тихоней. Пройдя пару шагов, Кай резко остановился и в ужасе уставился на ворота плаца. Марик, решив, что тот увидел конееда, начал опасливо озираться.
– Это ловушка! Марик, это ловушка! Глянь на ворота!
Марик ринулся к воротам и тут же отпрыгнул в сторону – щель под ними была заколочена доской!
Жеребята, стоя по разные стороны ограждения, ошарашенно смотрели друг на друга, не зная, что предпринять.
– Кай, беги один! Беги! Только так мы сможем всё узнать!
Кай встал на дыбы и, резко развернувшись, прыгнул в сторону. Чомбур натянулся, дёрнув Тихоню за руку, она оступилась и едва не упала. Кай, изловчившись, прыгнул снова. Зануда тут же перехватила верёвку и так грозно шагнула в сторону Кая, что его задние ноги против воли сами отбежали в сторону. Зануда с угрожающим видом нависла над Каем. Тому ничего не оставалось, как отступать от неё задом, всё глубже закапываясь в сугроб. Марик метался за забором и изо всех сил поддерживал друга.
– Давай, Кай! Дёрни посильнее!
Внезапно Кай резко отпрыгнул в сторону, сильно рванув чомбур. Зануда держалась крепко, но на ногах не устояла. Упав, она проехала несколько метров на животе, поднимая фонтаны снежных брызг. Кое-как поднявшись, проваливаясь по колено в снег, она грозно двинулась на жеребёнка. Поджав хвост, тот опустил голову и развесил уши. Зануда смягчилась, погладила его и повела к воротам. Кай покорно шёл за ней, почтительно помахивая ушами и пряча глаза. Но, не доходя до ворот, он опять взбунтовался – вдруг резко встал на дыбы и развернулся, налегая на верёвку плечом и изо всех сил стараясь вырваться.
Зануда рассвирепела. Едва удерживая чомбур, она, шипя и ругаясь, резким жестом развернула его и осадила. Кай сделал несколько шагов назад, однако Зануда, ощетинившись иглами холодной ярости, продолжала надвигаться на него.
Кай ускорил шаги, теперь он почти бежал назад и, кося глазом, искал новую возможность улизнуть, но Зануда, подёргивая чомбуром, не давала ему даже повернуть голову, гнала перед собой, и вскоре оба скрылись за деревьями…
Марик тоненько заржал. К нему подошла Тихоня, и жеребёнок, жалуясь, уткнулся мордочкой в её руки. Они стояли молча, тревожно вглядываясь в лес.
Вскоре оттуда послышались неторопливые шаги, и показались Кай с Занудой. Кай шёл, опустив голову и тихо вздыхая. Его бравый настрой, казалось, испарился навсегда…
Зануда открыла ворота, отпустила Кая, и друзья тут же отскочили подальше, чтобы поговорить наедине.
– В лесу конееды! Целая тьма! А она даже не давала бояться, даже по сторонам смотреть не разрешала! Гнала задом наперёд, не останавливаясь! Страхом аж до костей пробрало! – Кай перевёл дыхание. – Я и подумал, хочешь-не хочешь, надо выбираться! Ну, и присмирел, как ягнёночек. То есть, вид сделал, конечно. Ты же знаешь, на самом-то деле я храбрый, но уж лучше Зануду послушать, чем конеед тебя сожрёт. Иду быстро, в глаза ей смотрю, а сам пересохшие от страха губы облизываю. Тут она и успокоилась. «Ладно, – говорит, – прощаю тебя, пойдём обратно».
Потянулись минуты занятий. Марик старался изо всех сил: ему втайне хотелось хоть в чём-то превзойти Кая.
Обычно Каю всё удавалось лучше: он был смел, решителен и уверен в себе, но на учёбу у него не хватало терпения. Вот и сейчас друг презрительно фыркал, глядя, как старательно Марик переступает ногами в поворотах, по команде бежит и останавливается, сгибает шею в разные стороны. И, хотя сами упражнения давались Каю очень легко, он не хотел прилагать ни малейших усилий, считая, что эта ерунда не стоит потраченного времени.
– Мы сбежим на обратном пути, – шепнул Марику Кай, улучив секунду.
Марик дёрнул ухом, показывая, что всё понял и согласен. Другого знака он подать не мог – Зануда учила его опускать голову, нажимая пальцами на затылок.
В конце концов ворота открылись, и жеребят повели домой по вкусно хрустящей снежной тропинке. Тяжёлые ветви деревьев низким пологом нависали над головами, а из сугробов то тут, то там выглядывали молодые ёлочки. Марик на ходу скусывал кончики их веток. Это занятие так увлекло его, что он не заметил, как очутился на поле.
Летом оно не казалось таким огромным. Но теперь уходящий вдаль, весь в белых сугробах, простор навевал мысли о невиданных снежных морях. По белым волнам прихотливыми узорами скользила позёмка.
Зануда подозвала Марика к себе и отстегнула чомбур. В изумлении от неожиданной свободы, жеребёнок остался стоять на месте, моргая глазами от ослепительного света.
Из оцепенения его вывел Кай, словно вихрь промчавшийся мимо. Марик рванул вслед, вздымая клубы снежной пыли. Ныряя в застывшие снежные волны, жеребята поскакали вокруг поля. Ветер свистел в ушах, играл прядями грив, глаза слезились от бьющего в них яркого солнца.
– Стой! – Кай резко затормозил, подняв снежное облако. – Нам же надо разоблачать!
Немного неуклюже развернувшись в сугробе, друзья плечом к плечу помчались в сторону конюшни. Обернувшись, Марик увидел бегущих за ними Зануду с Тихоней и ощутил слабый укол совести. Промелькнуло поле, затем знакомый до последнего деревца лесок, и вот впереди показалась конюшня.
– Ш-ш-ш-ш! Теперь тихо, нас не должны увидеть! – бровями сигнализировал Кай.
Прячась за деревьями, осторожно ступая и напряжённо оглядываясь, жеребята подошли к конюшне. Вот и следы Тётушки Бу! Принюхиваясь и временами пофыркивая, сыщики шли по петляющему между стволов следу, который… внезапно оборвался на вытоптанном снегу у входа в конюшню!
– Так что же это? Не она?! – Кай разочарованно выдохнул. – Она и близко к сену не подходила – там только человечьи следы!
Оглядевшись по сторонам (вдруг кто следит за ними?) Марик подошёл к небольшой пристройке, где хранился овёс. Дверь была приоткрыта.
Марик аккуратно просунул мордочку в щель, толкнул, и дверь отворилась. Помещение было тёмное, крошечное, меньше денника. Тут так восхитительно пахло овсом, отрубями, в общем «букете» присутствовали нотки чеснока и каких-то травок… Марик, ещё раз оглядевшись, сделал шаг вперёд.
На полу валялось несколько зёрнышек овса. Не удержавшись, он съел ровно половину, оставив вторую Каю. В углу громоздились пустые белые мешки. А у стены, справа, на грубо сколоченных полках стояли бесчисленные банки, склянки, коробки, пакеты и пакетики с подкормками и витаминами для лошадей.
– Ну, что там? – полюбопытствовал Кай, протиснувшись следом.
Места в комнатёнке не осталось совсем.
– Да, ерунда какая-то – банки, скля… – разочарованно потянул Марик.
Но тут Кай принялся разворачиваться, чтобы поглядеть на ерунду, и задел Марика. Тот же, теряя равновесие, мотнул головой, ударился обо что-то острое, и все многочисленные человечьи запасы с предательским грохотом обрушились вниз. Марик услышал недовольный возглас и торопливые шаги конюха.
– Бежим! – пискнул Кай.
Поскальзываясь на вытекших из банок неаппетитных лужах, спотыкаясь и путаясь в ногах, жеребята выскочили из комнатки с бешено колотящимися сердцами и, задыхаясь от страха перед наказанием, помчались обратно в лес. Им вдогонку неслись проклятья конюха. Лишь отбежав на порядочное расстояние от конюшни, они позволили себе остановиться и отдышаться.
– Теперь нам нельзя возвращаться домой, – выдавил из себя Кай.
– Почему это? – Марик внимательно вглядывался в просветы между деревьями, ожидая погони.
– Ты что, не понял? Теперь все решат, что это мы всё съели! Там же наши следы! И конюх нас наверняка заметил!
– И что нам теперь делать? – Марика пробрала дрожь от ушей до кончика хвоста.
– Для начала надо найти хоть какой-нибудь еды, – Кай неопределённо мотнул головой и поковырял снег копытом.
Марик опустил голову вниз и внимательно принюхался. Сквозь свежий, холодный запах снега он почувствовал едва слышный аромат черничных кустов. Ну, конечно же! Они стояли на его любимой черничной полянке! Раскопав сугробы копытами, жеребята принялись уплетать мёрзлые зелёные стебельки.
Смеркалось. Ветер подул сильнее, неприятно леденя кончики ушей, мокрая шерсть свалялась и повисла сосульками.
– Ка-а-а-ай! Ма-а-а-а-ри-и-ик!!
– Это Зануда с Тихоней!
Тяжело дыша, запыхавшиеся хозяйки жеребят вышли на черничную полянку.
Зануда, порывшись в кармане, извлекла кубик сахара и протянула его Марику. Едва он потянулся к угощению, Зануда вцепилась в недоуздок, стараясь поскорее пристегнуть чомбур.

Несмотря на опасения Кая, обвинять жеребят в краже овса никто не стал. Все лошади выглядели усталыми и озабоченными, словно после долгого спора. Марик привычно взбил себе подушку из опилок, свернулся на ней калачиком и приготовился слушать.
– Последний раз повторяю: люди, лю-ди это! Их проделки, – недовольно объяснял из своего денника Тунгус. – Видал я и не такое в своей жизни… И не один раз. Теперь живите до лета с пустыми животами. Летом вырастет трава, будет что есть.
– А я всё-таки утверждаю, что это потусторонние силы, – настаивала Тётушка Бу своим низким, грудным голосом. – Теперь я точно похудею и стану как текинка какая-нибудь!
– Можешь думать, что хочешь, – процедил сквозь зубы Тунгус. – Еды от этого не прибавится.
– Но почему люди больше не дают нам еду? – робко спросил Марик.
– Какая разница? Тебе важна причина? Узнаешь ты её или нет – легче от этого не станет! – отрезал Тунгус, после чего повернулся хвостом к проходу, показывая, что разговаривать больше не желает.
Марик задумался. Ему казалось, что разница всё-таки есть. Нужно было понять, почему люди решили забрать их еду. Может быть, у людей закончились торты с колбасой (или что они там едят?), и им пришлось съесть всё самим, чтобы не умереть? Или же они просто забыли про лошадей? Ведь лошади тоже не всегда помнят про людей… Но лошади-то людей в конюшнях и не держат?
Громыхая вёдрами, прошёл конюх, раздавая голодным лошадям болтушку из отрубей. Проглотив свою порцию, Марик снова улёгся на опилки. В животе поселилась тянущая боль. Лошади ещё долго о чём-то спорили, и под гул их голосов жеребёнок уснул.
Разбудили его громкие крики с улицы. Марик вскочил на ноги и прильнул к двери. Он слышал голоса Зануды и Кормильца, но слова разобрать было сложно. Потом всё стихло. Марик уже собирался снова заснуть, когда дверь распахнулась, и вошли хозяева лошадей.
– Где сено? – закричала Зануда, лязгнув замком ближайшего денника.
– Здесь тоже нет!
– Да было, было… Вот только проели.
– И тут нет!
– Почему лошади стоят голодные?
– Ничего они не голодные, – монотонно бубнил малознакомый голос (Марик с трудом извлёк из памяти образ его обладателя – изредка посещавшего конюшню низенького, неказистого человечка с бесцветными бегающими глазами. Кажется, именно его все называли Начконом). – Они отруби ели.
– Отруби?! – голос Зануды зазвучал ультразвуком.
– В договоре указано, что лошади получают овёс три раза в день, – тихо, но твёрдо проговорила хозяйка Тётушки Бу. – Отруби и сено по мере проедания, не менее десяти кило…
– Они и получают!
– Но сегодня днём сена тоже не было, – пророкотал Кормилец. – Я заглядывал во все денники!
– Они всё съели.
– Где новое сено? – голос Зануды дрожал от ярости.
– Вы что, мне не доверяете? Я же сказал – привезут.
– Когда?
– Завтра. Или послезавтра. Откуда я знаю? Ночь на дворе!!
– Но ты начкон. И ты должен знать!
– Да привезут, я же сказал! Что вы трясётесь над ними?! Они что, золотые?! Постоят пару дней без сена, тоже мне беда!
– Этот разговор не имеет смысла, – Кормилец зашагал по коридору. – Помогите мне выгрузить сено. Нам очень повезло, что хозяева соседнего коровника вошли в наше положение и поделились своими запасами. И скажите спасибо, что этот коровник вообще нашёлся!
Кормилец, Зануда и хозяйка Тётушки Бу вышли. Бледноглазый пролетел по коридору, пнул со злости дверь мариковского денника и, ускоряя шаги, поспешил раствориться в зимнем вечере.
Не успели лошади опомниться и всё обсудить, как в конюшню вернулся Кормилец, держа в руках объёмистый мешок.
Вытряхнув в денник Марика охапку пыльноватого сена, он ушёл – видимо, к другим лошадям.

Марик набросился на еду. Сена оказалось ничтожно мало, но боль в животе немного утихла.
Скрипнула дверь, и в денник вошла Зануда, непохожая на себя, тихая и какая-то беспомощная. Мельком взглянув на жеребёнка, она отошла в угол и уселась там, глядя в пространство перед собой. По её лицу текли слёзы…
Марик никогда ещё не видел, чтобы люди вели себя подобным образом. Он наклонился, ободряюще подпихнув хозяйку носом. Зануда тихо всхлипнула, а потом, не в силах больше сдерживаться, разрыдалась.

Марик на всякий случай отошёл подальше и недоумённо уставился на неё.
– Увезу я тебя отсюда! Увезу!! Ты только подожди немножко!
Марик на всякий случай отошёл ещё дальше. Он не очень понимал, что такое увозить, а на то, чтобы подумать на эту тему, у него совершенно не оставалось сил…

Год второй
Глава 7, в которой Марик примеряет обновку, путешествует съеденным, а также узнаёт, что такое
коневоз
Сумерки спускались, обволакивая мглой каждое дерево в старом лесу. Огромный, мощный, словно налитый величавой силой, неслышно ступая по талому снегу, по лесу шёл конь. Его шерсть, посеребрённая сединой, тихо мерцала во тьме. Конь остановился под спящей берёзой и повёл тяжёлой головой, осматривая свои владенья. Прикрыл седыми веками глаза, упёрся мощными ногами в землю и замер на мгновенье. Затем, словно очнувшись, вздохнул. Сначала он дышал мягко, бережно, потом всё сильнее и сильнее. Ветер вырывался из его ноздрей – тёплый, ласковый, весенний. Снег оседал, серел, на нём чётко выступали опавшие еловые иголки, шелуха от шишек и старые звериные следы. Над снегом, колыхаясь причудливыми формами, поднялся плотный, тяжёлый туман. Конь-великан дул и дул, и зима отступала перед его дыханьем. Туман поднялся так высоко и стал таким плотным, что, казалось, полностью затопил собою весь лес. Он сгущался у ног своего создателя, клубился у крутых боков и мощной шеи. Конь прикрыл глаза и склонил голову, а затем тряхнул пышной гривой и громко, торжественно заржал.
В конюшне проснулся жеребёнок. Проснулся оттого, что сердце вдруг прыгнуло в груди и затрепетало, наполняя душу чем-то чистым, пронзительным, золотым или лазурным.
А огромный конь, окутанный туманом, тихо уходил вдаль, оставляя после себя влажный запах тающего снега да тёплый ветер, ласково играющий с ветвями деревьев.
– Весна пришла, – прошептал Марик, свернулся калачиком и снова уснул.
***
На лес обрушилась невероятная суета. Тут и там сновали зверушки, галдели мелкие пичуги. Лес звенел от голосов. Леший ни минуты не сидел на месте, будил заспавшихся сонь, помогал пробиться первой травке на проталинах… На ярком, словно вымытом небе не было ни облачка, солнце беспощадно плавило почерневший и оседающий с каждым днём снег. Конееды, и те присмирели, ушли в тёмную глубь леса и почти не показывались на глаза.
Лошади принялись линять, и теперь по конюшне летали облака шерсти. Всё время хотелось почесаться. Марик завистливо глядел на старательно валяющегося Кая, хрюкающего от удовольствия и перекатывающегося с бока на бок. Но сам он валяться не решался. Марик толком не знал, почему, но, когда его посещали мысли о валянии, тело и ноги становились деревянными и совершенно отказывались слушаться.
Сено и овёс опять появились, но в меньших количествах, чем было раньше. Марик постоянно ходил голодный. Они часто обсуждали это с Каем, но так и не пришли к каким-то определённым выводам.
Стояло пронзительное весеннее утро. Марик проснулся и лежал на опилках, ожидая завтрака. Однако вместо конюха неожиданно появилась Зануда, кинула охапку сена и скрылась в проходе, даже не поздоровавшись.
А овёс? Марик бросился вдогонку, проскользнул в приоткрытую дверь и выбежал в коридор, едва не наткнувшись на спину Зануды. Та бросила на него недовольный взгляд, и Марик поспешил обратно в денник.
Со вздохом уткнувшись в сено, он едва не расплакался от несправедливости. Рядом ворчал Тунгус, тоже оставшийся без завтрака. Зануда, озабоченно войдя в денник, сняла со стены кормушку и соль. Марик заволновался. Уж не решила ли Зануда исчезнуть из его жизни так же неожиданно, как появилась в ней?
– Завтраком не покормили – дом поменяешь! – раздался из денника голос Тунгуса. – Примета такая.
– Подкову потерял – к отдыху! – Вставила Тётушка Бу. – Я много примет знаю!
– В зубы лезут – к ветеринару!
– В деннике долго стоишь – вьюшки пожалуют!
– Спину меряют – к обновке! – сказал Малаген.
– Гриву плетут – к соревнованиям!
– В попону кутают да хвост бинтуют – к дороге дальней!
– Хозяйка приехала – к сахару! – высунулась из денника Лилу.
– Вещи собирают – к коневозу!
От всех этих примет у Марика голова пошла кругом. Соревнования с вьюшками в подковывании коневозов совершенно сбили его с толку!
В денник снова ворвалась Зануда. На этот раз она вывела жеребёнка в коридор и поставила на развязки. Затем, покопавшись в каком-то мешке, достала жуткого вида плед с длинной болтающейся бахромой. Марик плед понюхал, погрыз и отвернулся. Слишком уж гадко он выглядел. Зануда со счастливой улыбкой развернула плед и положила ему на спину, объявив, что это попона.
Из денника Тётушки Бу донеслось хихиканье. Сгорая от стыда и возмущения, Марик стащил плед зубами и бросил на пол. Ещё и ногой наступил для верности. Зануда невозмутимо вытащила из-под ноги плед и снова водрузила его на спину Марика, завязав верёвочками на груди. Хихиканье усилилось. Марик втянул голову в плечи, жалея, что не может провалиться сквозь дощатый пол.
Зануда повела жеребёнка за конюшню, где находилась стоянка для машин. В самом центре её, возвышаясь над остальными, стояла огромная, раззявившая хищную пасть машина, каких Марик ещё никогда не видел. От неё остро пахло влажным железом, бензином и страхом. У машины, уныло опершись на метлу, стоял конюх. Марику стало не по себе.
Зануда уверенно направилась к машине. Дойдя до трапа, напоминавшего высунутый язык, Зануда начала подниматься. Марик неуверенно сделал два шага за ней и остановился в нерешительности. Вдруг чьи-то сильные руки подхватили его сзади и в два счёта внесли в пасть, поставив слева от разделявшей её изнутри перегородки. Сзади, отрезая путь к бегству, опустили ещё одну.
Зануда крепко привязала его и вышла. Жеребёнок испуганно завертел головой, но короткий чомбур не давал как следует оглядеться.
Сзади с трапа раздался грохот, послышались уговаривающие голоса людей и глухое ворчание Тунгуса. Сердце подпрыгнуло и замерло. Марик забился, натягивая верёвку, и громко закричал:
– Кай! Ка-а-а-ай!!!
Из конюшни донеслось тревожное ржание Кая. Марик забился сильнее, пытаясь освободиться. Он не хотел, не мог, не желал расставаться с другом!

В этот момент, гулко простучав копытами по трапу, будто намереваясь разнести его, внутрь ввалился взмыленный Тунгус. Марика он словно не замечал.
Жеребёнок притих и опустил голову. Трап-язык с металлическим лязгом поднялся, и на лошадей обрушилась темнота.
Машина дико взревела, испуская клубы синеватого дыма. Пол под ногами Марика завибрировал, затрясся, резко рванул вперёд и выровнялся. Жеребёнок расставил ноги пошире и сосредоточился на том, чтобы не потерять равновесие.
Через некоторое время его глаза привыкли к сумраку, и он смог различить смутные очертания Тунгуса. За ним возвышалась гладкая стена. Впереди на железном крюке болтался рептух, набитый сеном. Временами машина поворачивала, и жеребёнок едва успевал поймать равновесие, чтобы не упасть и не удариться о металлические трубы, разгораживающие стойла. Ехали так мучительно долго, что Марик провалился в тревожную дрёму.
Проснулся он от того, что машина неуклюже переваливалась через какие-то ухабы, подпрыгивая на кочках, и ухала в ямы. Тряпка, которую Зануда надела на него, сползла и хлопала бахромой по животу и ногам.
Вдруг наступила тишина. Марик не сразу понял, что машина остановилась. Его ноги гудели и подрагивали от качки, словно отвыкли стоять на твёрдом полу. Лязгнул металлом замок, трап откинули, и лошадей ослепило ворвавшимся в машину ярким светом. Пахло тёплыми полями, начинающей пробиваться из-под сухостоя травой, жирной, влажной землёй.
Замок лязгнул ещё раз, открывая Тунгусу путь на свободу. Тот, медленно ступая по гулко вибрирующему трапу, аккуратно спустился.
Марик завертелся и тоненько заржал, боясь, что его оставят в брюхе железного чудища. Послышался топот ног, и в машину вбежала растрёпанная Зануда. Отвязав его, она подтолкнула жеребёнка назад. Марик дрожал, озирался, щупал ногами доски трапа. Угловым зрением он заметил мелькнувший хвост Тунгуса, повернул голову и сделал шаг вбок, чтобы разглядеть его получше. Но нога вдруг провалилась в пустоту, увлекая за собой жеребёнка, и тот кувырком скатился с трапа на землю.
Быстро вскочив на ноги и отфыркиваясь, Марик лихорадочно озирался. Перед ним лежало поле, далеко на горизонте чернел лесок. Оглянувшись, он увидел череду высоких разномастных заборов.
– Весь мокрый, бедняга, – прошептала Зануда, поглаживая его по шее. К ним подошёл Кормилец, держа в руках какие-то пакеты.
Марик со смешанным чувством беспокойства и признательности ткнулся носом Зануде в руку и замер.
– Ну, пойдём, малыш. Пойдём домой.
Они миновали высокий кирпичный забор, кучу опилок, накрытых железными листами, и вошли в узенькую калитку. Марик увидел перед собой песчаную площадку, примыкающую к приземистому зданию, расположенному буквой Г. На площадке стоял Тунгус, переругиваясь через ограду с невысоким гнедым незнакомцем. Тунгус выгибал шею, бил землю копытом, храпел и выглядел очень угрожающе. На всякий случай Марик опустил голову и облизнулся. Зануда отпустила его, он робко направился к Тунгусу и остановился на почтительном расстоянии. Тот вдруг отвернулся от соседа, подошёл к жеребёнку и тихо произнёс, наклонившись к самым его ушам:
– Это наш новый дом, Марик. Надеюсь, кормить здесь будут сытнее. Конюшен на свете очень много, и люди часто возят нас с одной на другую… поэтому опасно заводить друзей. Велика горечь разлуки.
Марик судорожно вздохнул и ничего не ответил. К нему подошёл Кормилец, сунул в рот сухарь, и они с Занудой поспешно вышли, закрыв за собой чуть скрипнувшую дверь калитки. Сердце Марика упало.
– А люди… хозяева тоже могут меняться?
– Да, малыш… Хозяева тоже иногда меняются, – в голосе Тунгуса мелькнула печаль.
Они остались стоять в середине плаца совершенно одни – робкий Марик и склонившийся над ним Тунгус. Марик уткнулся в вороную грудь Тунгуса и тихо всхлипнул. Тунгус ещё ниже опустил голову, коснувшись губами затылка Марика и едва слышно гукнул.
Вскоре пришёл конюх и забрал обоих в конюшню. Марику всё было ново и непривычно – и белый камень здания, и широкий проход, и большие окна, из которых лился мягкий вечерний свет, и высокие потолки, и ровный каменный пол. А главное, денники разгораживались светлыми решётками, через которые можно было смотреть в проход сколько захочешь и даже разговаривать с соседями!

Конюх, открыв дверь, впустил Тунгуса в его денник. Марика же провёл дальше – повернул налево, в небольшое отделение всего на три денника.
В ближнем, самом маленьком, стояла крошечная, очень круглая серая лошадка с густой длинной гривой. Марик вытаращил глаза, уставившись на неё: первый раз в жизни он видел лошадь меньше себя. Он и не знал, что такие бывают!
Конюх провёл его во второй денник, где жеребёнка ждала крупная охапка сена. Развязав бесчисленные узлы в бахроме и сняв попону, он удалился, аккуратно прикрыв за собой дверь.
Марик взглянул направо – дальний денник остался пустым. Не смея заговорить с незнакомой лошадкой (она была такой маленькой, что он не мог думать о ней как о лошади), жеребёнок огляделся. Прямо напротив его денника были ещё одни ворота, открывавшиеся наружу и дававшие потрясающий обзор. Можно было видеть большую часть конюшни, плац, лошадей, которых выводят гулять… и даже калитку, за которой исчезли Зануда с Кормильцем.
Погрохотав засовом, конюх распахнул ворота шире, предоставив жеребёнку любоваться улицей. Марик смотрел, как заворожённый, а лёгкий ветерок, гулявший по конюшне, трепал его гриву. Маленькая лошадка уплетала сено, не обращая никакого внимания на жеребёнка. Марик, покосившись на неё, поскрёб копытом, привлекая внимание, однако соседка лишь заложила уши и снова уткнулась в еду.
Из соседнего крыла конюшни донеслось ворчание Тунгуса. Вздохнув, Марик отошёл к другой стене денника и невидящим взглядом уставился на улицу. Из оцепенения его вывел звук открывающейся калитки.
Марик навострил уши и с замиранием сердца смотрел на то, как дверь, поскрипывая, медленно отъезжает в сторону. Не успела она открыться до конца, как во внутренний дворик ворвался чёрный вихрь с мелькающими белыми молниями. Марик заметался по деннику, поднимая тучи опилок, топча и разбрасывая сено. Вихрь на секунду замер, обретя знакомые очертания друга.
– Ка-а-а-ай! Ка-ай! Я тут! Я здесь! Ты тоже со мной, ты тоже!!!!
За Каем показалась улыбающаяся Тихоня. Они прямиком направились к конюшне, и Тихоня открыла Каю соседний денник.
Марик скакал по деннику в диком танце. Вслед за Тихоней появились Зануда с Кормильцем, держащим в руках тюки с пожитками Кая. Зануда поставила на пол тяжёлый мешок моркови. Разделив её поровну между жеребятами, люди направились вглубь конюшни, и вскоре из амуничника донеслись шорохи и грохот переставляемых вещей.
– Как здорово, что мы вместе! – Марик прижался ноздрями к решётке, отделявшей его от Кая.
– Да… А тут ничего, – выдохнул тот, озираясь по сторонам. – Я, честно говоря, опасался, что останусь в той дыре в одиночестве.
– Ты тоже побывал в пасти машины?
– Ага! Люди называют их коневозами. В этих штуках лошадей перевозят из конюшни в конюшню. Я много раз уже ездил. Совсем не страшные! Даже интересно бывает. Жалко только, что окон не было. Люблю в окно смотреть, как деревья мелькают. Будто скачешь сам, быстро-быстро!
Марик смутился и решил в следующий раз быть таким же храбрым, как Кай. Внезапно он вспомнил, что не ел с самого утра, и жадно набросился на морковь с сеном.
– А кормят тут ничего… вкусненько, – пробубнил он с полным ртом, пытаясь подхватить губами высыпающиеся кусочки моркови.
– Угхм, – кивнул Кай, чей рот был набит так сильно, что сказать что-то членораздельное он не мог.
Глава 8, в которой Марик знакомится с другими лошадьми, боится пакета и пробирается ночью в амуничник
Солнечный луч проскользнул через открытое окно конюшни, лизнул решётку денника, пробежал по стене и заплясал на носу спящего жеребёнка, подкрадываясь к мерно раздувающимся бархатным ноздрям. Марик чихнул и открыл глаза. Лучик метнулся в сторону, и в его ярком свете заискрились мелкие пылинки.
Марик оглядывался, пытаясь сообразить, где он находится. Наконец, воспоминание о переезде прорвалось сквозь лохмотья сна, и жеребёнок, отряхнувшись, встал.
Справа мирно посапывал Кай. Марик тихонько постучал ногой по стене, чтобы разбудить друга, но тот лишь что-то невнятно пропыхтел во сне и засопел ещё глубже. Марик пошебуршил носом остатки вечернего сена, полизал соль и уже подумывал, не поспать ли ему ещё, как раздалось восхитительное громыхание вёдер, предвещающее завтрак. Кай сладко зевнул, потянулся и медленно поднялся на ноги.
После обильного завтрака жеребят отвели в леваду, где уже находились мрачного вида Тунгус и несколько незнакомых лошадей, стоящих от него поодаль. Лошади, сблизив головы, о чём-то оживлённо перешёптывались, периодически косясь на Тунгуса, а тот смотрел вдаль, будто не замечая никого из них.
Друзья остановились у входа, не смея приблизиться к незнакомцам. Да и к Тунгусу лучше было не подходить, пока он не оттает. От группы лошадей отделился невысокий, но очень круглый гнедой конь и со злобным выражением лица швырнулся на Марика. Тот изумлённо отскочил в сторону, опустив голову и, на всякий случай, почавкав ртом.
– Это наша территория! Вы чужаки, и вам здесь нечего делать!
Крупный серебристый конь с длинной волнистой гривой поднял голову, пристально посмотрел на жеребят, но ничего не сказал.
Марик отошёл ближе к ограде и застыл, прижавшись к Каю. Радостное настроение после такого приёма начало стремительно убывать.
– Будете стоять тут, пока я не разрешу вам из угла выйти! – гнедой клацнул зубами всего в миллиметре от носа жеребёнка.
– Тише, Заяц! Теперь я здесь главный! По-моему, я вам это сегодня уже доказывал. Они – со мной!
Марик изумлённо завертел головой, не веря своим ушам. Тунгус! Вот это да! Жеребята просияли. Заяц злобно швырнулся на них ещё раз, мотнул головой и отошёл к деревьям, где принялся яростно терзать ветви зубами.
– Хо-хо-хо, – Кай пробежал по леваде, высоко подняв хвост, с таким видом, будто бы это он, а не Тунгус доказал чужому табуну своё превосходство. Марик порысил за ним – ему не хотелось торчать у ворот в одиночестве. У дальнего конца левады (а она была просто огромной по сравнению со старой) жеребята остановились.
– Похоже, мы не очень понравились Зайцу, – вздохнул Марик.
– Да какая разница! У нас есть Тунгус! Он теперь всегда будет нас защищать! Смотри, я покажу! – и Кай помчался, заложив уши, прямо на Зайца. Марик нерешительно помялся на месте и тоже последовал за ним, приняв хитрую позу – с заложенными ушами, но опущенной головой.
Добежав до Зайца, Кай сделал выпад в его сторону, клацнув зубами. Заяц взвизгнул, развернулся и ударил Кая копытами в грудь. Между ними моментально возник Тунгус, щёлкнул зубами на Зайца и сразу же, развернувшись, пребольно укусил Кая за шею.
– Порядок в табуне! – прорычал он, сверкнув глазами.
Кай, охая, поплёлся обратно. Марик сдавленно фыркал, боясь смехом обидеть друга.
– Ничего, – бормотал Кай, – не на того напали! Я найду способ добраться до Зайца…
– Зачем тебе это? – удивился Марик. – Наверняка мы скоро привыкнем друг к другу, может, даже подружимся, и нас примут в табун…
– Не нравится он мне! Не нра-вит-ся! Ясно? Видел, как он на нас смотрел?! «Будете стоять в углу», – Кай препротивным голосом передразнил Зайца. – Это мы ещё посмотрим…
Толкая перед собой полную душистого сена тачку, в леваду вошёл конюх. Кони оживились, ожидая, пока он раскидает сено на шесть равных кучек, по количеству гуляющих лошадей.
Пока Марик пытался сосчитать кучки, лошади времени не теряли, поэтому не прошло и минуты, как свободной осталась только одна – самая дальняя, к которой можно было дойти, лишь миновав всех лошадей, в том числе и Зайца! Единственная надежда – Кай – тоже стоял по ту сторону Зайца.
Чуть дыша, Марик аккуратно крался вдоль забора, стараясь оставаться в его тени. Едва он поравнялся с Зайцем, как тот поднял голову от сена и посмотрел на жеребёнка. Да так, что Марику пришлось отбежать к воротам, и побыстрее! Остановившись, он вздохнул, так как очень не любил оставаться без обеда.
– Боишься, малыш? Иди сюда, – высокий рыжий конь с немного печальными глазами чуть отодвинулся от сена, вежливо приглашая жеребёнка.
Марик кивнул, опустил голову и подошёл. Он старался есть не спеша и очень аккуратно, чтобы не обидеть доброго незнакомца.
– Меня зовут Эклер, – представился конь. Голос его был мягкий, шелестящий, успокаивающий. – Ты не обращай внимания на Зайца. Он поначалу всегда хорохорится, но на самом деле – добряк. Ну и Манёвр (тут Эклер кивнул на серебристого коня) с Тунгусом не дадут ему сильно вас задирать. Вы, главное, сами к нему не приставайте.
Марик неопределённо кивнул.
– Что ж, не буду тебе портить аппетит нравоучениями, – Эклер мягко улыбнулся и неспешно направился к дальней кучке сена, оставив Марика обедать одного.
Устроившись в скудной тени ещё не зазеленевших деревьев, жеребята делились своими впечатлениями о происходящем. Марику удалось уговорить Кая подождать и какое-то время не подходить к Зайцу. Друзья обсудили доброго Эклера, поспорили, кто главнее, – Тунгус или Манёвр… сошлись на том, что главные оба, но Тунгус немножко главнее.
Марик уже собрался было вздремнуть, когда в ворота вошла Зануда. Быстро отогнав от себя любопытствующих коней (Марик ликовал, когда досталось и Зайцу), она позвала жеребёнка. Почесав и погладив Марика, Зануда увела его в конюшню, где принялась усиленно чистить, вздымая облака линялой шерсти. От линьки у жеребёнка чесалось всё, и он с удовольствием подставлял бока под скребницу.
Подошли Кормилец с Тунгусом и ещё какой-то человек с незнакомой толстой лошадью. Быстро поседлав коней, люди вывели их из конюшни. Зануда с Мариком последовали за ними. Выйдя за ворота, жеребёнок увидел, что люди уже сидят верхом. Кормилец махнул рукой в сторону темневшего вдалеке леса, и вся компания неспешно направилась к нему.
Жмурясь от яркого весеннего солнца, Марик оглядывался по сторонам, впитывая в себя новые ощущения. Просторные поля с серо-жёлтой поникшей прошлогодней травой тянулись до горизонта, перемежаясь прозрачными берёзовыми рощицами. Кое-где мелькали молодые сосенки, протягивая к ярко-синему небу длинные зелёные иглы. Нежная молодая травка робко тянулась к солнцу.
Миновав поле, лошади зашли в лес. Он был совсем другим, не похожим на тот, в котором вырос жеребёнок, – седой, сумрачный, хранивший древние тайны. Этот лес был молодым, прозрачным, весёлым, будто сам был жеребёнком. Громко пели птицы, порхали на цветках мать-и-мачехи первые бабочки, деловито сновали муравьи. Хозяином этого леса, наверное, был молоденький и весёлый лесовичок – румяный, смешливый, с венком из незабудок на голове.
Внезапно лес кончился, и за ним снова открылись поля. Лошади двинулись рысью. Марик ринулся было за ними, но Зануда возмутилась, развернула его, и какое-то время жеребёнку пришлось топать задом наперёд. После этого ей захотелось, чтобы он поворачивал, и не абы как, а пра-виль-но!
И Марику пришлось полностью сосредоточиться на том, чтобы справляться с заданиями. Впрочем, ему это даже нравилось.
Чуть высунув язык от напряжения, Марик старательно переступал задними ногами вокруг передних, а потом передними вокруг задних. Важно было переступать так, чтобы переступающие ноги скрещивались, а стоящие – оставались на месте. Какие уж тут кони! Марик и не заметил, что Тунгус с незнакомой лошадью скрылись с глаз, и они остались с Занудой вдвоём.
Пощипывая низкую весеннюю травку, жеребёнок неспешно двигался за Занудой к большому оврагу, разделявшему два поля и поросшему по краям какими-то немощными скрюченными деревцами. Чем ближе они подходили, тем сильнее Марика охватывало беспокойство. Зануда тоже притихла, но продолжала идти вперёд. Откуда-то налетел ветер, бросил в лицо горсть прошлогодних листьев, затрепетал в скудных кронах.
Марику вдруг стало страшно, он присел на задние ноги, задрал голову и натянул верёвку. Ни одна лошадь по своей воле не пошла бы дальше! Ни одно здравомыслящее существо! Кроме, конечно же, человека. Зануда, видимо, хоть и ощущала беспокойство, но не понимала, что причина его скрывается там, внизу. Погоняв Марика вокруг себя, она умудрилась подвести его к самому краю оврага.
Жеребёнок глянул вниз и, забыв обо всех Занудиных уроках, рванулся назад: на дне оврага шевелилось что-то чёрное, липкое, ужасающее!
Пробежав по инерции несколько метров за жеребёнком, Зануда снова принялась гонять его кругами, подводя всё ближе к оврагу. Ветер налетел с новой силой. Деревья застонали, пригибаясь к земле, цепляясь за неё исковерканными обнажёнными корнями.
Зацепившись за хилую ветку, на ветру трепыхался рваный пакет, а на нём… висел конеед! Он не пытался никого напугать, не излучал обычного ужаса, – лишь старался удержаться на своей неверной опоре.
Сам не понимая, зачем он это делает, Марик прыгнул в сторону и ударом копыта сломал ветку. Ветер ликующе подхватил её, надув пакет, как парус, и отбросил в поле. Марик рванулся туда же, увлекая за собой отчаянно сопротивлявшуюся Зануду, но затем, тяжело дыша, застыл.
– Так ты пакетика испугался? – рассмеялась Зануда.
Марик горестно вздохнул и поднял глаза к небу.

Зануда, улыбаясь, схватила ветку с пакетом и махнула ею в сторону. На какое-то мгновение жеребёнку показалось, что конеед сорвётся, упадёт, и тогда, наигравшись в пугалки, Зануда успокоится.
Конеед, однако, не сорвался, а ухватился за пакет пуще прежнего и тихо зашипел. Марик прянул назад, взвился на дыбы и рванул в сторону. Зануда, не выпуская верёвки и палки с пакетом, дёрнулась за ним. Дальше всё смешалось в какой-то невероятной кутерьме: Марик прыгал, стараясь держаться подальше от пакета, Зануда размахивала им, пытаясь сохранить безучастный вид, а конеед измученно постанывал.
Марик попытался остановиться и побороть страх, но конеед, пусть и вымотанный борьбой, исчезать отказался. Зануда тоже, кажется, умаялась, перестала занудствовать и закинула палку с пакетом себе за плечо. Марик готов был даже посочувствовать ей, если бы не конеед, бессильно болтавшийся у неё за спиной.
Жеребёнок впервые в жизни находился рядом с конеедом так долго, непрерывно испытывая всю тяжесть накатывавших волн ужаса. Больше всего на свете ему хотелось вырваться и скакать, скакать, не разбирая дороги, прочь от этого леденящего страха. Но где-то в глубине души Марик понимал, что это не выход.
– Ты с-спас-с-с меня, спас-с… с-с-спас-с-сибо…
Марик завертел головой, пытаясь сообразить, откуда шёл голос. Конеед слабо шевельнулся на пакете и повторил:
– С-с-спас-с-сибо…
Жеребёнок даже подпрыгнул от неожиданности: ему и в голову не приходило, что конееды умеют разговаривать!
– Спас? От чего? – тут Марик вспомнил об ужасе со дна оврага и мотнул головой, показывая, что ответа не требуется.
– Я рас-с-скажу. Но пос-с-сже, – обессиленно прошелестел конеед, сливаясь с пакетом.
В Марике шевельнулась жалость, несмотря на то, что конеедов он всегда недолюбливал.
Жеребёнок размышлял о том, как бы ему помочь, изредка косясь на трепыхавшийся на палке пакетик. Решение пришло довольно быстро. Раз конееды питаются страхами, то, наверное, нужно испугаться. Но не так сильно, как в первый раз, конечно. Видимо, конеед был таким слабым, что не смог переварить большое количество пищи!
Но стоило Марику решить, что он сейчас немного испугается, как страх пропал совершенно! Можно было бы притвориться испуганным, но ведь это совсем не то! Жеребёнок перебирал в памяти самые страшные события, происходившие с ним: тёмный ночной лес, сидевшего на ветке конееда, конюха, гнавшегося за ними с Каем, когда они учинили разгром в кормовой…
Марик настолько увлёкся воспоминаниями, что совсем не смотрел под ноги. Когда под копытом хрустнула сухая ветка, он вздрогнул от неожиданности и отскочил в сторону. Конеед слабо затрепыхался, поглощая ничтожное количество страха. Марик воспрял. По пути домой он подкормил конееда страхом от большого синего трактора и волнением от стада равнодушных овец во главе с неприятно пахнущим бараном. Жеребёнок надеялся, что, наевшись, конеед отцепится от пакета. Однако тот, потихоньку обретая довольный вид, продолжал покачиваться над Занудиным плечом.
Дойдя до конюшни, Зануда отвела Марика в леваду. Жеребёнок тут же бросился к Каю – ему не терпелось поделиться новостями. Устроившись в полюбившемся им месте, скрытом зеленеющими, обглоданными снизу ветвями ивы, жеребята обсуждали конееда. Кай был в восторге от того, что у них появился собственный настоящий конеед!
– Он же всю конюшню с ума сведёт! А когда узнают, что это я его сюда притащил, меня точно выгонят! – Марик уныло дёрнул зубами гибкую веточку.
– Зато подумай, какое будет развлечение! Все бегают, носятся, сшибают вёдра и конюхов! – Кай даже приплясывал от восторга. – Как жалко, что этот подвиг ты совершил без меня!
Марик вздохнул. Перспективы, обрисованные Каем, были, конечно, радужными, но маловероятными. Он побрёл по леваде, тихо ступая по нагретой солнцем земле. Если его выгонят, куда он пойдёт? Может, надо было оставить конееда там, отчаянно цеплявшимся за рвущийся на ветру пакет? Марик содрогнулся, вспоминая холодный ужас, притаившийся на дне оврага. Нет, он бы так точно не смог!
Весь в раздумьях, он подошёл к краю левады и остановился около маленького мутного прудика. Из воды на него посмотрел худенький взъерошенный жеребёнок с отливающей медью шкуркой и чёрной спутанной гривой. Марик снова вздохнул и побрёл прочь.
Вечером, заходя в конюшню вместе с конюхом, друзья специально замедлили шаги, чтобы заглянуть в амуничник. Там, среди стопок попон, мотков верёвок и ящиков с щётками, висел Занудин хлыстик. Хлыстик как хлыстик, если бы не привязанный к нему пакет и не конеед, тихо посапывающий на этом самом пакете.
Марик вздрогнул и отскочил. Конеед сладко потянулся, заурчал и снова засопел.
На сердце было тяжко. Нехотя перебирая губами сытный ужин, жеребёнок пытался сообразить, что же ему делать с конеедом. Пройдёт день-два, и все лошади узнают о том, кого Зануда по вине Марика притащила в конюшню. Он опасливо покосился на соседку Мышку, но та, судя по всему, пока ничего не заподозрила.
– Бдзынь! – Кай подал условный знак, слегка прикусив железную решётку. Марик снова бросил взгляд на Мышку (та уже покончила с ужином и приступила к сену) и с самым незаинтересованным видом подошёл к стене, разделявшей жеребячьи денники. Делая вид, что выбирает из сена травинки повкуснее, он направил уши в сторону друга. Тот быстро прошептал:
– Мы подождём, пока все уснут. Потом выберемся из денников, прокрадёмся в амуничник, достанем пакет и выпустим конееда на свободу!
– А как мы откроем конюшню? Её закрывают на ночь на замок… – мрачно ответил Марик.
– Окна! – воскликнул Кай, задумавшись на мгновение.
Да, сейчас тепло, и все окна открыты настежь! Если ухитриться выбросить туда злосчастный пакет, все горести останутся позади! Марик просиял и с удвоенным усердием принялся за сено.
На землю мягко опускались сумерки. В окно ворвался лёгкий ветерок, разносящий с собой повсюду пряные запахи весны. У жеребёнка слипались глаза, но он старательно боролся со сном, выбирая самые неудобные позы.
Над облаками поднялась полная луна, заглянула в окно конюшни, словно проверяя, спят ли лошади. Марик на всякий случай крепко зажмурил глаза. Луна поверила и поднялась ещё выше, залив землю сказочным серебристым светом, сделав тени глубже и мрачнее.
– Пора!
Марик открыл глаза и увидел, как встаёт Кай. В гриве и хвосте у него запутались стружки. Марик аккуратно поднялся, стараясь не шуметь.
Кай принялся раскачивать дверь, прерываясь каждый раз, как слышался какой-то звук. Спустя несколько минут задвижка поддалась, и он аккуратно вышел в проход конюшни. Снаружи открыть дверь денника Марика не составляло труда. Почти не дыша, жеребята прокрались к амуничнику. Им повезло – дверь была приоткрыта, и они быстро проскочили внутрь тесной комнаты.
Света было мало – углы, где хранились попоны, совсем утонули во мраке.
– Он должен быть где-то здесь, – Кай внимательно обнюхивал висящие на стенке хлыстики. – Да! Вот!
Жеребята уставились на висящий в сторонке хлыст с пакетом, на котором сладко сопел конеед. Храбрость стремительно убывала, идея с окном уже не казалась такой уж хорошей.

Аккуратно подцепив хлыст зубами, Марик сбросил его на пол. Конеед встрепенулся и зашипел. Жеребята в страхе отступили в тёмный угол, уткнувшись задами в попоны.
– Приш-ш-ш-шёл избавиться от меня?
– Нет! То есть да, – смущённо пролепетал Марик. – Меня выгонят, когда узнают, что я тебя спас.
– Спас-с-с, да-а-а. Я погиб бы в овраге.
– А что там? – любопытный Кай придвинулся ближе к конееду.
– С-с-страх! Ужас-с, з-злоба, завис-с-сть, ненавис-с-сть! Люди, испытывая с-с-сильные чувства, выпускают их на волю. Все они с-с-скапливаются в болотах, оврагах, пещерах… Бурлят там, кипят, губят вс-с-сё живое вокруг! Этими чувствами питатьс-с-ся нельзя. Приблизишьс-с-ся к ним – не останется в тебе ни радос-с-сти, ни любви, ни с-с-счастья. Конееды поглощают только с-с-страх, не дают ему утекать в такие мес-ста.
– Но вы же сами страх и вызываете! Если бы не было конеедов, мы бы вообще ничего не боялись!
– Боялис-с-сь бы… Невозможно жить без с-с-траха. Важно лишь то, что его можно побороть, не выпустить наружу. Как и остальное…
– Значит, вы не даете страхам выбираться наружу? Учите нас побеждать их и, если не получается, просто поглощаете те, что выбрались?
Конеед кивнул.
– А люди? Их страхи вы тоже едите?
– Лю-юди-и, – конеед, кажется, хотел рассмеяться, но его смех зазвучал, как кашель. – Нет, их с-с-страхи есть нельзя. Они сильные, мощные, но не чис-стые. Люди редко боятс-с-я по-настоящему. Их с-с-страхи надуманные.
Марик ничего не понял из этого объяснения. Правда, когда речь заходила о людях, ему редко удавалось что-то понять, не нажив себе головной боли.
– А радость? Её тоже кто-то ест? – жеребёнок изо всех сил пытался не бояться, хотя мороз пробирал его до костей, едва он представлял себе бурлящий чернотой овраг.
– Нет, – конеед изобразил какое-то подобие ухмылки. – Зачем её поглощать и прятать? Чем больше радос-с-сти сможешь выпустить в мир, тем лучше. Она совсем другая – лёгкая и невесомая. С-с-стелется над полями, поднимается на горные пики, резвится в вершинах сосен, играет в морской пене. Её больше, чем ненависти и злости.
Конеед умолк, задумчиво уставившись в потолок.
– Ты уйдёшь? – Марик почесал нос.
– Не сейчас. Я слаб, этот овраг едва не выпил из меня все с-с-силы…
– Но… другие лошади…
– Они не увидят. Только вы двое. И тот, кому вы про меня расскажете.
Марик с сомнением оглянулся на Кая. Тот кивнул. В комнату прокрался серый вязкий рассвет, смыв густые чёрные тени. Марик поднял зубами хлыст и аккуратно положил его на стопку попон – конееду на них наверняка будет мягче.
Жеребята едва успели юркнуть в денники, как по конюшне разнеслось громыханье вёдер. Завтрак!
– Ну и помятый у вас вид, ребята! – удивился конюх, насыпая в кормушки овёс. – Будто ночь не спали!
Он взялся за дверь денника и обмер, увидев задвижку.
– Вот я растяпа! Двери не закрыл!
Глава 9, в которой Марик погружается в воду, беседует с водяным и любуется закатом
Конеед сдержал своё слово. Никто, кроме Кая и Марика, о нём не узнал. Как ему удавалось оставаться невидимым для остальных лошадей, жеребятам было непонятно, но зато уж им-то доставалось сполна!
Конеед возникал внезапно в самых неподходящих местах. С завыванием выпрыгивал из кипы сена во время обеда, обрушивался на спину с веток во время послеобеденного сна, плескался в бочке с водой! Жеребята пугались, раздували ноздри, храпели и прядали ушами. Они вздрагивали при малейшем шорохе ветра или скрипе ветки на ветру.

На конюшню обрушилась невероятная жара. Воздух тяжёлым маревом наваливался на землю. Оглушительно стрекотали кузнечики и квакали лягушки – казалось, это были единственные существа, которые сохранили способность издавать звуки, несмотря на палящие лучи солнца. Пыльная трава, вялая листва, даже безразличные камни – и те молили небо о дожде, но на ярко-синем куполе не было заметно ни облачка.
Утомлённые потные лошади замерли в леваде. Тунгус укрылся в сомнительной тени обглоданных ив. Неподалёку от него Манёвр лениво оглядывал табун сквозь ресницы. Заяц с Эклером тоскливо посматривали на небо, словно надеясь увидеть вместо режущего глаза солнца свинцовую грозовую тучу. Кай распластался в пыли, закрыв глаза. Его чёрная шерсть выгорела до красновато-бурого цвета, и теперь он почти сливался с землёй. Блестящая шкурка Марика казалась ему душной и тесной, каждый слипшийся от пота волосок раздражал его, и жеребёнок втайне мечтал стать таким же лысым, как Зануда. Неподвижный воздух навевал на него дремоту, глаза закрывались сами собой.
Марик плавно подогнул передние ноги и опустил голову на пыльную землю рядом с Каем. Тот, нехотя приоткрыв глаз, лишь дёрнул ухом и ничего не сказал.
– Хлоп!
Прямо из-под земли, взбив душное облачко пыли, выпрыгнул Конеед. Жеребята резко вскочили и отпрянули в разные стороны. Лени как не бывало – сердца бешено колотились о рёбра, а мышцы вздрагивали от напряжения.
Кай недовольно чихнул:
– А нельзя появляться как-нибудь потише?
– Кушать хочетс-с-ся, – лоснящийся Конеед устраивался на обглоданной ветке над головами жеребят. – Вы так с-с-славно пугаетесь, так с-с-сильно.
Марик украдкой огляделся.
– Если будешь и дальше так выпрыгивать, остальные лошади решат, что мы сошли с ума.
Конеед, однако, пропустил это замечание мимо ушей. Сытый, довольно мурлыкая что-то себе под нос, он улёгся на ветке поудобнее и жизнерадостно осведомился:
– Жарко?
Вместо ответа Кай снова плюхнулся в пыль, а Марик поскрипел песком на зубах.
Конеед сочувственно поцокал языком, затем потянул носом, прищурился и медленно поднялся в звенящий от жары воздух.
– Люди ваши приехали. Видно, бегать придётся, – сочувственно предсказал он.
Кай, не поднимая головы, испустил жалобный стон.
– Если они заставят нас бегать по такой жаре, я лучше утоплюсь в болоте!
Марик бросил взгляд на заросший ряской прудик.
Лягушки, услышав слова Кая, прервали раскатистые трели и негодующе вытаращились на него.
Под палки, перегораживающие выход из левады, поднырнули Зануда с Кормильцем и Тихоней. Марик, краем глаза следя за другими людьми, направился к Зануде.
Кормилец пристёгивал к раскисшему от жары Тунгусу чомбур. Кай, едва перебирая ногами, поплёлся к хозяйке. Вдруг он резко дёрнулся, а на том месте, где секунду назад находились его передние ноги, возник хихикающий Конеед.

Кай возмущённо фыркнул, сделал шаг в сторону и с громким плеском обрушился в прудик. Лягушки в ужасе брызнули в стороны, а жеребёнок, путаясь в тине и оскальзываясь на илистом дне, вылез на берег. Всё его тело облепили изумрудные кружочки ряски, а в гриве и хвосте болтались серо-зелёные нити осклизлой тины.
Конеед покатился по земле, похрюкивая от хохота. Кай кинул на него уничижающий взгляд и тщательно отряхнулся, обдав всех грязными брызгами. В другой день купание Кая наделало бы шуму в леваде, но разморённые жарой кони лишь лениво проводили его осоловевшими взглядами.
– Ну… по крайней мере, тебе уже не так жарко, – попытался поддержать друга Марик.
– Это точно, – к Каю постепенно возвращалось хорошее настроение. – Я единственный, кто не побоялся тут окунуться!
Он задрал хвост, раздул ноздри и пружинистой рысью побежал к Тихоне.
***
Следы маленьких жеребячьих копыт причудливо сплетались с рифлёными отпечатками людских подошв в дорожной пыли.
– Интересно, куда нас ведут? – Марик вертел головой, но справа и слева дорогу окружали только высокие железные заборы.
– Куда бы мы ни шли, я предпочёл бы окунуться ещё разок, – пробубнил Кай. Он давно высох, и жара давила на него с прежней силой.
Жеребята с восхищением поглядели на невозмутимого Тунгуса – уж он-то на людях никак не выказывал, что страдает от пекла. Разве что ноздри трепетали чуть сильнее обычного.
Миновав посёлок, люди и лошади прошли сквозь светлую берёзовую рощицу, и Марик вдруг замер от неожиданности. Впереди, в уютном окружении песчаных холмов, поросших молодыми деревцами, поблёскивала ярко-синяя гладь маленького озера. Крутые берега с шелковистой травой отражались в воде. Жеребёнок восхищённо вздохнул.
Вокруг озера, ныряя в густое луговое разнотравье, вилась тропинка. Кормилец с Тунгусом направились по ней, и остальные потянулись следом. Тропинка, петляя, вбежала в рощицу и замерла у кустиков земляники. Присев, Зануда немедленно набрала горсть ягод и часть протянула Марику. Он с удовольствием лакомился этими крупными, душистыми, блестящими бусинками, и думал, что именно так пахнет лето – пылью и земляникой.
Сквозь нежно-белые стволы берёз просвечивала синева озера с пляшущими по ней бликами. Тропинка спустилась вниз, обогнула высокий, заросший малиной холмик и растаяла на пологом песчаном берегу.
– Вода-а-а-а! – Кай с радостным воплем ринулся вперёд, туго натянув чомбур. Марик тоже поспешил за ним.
– Осторожнее! – голос Тунгуса прозвучал гулко, будто отражаясь от поверхности озера. – Нельзя лезть в воду, не поприветствовав её жителей.
– Это другой мир, и в нём свои правила! Кому понравится свалившийся на голову жеребёнок?
Друзья замерли у самой кромки воды и переглянулись. Крошечная волна опасливо подобралась к берегу и тронула копыто Марика. Тот на всякий случай сделал шаг назад.
– Запоминайте! Подойти к воде, опустив голову, пофыркать, сделать три шага назад, поднять голову и немного подождать. После этого можно заходить!
Марику вдруг стало не по себе от того, что в воде всегда кто-то есть. Неловко было вторгаться в чужой дом, даже когда так хочется поплескаться.
Кай наскоро изобразил у кромки воды шаги приветствия и одним махом прыгнул в её прохладные объятия, обдав стоявшую рядом Тихоню целым фонтаном брызг.
– Давай же, Марик! – Зануда зашла в воду по пояс и чуть потянула верёвку. Марик нерешительно попятился. Тунгус с Кормильцем уже выплывали на середину озера, а Кай с упоением плескался на мелководье, вставая на дыбы и с шумом обрушивая передние копыта в воду.
Марик сделал крошечный шажок и фыркнул, вглядываясь в замутнённую лошадьми воду. Оттуда на него смотрело бледно-зелёное лицо с блёклыми выпуклыми глазами и болотного цвета бородой. Жеребёнок вздрогнул и облизнулся. Поспешно сделав три шага назад, Марик поднял голову. Затем, зажмурившись и задержав дыхание, шагнул вперёд…
Мягкая, казавшаяся масляной вода с тихим плеском обняла его ноги. Копыта легко ступали по ровному песку дна.
Забыв про опасения, Марик ринулся на глубину, подняв столб брызг до самого неба. Он храпел, бил копытами, прыгал, пытался быстро бежать и даже поплавал вместе с Занудой.
Плыть было немного страшно – Марик ещё ни разу не оказывался без твёрдой опоры под ногами! Но игра в воде была такой захватывающей, что места страху не оставалось. Конеед кувыркался над жеребятами в воздухе, громко приветствуя самые большие фонтаны брызг и жонглируя радужными светящимися каплями. Уставшие, мокрые, проголодавшиеся жеребята, наконец, выбрались на берег.
– Может, отпустим их? – спросила Зануда вполголоса. – Всё равно от Тунгуса они никуда не денутся.
– Давай, – кивнула Тихоня.
Отпустив жеребят, хозяйки прилегли на травке. Тунгус от души вывалялся в песке и теперь с благодушным видом неспешно щипал траву. Кай, похрюкивая от удовольствия, втирал в себя горячие сухие песчинки, перекатываясь с боку на бок и извиваясь, как змея. Конеед вырыл себе норку под корнями склонявшейся к воде ивы, свернулся в ней калачиком и сразу же засопел.
Марик отряхнулся и побрёл в малинник. Вскоре к нему присоединился Кай. Наевшись до отвала, друзья закусили парой земляничных кустов, которые сжевали вместе с ягодами.
После купания обоих клонило в сон. Кай растянулся в тенёчке неподалёку от норки Конееда и блаженно прикрыл глаза. Марик спросил у Тунгуса:
– Кто это был там, в озере?
Тунгус слегка наклонил голову и пожевал губами, прежде чем ответить.
– Хозяин. Водяной. У него-то мы и просим разрешения войти в воду.
– А если не попросить?
– Не знаю, – Тунгус неопределённо мотнул головой. – Я не пробовал. Может быть, обидится, а может, и простит. Если обидится, корягу острую под копыто подсунет, ногу путами озёрных трав оплетёт или воду остудит… Входя в чужой дом, нужно быть вежливым!

Жеребёнок кивнул и отправился вдоль берега к зарослям осоки и камыша. Там было интересно – стремительно носились стрекозы, деловито сновали водяные жуки и грелась на мелководье стайка мелких серебряных рыбок.
Водяной сидел на крупном листе кувшинки, опустив в воду толстые бледно-зелёные ноги. Он был похож на причудливую помесь человека с лягушкой.
– Редко, редко живущие на суше приходят поговорить со мной, – голос Водяного был булькающим, будто над водой поднимались и лопались громадные пузыри. Марик смутился.
– Я… – жеребёнок замялся. – Я просто… ну…
Водяной таращил на него огромные немигающие глаза.
– Так зачем же ты пришёл, малыш?
– Я… я не знаю.
Водяной ухмыльнулся в попахивающие тиной усы.
– Ко мне просто так не приходят… – он всмотрелся в жеребёнка. – Подумай, зачем ты здесь? Что хочешь узнать?
– Ма-а-а-а-ри-ик! Иди сюда, нам пора возвращаться!
Марик оглянулся в сторону зовущего его Кая и облизнул пересохшие губы.
– А можно мне ещё прийти?
Водяной кивнул и с мягким плеском скрылся под водой.
Всю дорогу домой жеребёнок думал над словами водяного, но так и не смог найти ответа на его вопрос. Марик совершенно не знал, чего же он хочет. Опустив голову, он считал шаги, сбивался и начинал снова.
Отдохнувший Конеед нагнал разморившихся друзей и резко взмыл в воздух. Там он замер на мгновение, будто хищная птица, а затем спикировал на спину Кая. Тот подёрнул ушами и слегка скруглился, но ничего не сказал. Конеед был совсем невесомым и к тому же приятно холодил разогретую солнцем спину.
– Какой же Кай стал большой, – вдруг проговорила Тихоня, примериваясь плечом к его спине. – Уже почти настоящая лошадь! Скоро можно будет сесть верхом, представляешь? – она улыбнулась Зануде.
– Нет… – та посмотрела на лошадей. – Мне до сих пор не верится, что они когда-нибудь станут взрослыми. Кай, конечно, возмужал, да и Марик растёт, но… как-то не представляю себе их с сёдлами, а нас – верхом…
Марик обиженно насупился.
***
Вечер не принёс в леваду долгожданной свежести. На дороге медленно оседала пыль, оставленная последней уехавшей из конюшни машиной. Стоя рядышком, жеребята любовались закатом, раскрасившим небо в красно-жёлтые тона. Небольшие пухленькие облачка уютно светились изнутри нежно-розовым.
Вот-вот должен был прийти конюх – предвестник ужина. У ворот левады уже образовалась обычная очередь во главе с Тунгусом.
Солнце почти село, и его яркие лучи, тянувшиеся из-за горизонта, делали все цвета глубже и мягче. Гнедой Заяц выглядел, словно медная статуя, сияя так, что на него больно было смотреть.
Вороные лошади отливали красным, рыжий Эклер приобрёл золотистый оттенок. А Манёвр остался белоснежным, но как будто фарфоровым, мерцающим изнутри.
– Красиво, – восхищённо прошептал Кай, вглядываясь в небо.
– Да, – тихо прошелестел Конеед. На этот раз он не выскочил из пустоты, а медленно сгустился из прозрачного воздуха. – Давно я не купался в облаках.
– А разве это возможно? – удивлённо спросил Марик.
– Для нас – да. Это как… Вот, скажи, что для тебя желаннее всего?
– Бежать, наверное…
– Бег… стремительный, отчаянный, смелый, когда сливаешься с окружающим тебя миром, становишься частью его, когда копыта не могут ошибиться, ступая по земле, потому что они и есть земля, когда тело не соревнуется с ветром за первенство, но становится ветром. То же для нас и купание в облаках.
Долго, невероятно долго ждёшь того особенного, неповторимого дня, когда закат откроется для тебя. И ты летишь, погружаясь в сладкую истому предвкушения, пронзаешь светящееся изнутри облако, и оно обнимает тебя, окутывает радужными капельками воды, горячими от последних лучей заходящего солнца.
Волна неистовой радости захлёстывает тебя, будто бы нет и не было в этом мире никогда ничего дурного, и ты сам начинаешь светиться, как если бы ты превратился в облако, а в тебе, в самом сердце засверкало маленькое солнце…
– О-о-о-о-ох, – судорожно вздохнули жеребята.
Конеед резко оттолкнулся от земли и полетел в закат. Они провожали его заворожёнными взглядами, пока тот не превратился в крошечную точку, а потом и вовсе исчез.
– Мне кажется, он скоро уйдёт, – вздохнул Марик, – купаться в облаках… Ему, знающему такое счастье, наверное, скучно жить с нами.
Кай недоумённо посмотрел на него.
– Если купаться в облаках каждый день, это перестанет быть счастьем. Или ты думаешь, что солнце внутри может рождаться каждый день? Мне вот интересно, отчего оно угасает?
И Кай задумчиво потёрся головой о запястье.
– Не знаю, – Марик поднял голову, пытаясь различить Конееда в причудливых контурах облаков. – Солнце ведь каждый день появляется на небе. Тогда почему оно не может каждый день появляться внутри нас?

Глава 10, в которой Марик лишает Конееда завтрака, Кай создаёт Подкоп и друзья узнают, какими неприятностями может обернуться гнев хозяйки табуна
Жара не спадала. Каждый раз, когда приезжали Зануда с Кормильцем, они вместе с Мариком отправлялись купаться на маленькое озерцо. Жеребёнок больше не встречал Водяного, но исправно приветствовал его каждый раз перед тем, как зайти в воду.
Целыми днями Марик и Кай лениво слонялись по леваде, изнывая от зноя. Кай, распугивая лягушек и тритонов, с наслаждением плескался в местном болотце, а потом валялся в пыли, стараясь втереть в себя как можно больше грязи. Кроме него никто на подобный подвиг не решался, и многие лошади, хотя и морщась от запаха, окидывали Кая завистливыми взглядами.
За покосившимся дощатым забором послышались голоса и мягкий шорох шагов. Переглянувшись, друзья подошли поближе. Сквозь большие щели между высокими, начавшими подгнивать досками можно было увидеть плац и работавших на нём лошадей. По песку шагала пара – крупный бурый лоснящийся Барсик и девушка, с трудом тащившая тяжёлый пакет.
– Я-я-я-яблоки, – простонал Кай, сглотнув слюну. – Морко-о-овка…
Девушка остановилась, открыла пакет и принялась скармливать Барсику яблоки вперемешку с морковью. Он с аппетитным чавканьем поглощал угощение, вытирая обильные слюни об услужливо подставленные человеком руки.
– Сахарочек хочешь? – девушка сунула коню горсть белых кубиков.
– У-у-у-у, – Марик захлебнулся от зависти. – Я был бы счастлив, если бы мне досталась хотя бы половина такого человека!
– Ещё бы! Никаких занятий, только вкуснейшая еда!!
Жеребята, прилипшие к забору, вздыхали от несправедливости.
– Как это мелочно, – над ними навис неслышно подошедший Тунгус. – Пожалуй, самое ужасное зрелище, которое я видел за последнюю пару лет.
Кай живо ухватился за эту тему:
– Да-а-а-а, этот Барсик только что съел годовой запас яблок! Наши люди никогда нам столько не привозят! Это несправедливо!
Тунгус презрительно сморщился.
– Я о зависти. О вашей зависти. Все мы имеем то, что является самым главным для нас. Воздух, солнце, дождь, ветер, траву и радость наслаждаться ими. Ты мог бы жить без солнца? Или воздуха? Ты можешь представить себе несчастное существо, которое лишено всего этого? А вы стоите тут и страдаете из-за пары яблок, как будто именно от них зависит ваше счастье.
Жеребята пристыжённо замолчали. Марик смущённо рассматривал потрёпанное пёрышко вороны, валяющееся в пыли, а Кай в уме измерял счастье в яблоках.
– Я знал человека, который жадно собирал вещи. Они стали для него самой жизнью, и вскоре он перестал замечать солнце, ветер, колыхание травы и мягкий свет звёзд. Он окружал себя многими предметами в надежде, что другие, увидев их, начнут ему завидовать, и он на несколько мгновений почувствует себя живым. Всё, что ему было нужно, – это людская зависть, он питался ею, как конеед страхами.
При слове «конеед» жеребята вздрогнули и переглянусь.
– А потом? – спросил Марик.
– Не знаю, – Тунгус поднял голову и посмотрел в небо. – Наверное, так и живёт, снедаемый поглощённой завистью. Думаю, он перестал чувствовать мир.
– Разве… разве можно перестать чувствовать мир? – Марик содрогнулся. – Это же… это… как перестать чувствовать самого себя!
Тунгус пожевал губу, прежде чем ответить.
– Не думаю, что он чувствовал себя.
Марик с лёгким ужасом размышлял об этом странном человеке.
– Идём! – Кай направился в противоположный конец левады.
Продравшись сквозь пыльные, страдающие от духоты кусты ивы, он остановился у забора. За крупной сеткой был разбит прекрасный сад с ровными лужайками, буйно цветущими розами и весело зеленеющими ухоженными грядками. Тут и там били крошечные фонтанчики, окутывая сад прохладой и свежестью. Опустив голову, Кай пощипывал быстро редеющую травку, имевшую неосторожность вылезти за забор.
– Красиво там… – любовался садом Марик. – Интересно, почему, с какой бы стороны забора ты ни находился, тебе хочется на другую?
Кай ухмыльнулся.
– У меня то же самое с нашим озером. На каком бы берегу я ни оказался, страшно хочется на противоположный. Ну, что…
Заберёмся туда, что ли?
– Куда?! – Марик недоумённо воззрился на друга.
– За забор! Хочу травы!! И во-о-он ту розу!!!
И Кай, не обращая внимания на удивлённое лицо товарища, принялся рыть землю копытом.
– Бах! – между жеребятами с оглушительным хлопком появился Конеед. Марик вздрогнул и отпрыгнул в сторону. Кай же, поглощённый работой, даже ухом не повёл.
– Копаем? – лучась сытой улыбкой, осведомился Конеед, но тут же его лицо свело судорогой.
– Ты… ты-ы-ы, – задыхаясь, прохрипел он и нахохлился, сделавшись похожим на старую мокрую ворону. Конеед мелко затрясся, а затем выплюнул осклизлый чёрный сгусток. Не успел Марик что-либо сообразить, как его накрыло липкой удушливой волной. Голова словно налилась свинцом, и на мгновение жеребёнку показалось, что жизнь, только что переполнявшая мир, совсем исчезла. Нестерпимо резало глаза ненавистное солнце, воздух, утративший запахи, стал пресным до тошноты и не мог наполнить лёгкие. На вытоптанной земле валялись безжизненные камни, тут и там торчали пучки чахлой мёртвой травы.
Наваждение схлынуло так же внезапно, как и началось. Тяжело дыша, Марик озирался, всем телом впитывая вернувшиеся в мир краски и чувства. Конеед, растративший свою обычную самоуверенность, с опаской смотрел на жеребёнка.
– Ты завидовал?
Марик кивнул, мечтая провалиться сквозь землю.
– Ну, что ж, – Конеед усмехнулся. – По крайней мере, теперь ты знаешь, какова на вкус зависть. И что чувствует наш мир, когда ты выпускаешь её наружу. Но ты по своей глупости лишил меня завтрака! Придётся навёрстывать…
Марик оглянулся на Кая. Тот, увлечённый работой, ничего не заметил.
Лениво поковыряв землю копытом, Марик отступил. Ему не хотелось рыть канаву – с этой затеей было что-то не так.
– Землероев опасайтесь! Они сейчас злые. Не любят жару, потому что земля спекается, – к Конееду постепенно возвращался его обычный холёный вид.
Марик вопросительно поднял брови. Кай оторвался от своей ямы и удивлённо поглядел на него:
– Ты что, не знаешь? Они за землёй следят. Ямки с полей убирают, выравнивают их… Ну, или наоборот, если не хотят, чтобы кто-то по полю ходил. За кротами ухаживают, муравейники расставляют.
Марик хмурился, вспоминая.
– Да, кажется, слышал о них что-то от Хранителей, – неуверенно пробормотал он, – но никогда не встречал.
– Их не часто увидишь на поверхности, разве что из кротовой норы выглянет да тут же шмыгнёт обратно. Они не очень-то жалуют дневной свет.
Кай снова погрузился в работу. Яма под забором стремительно росла – при желании в ней мог бы улечься жеребёнок.
– Я нареку тебя Подкоп, – отступив на шаг и глядя на своё творение, напыщенно произнёс Кай.
Конеед лениво приоткрыл один глаз:
– Да-а-а, неплохая ямка получилась.
Марика одолевали противоречивые чувства. С одной стороны, он восхищался Каем, а с другой, – был почти уверен, что тот делает нечто запрещённое.
– Отойди немного, – попросил Кай.
Марик с безучастным (на всякий случай) видом сделал шаг в сторону, а Кай, быстро оглядевшись, аккуратно подогнул передние ноги и опустился в яму. Съёжившись и сосредоточенно пыхтя, он пополз под забор. Марик, топчась на месте от волнения, восторженно наблюдал за ним. Наконец, перепачканный землёй нос Кая показался по другую сторону забора. Усердно работая ногами и прогибая спину, Кай миновал Подкоп и выпрямился, весь в грязи, пыли, с запутавшимися в гриве и хвосте комьям глины, но светящийся гордостью и самодовольством. Марик в нерешительности мялся перед Подкопом.
– Хо-хо-хо! – задрав хвост, Кай пронёсся лёгкой пружинистой рысью по изумрудной зелени газона и встал под орошающий его фонтанчик. Блаженно прищурившись, он наслаждался прохладой. Затем, отряхнувшись, Кай медленно, растягивая удовольствие, потянулся к пышному кусту роз и, выбрав самую красивую, впился в неё зубами.
Шипы слегка скользнули по его шкурке, к копытам упал ворох снежно-белых шёлковых лепестков…

Отбросив сомнения, Марик прыгнул в яму. И тут произошло несколько событий сразу. В леваде поднялся жуткий переполох – кони заметались и закричали, призывая Кая срочно возвращаться:
– Давай же!
– Скорее! Хозяйка идёт! Идёт хозяйка табуна!
– Она в гневе! Беги сюда! Возвращайся!!
А в саду за забором бежал, размахивая хворостиной, человек. Красное лицо его пылало гневом.
Кай застыл над помятым розовым кустом, в ужасе озираясь. Он прянул от грозящего настигнуть его человека и помчался, не разбирая дороги, напролом. Под его копытами погибал изумрудный газон, стонала грядка с морковью, с сочным хрустом раскалывались кочаны капусты. Продравшись через густые кусты смородины, осыпавшие его градом крупных спелых ягод, Кай кубарем скатился в Подкоп.
Человек бесновался за забором, угрожающе размахивал руками и призывал проклятья на весь лошадиный род. Чёрные бока Кая ходили ходуном, ноздри раздувались, он хватал ртом воздух и никак не мог отдышаться.
– Хозяйка табуна! – истошно завопил кто-то из лошадей. Табун выстроился у ворот (все хотели казаться как можно менее причастными к созданию Подкопа).
Воздух прорезал вибрирующий от ярости крик:
– Дети! Лазают! Под забором! Вы куда смотрите?! Кто тут главный?! Сюда мне его! Немедленно! Я его разорву! Растерзаю!
Марик с Каем в ужасе переглянулись и забились поглубже в ивовые кусты. Табун у ворот рассыпался в стороны, – все спешили убраться с дороги невидимой хозяйки. На мгновение жеребятам показалось, что между лошадьми никого нет. Однако, спустя секунду, они увидали… маленькую белую лошадку – Мышку, соседку Марика по деннику. Ростом она была по колено Зануде, но поведением походила на свирепого хищника.
Мышка стояла посреди левады, хлеща себя хвостом по бокам и раздуваясь от гнева. Она метала молнии, а табун содрогался от страха…
Тунгус упорно смотрел в сторону – ему явно не хотелось общаться с разъярённой Мышкой. Манёвр, избегая попадать в поле зрения маленькой фурии, тихо ему посочувствовал. Эклер с Зайцем были поглощены изучением копыт, но уши их то и дело прядали туда-сюда.
Марик покосился вверх – Конеед, как ни в чём не бывало, посапывал на дереве.
Мышка яростно пожирала глазами молчавших лошадей.
– Ты! – она топнула копытцем и указала на Тунгуса. – Ты где был? О чём думал? Или совсем на солнце спёкся?
Тунгус неохотно повернулся к ней.
– Сейчас все на месте, – процедил он сквозь зубы.
Мышка окинула леваду яростным взором, выискивая жеребят. Её глаза вперились в куст, за которым они прятались.
Марик почувствовал, как ноги его врастают в землю, не позволяя ему сдвинуться с места.
Мышка медленно направилась к жеребятам. Она продиралась через кусты, не обращая внимания на цеплявшиеся за гриву ветки.
– Бежим! – отчаянно пискнул Кай, и друзья, резко развернувшись, рванули в сторону соседского забора. Яростно взвизгнув и клацнув зубами, Мышка ринулась следом. Марик с Каем мчались так быстро, что невозможно было дышать. Огибая дерево с Конеедом, Марик скакнул влево, давая дорогу Каю. Вдруг земля ухнула куда-то вниз, его копыта провалились, не найдя опоры, а ногу пронзила острая боль. Неловко повернувшись в воздухе, он с глухим стуком упал в прохладную яму Подкопа.
В голове шумело, перед глазами плыли яркие пятна и круги. Марик помотал головой, проверяя, на месте ли она. Поморгав, он уставился на передние ноги, пытаясь определить причину боли. На ноге, впившись зубами в запястье, висел землерой. Глаза его были прикрыты, а хвост свешивался под углом – он был сломан ударом копыта.
В леваде наступила тишина – даже Мышка перестала сочиться яростью. Лошади с сожалением поглядывали на пытающегося подняться на ноги жеребёнка. Через какое-то время Марику это удалось, и он, пошатываясь, встал на дно Подкопа.
Кай, широко раскрыв глаза, с ужасом взирал на землероя, всё ещё болтавшегося на ноге друга. Мышка дробной рысью подбежала к Марику.
– Ты цел? Как нога? – донеслось до Марика несколько голосов сразу.
– О-о-ох, – шумно вздохнула Мышка, оглядывая жеребёнка. – Он наступил на землероя!

Она подошла поближе, бормоча что-то себе под нос.
– Эй, – обернувшись, крикнула маленькая хозяйка. – Земли мягкой, хорошей найдите, быстро!
Кай с Тунгусом двумя чёрными молниями метнулись к прудику и тотчас вернулись с влажными чёрными комочками. Тунгус аккуратно положил свой на ногу Марика, поближе к мордочке землероя. Землерой слабо застонал, вытащил мелкие острые зубки из раны (Марик содрогнулся от боли, но ему почти сразу стало легче), уткнулся в комок земли и затих. Бережно подхватив землероя зубами, Мышка перенесла его под лист лопуха.
Марик попробовал сделать шаг вперёд, но, стоило ему опереться на ногу, боль нахлынула с новой силой.
Все кони в леваде выглядели очень несчастными. Мышка, положив землероя, тихо сказала:
– Вам обоим нужны Хранители. Они подскажут нужные травы для восстановления. Правда, боюсь, переломанному хвосту это не поможет, – грустно добавила она. – Боль снимет, конечно, но хвост не выправит.
– Ну… – смущённо вставил Кай, пользуясь тем, что все перестали ругаться. – Землероям, наверное, не очень нужны хвосты? Они же… лапами роют?
Марик бросил взгляд на стонущего землероя – действительно, его лапы напоминали кротовые.
– Хвост лучше бы восстановить. Как и ногу Марика, – Мышка деловито засеменила к выходу мелкой рысью. – Попробую отыскать Хранителей на ближнем поле.
И, легко пройдя под воротами левады, хозяйка скрылась из виду.
– Вот это привилегия, – восхитился Кай. – Ходить, где хочешь и куда хочешь!
– Она же самая главная, – ответил Заяц, провожая Мышку взглядом. – Без этого никак…
Марик, стараясь не опираться на больную ногу, похромал к выходу. Манёвр сочувственно обернулся к нему:
– Не переживай, малыш. Мышка обязательно что-нибудь придумает.
***
Мышка вернулась некоторое время спустя со здоровенным пучком листьев в зубах. Опустив бо′льшую его часть перед жеребёнком, она склонилась над землероем. Растрепав пучок носом, Марик обнаружил круглые листья мать-и-мачехи, тонкие веточки хвоща, перистый спорыш и много других трав, чьи названия никогда не удерживались в его голове. Он проглотил сильно горчивший бледно-зелёный стебель, имя которого было трудно выговорить, и принялся за остальное. Боль стала стихать.
– Хранители сказали, что в сорванной траве мало жизни, – сокрушённо вздохнула Мышка. – Тебе нужно самому идти на поле – там они подскажут, какие травы смогут помочь.
– Значит, придётся ждать Зануду, – вздохнул Марик. – Вряд ли я смогу сам выйти за ворота.
– Ну, я мог бы выкопать для тебя… – сияя, начал Кай…
– Никаких Подкопов! – строго оборвала его Мышка. – Ну, а ты ветеринара жди, конечно. Хотя вряд ли он сможет помочь в этой ситуации.
Кай скис. Марик оглядел расстроенные лица остальных лошадей и окончательно упал духом.
– Да, может, Зануда и не заметит ничего… Может, ветеринар и не приедет, – утешал его Кай, когда они снова устроились в излюбленном месте под ивами. Неподалёку тревожно посапывал землерой, хвост его лежал на земле, нелепо изогнувшись.
– О-о-о-ох, не покушаю я сегодня, не покушаю, – сокрушённо вздохнул Конеед, планируя с веток на землю. – Раны от зубов землероев очень плохо заживают, – добавил он, осмотрев ногу Марика. – Не думаю, что он специально на тебя напал, они не агрессивны, если их не трогать.
– Марик наступил ему на хвост копытом, – глядя куда-то в сторону, вздохнул Кай.
– Тогда совсем скверно, – пробормотал Конеед, заглядывая под крупный лист лопуха, где лежал спящий землерой. Он протянул лапу и провёл ею по чёрному пушку, покрывавшему голову страдальца. – В спячку впал. Они так делают при любых неприятностях. Этот хвост…
Марик потянулся носом к крохотному пушистому комочку. Землерой приятно пах влажной землёй.
Вдруг жеребёнку пришла в голову страшная мысль:
– Послушай… но ведь сломанный хвост сам по себе не станет прежним. Это значит, что он будет спать всегда?
Конеед сухо кивнул, продолжая внимательно изучать землероя. Марику на секунду показалось, что тот просто хочет пообедать страхом крохотного существа, но жеребёнок отогнал подозрение.
– Отнесу-ка я его к Целительнице, – Конеед очень осторожно, стараясь не прикасаться к хвосту, поднял зверька. Тот тихо пискнул во сне, слегка вздыбив шерсть на загривке. И, прежде чем жеребята успели что-то сказать, Конеед с землероем в лапах с натугой растаял в воздухе.
***
– Она не может приехать, не может! – всхлипнула Зануда, пряча в карман телефон. – В области эпидемия ринопневмонии, все конюшни закрыты на карантин!
Она сидела на корточках перед Мариком и обильно орошала больную ногу слезами. Помимо слёз, нога (да и добрая половина жеребёнка) была вымазана резко пахнущей вязкой мазью.
– Да, без ветеринара тяжело, – Кормилец сунул Марику горсть рафинада. Тот, смакуя, брал по кусочку, наслаждаясь ощущением тающего сахара во рту, перекатывал языком крупинки. Если бы не постоянная тянущая боль в ноге, он не отказался бы болеть почаще. – Она выезжает только на экстренные вызовы, а наш случай, слава Богу, таким не является.
– Уже неделя без улучшений! Неделя! Ни уколы, ни компрессы, ни-че-го не помогает!
Покончив с сахаром, Марик приступил к сиявшей чистотой морковке. Вот уже три дня, а потом ещё четыре Зануда с Кормильцем неутомимо пытались что-то сделать с его ногой, пребывая в уверенности, что чем гуще они её намажут, тем легче станет жеребёнку.
Всё это время он был заперт в небольшой левадке, где гулял в одиночестве. Он бесцельно слонялся из угла в угол, изнывая от скуки и жадно разглядывая в щели забора табун. Конеед не появлялся с тех пор, как растворился в воздухе с землероем, что не добавляло Марику оптимизма.
Плохо было то, что Зануда, похоже, считала всех без исключения лошадей виноватыми в травме Марика. «Он же самый маленький! Неудивительно, что его гоняют все, кому не лень!» – ругалась она, увидев, что Марик хромает. А затем вынесла вердикт: никаких прогулок в компании до полного выздоровления. Но самым худшим было то, что выздоровление она оттягивала сама, пачкая ногу вонючими мазями и не выпуская жеребёнка на поле, где его давно ждали Хранители с их длинным списком лечебных трав.
Уйдя с головой в свои мысли, Марик машинально взял протянутое Кормильцем яблоко. И тотчас пожалел об этом – яблоко было нашпиговано горькими таблетками. Прежде чем пациент сумел опомниться, Кормилец ловко сжал ему челюсти, и жеребёнку ничего не оставалось, как проглотить полуразжёванную массу.
От горечи на глазах выступили слёзы.
– Давай посмотрим, как он шагает, – пробормотала Зануда, с трудом поднимаясь на ноги (её живот почему-то заметно увеличился в размерах, и время от времени казалось, что в нём кто-то толкается).
Марика повели по проходу, и он, стиснув зубы, изо всех сил старался идти ровно по бетонному полу конюшни. Вдруг люди наконец-то отстанут со своим лечением?
– Уже лучше! – обрадовано посмотрел на Зануду Кормилец. – Интересно, что именно ему помогло?
Зануда вывела жеребёнка на улицу, и в его груди появился крохотный росток надежды.
Выйдя на плац перед конюшней, Зануда поводила Марика взад-вперёд под пристальным взором Кормильца. За забором ободряюще улыбался Кай.
– Мне кажется, ему не нравится грунт. Песок вязковат для невосстановленного сухожилия, – глубокомысленно заметил Кормилец.
Марик с ужасом осознал, что он забыл притворяться здоровым.
– Может быть… может быть… – Зануда застыла в нерешительности… – Пошагаем с ним в поле?
Марик подпрыгнул и бешено закивал головой.
– Главное, чтобы он чудить не начал. Считай, неделю взаперти простоял… Не ринулся бы покорять просторы, – с сомнением произнёс Кормилец. – Но давай попробуем. Всё-таки он воспитанный парень, не зря же ты с ним столько возишься.
Марик ликовал. Кай, отлепившись от щели в заборе, помчался в табун рассказывать хорошую новость.
Вручив жеребёнка Кормильцу, Зануда сбегала в конюшню за кордой, и они, наконец, вышли за ворота.
Марику понадобилась вся сила воли, чтобы шагать рядом и не броситься с гиканьем в колышущееся у дороги зелёное море. Пахнущий травами, пряными цветами, мёдом, летом воздух гудел от жужжания пчёл. Редкие рябинки приветствовали жеребёнка лёгкими взмахами ажурных листьев и изящных веточек.
Марик, радостно оглядываясь и впитывая в себя привычную жизнь мира, переполнялся восторгом. Лес мягко улыбался ему. С трудом оторвав взгляд от приветливых деревьев, он погрузил голову в траву и тотчас же получил от Хранителей лёгкий щелчок по носу. Жеребёнок обиженно сморщил ноздри и фыркнул.
– Запоминай, запоминай, – чуть насмешливо прощебетали из травы Хранители. – Хвощ и мать-и-мачеха, стебель девясила, кусочек коры ивы…
– Корень лопуха не забудь!
– Люпины и лютики не трогать!
– Три листка клевера и корзинку цветков пижмы…
У Марика возникло ощущение, что все эти названия запрыгали у него в голове, теснясь и мешая друг другу.
Стараясь не упустить из вида то и дело пропадавших в высокой траве Хранителей, Марик ходил за ними от хвоща к мать-и-мачехе, от мать-и-мачехи к девясилу, от девясила до одиноко стоявшей посреди поля ивы, от ивы…
– Корень лопуха! Корень, а не листья! – возмущённо звенели Хранители. – Сначала выкопать, потом съесть!
– И чего ему на месте не сидится? – воскликнула Зануда, в сотый раз пересекая поле за рыскающим в поисках пижмы жеребёнком. – То тут откусит, то там…
– Наконец-то ему лучше, – улыбаясь, ответил Кормилец. – Хромота уже почти незаметна. Думаю, через пару дней, если всё пройдёт, выпустим его в общую леваду. Он сильно тоскует по табуну, это видно.
Марик, краем уха слушавший их разговор, просиял и с удвоенным усердием принялся за пижму.
– Конечно, – рассеянно отозвалась Зануда, вслушиваясь в свой живот. – Не держать же его всю жизнь в изоляторе…

Глава 11, в которой Кай знакомится с седлом, а Марик – с Мухомором, и затем друзья вместе встречают любимый Сезон
Жара спала, уступив место странной погоде: солнце светило из-за облаков, щедро поливающих землю дождями. В воздухе витали удивительные ароматы осени – пахло спелыми яблоками и хлебом с полей. В конюшне только и разговоров было, что об Арбузном Сезоне, Сезоне Яблок и Большом Морковном Сезоне. Марик с восторгом узнал, что в августе все окрестные фермеры по традиции привозят в конюшню туго набитые яблоками и морковью мешки. И дня не проходило, чтобы кто-нибудь из хозяев лошадей не принёс арбуза.
Стояло прохладное утро. Солнце, закончив умываться грибным дождём, ласково улыбалось сквозь округлые облака.
В конюшне раздавалось дружное довольное чавканье – конюх только что закончил раздавать завтрак. Кай, окунувшись с головой в кормушку, жадно похрюкивал. Марик, первым покончив с едой, увлечённо гонял по поилке пару овсинок. Фыркая, он поднимал крошечные волны, заставляя овсинки дрейфовать к стенкам. Кай вдруг поднял голову и прислушался.
– Что-то рановато для людей, – пробормотал он.
Марик громко чихнул, подняв в своем «водоёмчике» небольшое цунами. Не успел он отдёрнуть нос, как в конюшне показалась сияющая Тихоня. Она слегка потрепала Марика по носу и вывела Кая в проход – чистить. Марик повис на решётке денника, силясь увидеть друга. Однако это было совершенно невозможно – Кай стоял за углом. До жеребёнка вдруг донёсся ликующий крик Кая, а затем какие-то позвякивания и поскрипывания.
Снедаемый любопытством, Марик кружил по деннику, поглядывая на безразличную Мышку. Та теребила сено, ничем не выказывая (впрочем, как обычно) никакого интереса к происходящему.
Перед Мариком снова возникла Тихоня и вывела его на маленький плац перед конюшней. Он не удивился – их с Каем люди, даже приезжая по отдельности, часто брали друзей на уроки вдвоём. С одной стороны, Марику это нравилось – заниматься с другом было веселее. С другой – так количество занятий возрастало почти вдвое!
Кай, в противоположность Марику, не был особенно прилежным учеником и не получал удовольствия, отрабатывая шаги через разложенные лабиринтами палки.
Обежав плац по кругу, Марик замер в центре, прислушиваясь к долетающим из конюшни звукам шагов. Кай показался в воротах, сделал было шаг на улицу, но запнулся и остановился. На лице его застыла странная смесь недоумения и восторга. Потом он вдруг неопределённо мотнул головой и одним прыжком оказался на улице.
Марик от зависти и восхищения аж присвистнул: на Кае лежало седло! Светло-коричневое, пахнущее новой кожей, чуть поскрипывающее при каждом шаге, оно удивительно шло Каю. Да и сам Кай преобразился – казалось, перед Мариком стоял не его бесшабашный друг-подросток, а взрослый, уверенный в себе конь. Тихоня, отстегнув от Кая длинную корду, сматывала её кольцами, чтобы аккуратно повесить на забор.
– Вот это да-а-а! – изо всех сил борясь с завистью, прошептал Марик. Кай, царственно сверкнув глазами и гордо подняв голову, важно поплыл в центр плаца.
– Ну, как я? – поинтересовался он, изворачиваясь, чтобы взглянуть на седло.
– Просто потрясающе! – совершенно искренне ответил Марик, которому наконец-то удалось справиться с обуревавшими его чувствами.
– Я так давно мечтал об этом! – Кай сиял, как свежевымытое яблоко. – Я взрослый! Наконец-то! Марик, я взрослый конь! – снова и снова повторял он, будто боясь в это поверить.
– И как оно? – Марик подошёл сбоку, вдыхая запах седла и теребя его зубами за заднюю луку.
– Ну, честно говоря, немного неудобно с ним. Непривычно. Из-за подпруги. Но особо не мешает.
Тихоня, смотав корду, встала в центр плаца. Жеребята, привычно переглянувшись, побежали вокруг неё рысью, пристально следя, не попросит ли она остановиться или развернуться. Седло сладко поскрипывало на спине Кая.
– Ша-а-а-го-о-о-ом, – пропела Тихоня, и Кай перешёл на шаг так быстро, что Марик ткнулся лбом ему в круп.
Поглядывая на Тихоню, чтобы не пропустить следующей команды, жеребята тихо переговаривались.
– На рыси нормально, – прошептал Кай.
Марик бежал рядом, радуясь возможности прикоснуться к седлу. Чуть догнав Кая, он встал за ним, чтобы Тихоне не было видно, как он теребит седло зубами. Марик был почти уверен, что Тихоня этому не обрадуется.
– Оп, оп! Галоп!
Жеребята рванули вперёд.
Тихоня благодушно улыбалась, стоя в центре плаца и не замечая, как из кончика её хлыста медленно вылезает конеед.
Кай резко дёрнулся вперёд. Чувствуя нахлынувшую волну промозглого, пахнущего плесенью страха, жеребята вжались в угол плаца, не отрываясь глядя на раскачивавшегося и шипевшего конееда.
– Это другой! – простонал Кай. – Это не наш конеед!..
Марик, продираясь сквозь распространявшийся от конееда ужас, сделал шаг вперёд.
– Где НАШ Конеед? Ты должен знать!
Шипенье конееда перешло в пронзительный свист. Страх достиг высшей точки. Соскользнув с хлыста, конеед медленно поплыл к жеребятам. Тихоня, не понимая причины их остановки, поглядела на друзей сквозь конееда и взмахнула хлыстиком, но те даже не взглянули на неё.
– Где он? Должны же вы где-то жить, общаться между собой…
Конеед подплыл совсем близко – теперь он маячил в каком-то метре от жеребят. Ужас захлестнул их, и, резко развернувшись, они кинулись, сломя голову, в разные стороны. Добежав до противоположного угла плаца, Марик, чуть подрагивая, посмотрел на медленно разворачивавшегося конееда.
– Да что с вами такое сегодня?! – возмущённо вскрикнула Тихоня и с неприятным звуком шлёпнула себя хлыстом по голенищу сапога. Искушать судьбу дальше не хотелось (того и гляди заставит бегать галопом до обеда). Жеребята двинулись по стенке плаца, сильно срезая угол с жадно лакомящимся их страхом конеедом.
– Разворот-рысь-разворот-разворот-разворот-галоп! – команды сыпались градом. Друзья едва успевали выполнить одну, как на них обрушивалась следующая. Уставшие и взмыленные, они не заметили исчезновения конееда. Тихоня разрешила им отдохнуть, и они зашагали вдоль стенки. Марик привычно забежал за Кая. Склонив головы, жеребята тихо переговаривались, то и дело прядая ушами и поглядывая на Тихоню.
– Странно… когда с нами жил наш Конеед, другие не приходили, – Кай, наконец, высказал мысли Марика вслух.
– Где же он, интересно? – Марик оглядел высокое небо. Неподалёку от конюшни шёл дождь, и сквозь облака над лесом раскинулась яркая радуга.
Кай стегнул себя хвостом по блестящему боку.
– Купается в облаках, наверное, – мечтательно произнёс он. – Или нашёл себе лошадей попугливее, чем мы.
– Стой!
Марик кинул взгляд на Тихоню – та замерла в напряжённой позе, вытянув вверх правую руку. Жеребята нехотя остановились.
Тихоня подошла к ним с чомбуром в руке.
– Извини, Марик, но ты сегодня нервный какой-то. Пойдём домой, потом вас обоих выпущу. – И, застегнув карабин под подбородком жеребёнка, она повела его в конюшню.
Оказавшись в деннике, Марик прильнул к решётке, разглядывая плац через открытые ворота, но Кая с Тихоней не увидел – они ушли в дальний угол… Ожидая, когда они покажутся, он прижался ноздрями к прохладной решётке.

Марик улавливал звуки мягкой поступи Кая по песку, но шагов Тихони не слышал. «Наверное, стоит в уголке», – вяло подумал он, но тут же обратил внимание, что поступь Кая стала какой-то тихой и неуверенной.
Но вот из-за угла показалась голова Кая. Он остановился, удивлённо оглядываясь куда-то назад (что там, Марику видно не было). После некоторого замешательства, сопровождавшегося тихониными призывами двигаться, Кай сделал несколько осторожных шагов вперёд. И тут!
Марик подпрыгнул от удивления и вытаращился на друга – у него на спине в седле сидела Тихоня! Вид у обоих был несколько ошарашенный, причём Кай выглядел так, будто ему сначала дали дубинкой по голове, а затем предложили съесть в одиночку мешок моркови. Они медленно и чинно, чуть покачиваясь, прошли мимо Марика странными зигзагами. После чего Тихоня скомандовала «Стой!» и спрыгнула на землю (Кай слегка дёрнулся от неожиданности). Лучась улыбкой, она выгребала из карманов последние сахарные сухари. Кай с восторгом принялся за них, и, как по волшебству, его замешательство отступило.
Через полчаса жеребята вошли в леваду, ощущая во рту сладость сухарей и свежесть яблок. Марик остановился у прудика и выпил пару глотков мутной, пахнувшей тиной воды.
– Ну? Как это было? Рассказывай! – к Каю подскочили Заяц с Эклером. Марик отметил про себя, что Заяц поглядывал на Кая с куда бо′льшим уважением, чем обычно.
– Ох, – Кай задохнулся от обуревавших его чувств. – Это фантастика! Я, наконец, почувствовал себя взрослым!
Тунгус, стоявший в стороне, переглянулся с Манёвром и тихо ухмыльнулся.
– Сначала она долго прыгала вокруг меня и запихивала ногу в стремя, – продолжал Кай, набивая рот сеном. – Потом (я и опомниться не успел) оказалась сверху! Я очень удивился, но она, похоже, удивилась ещё больше.
Кони весело захохотали.
– Дальше она похлопала стременами по бокам. Ну, меня и раньше хлопали, это ведь ничего не значит? Я честно стоял и любовался радугой.
Тунгус, улыбаясь во весь рот, произнёс:
– Это команда такая! Чтобы ты вперёд пошёл! А ты стоял, да?
Эклер с Зайцем смеялись, положив головы друг другу на холки. Кай, нисколько не смутившись, продолжал:
– А когда мне надоело, что по мне стучат ногами, я сделал шаг вперёд. А она ка-а-ак закачается там сверху! Нет, Тихоня-то лёгкая – ну, вы же видели её. Весит, наверное, чуть больше седла. Но ощущения-то другие! Равновесие изменилось, как будто ты больше не единое целое, а плохо перемешанная каша, когда овёс отдельно, а отруби отдельно. Вроде как в одной кормушке, но отдельно…
Манёвр пристально посмотрел на Кая и произнёс:
– Не беспокойся. Когда-нибудь это пройдёт. Вы оба почувствуете друг друга, станете единым целым, кентавром, человеком-лошадью. Ты услышишь её мысли, а она никогда не попросит от тебя невозможного.
Манёвр, прикрыв глаза, блаженно улыбнулся, погружаясь в воспоминания. Марик знал от других лошадей, что его хозяйка очень целеустремлённая, и раньше они с Манёвром ездили по разным конюшням, чтобы прыгать выше всех. Должно быть, Манёвр очень хорошо прыгал, потому что Марик видел на стенах конюшни фотографии, на которых тот летал над барьерами.
– А на меня первый раз заскочили прямо в деннике, распахнули дверь, и я помчался галопом сквозь конюшню. Меня это так возмутило, что я изо всех сил брыкался и лягался, чтобы уронить всадника, – Тунгус недобро усмехнулся. – Конечно, мне это удалось, хе-хе!
– В общем, мотались мы по плацу с Тихоней, как червяки внутри яблока, – увлечённо продолжал Кай, явно довольный тем, что оказался в центре внимания. – Я так и не научился ходить прямо с ней на спине. А потом…
Марик отошёл от табуна. Ему стало немного обидно, что он не может поддержать этот разговор. Уставившись в пруд, он разглядывал горланивших лягушек и сновавших туда-сюда головастиков. У некоторых уже выросли лапки…
– Не переживай, малыш, – раздался позади голос Тунгуса. Марик вздрогнул от неожиданности. – Почти всех лошадей рано или поздно это ожидает. Кай старше тебя, но, думаю, через год-полтора и ты будешь щеголять обновкой.
– Просто я такой… такой маленький, – с отчаянием пробормотал жеребёнок. – Мне кажется, что я не никогда вырасту!
– Все жеребята хотели бы стать взрослыми лошадьми, и нет ни одной взрослой лошади, которой никогда не хотелось бы вновь стать жеребёнком, – еле заметно улыбнулся Тунгус. – Это как с другой стороной берега озера, понимаешь?
– Да… – Марик немного воспрял духом.
***
Кай весь день пребывал в восторженном настроении, снова и снова пересказывая подробности сегодняшнего утра. Зарываясь перед сном в пушистые опилки, Марик рассеянно слушал долетавший до него голос друга. Постепенно голос становился всё тише, а потом и вовсе перешёл в посапывание. На Марика наплывали смутные образы сёдел, людей, стучащих по бокам стременами, закрутились вихрем в сознании и растворились в мерцающем лунном свете, струящемся через открытое окно. Жеребёнок уснул.
***
– Ма-а-а-рик! У меня для тебя сюрприз! – раздался громкий голос Зануды сразу после завтрака. Марик даже подпрыгнул от неожиданности – неужели он повзрослел за одну ночь и тоже получит седло? Одним прыжком очутившись у стенки денника, он выглянул в проход. Перед жеребёнком возникла сияющая, взбудораженная Зануда. Без седла. Разочарованно вздохнув, Марик уткнулся в сено.
– А эт-то ещё кто? – удивлённо спросил Кай. Рядом с Занудой стояла невысокая девушка с длинными огненно-рыжими волосами. Огромные зелёные глазищи её изучающе оглядывали жеребёнка, рот расплылся в улыбке. Россыпь крупных веснушек на лице вкупе с рыжими волосами вызывала смутные ассоциации.
– Мухомор какой-то, – пробормотал Кай, и Марик закивал.
– Марик, познакомься! – Зануда, волнуясь, прижалась к решётке. – Это одна из лучших воспитательниц жеребят. Моя учительница. Мы с тобой обязаны ей всем, чему научились… Так что, пожалуйста, покажи себя сегодня с лучшей своей стороны, – прошептала Зануда, умоляюще сложив руки.
Марик ошарашенно взирал на Мухомора, чувствуя, как сердце его замирает от недобрых предчувствий. Зануда считала, что нудение, зудение и отсутствие яблок на занятиях – самое лучшее и мягкое воспитание, и Марик часто ловил себя на мысли, что хотел бы посмотреть в глаза человеку, который поселил в голове у Зануды подобные соображения.
Теперь же, глядя на развесёлое выражение лица Мухомора, Марик почему-то вспомнил подслушанное где-то выражение: «Бойтесь своих желаний…»
Застонав, он подставил голову под недоуздок, решив про себя, что будет стараться изо всех сил. Тогда, быть может, этот Мухомор побыстрее от него отстанет.
– О-о-о, он намного выше моего Гавра, – продолжая улыбаться, сказала Мухомор. – Правда, стройнее. И спокойнее. Гавр родился бунтарём, с ним нужна особенная строгость.
Стараясь не думать о том, как не повезло в жизни Гавру, Марик поплёлся по проходу конюшни, сопровождаемый любопытными взглядами лошадей. У денника Тунгуса стоял Кормилец, что-то тихо нашёптывая ему в ухо. Тунгус млел.
Марик думал, что их поведут на маленький плац, но Зануда направилась к воротам, ведущим за территорию конюшни.
– Не подведи меня, пожалуйста, – нервно пискнула она на ухо Марику. – Для меня это почти экзамен!

По гравийной дорожке они шли сквозь посёлок в поле. Там белой, свежевыкрашенной изгородью был отгорожен большой плац. Люди называли его «боевым полем» или «дальним плацем», там иногда проходили соревнования. Ценность его заключалась в том, что на нём вместо песка росла свежая травка, которую можно было пощипать в перерывах между уроками. Марик, покосившись на Зануду, сунулся в траву и, не глядя, сжевал какой-то листок. Зануда, зашипев, покачала чомбуром.
Марик помнил, что нельзя есть траву без разрешения. Но, если быстро нырнуть головой в сочный куст, Зануда просто не успеет среагировать! Кося на неё глазом, Марик вновь молниеносно прихватил мягкую чуть горчащую траву. Зануда угрожающе скрипнула зубами, а жеребёнок так увлекся этой игрой, что совсем перестал смотреть под ноги и чуть не споткнулся о Хранителей, суетившихся под копытами.
– Что ты сделал? Что ты сделал? Разве можно есть траву, не глядя?
– Наелся сон-травы! Три стебля сжевал за раз!
В душу Марика закралось подозрение, что горчащая травка была лишней.
– Цикорий ищи! Должен помочь!
Марик начал озираться в поисках высокого жёсткого растения с яркими синими цветками. Цикорий рос совсем близко к обочине – вот если бы удалось его достать…
Марик дёрнулся, чомбур резко натянулся, и он клацнул зубами в каком-то миллиметре от цветка. Обернувшись, он с ужасом увидел, что теперь его ведёт Мухомор.
– Ты должна очень внимательно смотреть на него. Лошадь никогда не срывается сразу. Он будет проверять – глазеть по сторонам, натягивать чомбур, обгонять или задерживаться. Если заметить это в самом начале, сюрпризов не будет, – объясняла Мухомор Зануде. – Будешь невнимательной – получишь невоспитанную лошадь – толкающуюся, наступающую на ноги… Хама, одним словом.
На Марика чёрным мягким облаком обрушилась невыносимая сонливость. Глаза слипались, из головы стремительно исчезали все мысли, кроме одной – спать. Ноги начали предательски подрагивать, всё труднее было шагать вперёд.
– Вот ещё хорошее упражнение. Пусть следит за тобой – за каждым твоим шагом. Если ты идёшь быстрее, он пойдёт быстрее, если сбавишь шаг…
Марик, собрав всю свою силу воли, рывком вынырнул из окутывавшего его сонного облака. Жеребёнка слегка знобило. Перед глазами плыли круги, он машинально отметил, что стадо баранов (которое он обожал пугать, сбегая от Зануды и врываясь в самую гущу галопом) медленно щиплет травку перед самыми воротами плаца. Зануда пошла сквозь стадо, и оно неохотно растеклось в стороны.
Чёрные тёплые вихри кружили вокруг Марика, окутывая его мягким покрывалом. Засыпая на ходу, он машинально поворачивался задними ногами вокруг передних, изо всех сил борясь с желанием зевнуть.
– Поворот на заду! На заду, а не на переду, – с отчаянием просила Зануда, и Марик, продолжая путаться в заплетающихся ногах, шёл передними ногами вокруг задних. Голос Мухомора звучал издалека, оставляя после себя раскатистое эхо. Марик опять проваливался в сон, летел куда-то вниз, в тёмные, готовые принять его облака.
– Теперь, когда всё усвоено, можете попробовать сайд-пасс. Он должен одновременно шагать вбок передними и задними ногами…
Облака окутывали жеребёнка, завиваясь спиралями. Мир, видимый сквозь узкую щёлочку между слипающихся ресниц, медленно вращался…
Марик почувствовал, как к его шее и боку прикоснулась Зануда. Мягкое касание пальцев вывело его из равновесия, и он, пошатываясь и путаясь в ногах, сделал несколько мелких, семенящих шагов в сторону, чтобы не упасть.
– Смотри-ка, понял с первого раза! – ликовали Зануда с Мухомором.
Марик же, обретя равновесие, провалился в сон. До него доносились отдалённое шуршание и обрывки голосов.
– Потрясающе! Вот это приучение – никакой реакции на страшную плёнку и раскрывающийся зонт!
– Да, только он сегодня какой-то… сонный что ли? Не пойму.
– Давай займёмся Тунгусом…
Снова прикосновение и негромкий щелчок карабина под подбородком. Марик погружался в блаженный сон. До него смутно долетали негодование Тунгуса, смех Кормильца и звонкий голос Мухомора.
Неведомо как жеребёнок дошёл до левады – помнил лишь, что едва добрался до излюбленного места под ивами, как ноги его подогнулись, и он сразу заснул. Уже смеркалось, когда сквозь зыбкую пелену сна к нему подобрались звуки внешнего мира. Марик дёрнул ухом, пытаясь их отогнать, чтобы подольше понежиться в полудрёме, но тут же проснулся окончательно.

Приоткрыв глаза, он оглядел леваду. Заяц, Эклер и Кай стояли в ряд перед воротами и, отбивая копытами ритм, горланили песню, несомненно, собственного сочинения:
С деревьев падает листва и дождик моросит,
Везёт хозяев по домам промокшее такси.
Но им, беднягам, не понять, что наступает Он:
Любимый праздник лошадей – наш Яблочный Сезон!
Марик поднялся, потряс головой, чуть пошатываясь после долгого сна, и неровной рысью поспешил к воротам. Распевающий табун грянул:
Арбузный Сезон и Яблок Сезон!
Желудку усладу даёт только он!
Душой ты окрепнешь и будешь спасён,
Лишь только наступит Морковный Сезон!
Казалось, вся левада охвачена ликованием. Тунгус с Манёвром, конечно, держались более достойно, но и они нет-нет да начинали приплясывать в такт, ритмично помахивая хвостами.
Все взгляды были направлены в сторону ворот, но за спинами лошадей жеребёнку не было видно, что там происходит.
Судьбой на счастье обречён, пока не встанут льды:
Он будет длиться, наш Сезон изысканной еды!
Арбузы, яблоки, трава, и сахар, и морковь,
К ним ощущаем в сердце мы огромную любовь!
Арбузный Сезон и Яблок Сезон,
Желудку усладу даёт только он!
Душой ты окрепнешь и будешь спасён,
Лишь только наступит Морковный Сезон!
Марик, сделав невероятное усилие, протиснулся между Каем и Тунгусом.
– Я тебя полдня добудиться не мог! – негодующе буркнул Кай. – Тунгус сказал, что ты наелся сон-травы! Зачем?
– Потом объясню, – прошептал в ответ Марик. В голове шумело, а перед глазами изредка проплывали разноцветные круги. Кай тут же увлёк его за собой буйным раскачиванием, отчего круги тоже закачались. Волна безудержного веселья росла и вздымала высокий пенистый гребень. Кое-как примерившись к движениям (Заяц, Эклер и Кай качались очень уж сильно, а Тунгус стоял стеной, что доставляло Марику некоторое неудобство), жеребёнок поглядел за ворота.
Там, в значительном удалении от левады, высились бугристые мешки, а рядом суетился конюх, нагружая стоявшую перед ним глубокую тачку ароматнейшими яблоками и ярко-оранжевой морковью. Левее высилась небольшая горка полосатых арбузов с закрученными, будто поросячьими, хвостиками.
Марик никогда ещё не видел такого изобилия самых вкусных вещей на свете, и от охватившего его восторга громко запел вместе со всеми, наперёд угадывая простенькие слова:
Стучат копыта по земле, мы пляшем и поём:
Сегодня осень на дворе – Арбузный наш Сезон!
Душе добавит теплоты, спасёт от всяких бед
И радость в сердце принесёт наш праздничный обед!
Арбузный Сезон и Яблок Сезон,
Желудку усладу даёт только он.
Душой ты окрепнешь и будешь спасён,
Лишь только наступит Морковный Сезон!
Нагрузив тачку, конюх аккуратно положил сверху несколько крупных арбузов и, поднатужась, закатил всё это богатство в леваду.

Глава 12, в которой Кай и Марик спасают лосёнка и помогают ему добраться в самое сердце леса, где встречают старого знакомого
По ещё зелёной, но уже теряющей сочность траве, по влажной прохладной земле кралась осень. Она не врывалась, сметая всё на своём пути, как весна, не вступала в свои права спокойно и неотвратимо, как лето, не сбрасывала с деревьев листву, не играла ветрами, как властная, царственная зима.
Будто огромная угрожающе-грациозная кошка, осень ступала по полям. Пока не окрасившиеся в яркие цвета деревья приветствовали её взмахами ветвей. В лесу галдели и суетились мелкие зверушки. Осень глубоко вздохнула, вбирая летние звуки, и мягко пошла дальше. Мир, который она оставляла за собой, неумолимо менялся – привычная летняя суета скрывалась под прозрачной холодной пеленой.
В густой листве промелькнула белка с сосновой шишкой в зубах. Покачиваясь на ветке дуба, она замерла и внимательно всмотрелась вдаль, спрятала шишку в почти доверху забитую кладовую и вновь посмотрела куда-то поверх вершин деревьев.
– Осень пришла! – громко возвестила она и одним прыжком перенеслась на соседнее дерево. На мгновение в листве мелькнул её пушистый рыжий хвост, в котором уже появилось несколько серебристых волосков. С ветки взлетела потревоженная белкой сорока. Она устроилась на трухлявом, пахнущем грибами пне у тропинки, наблюдая за неспешно шагающими лошадьми.
– Интересно, куда мы идём? – спросил Марик, оглядываясь на Зануду. Кай с Тунгусом со своими людьми на спинах заметно опережали их. Кай, правда, был без седла – иногда Тихоня залезала на него ненадолго, затем слезала и вела в поводу рядом с Мариком.
– Думаю, просто гуляем, – отозвался Тунгус. – Идём, куда глаза глядят.
Вскоре лес окружил их со всех сторон, окутал густыми запахами грибов, прелой листвы под ногами и влажных стволов деревьев. Марик потянулся за еловой веточкой и с удовольствием разжевал вяжущие, терпкие иголки. Дожди размыли тропинку, превратив её в канавку с густой, хлюпающей между луж грязью. Зануда неуклюже прыгала с кочки на кочку, безуспешно пытаясь не запачкать ботинки. Марик жался к деревьям – там было посуше.
– А ты почему без человека на спине? – протрещала Сорока. – Слишком маленький? Слишком слабенький? Слишком худенький?
Марик покосился на Зануду, отряхивавшую жирные комья грязи с обуви.
– Я ещё жеребёнок! На жеребятах верхом не ездят, – неохотно ответил он.
– Вот как? Никогда не слышала о таком! – Сорока покачала головой, будто бы сомневаясь в его словах. – А ты хоть видел – осень пришла?!
Марик промолчал, не зная, что ответить.
– В лесу-то как сразу всё поменялось! Да-да, это очень странно, страннее некуда, вроде бы ещё лето, но все мы понимаем, что уже…
Зануда отчаянно тряхнула ботинком, и Сорока, наконец, умолкнув, встрепенулась и подпрыгнула, уворачиваясь от подлетевшего комка глины. Марик облегчённо вздохнул: от её болтовни в голове становилось тесно!
Выйдя из леса, процессия зашагала по полю. Сухие колоски мятлика и тимофеевки с лёгким шелестом скользили по ногам лошадей. Тихоня легко спрыгнула с Кая и теперь шла рядом с Занудой в сверкающих чистотой ботинках. Вдалеке замаячили искорёженные деревья, окружавшие овраг, и по спине жеребёнка пробежал неприятный холодок.
– Куда дальше? – спросил Кормилец.
Зануда махнула рукой в сторону широкой песчаной дороги, вившейся между двух заросших высокой травой полей. За полями темнел хмурившийся лес.
– Может, туда? Там мы ещё ни разу не были.
Тунгус прибавил шагу, бросая нехорошие взгляды на отдалявшийся овраг. Зануда с Тихоней отпустили Марика с Каем, и те наперегонки понеслись за Тунгусом, высоко подпрыгивая и мотая головами от возбуждения. Обогнав его, они развернулись в едином прыжке и помчались обратно.
Кормилец спешился, отпустил подпругу и неспешно двинулся вперёд. Тунгус, склонив голову, лениво пощипывал спорыш на обочине. Жеребята носились кругами, выпрыгивая из высокой травы.
– Привал! – весело объявила Зануда. Люди расселись на мягких спутанных зарослях мышиного горошка. Лошади бродили вокруг, периодически тыкаясь носами им в спины. Кормилец выудил из рюкзака термос и пакет с бутербродами.
Марик вспомнил о древней примете Хранителей, гласившей, что, если человек сел, значит, под ним самая вкусная и целебная трава, и потому вот уже пятый раз сгонял Зануду с её уютного местечка. Кай блаженно жмурился и мурлыкал под нос «Арбузный Сезон».
Внезапно где-то в глубине леса громыхнул выстрел, а за ним ещё один, и ещё… Потянуло порохом, потом, кровью и болью… Люди повскакивали на ноги.
– Охотники! Говорят, здесь часто стреляют. Надо уходить! – Зануда потянулась к чомбурам, чтобы пристегнуть жеребят. – Кони же на свободе! Не дай Бог, примут их за лосей или на кого они там охотятся… Марик, иди сюда быстро!
Но Марик не шелохнулся. Он, широко раскрыв глаза, смотрел на опушку леса, где переступал с ноги на ногу крошечный лосёнок.
– Подранок! Подранок! Взять его! – прокаркал из чащи леса хриплый голос.
Тяжело дыша, лосёнок привалился к сосновому стволу и замер. Из раны на боку сочилась кровь, шерсть склеилась и повисла сосульками.
Зануда протянула руку к жеребёнку, и в этот момент Марик решился! Её пальцы лишь скользнули по шее и спине, сомкнувшись в воздухе, а он уже мчался к лесу. Вслед неслись надрывные крики Зануды, но Марик не различал слов из-за свистевшего в ушах ветра. Пробившись сквозь кусты, он подлетел к лосёнку:
– Пошли! Скорее, надо уходить! Наши люди защитят тебя, я уверен!
Тот поднял на него помутневшие глаза и слабо покачал головой:
– Люди? Не защитят… – еле слышно прошептал он. – Сил… больше… нет…
Ноги лосёнка задрожали, и он сполз вниз, оставив на янтарной смоле дерева несколько прилипших волосков. Сзади раздался громкий треск, Марик вздрогнул и подскочил от неожиданности. Резко обернувшись, он увидел продиравшегося сквозь кусты Кая. Люди были уже на полпути к лесу, Тунгус рвался из рук Кормильца.

Кай скользнул взглядом по лосёнку и надрывно крикнул в сторону чащи:
– Леший! Леший, помоги нам!
– Правильно! – Марик просиял. – Как же я сразу не додумался?
Жеребёнок повел носом – охотники были где-то рядом! Сквозь мягкие запахи леса он чувствовал порох и пот, злобу и какой-то дикий, неистовый азарт.
Лосёнок тихо стонал, забившись в ложбинку между корнями старой сосны. Капля смолы, вобрав в себя солнечный луч, ярко блеснула и вдруг резко упала вниз, превращаясь на лету в маленького круглолицего Лесовичка. Он был янтарным и полупрозрачным, но на глазах становился всё реальнее. Улыбающееся лицо его можно было бы назвать молодым, если этим словом вообще можно описать лешего. Ярко-голубые, как незабудки, глаза искрились под тяжёлым венком из кувшинок. Невысокий, но гибкий, словно юная берёзка, он взглянул на лошадей и лосёнка, обернулся и тихо дунул в сторону бежавших к опушке людей.
Марик скорее почувствовал чем увидел, как воздух перед ними сгустился. Зануда, Тихоня, Кормилец и Тунгус словно застыли. Приглядевшись, жеребёнок понял, что они двигаются, но очень-очень медленно. У лица Зануды поблёскивали в воздухе капли слёз.
– Что с ними случилось? – с беспокойством спросил Кай.
– О, ничего страшного, – отозвался леший. – Я просто немного растянул для них время. Они и не заметят ничего, разве что путь до леса покажется им дольше обычного. Помочь они всё равно толком не смогут, только суету лишнюю разведут. Ещё и вас заберут, а вы мне понадобитесь… Так, теперь охотники, – пробормотал Лесовичок и начал что-то тихо нашёптывать себе под нос. Марик, подойдя ближе, разобрал следующие слова:
Закрутись, тропа лесная, обернись назад!
Пусть блуждают звероловы сто ночей подряд!
Погрузи во тьму глухую и в болотный смрад…
Голос перешёл в совсем невнятное бормотание. Сумрак сгустился между деревьями, еловые ветви сплелись, и жеребятам показалось, что до них донёсся тихий вздох леса.
– Самые могучие деревья живут медленно, для них и время течёт по-другому, – обратился Лесовичок к жеребятам. – Пока поймут, что тут происходит, охотников след простынет. Пришлось… э-э-э… немного их расшевелить.
Лесовичок улыбнулся молодой берёзке и погладил ствол шершавой рукой. Та отозвалась лёгким шелестом. Марику представились вдруг огромные изогнутые ветви дубов и елей, медленно смыкающиеся над землёй, узловатые, но мощные корни, способные навсегда утянуть под землю… Жеребёнок от души порадовался, что гнев леса обращён не на него.
Лесовичок тем временем склонился над лосёнком, которого била мелкая дрожь…
– А его мы отведём к Целительнице! Я сам не справлюсь с такой раной. Эх ты, бедолага, должно быть, отбился от мамки, пока я лосей от охотников уводил? Вот беда, недоглядел… Ну-ка, малыши, пособите мне поднять его!
Кай что-то обиженно буркнул в ответ на «малыши», но спорить с Лесовичком не стал. Аккуратно подталкивая носами лосёнка, жеребята помогли ему подняться на ноги и встали с боков, поддерживая его. Лесовичок пошарил рукой за пазухой и вынул оттуда несколько стебельков.
– Давай-ка ешь! Полегчает!
Лосёнок доверчиво сжевал травинки и немного приободрился.
– Но где же она? – Лесовичок пристально всматривался куда-то, словно насквозь пронизывая лес взглядом. – А-а-а-а! Кажется, вижу! Пойдём!
Он махнул рукой и двинулся сквозь расступившиеся кусты орешника. Жеребята с лосёнком направились следом. Троица тихо ступала по пробивавшемуся через ковёр прошлогодних листьев брусничнику, всё глубже погружаясь в лес. Их провожатый маячил где-то впереди, то и дело пропадая за могучими, покрытыми бородатыми лишайниками стволами.
На друзей мягко наваливался зеленоватый полумрак. Под ногами деловито сновала многочисленная лесная мелюзга, в воздухе угрожающе звенели последние комары. Марик с мрачным удовлетворением подумал, что скоро похолодает, и они совсем пропадут. Изредка на пути попадались гигантские мухоморы, расцвечивавшие чащу ярче самых красочных летних цветов. Марик заметил, как в мышиной норке мелькнул землерой.
– А кто такая эта Целительница? Она вроде Лечителей? – с тревогой спросил Кай, глядя в спину бодро шагавшего Лесовичка. Тот обернулся:
– Попробую объяснить… Очень много лет назад люди, населявшие этот мир, чувствовали его так же хорошо, как вы или я. Он наполнял их радостью, давал им силы, а потом… не знаю точно, что произошло. Начались между ними распри, полилась кровь… Люди выцарапывали друг у друга клочки земли, полагая, что обладание богатствами возвеличит их.
Они перестали ощущать великий круговорот жизни и со временем заперлись в городах, придумывая себе искусственную радость… Целители – это люди, вернувшиеся обратно. Они связаны с миром так же тесно, как я с лесом или Водяной с водой. Целители могут жить долго, веками, наверное, даже тысячелетиями, – Лесовичок ласково почесал за ухом лосёнка.
– Их очень, очень мало. Поэтому бо′льшую часть своей долгой жизни они проводят в странствиях, пытаясь помочь живому миру восстановить равновесие, нарушенное людьми.
– А-а-а, ну, значит, она не Лечитель, – с облегчением выдохнул Кай.
Они тихо двинулись дальше, погружённые в свои мысли. Лес становился всё гуще и древнее, молодая поросль исчезла совсем, уступив место прихотливо изогнутым корням, вросшим в землю поваленным стволам, замшелым булыжникам. Кое-где пробивались собранные в лёгкие подушечки листики кислицы, оживляя бурую, покрытую опавшими еловыми иглами землю. Громадные ели с грубой чешуйчатой кожей стояли так плотно, что друзья с огромным трудом протискивались между ними. Марик был уверен, что расслышал возмущённый рокот, когда случайно наступил на кряжистый корень.
Идти было трудно – лосёнок совсем ослаб и бессильно наваливался на жеребят.
Оглядевшись, Лесовичок прошептал: «Самое сердце леса… осталось совсем чуть-чуть». Он ускорил шаги и скрылся в чаще.
Вдруг деревья расступились, и друзьям открылась маленькая полянка. Там на мягчайшей изумрудной траве в окружении могучих елей стояла избушка на чешуйчатых когтистых стволах. Приглядевшись, Марик понял, что это вовсе не стволы, а громадные куриные ноги с длинными и острыми как бритвы когтями.
Чисто вымытые окошки приветливо поблёскивали, над трубой вился лёгкий дымок. Пахло тайной, такой древней и глубокой, что у Марика даже закружилась голова. Кай изумлённо вздохнул:
– Я был здесь, когда мы заблудились с Тихоней! Но никакой избы не заметил!
– Наверняка её можно увидеть, только если знаешь о ней! Или она ходит на этих… лапах, – с лёгкой паникой предположил Марик.
Лосёнок оживился и изумлённо осматривался, опираясь здоровым боком на Кая.
С лёгким скрипом отворилась тяжёлая дубовая дверь. На пороге появился сияющий Лесовичок. Он поманил троицу рукой и вновь скрылся в глубине избы. Жеребята подошли ближе и остановились в замешательстве: дверь находилась на уровне их глаз.
– Опустись, пожалуйста, – донёсся изнутри тихий голос.
С натужным кряхтением избушка медленно, с трудом присела, поджав под себя куриные ноги.
– Всё руки не дойдут артроз ей подлечить. Стараюсь не гонять её туда-сюда без надобности. Не молодая избушка-то… Ну, заходите же! Что встали на пороге?
Помявшись, жеребята протиснулись в дверь, низко наклонив головы в знак почтения. Лосёнок дрожал.
– На одеяло пусть ляжет!
Марик и Кай довели лосёнка до толстого лоскутного одеяла, лежавшего возле входа. Он с облегчением опустился на него и затих. В избушке было очень тесно, и жеребятам пришлось выйти во двор. Просунув в дверной проём любопытные мордочки, они с интересом осматривали жилище.

Посредине избы стояла громадная белёная печь, в которой весело потрескивал огонь. На ней уютно расположилась череда крынок, горшков и плошек, в некоторых что-то булькало. За печью, видимо, находилась ещё одна комната. На полу стояли деревянные вёдра с водой, над дальним висел резной черпак. С потолочных балок свешивались пучки трав, чугунные сковороды и ковшики, а также небольшой тряпичный гамачок, в котором кто-то уютно посапывал. У окна в окружении нескольких грубых стульев стоял тёмный от времени дубовый стол. За ним-то и пристроился Лесовичок.
– Ну, расскажите мне, что случилось, – из-за печки стремительно вышла невысокая худенькая старушка в опрятном фартучке и с тщательно убранными под платок волосами. Лицо её было испещрено морщинами, но глаза светились озорным блеском. Несмотря на немалый возраст, старушка держалась очень прямо и передвигалась с удивительной быстротой. Подойдя к лосёнку, она присела перед ним, ощупывая рану.
Друзья вместе с Лесовичком наперебой принялись рассказывать ей о случившемся в лесу. Старушка, не оборачиваясь, гладила тело лосёнка длинными узловатыми пальцами.
– Кровохлёбку и листья крапивы, – тихо скомандовала она. Марик сунулся было в дом, но Целительница бросила, не оглядываясь:
– Не тебя звала!
С карниза над головой стремительно сорвалась чёрная тень. Марик и Кай ахнули от удивления – Конеед, паря в воздухе, уже отвязывал свисавшие с потолка остро пахнувшие пучки. Он подмигнул жеребятам и тут же спланировал вниз, протягивая старушке травы. На мгновение в кадушках, стоявших у печки, отразился его тёмный силуэт, и лишь в самой крайней мелькнул на поверхности воды солнечный зайчик.
Марик покосился на окно, пытаясь проследить путь солнечного лучика, но переменчивая осень уже затянула небо облаками.
Поднявшись на ноги, Целительница взяла с полки медный котелок, бросила в него травы и в раздумье склонилась над кадками, выбирая, из какой зачерпнуть воды. Через пару секунд она взяла деревянный черпак и налила воду из средней кадушки.
По спине Марика пробежал холодок, но, лишь несколько секунд спустя, он понял, почему – старушка не отражалась в крайнем ведре. Он обернулся к Каю и увидел, что тот, не отрываясь, смотрит в не дающую отражений воду.
Вскипятив котелок, Целительница промыла рану лосёнка и напоила его остатками пряного отвара. Малыш почти сразу заснул, безмятежно вытянувшись на лоскутном одеяле.
– Ну, теперь ему больше ничего не грозит, – улыбнулась Целительница, перевязывая рану. – Работы, конечно, ещё много, но опасности нет!
В избу, едва не задев крыльями жеребят, ворвалась Сорока. Усевшись на спинку стула, она затараторила, обращаясь к лешему:
– Заблудились охотники-то, заблудились! В такое болото забрели, что три дня кряду сидеть в нём будут, не меньше.А ругаются-то как, ох, ругаются… Тарантас… или как его там? Машину утопили свою!
Марик чуть сдвинулся, чтобы посмотреть, не отражалась ли Сорока в воде. В загадочном ведре вместо неё показалась трещотка.
– А! Ну вот пущай и поплутают, – улыбнулся Лесовичок.

Сорока нетерпеливо подпрыгивала на спинке стула. Марик подумал, что ей очень хочется поговорить, и она едва сдерживается. Леший с удовольствием наблюдал за Целительницей – видно было, что он тут не первый раз.
– А что в этом ведре? – кивнул на крайнее Кай, первым высказав терзавший Марика вопрос.
Старушка лукаво посмотрела на жеребят:
– Водица. Не простая, правда. Она отражает суть вещей, душу, если угодно. Давно в неё никто не заглядывал – у меня редко гости бывают. Люди… так совсем давно смотрели, ещё на острове Эя. Ох, и переполошились они, помню! – Целительница весело рассмеялась, будто колокольчик прозвенел. – До сих пор, говорят, слухи ходят, будто я людей в свиней превращаю. И вы посмотреться можете… ежели не боитесь!
От этих слов Марику стало не по себе. Глядя на старушку, он смутно подозревал, что слухи о превращении в свиней могут быть небезосновательны. Жеребёнок представил на мгновение, как в воде отразится слепень или, того хуже, кто-нибудь, воплощающий трусость!
Наклонив голову над ведром, он зажмурился. А когда открыл глаза, из воды на него посмотрел слегка испуганный жеребёнок. Марик потряс головой, и его мягкая чёлка растрепалась по лбу, открыв крошечную белую отметину.
– Но… но… Там же я! – разочарованно вздохнув, он отступил, уступая место Каю. На того из бадьи глянула вороная мордочка с белой проточиной и чуть развесистыми ушами.
– Почему? – Кай недоумённо посмотрел на старушку.
– Не понимают! Ну же, давайте, малыши, пораскиньте мозгами! – Конеед весело булькал и клокотал, примостившись на потолочной балке.
– Вода отражает вашу суть, – повторила старушка.
– У Конееда это солнце, у Сороки – трещотка. Если бы в бадью взглянул Лесовичок, там отразился бы лес.
– Но… – начал было Кай…
– Тело лошади – точное воплощение её души, – улыбнулась Целительница. – Иногда такое случается и с другими существами… Но редко.
– А почему тогда Вы там не отражаетесь? – перебил Кай, чувствуя, что начинает испытывать терпение Целительницы. В глазах старушки заплясали искорки, будто солнечные зайчики на озёрной глади:
– Это потому, что моя душа подобна воде.
В комнате повисло молчание – жеребята обдумывали услышанное.
– Я вас провожу, – внезапно сказал Лесовичок. Друзья поняли, что пора уходить.
– А можно?..
Целительница подняла свои ясные глаза на Марика.
– Да, – тихо сказала она. – Приходите.
Конеед, мелодично мурлыкая, покачивался у потолка, искоса наблюдая за разворачивающимися жеребятами.
– Ох! – Целительница метнулась к полкам над печью и вытащила из берестяного туеска горсть сморщенных кореньев. – Про ноги-то избушкины опять забыла! Коготь дьявола, имбирь… Пожалуй, ещё аконита добавлю, – сказала она, швыряя коренья в огонь. Пламя ослепительно вспыхнуло, и Марику показалось, что изба довольно заурчала.
Жеребята, бросив последний взгляд на таинственную кадку с водой, попятились, давая дорогу переступавшему через порог Лесовичку.

Избушка плавно поднялась на ноги и молодецки зашагала в лес – видно, сморщенные корешки сделали своё доброе дело.
Помахав Конееду, улыбавшемуся им вслед с порога, жеребята поспешили за Лесовичком и тот, разведя руками бурелом, вывел их на опушку, где до сих пор двигались, как в замедленной съёмке, люди.
Марику вдруг показалось, что он сбежал от Зануды несколько дней назад.
– Спасибо за помощь, – улыбнулся леший. – Вы смелые, малыши.
Кай опять что-то недовольно пробурчал.
– Да, малыши, малыши! – рассмеялся Лесовичок. – Марику едва полтора года исполнилось, а тебе, Кай, и двух с половиной ещё нет! А вы посмотрите вокруг! Представьте, места эти я знаю с первых деревьев, что здесь появились! Но по сравнению с другими лешими я молодой. Идите, идите, – он чуть подтолкнул их, – не то к обеду опоздаете!
Лесовичок тихо подул, отпуская время из западни, и оно вновь помчалось с привычной для людей скоростью. Зануда опять бежала впереди, а за ней неслись Кормилец с Тихоней и Тунгусом. Жеребята переглянулись и бросились к ним навстречу, потому что им вовсе не хотелось опаздывать к обеду в Арбузный Сезон.
Глава 13, в которой Марик ждёт, снова ждёт и ждёт ещё немножко
Жеребёнок лежал, с тоской уставившись в белёный потолок конюшни. Наверху суетливо сновал паучок, который никак не мог решить, где ему ткать паутину.
«Если спустится вниз, значит, сегодня приедут», – отчаянно загадал Марик. Паук тем временем продолжал нерешительно топтаться по потолку. За окнами занимался обычный хмурый осенний рассвет. Остальные лошади ещё спали, и конюшня была наполнена тихими шорохами и уютными поскрипываниями.
Вдруг сердце Марика подпрыгнуло к горлу – паучок принялся спускаться. Добравшись до решётки денника, он деловито посеменил к стене, растворившись в рассветном сумраке. Марик тихо вздохнул – он чувствовал, что, несмотря на то, что паук спустился вниз, сегодня никто не приедет…
Зануда пропала! Она не появлялась уже много-много дней, и жеребёнок не ожидал, что без неё будет так тоскливо. Сначала ненадолго заскакивал Кормилец, трепал его по холке, наскоро скармливал морковь и просил побегать на плацу. А потом и он сгинул. Дни тянулись, как отвар льняного семени, который конюх добавлял в ужин – такие же мутные, холодные и осклизлые…
Солнце поднялось и смутно просвечивало сквозь низкие свинцовые облака.
После завтрака Марик слонялся по леваде, так и не придумав себе занятие, чтобы отвлечься от мыслей о людях. Дул пронизывающий ветер, временами начинал моросить колючий дождь, больно кусавший глаза и уши. Стоило Марику прилечь, его тут же подталкивало желание встать, принимался бегать – сразу же хотелось остановиться.
Кай, к огромному удивлению Марика, отнёсся к его переживаниям с пониманием. Он почти неотступно следовал за ним, твердя, что люди обязательно вернутся.
Жеребёнок подошёл к прудику. Кай неотступно маячил за спиной, словно опасаясь, что Марик с горя решит утопиться.
Прудик изменился. Пузырящиеся сгустки лягушачьей икры больше не плавали на поверхности. Головастики давным-давно отрастили лапки и сбросили хвосты. Даже взрослых горластых лягушек – и тех не было. Водоросли побурели, тина и ряска куда-то исчезли. Марик стоял на берегу, вглядываясь в чёрную воду и своё грустное отражение.
– Да что ж мне так тоскливо-то?! – в отчаянии воскликнул он.
– Потому что ты не научился ждать, – раздался журчащий голос из казавшегося спящим прудика.
Кай с Мариком изумлённо переглянулись и снова уставились на воду. Она забурлила у берега, и друзьям предстала знакомая зеленоватая голова Водяного. Его белёсые выпуклые глаза смотрели на жеребят.
Те торопливо отбили копытами приветствие, и Водяной благосклонно кивнул в ответ.
– Водяной? Откуда ты здесь? – удивился Кай. – Марик говорил, что ты живёшь на дальнем озере!
– Так зима скоро! Все дела закончены, мелочь подводная спать отправилась, рыба сыта, жир за лето нагуляла. Вот и решил свои владенья дальние посетить. Хоть головастиков в спячку уложу… Хотя, какие они теперь головастики – лягушки уже здоровенные… Ну, и на вас взглянуть хотел, прежде чем отдыхать отправиться. Ведь снег завтра выпадет. А под снегом какие же прогулки для водяных? – он моргнул. – Давненько мы не встречались!
– Я же приходил много раз за лето! И приветствие отбивал, и искал, кричал даже несколько раз – звал тебя, – обиженно протянул Марик. – А ты не появлялся…
– Так засуха была, маленький! Вода убывала, малёк с ума сходил, камыши стеблями поникли, водомерки – и те едва живые ползали. Много пришлось поработать, чтобы порядок должный навести, – Водяной вздохнул. – Тяжко нам далось это лето… Полевик ещё куда-то задевался… В общем, некогда мне было беседы беседовать, весь наш мир подводный за жизнь боролся…
При этих словах в голове Марика вспыхнул вопрос, который не давал ему покоя добрую половину лета.
– Я много думал, – прошептал он. – Но так и не разобрался, чего же хочу на самом деле…
– О, понять это очень просто, – улыбнулся водяной в зеленоватые, похожие на водоросли усы. – Дай-ка я на тебя посмотрю!

Марику вдруг почудилось, что он стал прозрачным и невесомым, что все его мысли, чувства, переживания, даже те, о которых он сам порой едва догадывался, открылись проницательному взгляду мутноватых глаз Водяного… Голова жеребёнка закружилась, и он отчаянно потряс ею, пытаясь избавиться от наваждения. А Водяной тем временем вернулся в пруд, продолжая разглядывать Марика.
– Как любопытно… Первый раз встречаю такую странную лошадь! Никогда бы не подумал, что такое может быть, – пробулькал он.
– Что может быть? – Марику не терпелось услышать ответ.
– Странно то, что ты хочешь понять людей, малыш. Знай, они никогда не поймут тебя, даже если ты решишь пойти им навстречу!
Марик изумлённо уставился на Водяного, а Кай – на Марика. Водяной же продолжал внимательно оглядывать жеребят.
– Я… но… никогда не… – выдавил из себя Марик.
– Ну да, ну да, – покивал Водяной. – Ты ещё не думал об этом, потому что твоё желание пряталось слишком глубоко. И мне кажется, что ты сам боялся себе в нём признаться. Не переживай, малыш. В этом нет ничего постыдного. Люди, в общем-то, существа добрые, хотя в большинстве своем и недалёкие. Но ведь лошади помогают им стать лучше, так?
Марик в замешательстве разглядывал крошечную лужицу под ногами. Первый раз в жизни он почувствовал себя полностью открытым для кого-то другого. Ощущение было страшноватым, но захватывающим.
– А я? – Кай придвинулся ближе к водоёму.
– Тебе важно быть нужным, Кай. Важно знать, что тебя ценят, что тобой восхищаются. Только такому человеку или существу ты сможешь отдать всего себя.
– Так это каждому важно! – блеснул глазами Кай.
– Нет, ты ошибаешься. Тунгусу, например, всё равно. Ему важно совсем другое, но это только его тайна, и я никогда её никому не раскрою… – Водяной окинул взглядом леваду. – Кстати, позовите-ка его сюда, мне с ним потолковать надобно.
Попрощавшись с Водяным, жеребята отправились за Тунгусом. Он стоял в дальнем углу левады, повернувшись к ерошащему шерсть ветру спиной.
– Там Водяной… – стеснительно начал Марик.
– Прекрасно! – Тунгус, похоже, совершенно не удивился тому, что Водяной покинул своё озеро. Развернувшись, он быстро направился к прудику. Теперь ветер яростно налетал на жеребят, словно злясь на них за то, что Тунгус ушёл. Марику даже пришлось пробежать несколько кругов по леваде, чтобы согреться. Забравшись в самую глубь стонавших на ветру ивовых кустов, жеребята повернулись к ветру спинами и плотно прижались друг к другу.
– А как ты думаешь, – спросил Кай, слегка подталкивая Марика тёплым боком, – что у Целительницы в другой комнате?
– Что? – до Марика, погружённого в мысли о словах Водяного, не сразу дошла суть вопроса. – Не знаю, никогда не думал об этом.
– Мне кажется, там должно быть что-то по-настоящему удивительное, волшебное! Ну, как та вода в крайнем ведре, только в десять раз страшнее! И древнее! Меня прямо озноб пробирает при мысли об этом!
– А хочешь, спросим её саму? Вот придёт Зануда, потащит в лес гулять, а мы сбежим и спросим. Если, конечно, Зануда вообще когда-нибудь придёт, – потупив взгляд, добавил жеребёнок.
– Ага, так Целительница и скажет тебе! – воскликнул Кай. – Там же Тайна! Нет, это надо нам самим как-то выведать…
Марик подумал, что Кая, пожалуй, слишком часто тянет туда, где ему находиться никак не следует. Но говорить этого вслух не стал, а лишь неопределённо повёл головой.
***
Тихоня с хозяйкой Зайца вошли в леваду, оживлённо болтая о чём-то своём. Марик с надеждой смотрел за их спины, но ни Кормильца, ни Зануды не было… Снова не было!
– Всё-таки эта конюшня – одна из лучших, – доставая из кармана кубик сахара, сказала Тихоня. – Лошадям здесь очень хорошо… Кай, иди ко мне, солнышко, скорее!
Кай вопросительно посмотрел на друга. Марик покачал головой: ему не хотелось никуда идти. Непрерывно оглядываясь и чувствуя себя неловко, Кай порысил к хозяйке за гордо ступавшим Зайцем. Тот посматривал в сторону оставшегося в одиночестве жеребёнка со странной смесью жалости и самодовольства.
Щёлкнули карабины чомбуров, и Кая с Зайцем увели их люди. Марик маялся, неприкаянно шагая по леваде из угла в угол.
– С-с-скучаем?
Марик вздрогнул и одним прыжком очутился в стороне от намеченного пути. Он потряс головой, будто стряхивая капельки страха, и уставился на Конееда. Тот, довольно улыбаясь, медленно покачивался в воздухе.
– Ты вернулся?!
– Да я и не уходил никуда. А вы с-скучали? Плакали? Переживали, будто я навеки вас-с покинул? – Конеед театральным жестом вытер несуществующую слезу. – Нет, я всего лишь помогал Целительнице с землероем. Ну, и с лос-сёнком.
Марику вдруг стало очень тепло внутри, и он расплылся в улыбке.
– Как они?
– Целительница выправила землерою хвост, он отоспался в гамаке и пару дней назад ушёл рыть землю – самое время утеплять нору к зиме. Лосёнок сегодня утром вернулся в своё стадо. А охотники, говорят, до сих пор кружат по болоту – тарантас с-с-свой спасти пытаются! – Конеед весело забулькал, кувыркаясь в воздухе. – А Кай-то где?
– Ушёл куда-то с Тихоней и Зайцем. Гуляют, наверное, – с тоской произнёс Марик, изо всех сил стараясь, чтобы его тон казался равнодушным.
Конеед, застыв в воздухе, очень внимательно оглядел его и перестал булькать. Спикировав вниз, он завис напротив морды жеребёнка.
– Они вернутся, Марик! Ты же знаешь это, чувствуешь! Просто нужно уметь ждать!
– Я не могу! Не умею! Не желаю ждать! – закричал Марик, выплёскивая накопившееся за последние недели отчаяние.
Лошади в леваде подняли головы и изумлённо уставились на него.
– Я слоняюсь тут с утра до вечера! Один! Люди приезжают ко всем! Ко всем… кроме меня, – яростным шёпотом продолжал жеребёнок. – Я привык, что меня чистят! Я привык заниматься! Я соскучился, в конце концов!
В глазах его блеснули слёзы, и Марик опустил голову.
– Я ухожу в угол левады и работаю сам с собой! Делаю повороты, хожу задом наперёд… Даже вбок научился хорошо ходить, – с тоскливой гордостью прошептал он. – Я не знаю, что с ними случилось! Может быть, их съел какой-нибудь людоед… Я хочу, чтобы они вернулись!
Марику стало неловко за нахлынувшие чувства, он отвернулся и побрёл в угол левады. Конеед опустился на забор и сочувственно посмотрел ему вслед.
Смеркалось. В тусклом, затянутом тучами небе не было ни луны, ни звёзд. Короткие осенние сумерки быстро уступали место непроглядной темноте. Кай и Заяц со своими хозяйками до сих пор не вернулись. Ёжась от холода под порывами ветра, в леваду вошёл конюх. Распутав задеревеневшими пальцами чомбуры, он пристегнул их к недоуздкам и повёл табун домой. Тунгус с Манёвром о чём-то тихо переговаривались по дороге, а Эклер с жалостью посматривал на жеребёнка.
Наконец-то Марик окунулся в мягкое, пахнувшее свежей стружкой тепло конюшни. Он аккуратно прошёл мимо невысокой круглой кобылки, стоявшей в проходе на развязках. Её хозяйка была типичным лечителем – каждый вечер подвергала «болезную» лошадь невообразимому числу процедур. Вот и сейчас возле кобылки выстроились ряды всевозможных склянок с терпко пахнущими мазями, коробки с таблетками всех форм, размеров и цветов, а также несколько градусников.
Хозяйка, озабоченно нахмурившись, смешивала в кормушке какие-то порошки и сушёные травки. Кобылка привычно дремала – видимо, давно уже смирилась с необходимостью лечения.
В деннике Марика ждала вечерняя охапка нежного, сладко пахнувшего сена. Выдёргивая из него тонкие бледно-зелёные травинки, он покосился на соседний денник: Кай ещё не вернулся. Вздохнув, Марик дождался ужина и, наскоро проглотив кашу, щедро политую отваром льна, повалился на бок и уснул. Конеед, дымкой просочившись сквозь закрытое окно, уютным клубком свернулся рядом.
– Цок-цок-цок…
Марик вздрогнул во сне.
– Господи, я на автобус опаздываю! Кай, давай же, быстрее!
Опять цоканье и скрежет железной двери денника.
– Где его ужин? Где ужин? А-а-а, вот же он! Марик спит, хорошо… – голос перешёл на шёпот. – Кушай, Кай. А я побежала. До скорого!
Звонко чмокнув Кая в нос на прощанье, Тихоня, стараясь ступать неслышно, побежала к выходу. Раздававшееся из соседнего денника мерное чавканье окончательно разбудило жеребёнка. Марик нехотя поднялся на ноги:
– Где ты был так долго?
Кай поднял перепачканное овсом и отрубями лицо, но выговорить что-либо членораздельное с набитым ртом у него не получилось. Раскидав пушинки мягких опилок, поднялся недовольный Конеед и, зевая, проплыл по воздуху к спине жеребёнка. Там он принялся возиться, устраиваясь поудобнее и горестно жалуясь на марикову костлявость.
Кай поглощал ужин так быстро, будто его не кормили с неделю. Марик видел, что друга прямо-таки распирает от желания рассказать о сегодняшнем приключении. Наконец, тот доел, тщательно вылизал кормушку и поглядел на Конееда:
– А ты вернулся, значит?
Конеед кивнул.
– Рассказывай давай! – прошептал Марик, с опаской покосившись на Мышку. Та, сладко посапывая, дремала, уютно устроившись на подушке из опилок.
– Пошли мы с Тихоней, Зайцем и зайцевой хозяйкой в лес. Но не в тот, где лосёнок, а в другой, подальше, потому как после выстрелов люди с лошадьми в ту сторону не хотят. Тихоня – она что? Как всегда, то на спину ко мне залезет, то слезет, то просто рядом идёт. Мыкались мы по лесу бестолку, туда-сюда. Хорошо, что Тихоня ко мне верёвку длинную пристегнула: я всё больше на расстоянии от них шёл и кусты непролазные оглядывал.
– Зачем? – удивился Марик.
– Так избушку же искал! Чувствовал, что она где-то рядом!
– На что она тебе?! – Конеед от изумления приподнялся на спине Марика, раздумывая, стоит ли взлетать. Но, немного потоптавшись, лёг обратно.
Кай проигнорировал его вопрос.
– Идём мы, значит, а лес сгущается. И будто туман между деревьями заклубился. Даже Заяц что-то почуял, забеспокоился. Хотел за мной пойти, да куда ему: у него ж хозяйка на спине сидела. А я знай по кустам шустрю, место заветное ищу. И, когда совсем отчаялся уже, гляжу – что-то в зарослях орешника поблёскивает.
Сунулся туда – стоит избушечка наша! Прямо среди кустов дверь виднеется. Ножки поджала, окошки в лунном свете блестят. Дыма над трубой нет, а дверь приоткрыта.

– И ты что, вошёл? – с замиранием сердца спросил Марик.
– Огляделся я, – продолжал Кай, схватив клочок сена, – люди далеко. Шагнул было, а верёвка-то Тихонина тянет. Пришлось прыгнуть. Тихоня цепкая, верёвку крепко держит, но сама на несколько шагов вперёд продвинулась. А дверь ещё далеко… Дай-ка, думаю, ещё раз дёрну! Со второго раза получилась: Тихоня пробежала несколько шагов – как раз, чтобы мне войти…
Конеед рассказа о таком наглом вторжении в дом Целительницы не выдержал. Взлетев со спины Марика, он грозно повис в воздухе прямо перед Каем.
– Ну, я постучал, конечно, – извиняющимся тоном произнёс Кай, опасливо поглядывая на Конееда. Тот мрачно фыркнул.
– Но никто не отзывался. Я и зашёл…
– А ну, цыц! – Мышка метнула на жеребят грозный взгляд. – Все спят уже!
Марик вплотную приблизился к решётке, отделявшей его от Кая, и тот продолжил свистящим шёпотом:
– В доме всё по-прежнему… Лосёнка только нет, и в гамаке никто больше не сопит.
– Там, наверное, тогда землерой спал, – догадался Марик. Конеед кивнул, не сводя хмурого взгляда с Кая, но тот словно не замечал его:
– Прошёл я мимо печки. Хотел на воду ещё разок взглянуть, но страшно стало. А там, за печкой, ещё комната. Сделал я шаг, и…
– И? – не выдержав, негромко воскликнул Марик и тут же испуганно покосился на Мышку. Но та, похоже, ничего не заметила.
– И ничего! Как в стену упёрся! – опустив голову, буркнул Кай. – Воздух там густой, комнату плохо видно, мебель как в тумане вся… И не войти никак. Копытами бить я не решился.
– И правильно, что не решился! – строго сказал Конеед. – Нельзя туда заходить любопытства ради. Ты и в дом-то войти смог только потому, что уже был в нём по приглашению.
– В общем, стал я выбираться обратно, – прошептал Кай. – Вылез кое-как, смотрю – Тихоня прямо на меня уставилась. Я даже ахнул от неожиданности – неужели и избушку видит? Нет, в сторону избы даже ухом не повела. Ещё и отругала, что по кустам лазаю.
Конеед довольно запыхтел, расплываясь по воздуху бесформенной кляксой, но тут же собрался обратно.
– А пока домой возвращались, заплутали мы. Сумерки спустились, тропка ушла прямо из-под ног. Вдруг слева, меж стволов, смотрю – огоньки! Прыгают, скачут, словно бы к себе зовут. Искрящиеся такие. Разноцветные. И поют что-то недоброе. Я, было, сунулся к ним, да в болото вступил, – в доказательство Кай поднял замызганную ногу. – А они завертелись вокруг меня, закрутились, песня ещё эта… Я как будто в ночное небо провалился. Стою, ничем пошевелить не могу, даже рта раскрыть не получается, чтобы на помощь позвать. Хорошо, что к Тихоне был привязан. Закричала она, верёвку потянула, я и очнулся. Выпрыгнул из чавкающей жижи и бегом от места этого.
Марик слушал, затаив дыхание от страха.
– Понимаешь хоть, что неспроста тебя в болото чуть не затянуло? – Конеед, видимо, знал наперёд, чем кончится для Кая посещение избушки.
– Да… – Пробормотал Кай, понурив голову:
– Ну, ты не переживай, завязнуть не дали бы. Блуждающие огоньки – опасные существа, но меру знают. Попугали и будет.
Кай поднял голову, и Марику показалось, что в глазах друга заплясали лукавые искорки.
– Скажи, Конеед, ты ведь долго жил у Целительницы… Что у неё в другой комнате?
Конеед задохнулся от возмущения. Он расфыркался, зашипел, будто рассвирепевшая кошка, и с негодованием произнес: «Мало тебе за пустое любопытство наказания»? Затем, продолжая фыркать, быстро пролетел над Мышкиной головой и прямо сквозь стену перебрался в амуничник.
– Я всё равно узнаю! – уверенно топнул ногой Кай. – Узнаю! Видел его реакцию? Он даже думать об этом боится!
Марик неопределённо мотнул головой, не споря, но и не соглашаясь с другом.
Утром пошёл снег, первый в этом году. Робко, боязливо крупные снежинки спускались с низкого неба на землю, покрывая её пушистым ковром. Снег уютно устраивался на яблонях вдоль плаца, заботливо припрятывал до весны песок, украшал белыми шапками столбы забора. Марик, прижавшись носом к решётке денника, смотрел наружу. Погружённый в это занятие, он не сразу расслышал знакомые шаги. Почувствовав, что сердце пропустило удар, Марик неуверенно гугукнул. Шаги ускорились.
– Зануда… – тихо прошептал жеребёнок и с шумом выдохнул воздух из затрепетавших ноздрей.
Глава 14, в которой Зануда, сама того не подозревая, спасает от вьюшек незнакомого жеребёнка, а Марик очень стесняется, но бегает наперегонки
Зануда с Кормильцем теперь приезжали часто, как прежде. Толстый живот хозяйки куда-то пропал, а вместо него появился синий Кулёк, который обычно висел на Зануде или Кормильце и мирно посапывал. Марика Кулёк интересовал до тех пор, пока жеребёнок не решился сунуть в него нос. Кулёк ответил таким громким воплем, что Марик резко отскочил, будто увидел конееда. Несколько недель спустя у Кулька появилась глазастая голова, которая с любопытством озиралась по сторонам.

Занятия протекали как раньше. Висевший на Зануде Кулёк мешал ей давать чёткие команды, поэтому Марику приходилось быть очень внимательным. Последнее время Зануда стала требовать слишком уж сложные вещи: остановиться на полной скорости передними ногами, а задними убежать вбок так, чтобы оказаться лицом к Зануде, или присесть на задние ноги и одним прыжком развернуться в другую сторону. Жеребёнок, бывало, путался в ногах, иногда на огромной скорости пролетал мимо Зануды, вместо того чтобы остановиться, но с каждым разом всё лучше справлялся с заданиями. У Марика возникало смутное чувство, что то, о чём просила его Зануда, он сам уже проделывал много раз, совершенно не задумываясь об этом. Но вот показывать все эти фокусы специально, одним глазом следя за своими ногами, а другим – за Занудой, да ещё расставлять ноги в нужной последовательности было очень сложно. Особенно потому, что Марик не понимал, зачем всё это нужно.
Наступила зима. Низкое свинцовое небо щедро посыпало мир огромными, медленно кружившимися снежинками. В леваде намело глубокие сугробы, и лошади, чтобы не пробираться по брюхо в снегу, ходили только по протоптанным тропинкам, которые, извиваясь, вели к сену, к выходу, к дальнему концу левады и, конечно же, к излюбленному месту жеребят – полянке, скрытой под низко согнувшимися ивами.
Темнело очень рано – сразу после обеда. Изредка вылезала из-за облаков полная луна, заливая заснеженную леваду мерцающим светом. Марик отрастил себе пушистую бархатную шубку, и Зануда жаловалась, что такая длинная шерсть плохо отчищается.
Так было и в этот раз. Отчаявшись вычистить жеребёнка щётками, Зануда перевесила свой Кулёк на Кормильца, пристегнула к недоуздку корду и повела Марика через посёлок на дальний плац – огороженную площадку посреди поля.
Жеребёнок шёл, вслушиваясь в хруст снега под копытами и хватая губами редкие былинки, пробивавшиеся сквозь сугробы.
Вдруг сзади послышались незнакомые лошадиные шаги. Марик резко обернулся. За ними на значительном расстоянии шла девушка, крепко держа кругленького, хорошо сложенного гнедого жеребёнка с белой проточиной на морде и нарядными отметинами-носочками на ногах. Жеребёнок (по виду ровесник или чуть младше Марика) двигался неспокойно, подпрыгивал, вставал на задние ноги, мотал головой. Наверное, он приехал вчера: Марик краем глаза видел скрывавшийся за поворотом коневоз.
Зануда покачала кордой, и Марик поспешил за ней, беспрестанно оглядываясь на незнакомца. На плацу, едва Зануда отстегнула карабин, Марик одним прыжком развернулся и приник к ограде, уставившись на жеребёнка. Тот продолжал подпрыгивать и мотать головой, мешая хозяйке.
Вглядевшись, Марик с удивлением заметил, что у его ног кружатся в бешеной пляске крохотные существа, стараясь ущипнуть незнакомца за ноги! Тот гарцевал, высоко вскидывая копыта, в тщетной попытке избавиться от них. До Марика донёсся обрывок злорадной песенки:
От порога до опушки под ногами вьются вьюшки:
В колтуны хвосты сбивают, из конюшни не пускают!

Зануда направилась к беспокойному жеребёнку.
– Хочешь, я покажу, что делать, если он так себя ведёт?
Девушка передала чомбур в Занудины руки. Марик отметил, что они общаются, как хорошие знакомые, а то и друзья. Это настораживало – Зануда обожала людей вроде Мухомора или Ветеринара…
Незнакомый жеребёнок несколько шагов прошёл спокойно, подозрительно поглядывая на Зануду. Но вьюшки не унимались, и он высоко подпрыгнул, махая ногами, безуспешно пытаясь стряхнуть их.
Как Зануда рассердилась! Она словно выросла в размерах и угрожающе пошла на жеребёнка. Тому ничего не оставалось, кроме как бежать от неё задом наперёд. А Зануда надвигалась, не замечая попадавших под её ботинки вьюшек. Те как будто лопались, когда она на них наступала, а потом, сдувшиеся и полупрозрачные, кидались врассыпную. Немногочисленные оставшиеся вьюшки попрыгали в снег и, петляя, понеслись по сугробам в разные стороны. Жеребёнок заметно успокоился, опустил голову и облизнулся.
– Вот! – просияла Зануда. – Когда лошадь так скачет, следует объяснить ей, кто здесь лидер. Или создать ситуацию, когда прыгать станет просто невозможно. В табуне главные лошади прогоняют остальных, если им не нравится их поведение. И могут пригласить обратно, если лошадь извинится, – она протянула руку и потрепала стриженную ёжиком гриву незнакомца.
Марик застонал и уткнулся лбом в промёрзшую железную трубу ограды. Когда же люди научатся видеть по-настоящему?
Зануда передала корду девушке и отправилась к Марику. Заведя незнакомца на плац, хозяйка отпустила его.
Секунду жеребята стояли, глядя друг на друга, а потом на Марика вдруг накатило смущение. Ему показалось, что у него непомерно длинная шерсть, уши-лопухи и маленькие поросячьи глазки. Чтобы скрыть неловкость, Марик резко развернулся и помчался, не глядя на незнакомца, к дальнему углу плаца. Тот рванул к противоположному углу, окатив снежными брызгами вновь подбиравшихся к нему вьюшек. Повернувшись спинами друг к другу, жеребята старательно выкапывали из-под снега редкие былинки.
Увлечённо копая снег, Марик не сразу заметил, как к нему подошёл незнакомец.
– Какая умная у тебя хозяйка! Сразу догадалась, что вьюшек нужно затаптывать. Как подцепил их на прошлой конюшне, так всё никак вывести не могу… Копыта-то у меня маленькие! Сложно попасть по ним…
Марик поднял голову, оторвавшись от раскапывания сугроба.
– Не знаю, умная ли… Видишь ли, она – Зануда, и поэтому имеет свой… э-э-э… несколько странный взгляд на вещи. Не уверен, что она видела вьюшек и хотела тебе помочь.
– Жа-алко, – протянул жеребёнок, покосившись на хозяйку. – Моя вот тоже их не видит. А я – Гепард! Но все почему-то называют меня Пашкой.
– Амарант. Но меня все называют Мариком. Или малышом, – сокрушённо добавил жеребёнок. – А где ты живёшь? Я не видел тебя в конюшне.
– Меня поселили в другом здании, – Пашка мотнул головой по направлению к конюшне. – Там ещё домики синие…
– А-а-а, – Марик сообразил. Вторую небольшую конюшню, состоявшую из денников, двери которых открывались прямо на улицу, люди называли «летниками», и совершенно непонятно, почему! Ведь лошади жили там круглый год, даже зимой, и совсем не мёрзли! По крайней мере, Заяц с Манёвром, тоже жившие в летниках, никогда на холод не жаловались.
Пашка весело мотнул головой, приглашая к игре, и жеребята понеслись наперегонки. Ледяной воздух обжигал лица, щипал раздувавшиеся ноздри, но они мчались всё быстрее, отдаваясь игре. Марик вырвался вперёд, обогнал Гепарда и победоносно вскинул в воздух задние ноги.
Раздался глухой звук, будто от удара по дереву. Остановившись, Марик резко развернулся и поглядел на Пашку. По рассечённой мордочке текла струйка крови.
– Я не специально! Прости! Просто подкинул ноги вверх! – испугавшись, воскликнул Марик. – Почему ты не увернулся? Разве ты не видел? – он осёкся. У жеребёнка не было одного глаза, как раз с той стороны, куда пришёлся удар. Сердце Марика сжалось.
Пашка, скосив единственный глаз, пытался осмотреть рану.
– Пустяки! Я просто всё время забываю, что одноглазый. Из-за этого иногда стукаюсь головой, – он рассмеялся. – Мне совсем не больно. Только вот люди, – Пашка кивнул на бежавшую к нему хозяйку и маячившую за ней Зануду, – наверняка начнут меня лечить. Хотя… – просиял он, – если лечат, значит, я им нужен!

Само собой, хозяйки спешно повели жеребят в конюшню, обмениваясь по дороге словами, от которых отдавало ужасом, как от ветеринара: хлоргексидин, перекись водорода, цамакс, марганцовка… Марику подумалось, что «Хлоргексидин» звучит так пугающе, что вполне могло бы стать именем главного конееда.
По дороге домой Пашка увлечённо рассказывал Марику о повадках вьюшек, которые вновь суетились у его ног.
– Вьюшки не могут жить без лошадей. Но в то же время они терпеть не могут улицу. Поэтому вьюшки заводятся только в тех конюшнях, где лошади редко гуляют. Представь: стоишь в деннике, ждёшь обеда, а они по опилкам рассядутся и дразнят. – Пашка с отвращением тряхнул ногой, смахивая с копыта особенно шуструю вьюшку. – А на улицу выйдешь – вьются, мельтешат под ногами, хотят, чтобы ты домой вернулся. У вас в конюшне есть левада?
Марик кивнул.
– Это хорошо, – обрадовался Пашка. – Тогда вьюшки скоро уйдут. Найдут себе какую-нибудь другую конюшню, где лошади только на занятия выходят, да и то в тёплый манеж. Вот где им раздолье! Вреда, конечно, от них никакого, но раздражают сильно. И ходить, и бегать мешают. К тому же заразные жутко.
Марик покосился на вьюшек: ему стало казаться, что некоторые заглядываются и на его копыта.
– Скорее всего, ты будешь гулять с нами. У нас хорошо! Тунгус и Манёвр – самые главные. Ты их не бойся, они строгие, но справедливые. Эклер очень добрый и заботливый. Заяц, конечно, по первости может обидеть… Ещё есть мои друзья – Кай и Конеед. А других лошадей конюшни я плохо знаю, потому что они всегда гуляют в других левадах, и мы почти не общаемся.
– Конеед? Ты сказал, Конеед? Настоящий? Он с вами дружит? Я видел их много раз. Все кони их боятся, а я – ни капельки!
Марик немного помедлил, прежде чем ответить. Но, подумав, всё же решил рассказать историю Конееда. Пашка слушал очень внимательно, не сводя с Марика восхищённого взгляда.
В конюшне Пашку поставили на развязки. «Видимо, для того чтобы хорошенько его полечить», – с содроганием думал Марик, ожидая конюха с обедом.
Позднее, набив рот, Марик рассказал о новеньком Каю. Тот многозначительно покивал.
Едва друзья успели вылизать кормушки, как их снова вывели на прогулку. Несколько минут спустя к ним присоединился Гепард, щедро политый лекарствами. У его ног кишели вьюшки.
– Новенький! И вьюшек притащил! Того и гляди заполонят всю конюшню! – Заяц, щёлкая зубами, бросился к Гепарду.
– Прекратить! – между ними, словно из-под земли, вырос Тунгус. – Ты же прекрасно знаешь, что вьюшки быстро разбегутся на улице. Чего воду мутишь?
Заяц, недовольно скривив лицо, отступил, а трое жеребят побежали под ивы. Несколько вьюшек, обиженно ворча, уселись на сугробы, дружно стуча зубами от холода.
– Вьюшки! – из сугроба вынырнул сияющий Конеед. – Вьюшечки!! Сколько лет, сколько зим, дорогие мои, давно же я вас не видал!
Он спикировал вниз и принялся трясти закоченевшие лапки вьюшек. Те хмуро переглядывались, не разделяя бурных восторгов Конееда.
– Новенький! – Конеед уставился на ошарашенного Пашку. – Смотрю, рассказал тебе Марик обо мне, раз ты меня видишь!
– Ещё как вижу, – ухмыльнулся Гепард. – И не боюсь. Марик сказал, что ты добрый, хоть и немного страшный!
Конеед неожиданно смутился и скромно опустил глаза.
– А почему вьюшки выходят на улицу вместе с лошадьми, если так не любят прогулок? – спросил Марик, косясь на Пашкины ноги.
– Они не могут жить отдельно от лошадей, – промурлыкал Конеед. – Как бы им ни хотелось остаться в тепле, они вынуждены следовать за лошадью. Без лошади им в деннике тоска. Поэтому-то они и начинают путаться под ногами – надеются, что хозяин, увидев, как лошадь волнуется, отправит её обратно в денник.
Вьюшки, стуча зубами, кивали.
– Похоже, вам придётся искать другой дом, – прошептал, наклонившись к ним, Марик. – Мы здесь гуляем целый день. Замёрзнете!
Горько вздохнув, вьюшки уныло потянулись за ограду.
– Надеюсь, найдут себе хорошее жилище, – глядя им вслед, сказал Пашка. – Главное, чтобы от нас подальше!
Глава 15, в которой Марик катает Зануду на спине, а Тунгус отказывается пройти мимо сугроба и обещает сохранить зёрнышко
Чем больше Марик узнавал Гепарда, тем больше он ему нравился – жеребёнок являл собой воплощение неунывающего оптимизма, продолжая радоваться и веселиться, даже когда его лечили или выводили на занятия вместо обеда. С неуёмным любопытством он исследовал леваду, вытаскивал и разбрасывал щётки из ящика, теребил людей за рукава одежды и без стеснения заглядывал им в карманы. Даже Зануда прощала ему всё, смеясь над выходками, за которые другим лошадям спуску обычно не давала. Конеед, и тот пугал Пашку реже остальных.
Жеребята очень сдружились. Неразлучная троица с самым заговорщицким видом шушукалась под заснеженными ивами или буйно резвилась, приводя в ужас чопорного Эклера.
Их хозяйки часто приезжали вместе, поэтому и на уроки всех выводили одновременно. Как и подозревал Марик, Зануда со своим зудением добралась до Пашкиной хозяйки, и теперь их беседы постоянно сводились к лошадиной психологии. На занятиях обе они набрасывались на одноглазого жеребёнка с удвоенным усердием. Однако Пашка не унывал. Он был уверен, что его хозяйка вовсе не зануда, а целеустремлённая.
– Только целеустремилась она куда-то не туда, – ворчал Марик, наблюдая, как та просит друга, сгибая шею, коснуться носом бока.
Кай же с первых дней знакомства воспылал идеей добыть Пашке новый глаз. Он ходил за ним тенью и неотступно требовал подробностей приключившейся с Гепардом беды, получая в ответ лишь одно:
– Я, правда, не помню, Кай, я был очень маленьким…
Кай отступал, но лишь для того, чтобы через несколько часов накинуться на Пашку с новыми расспросами.
– Да оставь ты это дело, Кай, – смеялся Гепард. – Мне и так отлично! Ну, и потом, имей я оба глаза, я был бы хорош до отвращения. Должны же быть во мне хоть какие-то недостатки!
«Что правда, то правда, – думал Марик. – Таких ладно сложенных лошадей с плотно сбитым телом, точёными ногами и аккуратной выразительной головой надо ещё поискать».
Пашка за несколько дней завоевал любовь всех обитателей конюшни, но совершенно не гордился этим, не задирал нос, а просто радовался – за себя, за друзей, за людей и лошадей – за саму жизнь.
– Ма-а-а-рик!
Жеребята обернулись на ворота левады. Зануда была одна, совершенно одна – даже без Кулька! Недоумённо оглянувшись на Кая с Гепардом, Марик пошёл к ней навстречу.
– Тунгу-у-ус!
– Кай! Кай, посмотри, что с Занудой? Она, кажется, уменьшилась?! Стала ниже! Да, так и есть! Я точно уверен! – удивился Марик.
– Это не она уменьшилась! Это ты растёшь! – покатился со смеху Кай.
***
Забрав Марика и Тунгуса, Зануда отвела их в конюшню, где на скорую руку почистила жеребёнка. Тунгуса она вычищала долго и тщательно, а затем поседлала. Тунгус косил глазом и явно не мог решить, нравится ему это или нет.
Выведя обоих на улицу, Зануда села верхом, и Тунгус повёз её в сторону поля, аккуратно ступая по заледеневшей дорожке. Марик шёл за ним, подпрыгивая, предвкушая бешеную скачку.
Едва они вышли на ровное, мягкое снежное поле, он понёсся вперёд, наслаждаясь свободой. Конечно, Марик много бегал в леваде или на плацу, но ничто не заменит скачки по бескрайнему полю. Набегавшись, он пристроился в хвост Тунгусу и неспешно рысил, восстанавливая дыхание.
Тёмно-серое зимнее небо было таким низким и плотным, что казалось, лежало на макушках могучих сосен. Лес затих, окутанный дремотой. Лишь ели едва-едва покачивали заснеженными ветвями.
Под рябинками, усыпанными гроздьями ярко-красных ягод, вились заячьи следы. На нетронутом снегу во множестве валялись бурые иголки, чешуйки от еловых шишек, сломанные веточки и былинки.
Аккуратно ступая по протоптанной Тунгусом тропке, Марик представлял, что уже вырос. На спине его появилось красивое седло, а в седле – Зануда… Нет, даже Зануда с Кормильцем. Ведь, если людей двое, значит, и повзрослел ты в два раза больше. Нет, пожалуй, Зануда с Кормильцем и Кульком. Жалко его в зимнем лесу бросать – он такой маленький. Марик, не чувствуя ни малейшей тяжести от свободно разместившихся на спине людей, гордо вышагивал, свысока взирая на присыпанные снегом уютные холмики – домики землероев.

В воображении проплыли изумлённые лица Гепарда и Кая со своими хозяйками на спинах. Марик гордо хмыкнул: не каждому выпадает такое счастье – везти на спине сразу трёх человек! Кай немного разочарованно глядел на свою худенькую Тихоню, а Гепард, сияя счастьем, поздравлял Марика с вступлением во взрослую жизнь. Даже Конеед…
– Ай! – Марик отскочил в сторону, пребольно ударившись затылком о тяжёлую еловую ветвь. Та с негодованием окатила его лавиной снега. Отфыркиваясь и отплёвываясь, Марик уставился на заливавшегося хохотом Конееда.
– С-с-смотри, людей со спины растеряешь, если будешь так подпрыгивать! – весело разбрызгивая чёрные искорки смеха, заявил он.
– Нехорошо без спросу залезать в чужие мысли! – возмутился Марик.
– Да я даже не пытался! Что я – водяной, что ли? – Конеед примирительно закружил вокруг жеребёнка. – У тебя же и так всё на лбу было написано!
Марик скосил глаза, пытаясь рассмотреть собственный лоб. Обернувшись на фыркающего Конееда, он вздохнул и прекратил попытки разглядеть собственные мысли, каким-то чудом покинувшие пределы его головы.
– Я думал, что ты в конюшне останешься с Каем и Пашкой.
– Прогуляться решил. Да и дело у меня кое-какое к Целительнице есть.
Зануда чуть пошевелила ногами, и Тунгус поднялся в широкую, размеренную рысь. Конеед примостился на спине Марика и, слегка покряхтывая от тряски, принялся давать советы:
– С-с-спину! Спину расслабь! Спинка должна быть мя-я-ягенькая, кру-у-угленькая! Шею пониже опусти и спиной, спиной работай!
Марик старался изо всех сил, хотя расслабиться в непривычной позе было нелегко.
Миновав лес, они вышли на устланное снегом гладкое, словно зеркало, поле. Впереди справа угадывался овраг.
Зануда направила Тунгуса на широкую дорогу, по обочинам которой торчали чахлые кустики.
Вдалеке, по самой границе поля, неспешно брела избушка Целительницы. Над трубой вился, закручиваясь в тугие спирали, дымок, окошки светились тёплым жёлтым светом. Насколько мог разглядеть Марик (а зрение у него всегда было неплохим), следов избушка на снегу не оставляла и даже в сугробы не проваливалась. Конеед, с силой оттолкнувшись от спины жеребёнка, взмыл в воздух и полетел к избе.
Зануда подняла Тунгуса в галоп. Марик, поглядывая на избушку, скакал следом. Снег гасил звуки от ударов копыт, и жеребёнку казалось, будто он скачет по облаку. Тунгус, ускоряясь, бежал впереди, и Марику видно было, как перекатываются под чёрной шкурой могучие мускулы. Вдруг Тунгус резко остановился перед заснеженной кочкой. Зануда качнулась в седле, но усидела. Конь храпел, косился на сугроб и отказывался идти дальше. Марик поискал взглядом Конееда и вдруг вздрогнул: сугроб перед ними вяло шевельнулся и негромко скрипнул.
– Давай же, Гусик! – Зануда изо всех сил пыталась направить Тунгуса вперёд, мимо сугроба.
– Гусик? – прорычал тот и быстро попятился назад. – Гусик?!
Жеребёнок сдавленно хихикнул, но Тунгус кинул на него такой взгляд, что следующий смешок застрял у Марика в горле.
Тунгус, несмотря на усилия Зануды, пытавшейся как-то влиять на его передвижения, отошёл от сугроба на почтительное расстояние и сквозь зубы процедил:
– Иди сюда, леший. Я нашёл его.
«Кого нашёл?» – подумал Марик, но вслух спрашивать не стал.
Каким-то чудом уцелевший после осенних ветров засохший лист сорвался с молодой берёзки. Из него возник знакомый Лесовичок. На голове у него лежала шапка снега, а сам он слегка поблёскивал, как льдинка на солнце.
– Все поля обошёл, с ног сбился, а на дороге-то поглядеть не скумекал! – покачал он головой, глядя на сугроб. – Спасибо вам, – слегка поклонился леший Тунгусу и ничего не понимавшему Марику.
Повернувшись спиной к лошадям, Лесовичок подошёл к сугробу и осторожно разгрёб его руками, склонился и с минуту что-то внимательно изучал, затем обернулся и подул на неугомонную Зануду, которая продолжала высылать Тунгуса вперёд. На Марика хлынуло уже знакомое ощущение вязкости и сгустившегося воздуха – он нисколько не удивился, увидев, что Зануда замерла с неуклюже растопыренными в стороны ногами.
– Не мог подождать, пока слезет? – пробурчал Тунгус. – Таскай её теперь… Неудобно это, когда на тебе сидит замедленный человек. Того и гляди свалится.
Лесовичок не слушал. Вновь повернувшись спиной, он глядел в яму.
– Не успел…
Тунгус, ступая очень осторожно, чтобы не уронить Зануду, подошёл к нему. Марик тихо подкрался сзади, от всей души надеясь, что его не прогонят. Осторожно выглянув из-за плеча Тунгуса, он посмотрел в яму. Там никого не было – лишь валялся давным-давно засохший и почерневший букет полевых цветов, слегка трепетавший на холодном ветру.
– Не переродился, – Тунгус смотрел в яму. – Как же теперь поле без него? А с оврагом что делать?
Тысячи вопросов запрыгали в голове жеребёнка, просясь наружу, но он плотно сжал зубы, чтобы ненароком не заговорить.
– Эх, Полевик-Полевик, – тихо пробормотал Лесовичок. – Давно ведь пора было…
Засохшие цветы словно бы вздохнули. Марик догадался, что это никакой не букет, а спящий глубоким сном очень старый Полевик – хозяин полей и лугов. Он был небольшим и совсем невесомым на вид. Глаза, напоминавшие лепестки, плотно закрыты. Сухая травинка рта скорбно сжата. Руки-стебельки, ноги-корешки да тело, сплетённое из колосков и сухих соцветий, придавали ему сходство с букетом.
– Весь год ему втолковывал! Не-ет, дотянул до последнего! А кабы не нашёлся? Так и валялся бы на дороге! Тут утоптано – не прорастёшь!
– С чем дотянул? И куда прорастать? – не выдержал Марик и тут же громко захлопнул рот, боясь показаться невежливым. Лесовичок посмотрел на него сияющими глазами и улыбнулся:
– Лешие живут бесконечно долго по вашим меркам. Оно и неудивительно – мы в родстве с деревьями, а те могут стоять под солнцем веками. – Лесовичок очень аккуратно вытянул из бороды Полевика колосок, потёр его между ладонями, но тот оказался пустым. – Полевики же – как травы. Им даётся всего несколько лет. Душа Полевика подобна зёрнышку, и, когда хозяину настаёт время уйти, нужно успеть бросить его в землю. Так заканчивается старая жизнь Полевика и начинается новая.
– Как у травы, – Тунгус обвёл взглядом заснеженное поле…
– А он?! – Марик с ужасом посмотрел на чахлого Полевика. – Он забыл бросить своё зерно? И теперь не сможет возродиться?!
– Да, что-то в этот раз он дотянул до последнего, – задумчиво вздохнул леший, перетирая ещё один колосок. – Долго жил, очень долго. Нет, конечно, он и сам рано или поздно возродился бы – истлел, а зерно попало бы в землю. Но местечко он неудачное выбрал – дорога. Земля тут бедная, жёсткая.
– И солнце зимнее… – Тунгус посмотрел в небо. Зануда на его спине медленно кренилась вперёд, будто собираясь слезать. – Тепла не даёт совсем. Может, до весны его оставим?
– Пораньше лучше бы… – Лесовик беспокойно покосился на овраг. – Нашёл всё-таки!
Он просиял, показав на ладони крохотное зёрнышко.
– Я вот что думаю, – сказал он, обращаясь к лошадям. – Возьмите-ка вы зёрнышко с собой. Снег надобно разгрести будет, землю согреть да зерно зарыть. А как росток даст, отнесёте к Целительнице, уж она его выходит.
– А у нас получится? – засомневался Марик. – Зима же сейчас! Может, его лучше сразу к Целительнице отнести? Я видел цветы в горшках. На окошках стоят, в домах людей. Даже зимой!
– Этому зерну воля надобна, чтобы росток появился, да тепло живое. Ну, и… – Лесовичок грустно опустил глаза, – тяжело Целительнице на улице за ним ухаживать будет. Одряхлела она совсем…
У Марика при этих словах ёкнуло сердце.
– Хорошо, – кивнул Тунгус. – Мы заберём зерно!
Он протянул к Лесовичку морду, и тот бережно спрятал зёрнышко за щёку коню.
– Поспешайте! – леший завертелся, скукоживаясь и принимая форму прошлогоднего пожухлого листа.
– Эй, эй! Время-то верни! А то я Зануду до конюшни не довезу! – с беспокойством прокричал ему вслед Тунгус. Листик сверкнул, на мгновение ослепив Марика, и тут же унёсся вдаль, подхваченный змеящейся поземкой.
– Да не бойся же ты! – простонала очнувшаяся Зануда, спрыгивая на землю, чтобы провести Тунгуса через сугроб, снова оказавшийся нетронутым. Тунгус резко прыгнул вперёд, разметав ногами снежную шапку. На мгновенье Марик увидел съёжившийся и почерневший букетик, в котором не хватало нескольких колосков. Позёмка подхватила его, закрутила, растрепала по дороге, а сильный порыв ветра поднял и унёс сухие лепестки в сторону поля.
Зануда, вновь сев в седло, тронула поводья, и Тунгус с Мариком галопом помчались навстречу хмурившемуся в сумерках лесу.

Глава 16, в которой Марик дует на землю, Тунгус злится на жёлтый цвет, а Кай с Гепардом устраивают битву попон
Когда Марик с Тунгусом вернулись с прогулки, уже совсем стемнело. Конюх заводил лошадей из левад, и конюшня наполнялась многоголосым гомоном.
Зануда поскорее поставила Марика в денник и убежала рассёдлывать Тунгуса, хмуро ожидавшего на развязках.
– Как погуляли? – полюбопытствовал Кай, подойдя к разделявшей денники решётке. Марик принялся рассказывать, подхватывая клочки сена из охапки в углу. Закончив говорить, он потянулся к ведру, висевшему на двери: от долгого рассказа пересохло в горле.
– Значит, нашли всё-таки Полевика!
Марик кивнул, не отрываясь от воды.
– Мне вот ещё что интересно, – куда это Конеед всё время пропадает? Исчезает то на несколько часов, то на несколько дней, а потом объявляется, как ни в чём не бывало, будто и не улетал никуда. – Кай, прищурившись, вглядывался в холодную тьму за окном.
– Только не говори, что собираешься за ним следить! Всё равно ничего не получится – он же и летать, и исчезать умеет! За таким разве угонишься? Наверное, он Целительницу навещает…
– Да, пожалуй, ты прав, – задумчиво отозвался Кай, укладываясь на опилках поудобнее.
Утром, едва лошадей вывели в леваду, жеребята немедленно бросились к Тунгусу, чтобы узнать, как поживает зёрнышко. Однако тот не стал шептаться с подростками. Встав в центре левады, он вкратце пересказал остальным лошадям всю вчерашнюю историю.
– Теперь зерно, из которого нужно вырастить Полевика, у нас, – подытожил Тунгус.
– Так сажайте его скорее! – воскликнул Пашка.
– Куда сажать? – презрительно бросил Заяц. – Снега по брюхо намело!
– Так в чём проблема-то? – встрял Кай. – Пойду разгребу снег под ивами. Там низина, и ветра почти не бывает. Это самое уютное место в леваде, Полевику понравится там прорастать!
Он направился к ивам и тут же принялся за работу. Снежная пыль колкими вихрями вылетала из-под его копыт. Вскоре Кай уже стоял на небольшом пятачке очищенной от снега ледяной земли. Он попробовал рыть и её, но ничего не вышло: насквозь промёрзшая, она натужно охала под ударами копыт, но не поддавалась.
– Не получается! Земля слишком твёрдая – даже ногу отбил, – пожаловался Кай и отошёл, признавая своё поражение.
Лошади стояли, опустив головы, обдумывая, как бы справиться с этой задачей…
– Может, землероев поищем? Они, наверное, любую землю рыть умеют, даже замёрзшую, – предложил Марик.
– Зимой землерои спят глубоким сном, – отозвался Манёвр. – До весны их не разбудишь.
– А если согреть землю? – спросил Пашка.
– Ну, и чем же ты её согреешь? – с вызовом возразил Заяц.
– Дыханием! Если всем дышать одновременно, она наверняка оттает!
Заяц поднял голову, удивлённо посмотрев на Гепарда, но ничего больше не сказал.
– Пусть Тунгус решает, – примирительно шепнул Эклер.
– Давайте попробуем, – Тунгус первым сделал шаг к освобождённому от снега клочку земли.
Всё утро лошади согревали его дыханием. Из ноздрей вырывались клубы белого пара и стелились над землёй, будто туман.
Вдалеке едва слышно скрипнула дверь. Марик обернулся: вышедший на крыльцо сосед недоумённо уставился на собравшихся в круг лошадей и почёсывал затылок. «И чего они там столпились», – пробормотал он, принимаясь расчищать занесённую снегом дорожку.
Лошади дышали. Снег по бокам ямы осел и стал серым, ноздреватым. Липкая чёрная земля оттаяла и задышала теплом. Кай слегка взрыхлил её копытом.
– Пора! – Тунгус, низко нагнувшись, аккуратно опустил зёрнышко в тёмную колыбель.
– Как же ты его не съел, если всё время во рту держал? – удивился Пашка.
– Не всё время. Перед едой я его, конечно, выкладывал на угол кормушки, чтобы ненароком не проглотить, – улыбнулся Тунгус, вытирая о снег перепачканные глиной губы.
– А кто же будет его согревать, когда нас заведут в конюшню? – вдруг спросил Заяц.
Вопрос повис в воздухе. От приподнятого настроения не осталось и следа. Лошади, понурившись, продолжали греть зёрнышко, стараясь не думать о том, что с ним станет, когда они уйдут.
Над левадой пролетела Сорока. Увидев сгрудившийся в одном месте табун, она уселась рядом на ветку ивы.
– Ну и удумали, ну уж удумали! – озабоченно покачала она головой. – Зря землю греете, всё равно не оттает – зима ведь! Вы что, травку себе решили вырастить? На морозе да под снегом?
Тунгус так мрачно на неё посмотрел, что Сорока поспешила удалиться, громко хлопая крыльями от возмущения.
Погромыхивая тачкой, в леваду зашёл конюх и принялся раскидывать сено. Печально проводив глазами очередную охапку, Марик вздохнул и принялся снова дуть на крошечный островок, чернеющий среди высоких сугробов. Он от всей души надеялся, что росток успеет появиться хотя бы до обеда.
– Есть будем по очереди – процедил Тунгус, сделав короткий перерыв в размеренном дыхании. – Сначала самые маленькие. Идите втроём, ешьте побыстрее! Вернётесь – пойдет Эклер.
Друзья кинулись к одной из душистых охапок. Поспешно набив рот, они усиленно зажевали, стараясь покончить с едой поскорее.
– Я могу остаться на ночь! – решительно заявил Кай. – Буду греть зёрнышко, а утром вы меня смените!
– Не получится, – покачал головой Марик. – Конюх поймает тебя – ты ведь будешь стоять на месте. И бегать от него нельзя – мороз за пару минут доберётся до зерна…
– Да… пожалуй, – Кай скис.
Перекусив, друзья вернулись под ивы и продолжили дышать на землю, стараясь передать ей всё своё тепло. От частого дыхания иней посеребрил им усы, ресницы, шерсть около рта. Время от времени кто-то отходил, чтобы поесть сена или размять ноги, но быстро возвращался обратно.
Вскоре в леваде снова появился конюх, увешанный недоуздками и чомбурами – пришло время забрать лошадей на обед. «Что-то вы сегодня обедать не торопитесь, да и сено почти не тронули», – огорчённо пробормотал он себе под нос, направляясь через сугробы к столпившимся лошадям.
– Может, земля не успеет промёрзнуть? Мы ведь совсем ненадолго! – с надеждой воскликнул Гепард, непрестанно оглядываясь на приближавшегося конюха.
Вдруг лошади, вздрогнув, резко метнулись в стороны, аккуратный строй, образованный их телами, распался. Тунгус захрапел, Манёвр угрожающе вздыбился. Заяц с Эклером отскочили дальше всех и теперь настороженно смотрели куда-то вверх. Марик поднял голову.
С ветвей ивы медленно спускался Конеед.
Ни на кого не глядя, он распушил свою длинную чёрную шерсть и свернулся клубком на согретой земле. Тунгус, помявшись в нерешительности, опасливо сделал несколько шагов к Конееду. Помедлив, он наклонил голову и легко коснулся его пушистого бока. Марик видел, как вздулись вены на его шее, как напряглись мышцы, как подрагивали ноги: Тунгус был готов в любой момент отпрыгнуть. Конеед, не разворачиваясь, поднял ухо.
– Спасибо, – выдохнул Тунгус. Конеед опустил ухо и слегка кивнул.

***
– Когда же оно, наконец, прорастёт? – Пашка в очередной раз подбежал к ивам проверить, не появился ли из-под Конееда зелёный росток.
– Думаю, даже когда прорастёт, мы об этом не узнаем, – Кай с досадой пнул замёрзший комочек навоза, и тот, отлетев в сторону, глухо ударился о забор, – Конеед его надёжно укрыл – ничего не видать!
Марик покосился на Конееда, уже несколько дней неподвижно лежавшего, свернувшись клубком над пятачком чёрной земли. Снежинки серебрились на его длинной, чуть колыхавшейся на ветру, тёплой даже на вид шерсти.
Первое время лошади вздрагивали и пугались Конееда, заходя в леваду, но мало-помалу свыклись с ним и даже поочерёдно согревали его дыханием, пока тот не проворчал, что обойдётся без помощи.
– А потом, – зловеще продолжил Кай, – Конеед заберёт проросшее зерно и отнесёт в лес к лешему или Целительнице. И не видать нам Полевика, как своих ушей!
– Я сейчас! – Пашка вдруг развернулся и легкой рысцой потрусил под ивы.
– Чего это он? – удивился Кай.
– Наверное, хочет… – начал Марик, – ой, смотри, к тебе пришли!
Тихоня, стоя на утоптанном пятачке перед воротами левады, махала недоуздком, не желая лезть в сугробы за Каем.
– Я пошёл, – просиял Кай. – Если прорастёт, хоть зубами Конееда грызите, но пусть меня дождётся!
Но зерно не дало ростка в тот день. И на следующий день. И на следующий за следующим день. И даже на следующий за следующим за следующим (Марик считал бы дни и дальше, но после четырёх он всё время сбивался).
***
В конюшне поселился запах хвои. Люди оживлённо болтали о Новом годе, угощали лошадей морковью, яблоками и дольками мандаринов (Марик их любил, а Кай выплёвывал), все суетились, улыбались и грозили подарками.
Марик, изучивший Занудины представления о хорошем и правильном, не ждал от загадочных подарков ничего многообещающего. Так оно и получилось. В последние дни первого зимнего месяца, когда в конюшне собрались, казалось бы, все одновременно, Зануда приволокла здоровенный мешок, из которого с улыбкой извлекла ярко-жёлтую попону.
У Марика отлегло от сердца: попона, конечно, могла бы быть и другого цвета, но в целом подарок был неплохим, особенно в преддверии крепчавших морозов.
Зануда вывела жеребёнка в проход, где уже стояли Кай с Пашкой, наряженные в обновки и бросавшие косые взгляды на свои отражения в тёмных окнах. На Кае была красная попона, на Пашке – светло-голубая. Хозяйки ходили вокруг коней, восторженно охая, непрерывно что-то поправляя и одёргивая. Тунгус, глядя на друзей из своего денника, презрительно хмыкал. Возбуждённо потоптавшись, Марик замер, ожидая, пока Зануда водрузит на него подарок. Та, надев на жеребёнка попону, повозилась с застёжками и отступила назад.
– Мда-а-а… Великовата…
Марик опасливо покосился на своё отражение… Великовата! Великовата?! Да она Тётушке Бу пришлась бы впору! Попона мешком свисала до запястий, затянутые до предела ремни болтались где-то под животом. Кай с Гепардом захихикали.
– Как жа-а-алко, – протянула Зануда, поправляя висевшего на ней Кулька. – Мы ведь одновременно снимали со всех них мерки! Как я умудрилась померить Марика неправильно? Он ведь стоял лучше всех, спокойно…
Марик дал себе клятву, что больше никогда не будет стоять спокойно, если Зануда приблизится к нему с сантиметром.
– Придется отдать её Гусю, – и Зануда посмотрела на Тунгуса, который от неожиданной «радости» поперхнулся сеном и выпучил глаза. – Жёлтенький ему отлично подойдёт!
– Жёлтенький? Нет, вы её слышали?! Я что, цыплёнок?!! – Тунгус яростно ударил задней ногой по стене, отчего по конюшне пронёсся низкий гул. – Пусть лучше Марик до неё дорастёт!
Марик наклонил голову, пряча улыбку. Пашка с Каем покатывались со смеху, находясь вне досягаемости раздувавшего ноздри Тунгуса.
В конюшне появился Кормилец, волоча за собой огромный мешок, из которого доносился милый сердцу яблочно-морковный запах. Он рассмеялся, глядя, как Марик, путаясь в попоне, пытается подобраться к нему поближе:
– На всех хватит!
***
Морозное утро разрисовало окна конюшни ледяными узорами, посеребрило инеем дверные косяки и железную ограду плаца. Нахохлившийся красногрудый снегирь, наблюдая за лошадьми, склёвывал ягоды рябины за забором. Снег оглушительно скрипел под ногами спешивших в леваду жеребят, из их ноздрей вырывались белые клубы пара.
– Бр-р-р! – Пашка поёжился. – У меня по спине мурашки бегают размером с Конееда!
Марик, как мог, распушил шерсть и проскакал галопом несколько кругов, чтобы размяться после сна. Ледяной воздух обжигал, усы моментально обледенели и обвисли сосульками, оттягивая кожу на мордочке. Пока Марик бегал, Кай с Гепардом затеяли игру, желая проверить, чья попона крепче.
Снег под их ногами мгновенно покрылся разноцветными клочками ткани, рядом с забором появилась чья-то оторванная застёжка, а жеребята, кружась и вставая на дыбы, нападали друг на друга, вздымая облака пушистого, рыхлого снега. Эклер смотрел на них с осуждением, а Заяц, азартно подпрыгивая, сыпал советами по технике выполнения приёмов, таких как «укус с прокручиванием», «ногой под ремень» и даже «застёжку под зуб, копыто на круп».
Наконец, тяжело дыша, Кай остановился.
– По-моему, моя попона крепче! – сказал он, оглядывая жалкие лохмотья, едва прикрывавшие его спину.
Пашкина одёжка выглядела не лучше. Марик подумал, что обе попоны мужественно держались до последнего. Но где им было тягаться с зубами и копытами?!
Тунгус, повернувшись спиной к битве, источал физически ощутимые волны негодования – на нём красовалась ужасающая канареечная попона.
Некоторое время Кай с Пашкой алчно пожирали её глазами, прикидывая, насколько она крепка. Но проверять, разумеется, не решились.

С ярко-синего, очень высокого неба на них глядело солнце, и от его лучей по снегу плясали разноцветные искорки. Конеед по-прежнему согревал зёрнышко, отчётливо выделяясь на ослепительно-белом снегу. Марику подумалось, что так он и пролежит до весны.
– Пора домой! – в леваде неожиданно появился конюх. Остановившись, он оторопело уставился на то, что осталось от жеребячьих попон.
– Что-то рановато, – удивился Гепард.
– Наверное, из-за холода, – поёжился Марик. – Зря вы попоны порвали, было бы потеплее…
– Да брось, ты же прекрасно знаешь, что попоны больше нужны хозяевам, чем лошадям. Отрастим себе шерсть подлиннее да согреемся. А в попоне неудобно, – Кай подвигал лопатками под лохмотьями, – всё время хочется почесаться.
Стоя в деннике после обеда, Марик размышлял о зёрнышке и Конееде. Его окутывала сонливость, которая всегда появляется после прогулки на холоде и плотного обеда.
Мышка дремала, свернувшись калачиком и положив мордочку на задние ноги.
Кай увлечённо взбивал себе подушку из опилок.
«Интересно, Конееду бывает холодно? – думал Марик. – И как он может столько дней обходиться без еды?» Лошади привыкли к нему и совершенно перестали бояться. Попытки согревать его своим дыханием они оставили, вняв конеедскому бурчанию, но жеребята о друге не забывали – они часто забегали к нему под ивы, чтобы просто постоять рядом, изо всех сил надеясь, что их присутствие сможет хоть чем-то помочь.
За обмёрзшим узорчатым стеклом сгустились сумерки, а потом на мир опустилась густая непроглядная зимняя тьма. Узкий серп луны тускло мерцал в глубоком бархатном небе, перемигиваясь с редкими неяркими звёздами. Громыхая вёдрами, конюх раздал ужин, кинул каждому в денник по большой охапке сена и, подождав, пока лошади покончат с едой, выключил свет.
Дожевав сено, Марик быстро уснул.
– Просыпа-а-айс-с-ся!
Марик чуть вздрогнул: его уха коснулось что-то мягкое и тёплое. Открыв глаза, он дёрнулся от испуга – над ним висел Конеед. Он был темнее ночи и беззвёздного неба – словно чёрная дыра в кромешной тьме.
– Ш-ш-ш-ш-ш, – Конеед прижал палец к губам, совсем как человек.
Марик осторожно поднялся на ноги, пытаясь оглядеться. Он скорее почувствовал, чем увидел, что Кай тоже не спит.
– С-с-сюда, – глухим шёпотом протянул Конеед, бесшумно открывая вечно лязгавшие задвижки денников.
Жеребята, бесшумно ступая, вышли в коридор. Конеед просочился сквозь ворота на улицу и чуть слышно возился с висевшим снаружи замком. Жеребята переглянулись. Сердце стучало так сильно, что Марику казалось, будто его удары разносятся по всей конюшне. Жалобно скрипнув, ворота отворились, и в сонное тепло ворвался ледяной ветер. Марик перешагнул порог конюшни вслед за Каем. На улице оказалось чуть светлее – серебрившийся под луной снег прорезали бездонные провалы чёрных теней.
Обернувшись, Марик увидел, как Конеед бесшумно затворяет ворота.
Глава 17, в которой Марик, Кай и Пашка мёрзнут в лесу, пробиваются через метель, а потом пьют чай с баранками
– Пророс?! – первым догадался Кай.
Конеед кивнул.
– И ты зовёшь нас с собой? – воскликнул Марик.
И Конеед снова кивнул.
Они тихо прокрались по предательски скрипевшему снегу к калитке. Рядом с ней топтался нервно озиравшийся Пашка, дрожа не то от холода, не то от страха.
Конеед отпер калитку и медленно поплыл по воздуху в сторону поля. Жеребята двинулись следом, стараясь держаться поближе друг к другу.
– Когда ты сказал, что Конеед сам отнесёт росток, я бросился уговаривать его взять нас с собой, – тихо проговорил Пашка, обращаясь к Каю. – До сих пор не верится, что он согласился!
– Спасибо! – хором прошептали Кай с Мариком.

Они крались по посёлку, стараясь держаться в тени высоких заборов – мимо проходили ночные гуляки, весёлые и не очень! Один из них, оторвавшись от своей компании, остановился и уставился на затаивших дыхание беглецов.
– Ноч-ч-чная коб-была! – заплетающимся языком в ужасе заголосил он, тыча пальцем в Кая. Кай издал нервный смешок. Гуляка чертыхнулся, потом перекрестился и, пошатываясь, побежал за удалявшимися друзьями, оставляя после себя ядрёный запах спирта.
На поле во всю силу разыгрался ветер. Марик прижал замёрзшие уши, опустил пониже голову и, проваливаясь по брюхо в снег, размышлял о том, что Полевик, пожалуй, выбрал для прорастания самую холодную ночь. Шерсть покрылась сосульками, а на спине образовалась корочка льда, хрустевшая при каждом шаге. Конеед смутно маячил впереди, то и дело сбиваясь с курса из-за порывов ветра.
На горизонте чёрной стеной вырос лес. Жеребята прибавили шагу – им хотелось как можно скорее оказаться под защитой деревьев. Заиндевевшие, с сугробами снега на спинах, дрожащие от холода, они вошли в чащу. Ветер, наткнувшись на могучие стволы и сплетённые ветви, яростно взвыл и унёсся в поле.
Тяжело дыша, троица остановилась, всматриваясь в лесную тьму в поисках Конееда. Лунный свет едва пробивался к ним, и мрак казался пугающе непроглядным. Марика била дрожь, Кай с Пашкой выстукивали зубами какой-то бешеный ритм.
– Чуете? – прошептал Кай, поведя ухом.
На жеребят навалилась давящая тишина, которую изредка нарушал треск ломавшихся от мороза сухих веток. Лес глубоко спал, лишь бесшумные хищники – желтоглазые совы да лисицы – кружили и рыскали в поисках добычи. Меж деревьями, на границе видимости, сгущалось недовольство. Лесу не было дела до трёх промёрзших насквозь жеребят, он лишь хотел, чтобы те поскорее убрались, не тревожа покой деревьев.
Марик судорожно вздохнул. Бледный лунный луч обвила живая, трепещущая чёрная тень – наконец-то, Конеед!
– Дальш-ш-ше, за мной, с-скорее, не отс-с-ставайте. Нельзя попус-с-сту тревожить лес-с-с, будить его! Против его гнева я вам помочь не с-с-смогу, – прошипел он.
Жеребята двинулись за Конеедом, стараясь держаться редких пятен света, мерцавших на снегу. Низко склонённые еловые ветви цеплялись за гривы и хвосты, царапали морды. Утопая в рыхлом снегу, друзья упорно шли за своим призрачным провожатым, оставляя после себя глубокие борозды в сугробах.
Марик вздрогнул: из чащи леса на него пристально смотрели злые светящиеся зелёные глаза. Лиса, проводив путников взглядом, опустила нос и побрела дальше, выискивая заячьи следы и мышиные норы.
Пашка каким-то чудом набрёл на широкую расчищенную дорогу, и жеребята бодро побежали рысью, стараясь согреться. Впереди, в просветах между деревьями, угадывалось поле.
– Уже недалеко, – подбодрил друзей Конеед.
Марик двинулся быстрее: никогда ещё он не чувствовал себя в лесу таким лишним. Разыгралась пурга. Тучи затянули грозное небо, окончательно погрузив землю во тьму.
Ветер завывал, раскачивая вершины дубов, берёз и сосен, ломал узловатые ветви, сбрасывал шапки снега, укрывавшие ели. Едва жеребята вышли из-под защиты леса, как снежные вихри с бешенством накинулись на них, норовя сбить с ног. Марику почудилась в завывании ветра тихая льющаяся песня, слов которой он не мог разобрать. Пошатываясь, уступая ветру, друзья сгрудились у одиноко стоявшего ясеня.
– Подойдите ближе! – донёсся до них слабый призыв Конееда. Говорить было сложно – ветер подхватывал его слова и разрывал фразы прежде, чем они успевали вылететь изо рта. – Прикройте меня! Я не могу лететь в такую бурю!
Жеребята молча обступили его. Снег слепил глаза, склеивал ресницы, не давая рассмотреть дорогу даже в метре перед собой.
Конеед распушил шерсть и вдруг засветился мягким жёлтым светом, будто внутри него взошло крохотное солнышко. Марик почувствовал, как по телу волнами разливается блаженное тепло, окутывая каждую клеточку от кончиков ушей до отяжелевшего, поникшего под тяжестью смёрзшихся сосулек хвоста.
Налетевшая буря не отступала, и снежинки, кружась в неистовом танце, вспыхивали многоцветными огнями в излучаемом Конеедом свете.
Жеребята окружили Конееда и двинулись дальше, не замечая глубоких, пытавшихся поглотить их сугробов. Все вместе они как будто стали блуждающим огоньком, искавшим путь во тьме.
Марик едва соображал от навалившейся на него усталости. Он заметил, что Пашка тоже еле передвигает ноги. Только никогда не сдававшийся, неутомимый Кай старался идти чуть впереди, прокладывая друзьям дорогу. Жеребятам казалось, что они идут уже много дней, и светлая конюшня с тёплыми денниками, мягкими опилками и душистым сеном осталась в далёком сне.
– Приш-ш-шли! – Конеед начал медленно гаснуть.
Марик, щурясь, попытался разглядеть в навалившейся тьме хоть что-то, но тщетно. Кай слегка пихнул его в бок и кивком головы указал в противоположную сторону. Наполовину занесённая снегом, в неглубокой ложбинке стояла избушка Целительницы. Из окон на сугробы золотом изливалось живое манящее тепло.
Подгоняемые злыми укусами мороза, друзья робко подошли поближе. Конеед, которого неумолимо сносило порывами ветра, уцепился за резную ставню и тихо, из последних сил постучал по покрытому узорами стёклышку.
Тяжёлая дубовая дверь со скрипом отворилась, и наружу вырвался жар древней, всё понимавшей, гостеприимной избушки.
Жеребята поскорее протиснулись внутрь вслед за Конеедом.
Внутри изба совсем не изменилась: всё так же весело потрескивала огнём печка, стояли на своих местах деревянные вёдра с водой, бесчисленные крынки и горшки на полках. На столе горела толстая, оплывшая свеча. Её огонь заплясал, разметав и спутав тени, когда за жеребятами сама собой захлопнулась дверь. Те встали, плотно прижавшись друг к другу, – горница Целительницы была слишком мала для таких гостей.
Хозяйка сидела за прялкой. Тихо напевая и ловко перебирая пальцами, она вытягивала из искрившейся, будто снег, кудели тончайшее серебристое волокно. Колесо прялки мерно вращалось, постукивая, рогулька свивала ровную, без изъянов нить… Покой и уют окутали гостей мягким одеялом.
Целительница подняла голову, и Марик поразился, как она постарела. Кожа её лица напоминала высохший безжизненный лист, изборождённые вспухшими венами руки подрагивали за работой. Старушка сгорбилась, съёжилась, а когда она улыбнулась, жеребёнок с грустью заметил, что во рту у неё почти не осталось зубов.
– Дай-ка нам побольше места, – прошамкала она, обращаясь к избе. – Гостей нынче много, а за порогом морозная ночь.
Стены, жалобно заскрипев, поползли в стороны. Брёвна, дощатый пол с натугой выгнулись, и жеребята расступились, восторженно оглядываясь. Изба стала такой просторной, что Марик смог бы даже проскакать по ней галопом (но, разумеется, он не стал этого делать).
Стоять в жарко натопленной светлой комнате и слушать тягучее завывание бури в печной трубе, поглядывая, как ветер яростно швыряет снег в окна, было восхитительно.
Конеед, порхнув над столом, раскрыл ладонь. С неё на выскобленные добела доски спрыгнул крошечный Полевик – тонкий, гибкий, будто стебелёк с молодыми листиками. Он низко поклонился лошадям и старушке. Та, не отрываясь от прялки, благосклонно кивнула.

Марик наслаждался покоем, а Пашка, почти перестав стучать зубами, с любопытством озирался по сторонам.
– Налей-ка нам чаю, – ласково попросила Конееда старушка, – а то гости наши, поди, устали и замёрзли с дороги.
Конеед поставил на огонь большой медный чайник, бросив в него горстку сухих трав из резной берестяной коробочки. Через несколько минут вода закипела, и по комнате разнеслись ароматы мяты, смородины, малины и других лесных трав да ягод.
Зачерпнув из горшка несколько ложек янтарного тягучего мёда, Конеед вылил его в чайник и тщательно перемешал. Пашка следил за его жестами, не отрываясь, как заворожённый. Кай пожирал глазами вход в дальнюю комнату за печью.
Достав две расписные глиняные чашки, Конеед разлил по ним чай. С сомнением поглядел на лошадей, потом на чашки, затем снова на лошадей. Метнулся к полке за глубокими мисками и, поставив их перед жеребятами, наполнил и их волшебным отваром.
Над мисками клубился пар, и Марик, которому не терпелось попробовать новый напиток, принялся шумно дуть и фыркать в миску, чтобы он побыстрее остыл.
Старушка с трудом встала из-за прялки, опершись на сучковатую палку, и подышала на красные, будто от мороза, пальцы. «Совсем руки закоченели», – пробормотала она, медленно проковыляв к столу и опускаясь на стул. Внезапно стало очень тихо, лишь огонь жизнерадостно потрескивал в печи. Марик, не понимая, что случилось, завертел головой, и через несколько секунд догадался, что буря стихла – резко, неожиданно, будто её оборвали.
Конеед накинул на шею связку крепких румяных баранок и резвился, летая и раздавая их хозяйке и гостям. Затем, приподняв чуть скрипнувшие доски пола, он исчез в погребе. Оттуда по ногам резко потянуло холодом, и Марик подвинулся ближе к печке.
– Ну, поведай нам, что случилось? – сказала Целительница, обращаясь к Полевику и размачивая баранку в чашке с чаем. – Почему зерно вовремя не оставил и как посередь дороги оказался?
Полевик, встав на цыпочки, уцепился за край чашки и шумно отхлебнул чай. Утерев рукой рот, он начал:
– Прошлым годом всё началось. Лето было богатое – колос тяжёлый, полный, травы сочные, сладкие. Всё лето работал я не покладая рук. Хранители радовались – не каждый год трава целебная так родится. Мыши-полёвки полные кладовые запасали, а уж птицы как довольны были! И тут осень нагрянула… Кого в спячку уложить, кого в поля отправить, кому с запасами помочь… Закрутился в заботах, вот и пропустил время должное, когда самому зимовать пора ложиться. Уж ноябрь стоял, когда нашёл я себе местечко укромное, а в нём землица мягкая, влажная, чёрная… Богатая землица, одним словом. Уже собрался зерно кидать, глядь – что-то в овраге за полем померещилось. Нехорошее такое, мутное.
– О-о-о-ох, дааа, – выдохнул Конеед, появляясь из погреба с миской мочёной брусники.
– Поспешил я, значит, к оврагу, – продолжил Полевик, потянувшись к ягодам. – В моих владениях появилось, значит, мне и расхлёбывать. Подошёл и ахнул: натекло в овраг ненависти людской, зависти с тоской…
Марик содрогнулся, вспоминая ледяной ужас, затопивший его, когда он заглядывал в овраг прошлой весной. Ему даже показалось, что в комнате стало холоднее и сумрачнее. На всякий случай он сгрыз несколько лежавших перед ним баранок и отхлебнул сладкого, ароматного чая. По телу снова разлилась приятная истома.
– И она где угодно может оказаться? Злость эта? В любом месте? – с ужасом прошептал Пашка.
– Обычно нет, – отозвался Конеед. – Полевики с лешими стараются сплавлять её в нежилые места, чтобы она не могла никому навредить. В болота гиблые, в пещеры глубокие. Там она без подпитки ежедневной сжирает саму себя. Но это раньше так было. А сейчас, говорят, злоба в городах человечьих копится. Нет там ни леших, ни полевиков, ни Хранителей… Даже домовые с банниками – и те, говорят, разбежались.
– Да, да! – Полевик снова отхлебнул из кружки и с сомнением посмотрел на баранку. – Прибраться, значит, я решил перед зимовкой. Да силы не рассчитал – какие в траве силы перед заморозками?
– Что значит – прибраться? Разве это можно убрать? – с надеждой вскрикнул Кай.
– Убрать нельзя, – покачала головой Целительница. – Это тебе не сор вымести…
– А как же тогда?
– Я могу впитать её корнями, – тихо прошелестел Полевик, усаживаясь на баранку.
Марику от этих слов стало не по себе. Кай шумно отхлебнул из своей миски и посмотрел на Полевика. Капельки чая тихо скатывались с его усов на дощатый пол.

– А потом что?
– В моих листках она светом солнца, прикосновением ветра, каплями дождя превратится в радость, – объяснил Полевик, вновь поднимаясь и прихлебывая чай. – Так вот, о чём бишь я… Хоть и богатое лето было, но к осени все полевики слабеют, иссыхают.
Добрался я до оврага, пустил корни, да поздно почуял, что не совладаю с ним. Жизнь во мне иссякала, сам съёжился весь и усох… Не додумался тогда Лесовичка аль тебя (он поклонился Целительнице) предупредить – глядишь, и пособили бы. И чувствую я, что снег сейчас пойдёт. Вот и решил обратно на родное поле, в местечко заветное на зимовку возвращаться. Иду, а в уме одна мысль, будто пичужка в клетке бьётся: «Успеть бы, успеть…»
– Не успел, – с сочувствием вздохнул Конеед, откладывая связку баранок.
– Не успел… – сокрушённо кивнул Полевик. – Снег меня на дороге застал, запорошил, силы последние отнял. Я и заснул. И пролежал бы под снегом всю зиму, а к весне совсем бы пожух… Где ж на дороге зерну прорасти – там глина одна! Летом – твёрдая, как камень, весной да осенью – вязкая, тяжёлая… Тут и спорыш-то не выживет… Да ещё овраг этот рядом, сами понимаете, силушек не прибавляет. Так и канул бы в пыли да грязи, кабы не они, не лошади! – Полевик прижал руку к сердцу, от души поклонился жеребятам и снова припал к чашке.
– Что ж, оставайся у меня до весны, – промолвила Целительница. – А там уж совладаешь с оврагом, коли сил наберёшься.
– Так вот зачем так важно было прорастить тебя посреди зимы! Чтобы ты овраг очистил! – догадался Пашка.
Полевик кивнул.
– А почему всё это из оврага Лесовичок убрать не мог? Или… – Марик неуверенно поглядел на Целительницу. – Или ты?
Та слегка улыбнулась.
– Лесовичок совладал бы, будь овраг в лесу. Но поле – не его земля. Не имеет он там полной силы. А я… когда-то была человеком, и во мне всегда будет жить память обо всех людских чувствах, и недобрых тоже. Я могу их отринуть, понять, простить, некоторые разделить… но не уничтожить.
– Но ведь Полевик всё равно не может убрать всю эту злость прямо сейчас! Зачем было будить его зимой? Пророс бы сам по весне, – не унимался Пашка.
– Не знаю, пророс бы, да какой именно весной… А у Целительницы я в полную силу войду, – пояснил Полевик. – Её дом – особенное место. Глядишь, с первой травой и приберусь в овраге-то. А ежели б на судьбу положился, – кто знает, что бы да как произошло… Сгубил бы, высосал овраг меня за зиму…
Некоторое время все молча раздумывали и пили ароматный чай, похрустывая пахнувшими пшеничными колосьями баранками, наслаждаясь теплом и уютом горницы. Марик с трудом боролся со сном, вызванным напряжением этой ночи.
– Бруснички хочешь? – проворковал Конеед, протягивая жеребёнку пригоршню ярких, неожиданных среди зимы бусинок. Марик доверчиво слизнул лакомство с его лапы. Пахнувшие свежестью, терпкие, горько-сладкие ягоды мгновенно прогнали сонливость, Марик улыбнулся, а Конеед, ухмыльнувшись, протянул ему следующую горсть.
– Ну, что же ты молчишь? – вдруг обратилась Целительница к подскочившему от неожиданности Каю. – Вижу ведь, что спросить желаешь!
Конеед напряжённо взмыл в воздух, не спуская пристального взгляда с вороного жеребёнка.
– Дайте Пашке новый глаз! – выпалил Кай, храбро уставившись на старушку.
– Да не надо мне! – Пашка сильно топнул ногой, разлив чай. Смутившись, он принялся возить копытом по лужице, словно надеясь, что так она высохнет быстрее.
– А вот этого не могу, – покачала головой Целительница. – Но, если бы и могла, – не сделала бы: негоже свои желания другим навязывать. Ты ведь слышал, что он сказал, – не нужно ему! И не первый раз сказал, я знаю!
– Ну… – Кай повертел головой в поисках поддержки, но не встретил ни единого сочувствующего лица. – Может, он от скромности так говорит. Сам хочет, но боится признаться.
– Не путай людей и лошадей, Кай, – промурлыкал из-за печки размякший Конеед. – У вас душа и разум живут вместе, а не раздельно.
– Кое-что я Гепарду всё же подарю! Но не сейчас – вода нынче уж больно студёная, – Целительница покосилась на крайнюю бадью. – Приходите весной. Все вместе. Там и поговорим, коли жива буду, – она ласково оглядела жеребят и едва заметно подмигнула Каю. На мгновенье из-за паутинок морщин проявилось лукавое девчоночье личико.
Конеед сосредоточенно распутывал верёвку с нанизанными на неё баранками: играя, он умудрился накрутить на ней самые немыслимые узлы. От усердия он сопел и, забывая поддерживать себя в воздухе, то и дело угрожающе кренился вниз.
– Надо Лесовичка попросить, чтоб спрямил вам дорогу, – тихо сказала Целительница, вновь садясь за прялку.
– Мы и сами дойдём! – Марик оглянулся на Кая с Пашкой, и они закивали. – Буря ведь закончилась!
– Лишь приостановилась, – Целительница, крутанув колесо прялки, поставила ногу на широкую деревянную педаль. Едва её пальцы коснулись мерцающей кудели, вытягивая из неё снежную ровницу, как буря, яростно завывая, налетела с новой силой. – Мне ещё прясть и прясть эту метель.
– Спрямить путь и я сумею! – Полевик, вглядываясь куда-то вдаль, повёл рукой. – Идите!
Конеед, повесив на торчавший в углу гвоздь распутанную связку баранок, первым выскользнул в приоткрывшуюся дверь. Марик с Пашкой, склонив головы в знак благодарности, повернулись и вышли. Кай мялся на пороге, наблюдая, как с треском сжимаются стены избы. Он уже занёс было ногу, чтобы сделать шаг в зимнюю мглу, но шумно набрал колючий морозный воздух в лёгкие и, обернувшись, выпалил:
– А что у тебя в другой комнате?
Старушка всплеснула руками и звонко расхохоталась.
– Ступай, ступай! Знаешь, поди, что с любопытной Варварой на базаре случилось!
Кай, разочарованно вздохнув, нырнул в темноту снежной ночи. Конеед замаячил перед жеребятами, слабо светясь. Шагнув вслед за ним, друзья внезапно очутились перед знакомым забором! Совсем рядом замаячила родная калитка.
– Вот это да! – обрадовался Пашка. – И почему ж Полевик нам дорогу до Целительницы не выправил?
– С-с-слабый он был в снегу да на морозе, – пояснил Конеед, бесшумно трудясь над замком.
– Послушай, – с беспокойством озираясь, спросил Кай. – А с Варварой-то любопытной что на базаре стряслось?
– А нос ей оторвали! – радостно проорал Конеед, распахивая скрипящую дверку.
Кай недоверчиво посмотрел на Конееда, что-то обиженно буркнул и вслед за Мариком и Пашкой забежал в калитку.
Глава 18, в которой Марик плюётся, не слушает Зануду и заглядывает в сугроб
Трескучие морозы нехотя отступили, и на их место пришли оттепели. Теперь днём лили дожди, а ночью лютовал холод. Дорожки покрылись гладким, как зеркало, льдом, и ходить по ним стало сущим мучением. Конюх, правда, щедро посыпа′л их опилками, но это не особенно помогало.
Густой влажный воздух пах приближавшейся весной. Снег осел, стал тяжёлым и ноздреватым, лип к копытам, мешая ходить. Он был усыпан множеством невесть откуда взявшихся бурых иголок, шелухи от шишек, сломанных веточек, засохших листиков и прочего мелкого лесного мусора, который всегда словно из ниоткуда появляется на свет перед приходом весны.
Вычищенный до блеска Марик стоял в деннике, ожидая, пока Кормилец поседлает Тунгуса. Тунгус жал уши и недовольно морщил ноздри.
В конюшне было очень тихо и пусто – почти все лошади гуляли. Огромная вороная Арабика дремала, отвернувшись к стене, да строгий жеребец в последнем деннике недобрым взглядом щурился в окно.
Зануда торопливо расставляла на лавке у стены баночки и бутылки. Кулёк сидел неподалёку, обречённо глядя на ложку. Он заметно подрос, начал походить на маленького человека и даже перестал истошно верещать, когда Марик тянул к нему нос. Правда, выучился при этом хватать жеребёнка за усы, поэтому Марик старался держаться от него подальше.
Повозившись с крышкой, Зануда открыла баночку. Из неё медленно поднялся и поплыл по конюшне запах яблок. Марик представил их: крупные солнечно-жёлтые плоды с мелкими чёрными крапинками по тонкой кожице. В меру хрустящие, сладкие, с медовым и самую капельку грушевым вкусом, с лёгким ароматом лета и полевых цветов…
Жеребёнок сглотнул слюну и уставился на банку жалостным взглядом.

– Ты уже килограмм яблок съел, Марик! Как не стыдно?! – пробурчала Зануда, набирая пюре из банки в ложечку. Кулёк с недовольным видом разинул рот и тут же выплюнул яблочную кашицу. Зануда сердито зажужжала. Кулёк выплюнул и следующую порцию. И ещё одну! И ещё!! Каждую из них Марик провожал негодующим взглядом.
Вздохнув, Зануда убрала яблочную банку и достала другую, с зеленовато-бурым содержимым. Кулёк просиял, широко раскрыл рот и милостиво согласился отобедать.
Марик сделал крошечный шажок, придвинувшись поближе. Затем ещё один. Нависая из денника, он провожал взглядом каждую ложку, кочевавшую из банки в рот привереды Кулька. Марику очень хотелось попробовать то, ради чего Кулёк отказался от яблок!
Спустя несколько минут Зануда, с удовлетворением обведя стенки баночки, извлекла из неё последнюю ложку – полную, с горкой. С неё, угрожающе раскачиваясь, свисала тяжёлая капля.
Марик, прикрыв глаза и вытянув губы хоботком, тянулся к ней изо всех сил. Кулёк сделал барский жест рукой и от ложки отказался. Зануда пожала плечами и сунула её Марику. Жеребёнок, ликуя, набросился на неизвестное лакомство!
Оно оказалось омерзительным – едва тёплым, с какими-то твёрдыми комочками, пресным и с запахом варёной капусты! Марику показалось, что варёная капуста захватила всю конюшню, весь мир… Он с отвращением отплёвывался, безуспешно пытаясь избавиться от пакостного ощущения во рту.
Зануда с Кормильцем всхлипывали от хохота. Кулек, недоумённо глядя на Марика, протянул: «Вку-у-усно». Жеребёнок с сочувствием посмотрел на него и покачал головой.
Аккуратно ступая по ледяным дорожкам, Зануда повела Марика на дальний плац.
Пашка уже был там – стоял вдалеке на огромном талом сугробе, увлечённо копая его носом. Увидев друга, он приветливо гугукнул и снова погрузился в сугроб.
Зануда, поправив висевшего на ней Кулька, побрела по плацу на утоптанный пятачок. Марик надеялся, что сегодня она отпустит его пораньше – ему не терпелось присоединиться к исследованию сугроба.
Найдя, наконец, подходящую площадку, Зануда попросила Марика бегать по кругу. Он и раньше это делал, но теперь Зануде требовались не несколько кругов, а несколько минут. Марик бежал, стараясь не выпускать из поля зрения Гепарда. Зануда зашипела и слегка дёрнула корду, когда Марик не вписался в поворот.
– На меня смотри!
Но жеребёнок был не в силах смотреть на Зануду! Она всегда была одной и той же, скучно топтавшейся в центре круга! Гепард же, испустив восторженный вопль, пробил копытом сугроб и теперь возбуждённо принюхивался к образовавшемуся в нём отверстию.
Марик, застонав от несправедливости, едва не свернул себе шею, пытаясь рассмотреть Пашкину находку. Зануда (а чего от неё ещё было ожидать?) угрожающе покачала верёвкой, и лёгкий недоуздок заплясал на морде жеребёнка. Марик пробежал полтора круга, вертя головой и из-за невнимательности поскальзываясь задними ногами, прежде чем вспомнил, что качающаяся веревка означала команду к остановке.
Решив, что останавливаться всё равно уже поздно, и на всякий случай отвернувшись от Зануды, Марик прибавил скорости. Зануда возмутилась и так грозно глянула на задние ноги жеребёнка, что они помимо его воли сами побежали куда-то в сторону.
Прежде чем Марик успел что-то сообразить, он уже стоял к Зануде передом, к сугробу – задом! Та сквозь зубы похвалила, развернула жеребёнка и велела бежать в другую сторону.
Пробежав полкруга, Марик вновь отважился искоса посмотреть на Пашку. Он стоял, сунув нос в сугроб, прядая ушами от возбуждения, и явно с кем-то разговаривал.
Тут с Мариком приключилась какая-то удивительно избирательная глухота – он совершенно перестал слышать голос Зануды, зато до него долетали смутные обрывки Пашкиных фраз.
Сгорая от любопытства, Марик перешёл с рыси на галоп и успел сделать два или три мощных скачка, прежде чем закончилась длина верёвки. Недоуздок переехал на сторону и пребольно врезался в скулу металлической пряжкой.
В ушах зазвенел негодующий вопль Зануды. Она, рассвирепев, резко развернула Марика к себе лицом и заставила его быстро пятиться задом наперёд, да так долго! Только когда он протопал вдоль всей длиннющей стенки плаца (она всегда казалась ему заунывно бесконечной на осаживании и несправедливо короткой на галопе), опустил голову и облизнулся, Зануда разрешила немного постоять, периодически напоминая, что смотреть при этом он должен только на неё.
Но на Зануду Марику смотреть совершенно не хотелось, поэтому он таращился на ограду за её спиной. Но и этого ей было мало! Вновь отправив его бегать по кругу, она обрушила на него такой поток быстро сменявших друг друга команд, что все посторонние мысли в ужасе сбежали из головы жеребёнка, оставив там звенящую пустоту. В эту-то пустоту Зануда и швыряла свои команды: «Рысь! Стой! Назад! Разворот! Рысь! Разворот! Разворот!»
Первые минуты Марик пытался разобраться в последовательности действий и логике Зануды, но, очевидно, ни первой, ни второй она не придерживалась! Марику пришлось очень внимательно следить за тем, чтобы не пропустить новую просьбу и не навлечь на себя новые круги осаживания. О Пашке и сугробе он и думать забыл.
Наконец, удовлетворившись результатом, Зануда разрешила жеребёнку отдохнуть. Положив верёвку на землю, она повернулась к хозяйке Гепарда и о чём-то с ней заговорила. Марик стоял. Он знал, что лежащая на земле корда означает, что двигаться нельзя, как бы ему этого ни хотелось.
Стоять было нестерпимо нудно, поэтому Марик принялся искоса поглядывать на Пашку, размышляя о том, как несправедливо стоять, когда хочется копаться в сугробе вместе с другом. Иногда в глубине души Марик презирал себя за это малодушие, а иногда гордился своей силой воли и всё никак не мог решить, с чем же на самом деле связано его послушание.
Из-под ног вынырнул Конеед. Марик слегка дёрнулся, но Зануда, занятая Пашкиной хозяйкой, ничего не заметила. Конеед, отфыркиваясь в усы, пожаловался:
– Совс-с-сем вы с-страх потеряли! Уйду от вас-с-с ис-с-скать более пугливых лошадей! Того и гляди, похудею с-с-с голоду!
Марик с сомнением посмотрел на него: Конеед был плотный, лоснящийся, сытый. Сияя масленой улыбкой, он грузно повис в воздухе, сложив лапы на животе.
Зануда повернулась к Марику и ласково потрепала его по гриве, хваля за прилежное стояние. Порывшись в кармане, она извлекла из него кубик сахара.
– Не страшный! – вдруг произнес Кулёк и потянул свои ручонки к усам Конееда. Тот, обиженно фыркнув, взлетел повыше.
– Не страшный! – повторил Кулёк и рассмеялся.
Конеед вздохнул и виновато развёл лапы.
– Я и не знал, что Кулёк может тебя видеть, – прожевав сахар, Марик удивлённо переводил взгляд с Конееда на Кулька.
– Дети вообще очень многое могут, пока окончательно не станут людьми, – промурлыкал тот свысока. – Но, очеловечиваясь, они с каждым годом теряют свои способности. Есть, конечно, особенные люди, вроде Целителей или Странников, но их и людьми-то в обычном понимании этого слова назвать нельзя…
– А когда дети окончательно людьми становятся?
– По-разному, – Конеед вздохнул. – Способность видеть и чувствовать мир таким, какой он есть, слабеет в пять-семь лет… Годам к пятнадцати они обычно становятся полноценными людьми.
– Пять-семь лет! – воскликнул жеребёнок. – Вот бы мне было столько! Это ведь очень много, это уже взрослость!
– Не-е-ет! – Конеед заклокотал от смеха. – Даже у лошадей это юность, а люди взрослеют намного медленнее.
Марик с удивлением покосился на Кулька. В этот момент Зануда решила, что он отдохнул достаточно, и повела его к длинным палкам, разложенным у одной из стенок плаца. Сосредоточенно стиснув зубы и прищурившись, Марик отправился задом наперёд по по сложенному из них лабиринту.
Конеед неспешно уплыл к Пашке и, пристроившись у него на спине, заглядывал куда-то внутрь сугроба. А Марик тем временем корпел над хождением вбок. Сложность состояла в том, чтобы пойти не просто боком, а так, чтобы передние ноги шли с одной стороны палки, а задние – с другой. Это было очень сложно: Марик то и дело задевал палку задними копытами, вызывая неодобрительное бурчание Зануды.
Когда Зануда, наконец, отпустила Марика, он так и остался стоять рядом с ней, потряхивая головой и стараясь привести свои мысли в порядок. По мышцам разливалась приятная усталость, и жеребёнок ощущал себе таким лёгким, что, казалось, ещё чуть-чуть, и он оторвётся от земли и поплывёт по воздуху, как Конеед.
Зануда рассеянно почёсывала ему лоб, вернувшись к разговору с хозяйкой Гепарда. Марик не слушал их, чтобы не расстраиваться: наверняка обсуждались очередные упражнения для жеребят. Кулёк, повернувшись поудобнее, тянул руки к усам.
– Не надо, – тихо прошептал Марик. – Я не люблю, когда дёргают за усы. И вообще не люблю, когда лицо трогают.
Кулёк перестал тянуться. С минуту он изучающе смотрел на жеребёнка, а потом сказал:
– Я не Кулёк. Я Друг!
– Друг?
– Друг. ДругНикита, – тихо проговорил он.
– Э-э-э… – Марик растерялся. – Ну, хорошо, ДругНикита…
Наступило неловкое молчание, которое часто возникает при знакомстве. С минуту Марик мялся, переступая с ноги на ногу. Ему было немного не по себе от разговора с человеком.
– Я, наверное, пойду к Пашке, – наконец выдавил он, рассматривая многочисленные следы на снегу.
ДругНикита помахал ему рукой. Зануда, истолковав жест по-своему, принялась поправлять детские рукавички. Марик, то и дело оглядываясь, потрусил к сугробу. Пашка стоял на самой его вершине, по запястья утопая в тяжёлом, влажном снегу. Конеед висел прямо над ним.
– Ш-ш-ш-ш, – Пашка обернулся. – Посмотри, только осторожно.
Марик завертел головой. Пашка, пихнув друга носом, кивнул на небольшое отверстие в сугробе, пробитое копытом.
В полумраке крошечной ледяной пещеры, освещаемой пятном лившегося сверху света, на тщательно выстланном сеном полу сидели несколько вьюшек. Перед ними золотилась горстка крупных стружек, которыми они с аппетитом похрустывали. Вьюшки весело о чём-то переговаривались тоненькими голосками – несомненно, строили планы о конюшнях с манежами. Они захихикали, увидев над головой удивлённые глаза жеребёнка.
– Я думал, вы все ушли, – смущённо пробормотал Марик.
– Мы и ушли! Но потом такая метель поднялась, что мы заплутали, – быстро проговорила самая крупная вьюшка. – Отбились от остальных да мыкались впотьмах – холодно, голодно, ветрище ледяной! Плутали-плутали всю ночь, а когда метель прекратилась, поняли, что по кругу ходили!
Марик неопределённо моргнул, стараясь выразить сочувствие и понимание.
– Вот и решили перезимовать здесь! – пискнула самая крошечная. – Нашли сугроб подходящий, свили гнёздышко, опилок принесли из конюшни. Зимуем.
– А потом ТРАХ! БАХ! ХЛОП! И дырка в потолке! – негодующе заголосили остальные.
– Дырку заделаем, не беспокойтесь, – нежно проворковал откуда-то сверху Конеед.
– Я думал, вы не можете жить без лошадей, – проговорил Марик.
– Ты не понимаешь! Мы в Пути!
– Мы в Пути! – эхом отозвались остальные.
– В Пути? – почему-то шёпотом переспросил жеребёнок.
Дородная вьюшка, вальяжно развалившись на сене, придирчиво выбирала стружку покрупнее. Найдя нужную, золотистую с янтарной капелькой смолы, она принялась с наслаждением ею хрустеть, закатив глаза и смачно причмокивая от удовольствия. Она ела с таким нескрываемым наслаждением, что Марик пообещал себе обязательно попробовать опилки, как только вернётся в конюшню.
– Вьюшки не могут жить без лошадей. Но только если мы не в Пути, – величественно произнесла она, подняв пальчик.
– А… а может быть, вам тогда всё время быть в Пути? – робко поинтересовался Марик. – Лошадям было бы спокойнее…
Вьюшки возмущённо запрыгали на сене. Самая мелкая даже отважилась запустить в Марика каким-то жухлым стебельком.
– Да какое нам дело, спокойнее им или беспокойнее! Путь – это обретение лошади! Тёплого денника! Кучи опилок!
Они взялись за руки и закружились в быстром хороводе, бросая на жеребёнка неприязненные взгляды:
За ноги хватать!
На волю не пускать!
Под ногами путаться!
Гриву перепутать всю!

Марик мысленно поблагодарил Зануду за то, что она привезла его в конюшню с левадой. Он не вынес бы постоянного соседства с вьюшками в собственном деннике. С недовольным лицом он поднял голову, краем глаза успев заметить, что вьюшки строят ему рожицы, а одна, самая нахальная, даже грозит кулаком. Конеед знакомо булькал от смеха, кувыркаясь в воздухе. Марик хмуро покосился на него и слез с сугроба. Пашка спустился следом.
– Они всегда дразнятся: по-другому не умеют, – извиняющимся тоном проговорил он, ободряя Марика. – Это же вьюшки!
Конеед, похохатывая, аккуратно заделывал дыру в сугробе.
– Я давно уже почуял, что там кто-то есть, – сказал Пашка, наблюдая за Конеедом. – Несколько дней подряд раскопать пытался… Знай я, что там вьюшки, копытом не пошевелил бы!
Поднявшийся южный ветер окутал жеребят предчувствием весны. Он был такой сильный, что казалось, будто следующим порывом подхватит друзей и, закрутив, понесёт по воздуху. Марик повернулся к ветру спиной и побрёл вдоль стенки, ощущая, как тот мягко подталкивает его. Конеед, с трудом подлетев к Марику, шумно выдохнул и опустился ему на спину.
– Сносит! – пожаловался он, крепко ухватившись за пряди гривы.
К плацу, пригнув голову и заложив уши, подошёл Тунгус с сидевшим сверху Кормильцем.
– Сырость какая! – произнёс тот, спрыгивая на землю.
Отпустив подпругу, он пристегнул к Тунгусу корду и повернулся к Зануде. Тунгус, неприязненно покосившись на сугроб с глубокими следами жеребят, отошёл подальше от людей, повернулся спиной и, замерев, уставился вдаль. Губы его слегка шевелились, шепча что-то порывистому ветру.
Жеребята направились к хозяйкам, гипнотизируя взглядами самые оттопыренные карманы. У Пашкиной хозяйки нашлась пара яблок, а Марик исхитрился вытянуть из кармана Зануды старую перчатку, попахивавшую варёной капустой. Зануда рассмеялась, отобрала у него перчатку и повела жеребёнка в конюшню.
Глава 19, в которой Пашка ищет следы, а Марик боится снеговика и заходит в берёзовую рощу
Зима отступала всё дальше, но долгожданная весна с ярко-голубым небом и тёплым солнцем почему-то не торопилась занять её место, словно заболтавшись с кем-то в пути. Вчерашние хрустящие сугробы превратились в мокрую, хлюпающую под ногами кашу, морозы сменились промозглой сыростью. Ночь часто проливалась дождём, а днём высокое небо становилось молочно-белым с ярким пятном скрытого за облаками солнца. Казалось, что природа затихла, затаилась для того, чтобы вскоре взорваться безудержной весенней суетой.
Мокрый Конеед, нахохлившись, сидел на заборе. Обычно лоснившийся мех его топорщился длинными влажными иглами, отчего гроза лошадей напоминал взъерошенную кошку.
У всех, кто на зиму отрастил тёплую шубу, началось время линьки. И у Марика зачесалось всё, что только могло чесаться.
Наверное, уже в сотый раз он продирался через кусты, оставляя на них клочья вылинявшей шерсти. Местные вороны и мелкие пичужки аккуратно, стараясь не пропустить ни волосинки, собирали её, чтобы выстлать свои гнёзда.
Кай с довольным хрюканьем катался по мокрому снегу, извиваясь всем телом. Пашка с несчастным видом смотрел на друзей и всё никак не мог решить, чей пример заразительнее.
Заяц с Эклером с остервенением чесали друг другу холки, а вот Тунгус с Манёвром, невзирая на одолевавший их зуд, стояли, словно изваяния. Марик восхищался их выдержкой!
Жеребёнок изо всех сил налегал боком на ветви кустов, отчего те угрожающе трещали. Поглощённый этим занятием, он не сразу заметил вошедших в леваду Зануду и хозяйку Гепарда.
– Мы сегодня пойдём с тобой гулять! На карьер! – воскликнула Зануда, обнимая Марика за шею.
– На карьер? – Тунгус медленно повернул голову. – Но это же очень далеко! Я недавно возил туда Кормильца.
– Правда? – обрадовался Марик. Он всегда хотел попасть в одно из тех отдалённых мест, куда могли добраться только взрослые лошади. – А какой он, этот карьер?
– Глубокий. Тебе понравится, – Тунгус мягко улыбнулся. – Если только Зануда дойдёт до него пешком. Кормилец-то на мне ехал.
Марику пришла в голову волнующая мысль, что, возможно, если Зануда сильно устанет, она тоже залезет к нему на спину, и уж тут-то он не подведёт…
– А мне, похоже, придётся остаться здесь. Тихоня, видать, отходит после вчерашней прогулки, – недовольно пробухтел Кай. Вчера они с Тихоней ходили в лес. Вернулись оба какие-то заведённые. На вопросы друзей Кай с несвойственной ему краткостью отвечал, что они не сошлись во мнениях по поводу выбора пути и всю дорогу перетягивали друг друга в разные стороны.
Уныло опустив голову, Кай отправился в угол левады. Чтобы хоть как-то развлечься, он исхитрился цапнуть за бок Зайца и ловко увернуться от его ответного броска.
Проголодавшийся Конеед слетел с забора и растворился в воздухе, чтобы неожиданно выскочить прямо из-под ног Кая. Кай отпрянул и развернулся.
Зануда качнула верёвкой, и Марик, виновато оглядываясь на друга, отправился в конюшню вслед за Пашкой и его хозяйкой.
С каким наслаждением жеребёнок подставлял бока и круп под зубья скребницы!
Зануда изо всех сил тёрла его щётками, чихая от облаков разлетавшейся во все стороны шерсти. Пашка стоял позади, вытянув шею вперёд. От наслаждения он сложил губы трубочкой: хозяйка чистила ему холку.
Спустя полчаса Зануда, бессильно опустив руки, простонала:
– Нет, это невозможно вычистить! Может, пойдём уже? Тьфу! Полный рот меха! Драгоценного моего меха! – добавила она, почёсывая Марику холку.
Марик обрадованно глянул на Пашку – они никогда ещё не гуляли вместе. Нет, они, конечно, ходили на ближнее поле или дальний плац, но только для того, чтобы заниматься уроками. А ночное путешествие к Целительнице при всём желании нельзя было назвать прогулкой.
Марик шагал, вдыхая тёплый воздух. Мокрый снег чавкал под ногами, следы от копыт быстро заполнялись водой. Пашка, безостановочно вертя головой, шёл чуть впереди. Зануда, вопреки ожиданиям жеребёнка, свернула не в поля, а на дорогу, ведущую к озеру. Марик с беспокойством посмотрел на неё: уж не собирается ли она купаться в такую погоду?
– Как ты думаешь, – Пашка немного отстал, поджидая Марика, – что Целительница собирается нам подарить?
– Тебе! Подарить тебе! Про нас она ничего не говорила!
– Нет, постой! – воскликнул Пашка. – Она же сказала «приходите все трое!» Значит, и подарки будут для всех!
– Не знаю, – вздохнул Марик. – Нет у меня мыслей по этому поводу. И ещё мне кажется, что, когда думаешь о подарках, то получается, будто ты их выпрашиваешь. Понимаешь?
Пашка фыркнул и покачал головой:
– Нет!

Извилистая дорожка привела их к высоким берегам озера. Зануда отстегнула карабин корды.
– Иди, посмотри, может быть, ты увидишь следы избушки?! Ведь уже весна, а значит, можно… – шепнул Пашка. Марик двумя прыжками вскочил на высокий берег и замер от удивления – в тёмной маслянистой воде озера плавали серые глыбы льда, а по ним деловито сновали взад-вперёд какие-то мелкие, незнакомые ему существа.
Раз или два Марик заметил мелькнувшую между льдинами голову Водяного и открыл было рот, чтобы поздороваться, но Водяной скрывался под водой так же стремительно, как появлялся.
– Ма-а-ари-и-ик!
Жеребёнок увидел, что Зануда и Гепард с хозяйкой идут в голую берёзовую рощицу, окаймлявшую озеро. Он бросился вдогонку, оскальзываясь на подтаявшем снегу. Крупные куски снежной каши летели из-под копыт, неприятно шлёпая по животу.
Весело петляющая тропка вела к молоденькой берёзовой рощице. Воздух наполнял горьковатый аромат набухших почек. Уже распускалась верба, добавляя к чёрно-белым весенним краскам пушистую, тёплую желтизну.
Миновав березняк, они вышли на окраину посёлка. Переливавшиеся всеми лучами солнца громадные сосульки, свисавшие с крыш, превращали его в волшебный прянично-карамельный городок.
Потом дорога круто повернула влево, и Марик увидел широкую расчищенную просеку. По обочинам теснились кусты ежевики и малины, ветки которых цепляли жеребят за хвосты. Марик, радуясь свободе, восторженно носился взад-вперёд галопом, то и дело пропадая за поворотами.
Кое-где на возвышенностях снег уже сошёл, обнажив чёрную влажную землю. На одном из таких островков глубоко отпечатался след огромной куриной лапы. Здесь стояла избушка! А вот и ещё отметина: глубокое, уже почти бесформенное пятно на сером снегу! Но больше, сколько Марик ни всматривался, он следов не нашёл.
Жеребёнок шёл, низко наклонив голову и принюхиваясь. Внезапно его сердце тяжело упало куда-то вниз, а потом забилось с удвоенной силой. Марика обожгло волной страха. На широкой обочине дороги стоял невесть откуда взявшийся здесь снеговик. Над ним чёрным облаком клубился совершенно чужой конеед, роняя на снег давно забытые капли ужаса.
Марик застыл. Зануда, воспользовавшись замешательством жеребёнка, взяла его на корду. Пашку же, наоборот, отпустили, и он, скользнув боязливым взглядом по снеговику, с громким треском нырнул в заросли малины.
– Попробую ещё следы поискать! – донёсся из кустов его голос. Зануда шагнула к снеговику, подтягивая за собой Марика, и тому ничего не оставалось, кроме как следовать за ней. Конеед, не глядя на жеребёнка, вдруг шумно втянул в себя воздух, оторвался от снеговика и стремительно нырнул в глубь леса.
Осторожно ступая подрагивающими ногами, Марик потянулся мордочкой к снеговику. Тот пах снегом и страхом.
Из кустов вывалился Пашка. В растрёпанной гриве застряли листья и веточки, за хвост, превращая его в свалявшуюся мочалку, гроздьями цеплялись репьи. Подбежав к снеговику, он машинально вырвал у него руку-веточку и принялся её жевать.
– Нет следов! Только те два, что ты видел. Как они там появились? Любой след должен иметь начало и конец! Правда, от этой избушки чего угодно можно ожидать, – он вздохнул и оглянулся. – Ой! А у меня хвост пропал! Совсем!
Зануда укоризненно посмотрела на Пашку и приладила снеговику новую руку.
Марик покачал головой:
– Хвост-то тебе хозяйка распутает, это они умеют. Мне вот интересно, почему конеед так быстро улетел?
– Может, его в лесу обед ждёт, – Пашка осёкся. – Хотя нет. Обед-то ему прямо сюда подали… Может, он не голодный был?!
– Какие же эти конееды жуткие! – с отчаянием воскликнул Марик. – Если они тебя пугают – боишься! Если не пугают и улетают – становится ещё страшнее!
– Попробуй не бояться, – глубокомысленно заметил Пашка.
Марик ничего не ответил, но с сомнением покачал головой. Возможно, Пашка и прав. Но что делать, если очень боишься испугаться? Марик задумался так глубоко, что вспомнил о Зануде, лишь когда она натянула верёвку.
Пейзаж изменился. Лес уступил место огромному пустырю, поросшему реденькими худосочными берёзками. Кое-где из грязно-серого снега торчали высокие сухие былинки. Вдруг шедший впереди Пашка резко остановился.
– Просто невероятно! – шумно выдохнул он.
Марик поддёргивал корду, оглядываясь на плетущуюся сзади Зануду. До Пашки оставалось совсем немного, буквально один шаг, и…
Пустырь внезапно пропал, будто из него огромной лапой выдрали кусок. Жеребята стояли на краю обрыва. Склон уходил круто вниз, по нему змеились несколько дорожек, кружили по дну и взбирались на противоположную сторону. Карьер был таким огромным, что в нём могла бы разместиться пара конюшен, да ещё с левадами и плацами. На склонах, цепляясь мощными кривыми корнями за отвесные стены, росли кряжистые сосны. Снег кое-где уже сошёл, обнажив мелкий бурый песок.
– Ты только погляди, Марик! – Пашка пихнул друга в бок и кивнул в сторону небольшой рощицы на дне карьера. Марик, приглядевшись, замер – туда медленно стекались конееды! Огромные и крошечные, с рогами, крыльями, копытами, хвостами! Они шли, летели, скользили и ползли, как заворожённые, не замечая никого и ничего. Ноздри жеребёнка затрепетали, уловив знакомый запах страха.
– Здесь так красиво! – Зануда просияла, подбирая корду покороче. – Давайте спустимся вниз – погуляем по дну!
Марик посмотрел на Пашку широко распахнутыми от ужаса глазами. Его друг покачал головой, явно сомневаясь в здравом уме Зануды. А та, оскальзываясь на мокром снегу, уже начала спускаться вниз по одной из извилистых тропок. Марик поплёлся следом, поджав под себя задние ноги и вытянув вперёд шею для равновесия. Пашка в нерешительности мялся наверху, но хозяйка не оставила ему выбора – пришлось идти за ней.
Марик никогда ещё не видел такого крутого склона. Ноги скользили, прокладывая глубокие бороздки в талом снеге и смешивая его в кашу с влажным тяжёлым песком. По краям тропинки бугрились кочки, поросшие серовато-бурой иссохшей травой. А внизу бесчисленные конееды всё тянулись в рощу.
Страх возрастал с каждым шагом. Один из конеедов скользнул прямо над головой Марика, едва не задев его уши чёрными кожистыми крыльями.
Жеребёнок съёжился – если бы он мог, то сломя голову бросился бы прочь.
Спустившись вниз, Зануда, к глубочайшему облегчению друзей, направилась в противоположную от рощицы сторону. Мимо, буквально в метре от Марика, сосредоточенно сопя, вразвалочку прошёл конеед с жёсткой встопорщенной шерстью. За ним, суетливо озираясь и принюхиваясь, прошмыгнул второй – абсолютно лысый и тощий, а за ними ещё и ещё… Не глядя на жеребят, не замечая ничего вокруг, конееды спешили к своей таинственной цели.
Зануда о чём-то весело разговаривала с хозяйкой Пашки, но Марик не различал слов – они сливались для него в пустой, бестолковый шум, доносившийся сквозь колыхавшиеся повсюду волны страха. Конеед с толстым, лоснящимся брюшком и длинными закрученными в спираль рогами торжественно прошествовал в рощу последним.
– Кажется, закончились, – хрипло прошептал Марик.
Страх начал понемногу отступать.
– Интересно, что там у них за собрание? – но, как Пашка ни вглядывался, он не смог ничего разглядеть за белыми стволами и серой массой ветвей.
– И знать не хочу! – Марик с содроганием поглядел на берёзы.
Они брели по неровному, изрытому дну карьера – хозяйки впереди, а их подопечные сзади, тихо переговариваясь.
Зануда остановилась и подозвала Марика к себе, чтобы отпустить его побегать, но тому не хотелось отходить даже на несколько шагов… Кося глазом на деревья и облизываясь, жеребёнок закружил вокруг Зануды.
– Давай, Марик! – Пашка подбежал к другу поближе. – Посмотри, что там происходит!
Марик с ужасом уставился на него. Ему вовсе не хотелось приближаться к такой прорве конеедов!
– Ну давай же! Это наш единственный шанс узнать, почему их там так много! – соблазнял Гепард. – Разве тебе не интересно, почему им на нас наплевать?!
Марик отчаянно тряхнул головой, развернулся, обдав Пашку снежными брызгами, и помчался к рощице. Ему казалось, что сердце своё он оставил рядом с другом, – в груди была пустота.
Берёзки приветливо качнули плакучими ветвями. Марик судорожно втянул тягучий воздух и обернулся. Зануда с Пашкиной хозяйкой неспешно шли вслед за ним, Пашка, задыхаясь от возбуждения, нетерпеливо подпрыгивал впереди.
Марик крепко зажмурился и шагнул сквозь белоствольную шеренгу, постоял несколько секунд, осторожно приоткрыл глаза. Воздух здесь был серовато-красным, насыщенным влагой и запахом пробуждавшегося леса.
Страх висел над самой землёй, стелился чёрным маревом под копытами. Марик сделал несколько неуверенных шагов вперёд. Среди густо растущих деревьев, взявшись за руки, за лапы и крылья, по снегу кружили конееды. Огромные и крошечные, покрытые перьями, чешуёй, мехом, бородавчатой кожей, с когтями и без, с клыками и без клыков, с хвостами, усами и рогами…
Марик осторожно шагнул вперёд, стараясь не наступить на хрусткие веточки, валявшиеся на снегу. Конееды кружились в хороводе всё быстрее и быстрее, сливаясь в бешено вращавшийся круг. Вдруг они с лёгким звоном разорвали цепь и начали медленно подниматься в воздух гигантской чёрно-серой спиралью, нависая над лесом. Марик смотрел на них, не в силах оторваться.
Конеед, поднявшийся выше всех, вдруг засветился, словно солнечный зайчик, случайно попавший в мутную пелену белого неба. За ним – второй, третий, четвёртый – будто огненная лента, извиваясь, бежала на землю с небес. Несколько мгновений конееды неподвижно мерцали в воздухе, а затем, вспыхнув ослепительным светом, исчезли.
Жеребёнок, зачарованно глядевший в небо, остался один в середине рощи…

– Крас-с-сиво, правда? – у его левого плеча бесшумно возник Конеед. Марик кивнул ему, здороваясь. Отчего-то при виде старого друга он испытал особенную радость. Через мутную сырость облаков пробивалось солнце.
– Почему они исчезли? – спросил жеребёнок.
– Ушли, – с ноткой горечи ответил Конеед и вздохнул.
– Ушли? Куда?!
– Не знаю. Я ведь не пошёл с ними…
Марик удивлённо уставился на него. Ему вдруг вспомнились слова Конееда о том, что он уйдёт, как только наберётся сил. Его так встревожила эта мысль, что он совершенно забыл о клубившемся под ногами страхе, а когда вспомнил, его уже и не было.
– Страх пропал, – прошептал жеребёнок.
– Конечно, пропал, – закивал Конеед. – Это же твой страх, а не конеедов.
– Мой? Я думал, конееды его излучают… я же чувствовал, как… как он исходит от них, стекает на землю чёрными каплями, и… – Марик содрогнулся.
– Я ведь тебе уже объяснял, правда? – слегка раздражённо уточнил Конеед. – Конееды едят страхи, а не напускают их! Ты боишься, и поэтому окутываешь конееда собственным страхом.
– Я боюсь, да, – прошептал Марик, опустив голову. – Боюсь быть трусом.
Он обернулся, почувствовав чей-то взгляд на спине. Зануда стояла у входа в рощицу, покачивая верёвкой – явно надеялась, что жеребёнок сам подойдёт к ней. Марик вздохнул и двинулся к хозяйке. Конеед неспешно поплыл за ним.
***
Пашка бодро вышагивал впереди, оглядываясь по сторонам. Зануда шла рядом с подругой, ругая промокшие ботинки. Марик уныло плёлся в самом конце процессии. Настроение у него было отвратительное, главным образом из-за собственного страха. Конеед свернулся уютным клубком на его спине.
– Скажи… – начал было Марик, но вдруг замялся. Он смущённо пнул ногой чуть слышно зазвеневшую ледышку. – Зачем уходят конееды?
Конеед взлетел в воздух и поплыл рядом с мордочкой жеребёнка. Пашка, вынужденный идти впереди, навострил уши.
– Может быть, им хочется увидеть горы, – мечтательно промурлыкал Конеед. – Там потрясающие облака – они седые и кажутся бесконечно древними. Некоторые наверняка хотели бы погонять солнечных барашков над морскими волнами. Да и… ты должен понимать, что мир не вращается вокруг одного нескладного, робкого, непролинявшего жеребёнка… Тебе кажется, что конееды ушли, а конееды считают, что они возвращаются. Скажу по секрету, что для кого-то совершенно неизвестного их появление окажется полной неожиданностью!
– Куда возвращаются? – воскликнул Пашка, чьи уши, изогнувшись, приняли абсолютно немыслимое положение, чтобы не пропустить ни слова.
– Туда, откуда пришли, – неопределённо ответил Конеед, превращаясь в туманное облачко.
Марик из конеедского объяснения не понял ничего. Стараясь избавиться от слишком сложных мыслей, он тряхнул головой и мелкой рысью побежал за Занудой.
Глава 20, в которой Марик прыгает, Пашка пьёт из ладошек, Кай загадывает желанье, а Зануда бегает под дождём
На мир обрушилась весна! Солнце щедро заливало пахнувшую влагой землю золотым теплом. За несколько дней пробилась травка и потянулась ввысь острыми изумрудными кончиками. Запестрели одуванчики, запорхали бабочки, засновали по земле трудолюбивые муравьи. Галдели птицы, сновали мыши, просыпались деревья, повсюду стоял невообразимый гам.
Марик, подставляя бока под оранжевое, клонившееся за лес солнце, вгрызался в сладкие молодые травинки. Занятие только что закончилось, в мышцах образовалась приятная усталость, а в голове – блаженная пустота. Зануда, тихо напевая себе под нос, сидела на коленях и плела венки из одуванчиков. Кормилец прислонился спиной к ограде плаца. Он забирал у Зануды готовые венки и лениво скармливал их Тунгусу. Тот, прикрыв глаза, с удовольствием жевал сочные трубчатые стебли и сладкие цветки. Кулёк сидел неподалёку и сосредоточенно изучал одуванчик. Едва Зануда отвернулась, он ловко протянул ручонку, схватил цветок и отправил его в рот.
– Ешь, ешь, – одобрительно покивал Марик. – Вкусно!
Кулёк недоверчиво посмотрел на него и подвигал челюстями. Зануда, быстро повернувшись, лакомство у него отняла, но стоило ей отвлечься, как малыш схватил ещё один одуванчик и проглотил, не жуя. Просияв, Кулёк поглядел на жеребёнка, и Марик весело ему подмигнул.
Неожиданно из-за листика подорожника показалась голова Полевика. Он больше не напоминал помятый букетик сухоцветов. В нём появилась упругость травы, яркость и пестрота цветов, зрелость налитого колоса. Хозяин полей вежливо поклонился лошадям, осведомился об их здоровье, пожелал всех благ и снова пропал в траве, поглощённый весенними заботами.
Тунгус вдруг поднял голову и приветственно фыркнул. К плацу приближались Кай с Пашкой, о чём-то весело переговариваясь, пихаясь и хихикая. Хозяйки одёргивали их, впрочем, без особого энтузиазма. Марик, насколько позволила ему длина корды, сделал несколько шагов им навстречу.
– Приве-е-е-ет! – проорал Кай так, будто они не виделись несколько месяцев.
Марик улыбнулся, наблюдая за его сильными, пружинистыми движениями. Зануда протянула последний венок Тунгусу и поднялась, потягиваясь и позёвывая.
– А мы уже отзанима-а-ались, – протянула она сквозь зевки.
– А мне всё так ле-ень сегодня, – в тон ей ответила Тихоня. – Может, просто выпустим их, а они сами побегают?
Марик, Кай и Пашка усиленно закивали. Зануда подхватила на руки Кулька, на ходу вытянула у него изо рта очередной одуванчик и выпустила Марика на плац. Кормилец с Тунгусом зашли следом.
Жеребёнок по привычке бросил взгляд на один из дальних углов – тот самый, где зимовали вьюшки. Их уютный сугроб давным-давно растаял, но трава на его месте была полупрозрачной и чахлой, с одиноко валявшейся на ней крупной, подгнившей стружкой. Конеед клялся, что увёл вьюшек сразу, как растаял снег, в подходящую для них конюшню. Марик надеялся, что они дошли благополучно, Кай – что сгинули по дороге, а Пашка был просто счастлив, что избавился от этих надоед навсегда.
***
– Она где-то рядом! Рядом!! Я чувствую!!! – волновался Кай, с силой и надеждой втягивая в себя воздух.
Марик с Пашкой переглянулись и застонали. С приходом весны Кай только и говорил, что о поиске избушки и Целительницы. Марик с Пашкой относились к этому скептически – оба были уверены, что, когда придёт время, старушка подаст им весточку или знак и что случайные поиски ни к чему не приведут. Кай злился, считая, что друзьям просто лень идти на поиски.
– Лично я чувствую только приближение грозы, – Пашка потянул носом.
– Да, гроза будет, – кивнул Марик. – И, Кай… пожалуйста, хватит уже об этом.
– Нет, не хватит! Ничего не хватит! Она звала нас весной. Значит, мы должны прийти во что бы то ни стало!.. У-у-у-у, кровопийца, – злобно проскрежетал он, отмахиваясь от звеневшего над ухом комара.
– Кай, я не хочу убегать от людей. И не хочу, чтобы хозяева рыскали за нами по болотам. Пойми же ты, наконец! Пока она сама не захочет, нам её не найти!
– Ну, чего вы в углу встали? – Тихоня махнула в сторону жеребят свёрнутой кольцами кордой. – Давайте, побегайте!
Жеребята лениво затрусили по кругу.
– Нет, Пашка, – продолжил Кай на бегу. – Ты не прав! Мы должны…
Он осёкся и резко остановился, уставившись куда-то вдаль. Марик с Пашкой по инерции пробежали вперёд. На границе поля, почти сливаясь с зазеленевшим лесом, стояла знакомая избушка.
Испустив ликующий крик, Кай подпрыгнул на месте и рванул к выходу.
– Стой! – в один голос воскликнули Пашка с Мариком и ринулись за ним.
Добежав до выхода, Кай сжался в пружинку и взмыл над цепочкой, закрывавшей выход с плаца.
– Стой!
Кай даже не обернулся. Краем глаза Марик увидел, как Зануда с Пашкиной хозяйкой бегут к ним наперерез. Мелькнуло изумлённое лицо Кормильца с восторженным Кульком на руках. Тунгус стоял рядом с ними и с усмешкой смотрел то на жеребят, то на границу поля и леса. Через секунду Пашка перемахнул цепочку и помчался за Каем. Оглянувшись, Марик на секунду замешкался. Зануда с пылающим, не предвещавшим ничего доброго лицом неслась к воротам, размахивая свёрнутой кордой. Тихоня с Пашкиной хозяйкой спешили за ней. Марик отвернулся от Зануды и, с силой оттолкнувшись от земли, взмыл в воздух. Уже в полёте он сообразил, что прыгнул слишком рано, попытался извернуться, взбрыкнул и задел цепочку копытами. Та соскочила с крючка и, обвив, будто змея, задние ноги жеребёнка, резко рванула его назад и вниз. Марик рухнул на землю.
В голове гудело. В ушах звенел высокий Занудин визг. Марик осторожно вдохнул, расправляя ушибленные лёгкие. Во рту стоял вкус крови, на зубах скрипела земля, задние ноги саднило. Зуб угрожающе шатался. Марик, отплёвываясь, осторожно поднялся.
Кай с Пашкой летели далеко впереди. Марик поскакал за ними, набирая скорость с каждым темпом. Зануда остановилась, с досадой топнув ногой.
Марик скакал изо всех сил, стараясь не вслушиваться в летевшую ему вслед ругань Зануды. Под ногами разлетелась в пыль мягкая горка муравейника, высунувшийся из кротовины землерой возмущённо погрозил кулачком.
Марик резко остановился перед избушкой, уткнувшись в спины друзей. Солнце почти опустилось за лес, и в его длинных золотисто-красных лучах горели чешуя и когти могучих избушкиных ног. Привычно пахло древностью, тайной, деревом и лесом.
– Не войти, – Кай, тяжело дыша, безнадёжно кивнул на закрытую дверь, находившуюся на уровне глаз жеребят.
– Не войти, – подтвердил Пашка.
Против воли трогая языком шатавшийся зуб, Марик принялся разглядывать длинные рассохшиеся трещины в сероватых брёвнах избы. Порыв ветра подхватил с крыши мелкий лесной сор и запорошил глаза. Марику захотелось прижаться лбом к древней стене. Он с опаской покосился на острые когти, мирно покоившиеся на земле, и шагнул ближе к избушке. Сердце вдруг бешено заколотилось, а по телу пробежала горячая волна: Марик увидел едва различимый след. Человеческий!
– Марик…
– Погоди, Кай! – Марик, прикрыв глаза, потянул ноздрями воздух, стараясь определить, как давно был оставлен этот след.
– Марик, смотри…
– Пашка, пожалуйста, не отвле…
– Да подними ты голову, наконец! – глухо рявкнул Кай.
Марик с досадой вскинул голову и замер.
Рядом с ними стояла девочка с корзинкой в руках. Должно быть, она только что вышла из леса!
Перехватив корзинку в одну руку, малышка поправила на волосах венок. В нём причудливо переплетались тяжёлые головки красного клевера с бубенчиками ландышей, остро пахнущие шишечки пижмы с пушистыми метёлками лисьего хвоста, медуницей и ещё какими-то травами и цветами, названия которых Марик постоянно забывал. Придерживая свободной рукой длинную холщовую юбку, девочка, легко ступая босыми ногами, подошла к жеребятам. Кай испуганно захрапел. Марик видел, как напряглись его мышцы для прыжка.
– Хочешь? – девочка зачерпнула из корзинки горсть земляники и протянула её Каю. Тот осторожно взял несколько ягод, то и дело кося глазом в сторону избы и раздувая ноздри. Девочка улыбнулась и вытерла перепачканную земляничным соком ладошку о траву.
– Не узнал?
Кай беспокойно облизнулся и сделал шаг назад.
– Не узнал! – рассмеялась девочка. – В глаза-то мне загляни, – вдруг проскрежетала она старушечьим голосом.
Детское личико на мгновенье преобразилось – подёрнулись призрачной дымкой глаза, тонкой сеточкой пробежали по коже морщины, собирая её в крупные складки на лбу и щеках.
– Целительница! – воскликнул Кай, подпрыгнув на месте. – Но… Но почему?
– Так весна же! – удивляясь его недогадливости, проговорила девочка. – Мир помолодел, и я вместе с ним!
Марик вдохнул сладкий запах цветочного венка, мешавшийся с ароматом земляники. Он уткнулся ноздрями в её руку и прикрыл глаза. Девочка чуть шевельнула пальцами, и царапины на ногах перестали саднить. Марик с надеждой потрогал языком шатавшийся зуб – он качался всё сильнее.
– Это молочный, – улыбнулась Целительница, – пора бы ему уже и выпасть.
Марик понимающе кивнул.
– Земляника, ландыши, пижма… – растерянно проговорил Пашка. – Ничего не понимаю! Они же все в разное время цветут! Почему все вместе?
– Лесовичок с Полевиком подарили. – Целительница присела на колени и разделила крупную горсть ягод между Мариком и Пашкой.
– А я сразу понял, что ты не обычная девочка! – важно сказал Кай.
– Это почему же? – Целительница поднялась и расправила юбку. Повела рукой, и примятая трава потянулась вверх.
– Люди не ходят босиком, – высокомерно изрёк жеребёнок.
Девочка расхохоталась.
– Ходят, ходят! Редко, правда, – она вдруг нахмурилась, сдвинув брови.
Сизый поползень быстро сбежал вниз по стволу сосны и порхнул ей на ладонь. Целительница рассеянно провела пальчиками по его голове.
Марик обернулся и увидел Зануду с Тихоней, быстро шагавших вдалеке по кромке поля. С востока наступало свинцовое облако, такое низкое, что казалось, будто оно касается вершин деревьев. Вдалеке прогрохотал гром, налетевший ветер принёс с собой влажную свежесть воздуха, которая бывает только перед грозой. Поползень в испуге вспорхнул и нырнул куда-то под сосновые корни.
– Ох, какая гроза идёт! – сказала девочка, оборачиваясь к туче. Она подошла к избе и ласково похлопала рукой по серому бревну. Изба чуть слышно вздохнула и слегка накренилась.
– Нет-нет, не наклоняйся, я сама, сама заберусь!
Она подпрыгнула, подтянулась и ловко вскарабкалась на высокий порог, болтая в воздухе ногами. Встала на цыпочки, потянула за бронзовое кольцо и отворила скрипнувшую дверь. Девочка скрылась внутри, звонко стуча босыми пятками по широким доскам пола. Кай засунул нос в оставшуюся стоять на земле пустую корзинку из-под ягод и перевернул её.
– Кай! – зашипели на него Марик с Пашкой, пытаясь поставить корзинку на место. Но та перекатывалась с боку на бок, не желая возвращаться в правильное положение. Увлечённые работой, жеребята не сразу расслышали шаги возвращавшейся Целительницы. Через распахнутую дверь избы было видно, как девочка шла боком, с трудом переставляя ведро с водой. Вода выплёскивалась, окатывая прозрачными потоками босые ноги с прилипшими к ним стебельками травы. Несмотря на это, пол в избе оставался сухим, а вода в ведре не убывала.
– Ф-фу-у-х, – выдохнула она, остановившись на пороге и тыльной стороной ладони вытирая раскрасневшееся лицо. – Тяжеленное! Иди сюда, Пашка!
Поставив ведро, она села рядом, болтая ногами. Марик испытал лёгкое разочарование от того, что их не пригласят в дом, но тут же устыдился своих мыслей.
– Ты уж прости, – проговорила девочка, поймав его взгляд, – но избушка моя опять ногами захворала. Тяжело ей приседать.

Пашка робко подошёл, глядя на сидящую девочку снизу вверх. Она, вдруг став серьёзной, сосредоточенно посмотрела на него.
– Подарок твой, – сказала она, зачерпывая ладонями воду, и протягивая её Пашке. – Пей!
Пашка, вытянув шею, выпил. Целительница набрала ещё воды и протянула жеребёнку. Затем ещё и ещё. Затем она обняла Пашку за морду, наклонилась к нему близко-близко и что-то прошептала. Пашка дёрнул ухом, на мгновенье прижался к девочке, а потом аккуратно высвободился и отошёл.
В низкой туче сверкнула молния, почти сразу с оглушительным треском прогрохотал гром. Ветер, низко пригибая полевую траву, понёсся вглубь леса. На нос Марику упала крупная, тяжёлая капля.
– Мы ведь последний раз видимся? – вдруг спросил Кай, пристально глядя в глаза девочки.
Целительница спрыгнула на землю и подошла к лошадям. Ветер швырнул ей волосы в лицо, платье затрепетало, захлопало складками подола. Цветы в венке остались неподвижными – лишь купавницы слегка качали золотыми головками в такт её шагов, будто и не было предгрозового ветра.
– Да, Кай, – проговорила она. – Мне пора идти дальше.
Горький комок вдруг возник у Марика в горле, мешая дышать. В носу защипало.
– Ну, говорите! Чего бы вы хотели? – вдруг жёстким властным голосом произнесла девочка.
Марик заметил огонёк, блеснувший в глазах Кая, и с ужасом понял, что тот сейчас сморозит какую-нибудь глупость.
– Любое желание? – уточнил Кай.
– Любое.
У Марика в голове вдруг образовалась звенящая пустота, внутри которой колотилась одна-единственная мысль – «думай-думай-думай». Он даже заскрипел зубами от напряжения, но ни одно, даже самое завалящее желаньице, в голову не приходило!
– Я хочу… – помедлил Кай, а потом, вдруг, просияв, быстро выпалил: – Я хочу, чтобы эта наша встреча не была последней! Это можно?
Марик радостно кивнул. Девочка сощурилась, вглядываясь куда-то поверх жеребячьих голов.
– Да, – медленно произнесла она. – Это можно. А теперь… теперь мне пора.
Марик почувствовал прикосновение детских рук, обнимающих его за шею. Целительница порывисто обняла Кая с Пашкой, подхватила корзинку и проворно забралась на порог избушки.
– Прощайте!
Избушка заскрипела, покачнулась и медленно побрела в лес. Девочка стояла на пороге, покачиваясь в такт избушечьим шагам. Сверкнувшая молния на мгновение выхватила её фигурку из сгущавшегося сумрака, и Целительница подняла руку, помахав жеребятам.
На мир обрушилась гроза. Тугие струи воды рассекали воздух, сбегали по затылку, по гриве, по плечам. Резко и свежо запахло мокрой травой и хвоей. Потоки воды забурлили под ногами, зачавкала, захлюпала грязь. Жеребята стояли неподвижно, словно не замечая дождя, и заворожённо глядели вслед давно скрывшейся из виду избушке. Марик вздрогнул, услышав чьи-то шаги.
– Это не лошади, это… это… – мокрая, забрызганная грязью, растрёпанная Зануда вынырнула из плотной завесы дождя. – Эй! Они тут! – обернувшись в серую мглу, прокричала она.
Через мгновенье появились запыхавшиеся Тихоня с Пашкиной хозяйкой. Жеребята виновато потупились и мялись с ноги на ногу, стараясь принять наиболее жалостливый вид.
– Иди сюда, Марищ-щ-ще, – злобно прошипела Зануда, сверкая глазами и угрожающе покачивая кордой. Марик робко шагнул вперёд, не спуская глаз с собственных копыт. Зануда вытерла мокрое лицо рукой (отчего грязь размазалась ещё сильнее), шмыгнула носом и пристегнула корду к недоуздку. Вспышка молнии осветила поле, и Марик увидел, что Кай с Пашкой тоже подошли к хозяйкам.
– Не пойму, – возмущалась всю дорогу Зануда, не глядя на жеребёнка, – ты добиваешься того, чтобы я не отпускала тебя с верёвки? Хочешь приходить на плац, работать положенное время и возвращаться в конюшню? Хочешь… – взгляд её остановился на задних ногах Марика.
– Ещё и ноги ободрал! – взвыла она.
– Да ладно тебе, – перебила её Пашкина хозяйка. – Они просто разыгрались, им весело было.
– О да, в этом я ничуть не сомневаюсь, – усмехнулась Зануда. – Очень весело! Невероятно весело! Всепоглощающе! Так весело, что о нас можно было и забыть!
Марик с досадой дёрнул ухом. Он посмотрел на Кая и увидел в его глазах странную смесь жалости к людям и собственного бессилья что-либо им объяснить.

***
– И где они были? – Кормилец распахнул двери конюшни, и Марик с наслаждением шагнул в сухое тепло. Зануда безуспешно пыталась отодрать от ног насквозь вымокшие штаны. Кулёк, сидя на руках Кормильца, заулыбался, одобряя Занудин внешний вид.
– На другом конце поля. Недалеко от того места, где тропинка заходит в лес, помнишь?
Кормилец кивнул.
– Стояли все трое, мокрые как мыши, и глазели на деревья, будто первый раз в жизни их видели.
В конюшню вошёл Кай и остановился, ожидая возившуюся с дверным замком Тихоню. Коварно ухмыльнувшись, он шумно отряхнулся, обдав всех фонтаном холодных грязных брызг. Кулёк весело засмеялся и замахал руками, требуя повторения. Кай снисходительно посмотрел на него и хлестнул себя мокрым хвостом по боку. Зануда, на которую попали грязные капли, тихо выругалась. Марик с Кульком захихикали.
Рассказывая подробности поисков Кормильцу, Зануда пристегнула Марика на развязки, отмыла ему ноги и принялась обрабатывать ссадины. Процедура была не из приятных, но Марик стоял смирно, понимая, что сейчас Зануда может прицепиться к малейшей оплошности. За стенами конюшни бушевала гроза, капли дробно барабанили по крыше, по стёклам струились потоки воды.
Едва зайдя в денник, Марик лёг, зарывшись в крупные стружки, – промокшая шерсть склеилась и зудела, нужно было немедленно как следует изваляться в опилках. Несколько раз перевернувшись с бока на бок, жеребёнок свернулся клубком и замер, перебирая в уме события прошедшего дня.
Кай, тоже повалявшись от души, лениво копался в сене, пока Тихоня расчёсывала ему хвост, выбирая из него опилки. В соседнем деннике, отвернувшись к стене, дремала Мышка.
Зануда забежала попрощаться, угостила яблоком, взлохматила чёлку и унеслась вместе с Тихоней, громко топая ногами. Похоже, она больше не злилась.
– Было бы намного проще, если бы люди нас понимали, – вздохнул Кай, глядя в потолок. – Даже не нас, а этот мир. Ну, пусть хотя бы чувствовали… А то получается, что самая распоследняя вьюшка понимает тебя лучше, чем собственная хозяйка. Слышал я, о чём они говорили. «Мол, Ка-а-ай всегда сбега-а-ает, вечно ему неймётся, остальных сманил»… – язвительно передразнил он голос Тихони. – А мы ведь попрощаться ходили, – он шмыгнул носом, не спуская взгляда с потолка.
– Попрощалис-с-сь?
Марик с Каем подпрыгнули от неожиданности. Из чёрных клубов дыма, неведомо откуда возникших в воздухе, сгустился Конеед. Он плавно спикировал и уселся на решётку, разделявшую денники.
– Попрощались, – буркнул Кай, не глядя на Конееда. – Разговаривать с тобой было бы значительно удобнее, если бы ты не появлялся так внезапно!
– И я с ней попрощалс-с-ся, – тихо сказал Конеед, словно не замечая последних слов Кая. – И теперь пришёл проститься.
– Проститься? – Марик недоверчиво сморщил ноздри. – И с кем же это?
Конеед отвёл взгляд, как-то очень по-человечески пожевал губами и прошептал:
– С вами.
Глава 21, в которой Марик грустит, а Кай знакомится с мышиной лихорадкой
– Что-о?! – Кай подпрыгнул на опилках, уставившись на Конееда, как на сумасшедшего.
– Ты не можешь уйти! – с болью в голосе воскликнул Марик. – Ты же наш друг!
– Друг. – Конеед склонил голову. – Но я хочу увидеть горы, Марик! Хочу увидеть ледники на вершинах, серо-красный лишайник на седых валунах, краснеющие листья брусники на склонах, золотые и розовые облака, обнимающие горные хребты на восходе солнца… Не смотри на меня так, Кай! Я хочу вдохнуть холодный воздух, хочу раствориться в облаке, пронизанном тысячей солнечных лучей! Ты же видел, как уходили конееды? Я хочу быть с ними! Я… я не могу остаться!
– Но всё это не может быть важнее дружбы!
– Увидеть горы – моя мечта, Кай! Мечта не важнее дружбы. Но тебе нужен друг без мечты?
Кай застонал, закрыв глаза.
– Я буду очень скучать, – тихо сказал Марик.
– Я тоже.
– Уходи, – не глядя на Конееда, буркнул Кай. – Уходи, пока я не передумал! К этой своей мечте в облаках. Но лучше бы ты с Целительницей пошёл!
– Моя помощь ей сейчас не нужна. Она… она тоже считает, что я должен идти с остальными, должен увидеть горы.
Конеед замолчал надолго, а потом торопливо сказал:
– До встречи! И… спасибо вам!
И, прежде чем жеребята успели хоть что-нибудь сказать в ответ, Конеед с силой оттолкнулся лапами от железной решётки, взмыл вверх и растаял в воздухе за секунду до столкновения с белёным потолком.

Марик стиснул зубы и молча лёг на кучу сена. Ему казалось, будто внутри него образовалась огромная дыра, а из груди выдрали что-то, ставшее частью его самого. Он до боли стиснул зубы, не замечая горячих слёз, скатывавшихся по лицу и падавших на опилки. В соседнем деннике, отвернувшись к стене и содрогаясь всем телом, беззвучно всхлипывал Кай.
***
Марик проснулся, едва начало светать. Пошатываясь, он нехотя встал. Мышка мерно посапывала, из денника Кая не доносилось ни звука. Где-то вдалеке прокричал петух.
Марик затряс головой, пытаясь стряхнуть с себя остатки вязкого тяжёлого сна. Тихо, стараясь никого не разбудить, он принялся закапывать остатки вчерашнего сена. О тех несчастных, которые, не доев ужин, забывали спрятать остатки еды, конюх сообщал их хозяевам. Они в тот же день прибегали в конюшню с Ветеринаром, и страдающая отсутствием аппетита (или просто не желавшая много есть на ночь) лошадь подвергалась долгому и зачастую унизительному осмотру.
Ветеринара Марик совершенно не желал, поэтому тщательно присыпал овёс и сено опилками в надежде, что мыши доберутся до них раньше конюха. К тому же скучная и монотонная работа отвлекала его. Он провозился до самого завтрака.
Кай встал, едва заслышав шаги конюха. Он что-то невнятно буркнул на унылое «доброе утро» Марика, бесцеремонно топчась на нетронутом ужине.
В конюшне стоял весёлый утренний гомон: кто-то бил копытом, громко требуя завтрак, кто-то тихонько гугукал, бросая алчные взгляды на вёдра с овсом, кто-то играл с дверной щеколдой.
Марик мусолил овёс во рту, словно забыв, что с ним нужно делать. В конце концов он выплюнул зёрна и небрежно засыпал их опилками. Кай с отвращением взглянул на завтрак и ударом копыта перевернул кормушку.
Так и не перемолвившись ни словечком, жеребята побрели за конюхом в леваду. Марик по привычке вздрагивал, ожидая, что Конеед вот-вот выпрыгнет из-под земли или возникнет перед ним из воздуха. Ноги сами принесли друзей под иву, где их уже ждал весёлый, полный бодрости Пашка.
– Конеед вчера ушёл, – выдохнул Марик, неотрывно глядя на ивовый ствол. Ему казалось, что, если сказать это быстро, будет не так тяжело. – Ушёл за теми, другими конеедами из карьера. Сказал, что это его мечта – увидеть горы.
Пашка отвернулся и замолчал.
***
Несколько дней прошли в тоске и унынии. Жеребята слонялись по леваде, вяло ковыряли сено, изредка пощипывали траву, уцелевшую за забором. Днём в неподвижном горячем воздухе громко жужжали пчёлы, а вечерняя прохлада наполнялась комариным звоном, доводившим Кая до исступления.
Жеребята лежали в тени ивы, споря о том, куда направилась Целительница, добрался ли Конеед до гор и вернётся ли он когда-нибудь обратно.
– Пашка! – неожиданно воскликнул Кай, резко переменив разговор, и Марику показалось, что в чёрных глазах друга вспыхнул знакомый огонёк. – А что за подарок-то тебе Целительница подарила, когда ты воду из ладошек пил?
Пашка, слегка повернув голову, внимательно посмотрел на Кая, а потом произнёс:
– Она подарила мне способность видеть правду. Самую суть, душу вещей или живых существ.
– Да ну?! – в один голос воскликнули Марик с Каем. – И что ты теперь видишь?
– Кажется, я вижу одного наглого вороного бездельника, а рядом с ним – тихого гнедого паиньку, – прикрыв глаз, замогильным голосом вынес вердикт Пашка.
Все рассмеялись впервые за несколько дней.
– На самом деле вы такие, какие вы есть. И в этом ваша суть.
– А люди? – Марик бросил взгляд на конюха, прошествовавшего мимо левады с тачкой опилок.
– Люди все разные, – сказал Пашка. – Моя хозяйка, например, – непоседа. Она…
– А Тихоня какая? – перебил его Кай.
– Не скажу. Это твой человек, тебе её и понимать.
– Да я и так её понимаю! Ещё бы она научилась понимать меня, – Кай вскочил, с силой ударив ногой по земле.
Земля под копытом обвалилась, открыв старое мышиное гнездо – небольшую норку, устланную соломой и клочьями пуха.
– Ух ты! – воскликнул Кай. – Если это заброшенная нора, то где-то должна быть и кладовая! Он внимательно принюхался и осторожно принялся копать рядом.
– Кай, это всё-таки чужая нора, – неуверенно заметил Марик, поднимаясь на ноги и отряхиваясь от пыли.
– Она заброшенная! И, значит, ничья. А раз ничья, значит, моя, потому что я первый её нашёл! – Кай шумно принюхался и принялся копать с другой стороны. – Вот! Я же говорил!
Все трое склонились над небольшой ямкой, в которой оказалось несколько горстей слежавшегося овса. Овёс местами почернел и покрылся зеленоватыми пятнами. Кай издал ликующий вопль.
– Мне кажется, не стоит это есть, – сказал Пашка, с отвращением тронув кладку копытом. – Я слышал о таких запасах от Хранителей. Можно подцепить мышиную лихорадку!
– Ерунда! Я тысячу раз ел, и ничего! – Кай принялся уничтожать мышиный запас. – Горчит вот только немного.
– Кай, плюнь! – Марик ударил копытом по мышиной норе, и овёс фонтаном разлетелся в разные стороны.
– Ни за что! – невнятно пробухтел Кай, поспешно подбирая рассыпавшиеся зёрна. – Я нашёл этот клад, я его и съем! Я всегда ел! И всегда буду!
Марик с Пашкой сокрушённо переглянулись. Спорить с Каем было бесполезно.
***
Болезнь, как это часто бывает, пришла под утро. Кай метался на опилках и тихонько стонал. Марик, прижавшись лбом к железным прутьям, смотрел на друга. В соседнем деннике ругалась от бессилия Мышка. Время тянулось, будто капля смолы. Марик беспрестанно поглядывал в окно, надеясь увидеть рассвет, но за стеклом был зыбкий серый сумрак. Кай зарылся лицом в опилки, глубоко вздохнул и затих.
– Почему ты вчера не сказал, что Кай мышиного овса объелся? – прошипела Мышка, обращаясь к Марику. – Ведь виделись перед ужином! Или думал, что обойдётся?
Марик ничего не ответил, только ещё ниже опустил голову.
– Давай! Надо разбудить конюха! – Мышка изо всех сил пихнула железную дверь денника, и она громко лязгнула.
Марик, быстро сообразив, что от него требуется, повернулся спиной к двери и ударил по ней копытами.
– Эй! – из глубин конюшни раздался голос Тунгуса. – Что вы там колотите? До завтрака ещё далеко!
– Каю плохо! – прокричала в ответ Мышка.
Вслед за этими словами из конюшни раздались звуки ударов и жуткий грохот.
– Нет-нет-нет! – как можно громче закричала Мышка. – Стучим только мы, иначе конюх и не заглянет в наше крыло, пытаясь вас утихомирить! Слышите?! Стучим только мы!
Удары и лязг стихли. У Марика звенело в ушах. Мотнув головой, он вновь ударил по двери, одновременно с Мышкой.
Вдалеке послышались торопливые шаги конюха, спускавшегося в конюшню.
– Скоро придёт уже, – прошептал Марик. Никогда в жизни он так сильно не ждал конюха, никогда в жизни так не ждал Ветеринара.
Прошло несколько невероятно долгих секунд, прежде чем конюх добежал до их денников. Окинув быстрым взглядом стоявших Марика и Мышку, он распахнул дверь Кая и застыл на пороге. Кай лежал, зарывшись в опилки, шея и бока его были тёмными от пота. Он часто и судорожно дышал. Несколько секунд конюх ошарашенно смотрел на него. Затем, порывшись в кармане, достал телефон, поднёс его к уху и что-то возбуждённо заговорил.
– С помощью этой штуки люди призывают в конюшню хозяев и ветеринаров, – тихо пояснила Мышка. – Не знаю, как это работает, но, помяни мое слово, сейчас сюда сбежится толпа народу. И все с лекарствами. Обязательно съешь свой завтрак, иначе и тебя больным посчитают. Не бойся, Каю быстро помогут.
– Ну что так долго-то?! – она возмущённо поглядела на конюха и выразительно толкнула дверь, прося выпустить её на прогулку.
Тот машинально открыл засов.
– Побегу в поле, найду Хранителей. Они наверняка подскажут что-нибудь. – Мышка дробной рысью потрусила по коридору. Марик благоговейно смотрел ей вслед: он никак не мог привыкнуть к тому, что Мышка гуляет, где хочет и когда хочет.
***
– Что с ним?
– Лихорадит?
– Где он овёс-то этот нашёл?!
– Спит? Не спит?
– Вот дуралеи, не углядели!
– Травы нужны особые, меня лихорадило, я знаю…
Едва Марик зашёл в леваду, его завалили вопросами. Он отвечал, торопясь, волнуясь, глотая слова, а иногда и целые предложения. Манёвр с Тунгусом слушали молча и внимательно, Заяц же непрерывно перебивал, уточняя каждое слово. Пашка стоял чуть в стороне, внимательно глядя на друга. Наконец, уставший от расспросов и немного помятый, Марик выбрался из круга обступивших его лошадей. Многозначительно посмотрев на Пашку, он направился под ивы. Погода была хмурой, пасмурной. То и дело накрапывал мелкий колючий дождик, ветер беспорядочно раскидывал кучки сена по леваде.
– Мы все очень перепугались, – сказал Пашка, когда они, наконец, остались наедине. – Мышка заскочила на минуту, но ничего толком не объяснила.
Марик кивнул. В желудке у него, то и дело норовя выползти наружу, ворочался холодный липкий страх.
– Тунгус рассказал, что уже болел мышиной лихорадкой. Что эта болезнь очень неприятная, но не опасная, – продолжал Пашка.
Марик снова кивнул, чувствуя, что страх немного притупляется. Жеребята обсуждали случившееся до тех пор, пока конюх не развёл их по денникам на обед.
Марик, торопясь и почти забыв о приличиях, чуть не залетел в конюшню, чтобы побыстрее увидеть друга. Кай стоял, чуть пошатываясь. Тихоня что-то шептала ему на ухо. Рядом стояла Ветеринар – Марик безошибочно узнал её по резкому запаху лекарств, внушавшим ужас предметам, распиханным по карманам, и по той особой грации и уверенности, с которыми она осматривала Кая. Мышки ещё не было.
– Это же Марик? С ним всё в порядке? – Ветеринар вдруг повернулась к нему, не отрывая рук от Кая.
Тихоня кивнула.
– Надо будет и его осмотреть… Они стоят рядом.
Марик давился обедом, стараясь чавкать как можно радостнее, от всей души надеясь, что про него забудут.
В окна забарабанил дождь, сначала робко, а потом всё сильнее и сильнее. Через несколько минут упругие струи ожесточённо захлестали в стекло, а напротив денников, у открытых настежь дверей, образовалась солидная лужа. Вжав голову в плечи, по мокрому песку плаца неуклюже бежал конюх. Он долго возился с замком, шипя, как недовольный кот, когда потоки воды попадали ему за шиворот.
– Лептоспироз. Почти наверняка. Но нужно дождаться результатов анализов.
Марик навострил уши. Тихоня с Ветеринаром вышли в коридор и направились в глубь конюшни.
– Список необходимых лекарств и процедур я вам сейчас напишу. Нужно ограничить концентраты, свести к минимуму все контакты с другими лошадьми. Гулять пока отдельно, поить из индивидуального ведра, всё тщательно продезинфицировать… – Голос Ветеринара, удаляясь, затихал.
– Забыли! – Марик осторожно выглянул: в коридоре было пусто.
– Кай, – прошептал Марик, прижимаясь носом к решётке.
– Кай, как ты?
– Плохо, – тихо простонал Кай. Его слегка потряхивало, глаза были мутные, с неестественно жёлтыми белками. – Му… мутит. И болит везде. Ай-ай!
Кай вздрогнул и попытался отпрыгнуть от кучи сена, но пошатнулся и едва не упал. На мгновенье Марику показалось, что перед Каем вынырнул Конеед, и сердце его бешено заколотилось.
Куча сена, лежавшая рядом с Каем, зашевелилась, запахло полем и мёдом, и перед жеребёнком появился Полевик.
Кай уставился на него, пытаясь разглядеть получше, но перед глазами всё плыло.
– Ешь, ешь скорее, – проговорил Полевик, протягивая Каю тонкий серебристо-серый стебелёк с узорными перистыми листьями. – Доброго тебе здоровья, Марик.
Марик в ответ радостно кивнул. В его голове всплыли рассказы Хранителей о редкой, обладающей невероятной целебной силой серебристой траве, правильное название которой он теперь мучительно пытался вспомнить.
Кай сжевал лекарство и принялся за какие-то чёрные, сморщенные ягоды, которые Полевик заботливо положил прямо перед его носом.
– Вот так, вот так, хорошо, – тихонько приговаривал тот. – А теперь ложись, ложись. Поспи, поспать тебе надо!
Кай послушно лёг и тут же засопел.
– Через пару дней будет как огурец, – улыбаясь, сказал Полевик, исчезая из денника Кая и появляясь на сене у Марика. – Вовремя я травушку нашёл. На дне оврага!
– Так его больше нет? – ахнул Марик. – То есть, не оврага нет, а того… чёрного в нём?
– Нету, нету, – Полевик осторожно присел на сено, с нежностью поглаживая сухие стебельки.
– Спасибо! И за Кая спасибо! Не знаю, что бы мы без тебя делали! – с чувством сказал Марик.
– Вы нашли меня зимой! Согрели! Отнесли к Целительнице! Я ничего не забыл, Марик! – Полевик внимательно взглянул на него своими зелёными с золотистыми искорками глазами.
– А… а если бы не спасли? Или не нашли? Или если бы заболела другая, незнакомая тебе лошадь? Ты помог бы? Принёс бы эту травинку и сухие ягоды?
Полевик широко раскрыл глаза и удивлённо посмотрел на жеребёнка.
– Конечно! А разве можно поступить иначе?
Год третий
Глава 22, в которой Марик остаётся один…
– А где мой завтрак?! – возмущённо прокричал Марик вслед конюху, который, высыпав меру овса Мышке, развернулся и пошёл обратно. – Эге-гей! А как же я?! Ты что, за больного меня принял?!
– А ты себя хорошо чувствуешь? – поинтересовался Кай, поднимая голову от сена.
– Я?! Отвратительно! Меня лишили завтрака! – Марик пнул ногой кучку опилок, скопившихся в углу денника, и тут же взвыл, попав копытом по каменной стене.
– Я уже неделю овса не ем, и ничего, – попытался утешить его Кай.
– Но ты-то болеешь! Тебе его и нельзя! – сердито буркнул Марик и принялся за сено. – Если меня ещё и гулять не поведут, значит, точно в больные записали.
Мышка подняла голову от кормушки и подозрительно поглядела на Марика. Затем, не сказав ни слова, кивнула и вернулась к еде.
По подсчётам Марика, Кай болел уже четыре, а затем ещё четыре дня. В общем-то, он и не болел уже, а уверенно шёл на поправку после уколов и порошков Ветеринара да травинок Полевика. Однако овса ему всё ещё не давали и в общую леваду не выпускали.
Кай изнывал от скуки в небольшом загончике за конюшней, из которого даже не было видно других лошадей. Жеребёнок пробовал прыгать через ограду, открывать замок и рыть подкоп, но сбежать всё не удавалось.
Тогда он, пыхтя от напряжения, принялся гнуть железные трубы забора. По чуть-чуть, по несколько сантиметров за день, но трубы уступали. Кай считал, что до падения забора оставалось недолго. «И тогда, – говорил он, – в загончике невозможно будет гулять, и меня отправят к вам. А не отправят, так я сам в нашу леваду запрыгну!» Марик в ответ шикал и беспокойно косился на Мышку.
Без Кая гулять было тоскливо и скучно. Тунгус с Манёвром, бывало, целыми днями не открывали глаз, и только по шевелению отгонявших мошкару хвостов было видно, что они не спят. Никто не падал в пруд, не проносился с гиканьем напролом сквозь ивовые кусты, не предлагал по десять раз за обед поменяться охапками сена. Марика тяготила эта вынужденная размеренность, но ни он, ни Пашка, как ни старались, без Кая не могли внести в неё должного хаоса.
– Марик, к тебе пришли, – сказал Пашка, прищурившись на приближавшуюся к леваде Зануду. Та была погружена в свои мысли – Марик понял это, наблюдая, как она пытается пройти сквозь закрытую калитку.
Жеребёнок неуверенно мялся на месте. Он не мог решить – то ли подойти и угоститься яблоком, то ли подразнить Зануду, не даваясь ей в руки. Пока Марик выбирал, чего же он хочет сильнее, хозяйка быстро подошла и надела на него недоуздок. Яблок у неё с собой не было.
Пашка хихикнул, мотнул головой и присоединился к Зайцу с Эклером, горячо обсуждавшим крепость забора в загончике Кая. Заяц был уверен в победе неугомонного жеребёнка, а Эклер болел за забор. По его мнению, так всем было бы гораздо спокойней.
Зануда нервничала. Она никак не могла закрыть калитку левады, снова и снова поднимала с земли падавший карабин замка. Наконец, она повела Марика в конюшню. Жеребёнок, пытаясь привести Зануду в чувство, слегка наступил ей на ногу, но она этого даже не заметила – неслыханное дело!
– Я знаю, ты расстроишься, – сбивчиво зашептала она, не глядя на Марика. – Но у меня нет другого выхода. Слишком далеко эта конюшня, мы не можем приезжать каждый день…
Марик слушал её вполуха, не понимая и половины сказанного. Он размышлял, стоит ли сказать об умопомрачении Зануды Мышке, и смогут ли Зануде помочь травки Полевика.
– Я в детстве тоже очень часто переезжала, – продолжала Зануда, дрожащими руками пристёгивая его на развязки в конюшне. – К этому привыкаешь. Появляются новые друзья, забываются старые…
Она возила по его спине щётками, уставившись стеклянным взглядом в окно. Марик поискал глазами других лошадей, но никого не было – все гуляли.
– Готово, – на пороге конюшни появился Кормилец. – Я всё загрузил.
Зануда взглянула на него, как будто собираясь разрыдаться.
– Ну же, не надо! – ободрил он её. – Успокойся! Ничего страшного не происходит.
– Мы же никогда… одного… в смысле, он же без…
– Не переживай! Всё когда-то происходит в первый раз, – ласково сказал Кормилец. – Пойду попрощаюсь с Тунгусом. А вы выходите!
Он скрылся в дверях. Зануда вздохнула, тряхнула головой и, отстегнув развязки, быстрым шагом вывела Марика на улицу.
Широко распахнув пасть, во дворе стоял коневоз. Марик окинул его равнодушным взглядом и хотел было уже потянуть Зануду к леваде, в которой гулял Кай, как вдруг его пронзило осознание!
– Нет! – крикнул он, замотав головой и натянув верёвку. – Нет! Я никуда не поеду! Не поеду один!
Марик отскочил от коневоза, едва не вырвав чомбур из рук Зануды. Та обернулась к нему. Её била дрожь.
– Марик, – сдавленным голосом сказала Зануда, и жеребёнок увидел блеснувшие в её глазах слезы. – Марик, пожалуйста… Марик, прошу тебя, поверь мне. Всё будет хорошо! Всё, правда, будет хорошо, обещаю! Поверь мне!
И он поверил. Зажмурившись и сжавшись, будто в ожидании удара, жеребёнок зашёл в коневоз. Громыхая, захлопнулась дверь, отрезав его от знакомого мира.
Марик погрузился в мягкий полумрак. Сквозь пыльное окошко над головой еле сочился жидкий свет. Жеребёнок обернулся и громко заржал, но голос его, вместо того, чтобы унестись на волю, заметался эхом по коневозу. Ему показалось, что где-то вдали едва слышно закричал Кай.
Кай! Перед глазами Марика появилось лицо друга. Затем Пашки, Тунгуса, Эклера, Манёвра, Зайца, Мышки… «Теперь я один, – понял он. – Опять один»! В памяти возник глухой деревянный денник, стены до потолка, дырка в полу, вечерние разговоры с крысой. И всё же не совсем один – ведь есть ещё Зануда…
Коневоз, слегка покачиваясь, мчался куда-то в неизвестность. За окошком пестрели крыши домов и кроны деревьев. Постепенно дома уступили изумрудно-зелёной реке леса, которая текла, извиваясь и убаюкивая жеребёнка. Незаметно для себя Марик уснул.
***
Когда он открыл глаза, зелёная река за окном распалась, рассыпалась на сотни стволов, веток, веточек и листьев. Марик не сразу понял, что коневоз остановился.
Громыхнула дверь, и у жеребёнка заслезились глаза от хлынувшего внутрь яркого света. Он заморгал и шумно вдохнул воздух. Пахло хвоей, ландышами, сосновыми шишками и еловой смолой.
В коневоз пробралась Зануда. Она отвязала Марика, развернула и аккуратно вывела на улицу.
Жеребёнка окружал лес, похожий на тот, который он знал с детства, но гораздо более древний, величественный, спокойный. Огромные ели упирались своими макушками в облака. На поросших лишайником стволах блестела янтарными каплями липкая смола. Землю устилал ковёр из шелковистой травы, тут и там виднелись кустики черники и земляники, а под елями водили хороводы полянки ландышей. Ни кустов орешника, ни берёзок с рябинами, ни обычного в лесу бурелома не было. Марик слегка поёжился, чувствуя себя ничтожно маленьким по сравнению с исполинскими деревьями, среди которых, пусть и незаметная, кипела жизнь. Пичужки, мыши, землерои, белки и прочие мелкие любопытные лесные обитатели отвлеклись на секунду от своих дел, чтобы оглядеть незнакомца.
– Пойдём, – сказала Зануда, чуть натягивая чомбур.
Марик развернулся и увидел конюшню. На стене её, вздымая клубы пыли, мчался табун лошадей. Жеребёнок вздрогнул, собираясь заржать, но сообразил, что лошади нарисованы. Подозрительно косясь на них, он последовал за Занудой мимо плаца, врезавшегося в лес белёным забором. Зануда подвела его к распахнутым дверям конюшни. Марик застыл на входе, напряжённо разглядывая свой новый дом.
В конюшне царили полумрак и прохлада. С обеих сторон от прохода тянулись ряды денников с перегородками из красного кирпича и высоких решёток. Попахивало кошками. Где-то заквохтала курица, в ответ залилась лаем собака.
– Вы только посмотрите, кто это к нам приехал! – вдруг донёсся откуда-то из недр конюшни развязный, смутно знакомый голос. – Заходи, заходи, Марик, чего мнёшься на пороге?!
Марик оглянулся на Зануду, облизнул внезапно пересохшие губы и, гадая, кто же его позвал, зашёл в конюшню. Стук его копыт о каменный пол отдавался гулким эхом. Чувствуя на себе заинтересованные взгляды незнакомых лошадей, Марик опустил глаза вниз. От смущения он путался в ногах и спотыкался. Зануда привела его к самому последнему деннику в правом ряду и распахнула дверь. Марик поднял голову, вздрогнул и дёрнулся – в деннике, важно развалившись на опилках, возлежала огромная пухлая вьюшка. Она вальяжно повела рукой и пропыхтела:
– Ну… заходи!
Марик уставился на неё, от всей души желая, чтобы вьюшка исчезла. Но та, конечно же, и не подумала исчезать. С аппетитом похрустывая стружками, она смотрела на жеребёнка круглыми немигающими глазами.
– Да проходи же, Марик, – подтолкнула его Зануда. Вьюшки она явно не замечала.
Хозяйку пришлось послушаться… «Вот уж Зануда подгадала, – подумалось Марику. – Это же надо было? Выбрать конюшню, кишащую вьюшками! Да не просто вьюшками, а теми, от которых мы насилу избавились!»
– Улицей пахнет! Воздухом! – громко пожаловалась вьюшка, брезгливо отодвигаясь от копыт Марика. Она протопала по опилкам к сену, где тут же принялась свивать себе гнездо.
«Из моего ужина!» – негодуя, возмутился про себя жеребёнок.
Чтобы не смотреть на вьюшку, Марик решил отвлечься и попытаться разглядеть остальных лошадей. Крупный светло-серый жеребец прянул в его сторону ушами, а очень высокий и худой рыжий конь дремал, отвернувшись к стене. Дальше маячили лишь смутные силуэты.
На решётку денника неожиданно вспрыгнула пятнистая кошка, повозилась и неподвижно замерла, уставившись на Марика горящими зелёными глазами. Жеребёнку стало не по себе, и он уткнулся в сено.
Как он и ожидал, вьюшка, не постеснявшись, свила себе гнездо из самых вкусных, самых душистых стебельков. Теперь она раскатисто храпела, развалившись на спине. Решив не будить лихо, Марик аккуратно принялся за еду, краем уха ловя долетавший до него Занудин голос – та инструктировала конюхов. Подошёл Кормилец, заглянул к жеребёнку и принялся прилаживать к двери именную табличку.
Кай! Тоска навалилась, воткнув в сердце тупую иглу. Марик стоял, бесцельно пережёвывая клочок сена, пока тот не превратился в мочалку. С отвращением выплюнув его, жеребёнок принялся нервно бродить по деннику. Вьюшка тревожно заворочалась во сне.
Марика терзала мысль о друге, оставшемся так далеко, он боялся, что станет изгоем в здешнем табуне, что ему до конца своих дней придётся просидеть в деннике с вьюшкой, что Зануда с Кормильцем привезли его сюда, чтобы избавиться…
Марик застонал, осознав, что ни одну мысль не может додумать до конца: едва он начинал, как тут же сбивался на другие, путаные, будто плети мышиного горошка в поле.
В конце концов он провалился в тревожный сон. В нём вьюшки волокли его к бездонной пропасти, а Кай с Занудой издевательски смеялись… Сквозь сон Марик слышал, как в конюшню заводили лошадей, но не находил в себе сил подняться и поздороваться.
Глава 23, в которой Марик отказывается заходить в воду, мчится со всех ног и ищет дорогу
Марик проснулся, едва рассвело. Он уставился в мутное окошко под потолком, наблюдая, как в солнечном луче плавают пылинки. Ему казалось, будто между вчерашним и сегодняшним утром прошла вечность. А может, он просто повзрослел?
Тело ныло, и Марик вяло подумал, что по нему всю ночь скакали вьюшки. Он поднялся, помотал головой и огляделся. Конюшня была полупуста. Марик хотел выглянуть в проход и тут же едва не упал, споткнувшись о вьюшку. Та вскочила на ноги и, размахивая руками, истошно завопила:
– Убивцы! Разбойники! По живым вьюшкам ногами ходить удумали!
Разумеется, она перебудила всю конюшню! Марик уткнулся в сено, сгорая от стыда и от всей души надеясь, что лошади не поймут, по чьей вине им пришлось проснуться так рано.
Услышав крики соседки, завозились в своих гнёздах и другие вьюшки, призывая самые страшные кары на голову её обидчика! Конюшня утонула в хоре тонких визгливых голосков. Впрочем, лошади на крики не реагировали: видимо, утреннее наступание на вьюшку было здесь делом обыденным.
Вскоре всё стихло. Марик с опаской взглянул под ноги, желая пройти к поилке. В деннике оказалось уже две вьюшки.
– Да-да! Чего уставился? – возмущённо пропищала новая. – Я куму свою от твоих копытищ охраняю! Ишь, громадные какие отрастил! Ты по стеночке, по стеночке ходи, видишь, мы тут в серединке завтракаем!
Вьюшки оглушительно захрустели опилками, неодобрительно поглядывая на жеребёнка.
Марик вздохнул и остался на месте. Ему было очень не по себе.
Вскоре по конюшне разнёсся гомон. Лошади переговаривались через решётки денников, изредка кидая на Марика заинтересованные взгляды.
Улыбчивый круглолицый конюх, подкатив свою тачку поближе, поставил перед жеребёнком тазик с овсом. Вьюшки дёрнулись было к нему – овса они не ели, но кидаться им очень любили. Марик опередил их и смёл завтрак за считанные секунды. Вьюшки надулись и принялись швырять в Марика клочками сена.
Вскоре конюх вернулся, ловко надел на жеребёнка недоуздок и вывел в проход. Марик обрадовался: наконец-то прогулка, и он хотя бы на время избавится от надоедливых соседок. Но вьюшки метнулись ему под ноги с такой скоростью, что Марик едва успел увернуться. Они засуетились, завертелись перед ним, не давая жеребёнку сделать ни шага вперёд.
От порога до опушки
Под ногами вьются вьюшки!
В колтуны хвосты сбивают,
Из конюшни не пускают!
Марик, вспомнив, что вьюшек надо затаптывать, захрапел и застучал копытами, стараясь попасть хотя бы по одной из них. Вьюшки закружились ещё быстрее, ускользая от ударов в последнюю секунду. Однако у выхода из конюшни они приуныли и сдались.
Конюх вывел Марика прямо в купавшийся в росе лес. Между поросших ярко-зелёным мхом стволов деревьев поднимался лёгкий дымчатый туман. На листьях черники и земляники под ногами искрились радужные капли. Пахло хвоей, смолой, землёй и чем-то ещё – тонким, неуловимым, пряным.
Вскоре показались стоявшие на широкой просеке левады, огороженные тонкой белой лентой. В одной из них жевали сено две рыжие лошади – разглядеть их мешало бившее в глаза солнце. Конюх выпустил жеребёнка в соседнюю леваду, кинул охапку сена и ушёл. Невысокий, круглый, как бочонок, рыжий конёк подошёл к ленте-ограждению и окинул Марика критическим взглядом.
– Новенький? Вчера приехал? – бочонок кивнул в сторону конюшни.
– Да, – жеребёнок старался, чтобы голос звучал спокойно. – Меня Марик зовут.
– Маэстро, – напыщенно представился бочонок и ещё больше надулся от важности.
Несмотря на свой невысокий рост, он выглядел куда крупнее Марика из-за удивительной способности смотреть на всех сверху вниз. Его соседка, оторвавшись от сена, неодобрительно посмотрела на Марика и заложила уши. Тот непроизвольно сделал шаг назад. Маэстро вновь смерил жеребёнка высокомерным взглядом, церемонно мотнул головой и важно поплыл к подруге.
Марик, взмахнув хвостом, побрёл по леваде, всматриваясь в чьи-то следы на песке и пощипывая выглядывавшую кое-где редкую травку. Он с радостью познакомился бы с соседями поближе, но подойти первым не решался, а те более не проявляли интереса к жеребёнку.
Он снова затосковал по Каю с Пашкой. «Чем они сейчас заняты? Наверное, ломают голову над тем, где я и почему меня увезли, – подумал Марик, горько усмехнувшись. – Пашка, как всегда, радуется за меня, а Кай бубнит, что хотел бы оказаться на моем месте…»
Из раздумий его вывел звук приближавшихся шагов, и Марик увидел высокую, костистую рыжую лошадь. Морду и гриву её посеребрила седина, но большие карие глаза смотрели пронзительно и ясно. Жеребёнок заметил, что ей с трудом даётся каждый шаг – тонкие трепетные ноздри широко раздувались, будто она не шла, а скакала резвым галопом.
Конюх проворно отворил калитку и выпустил кобылу к Марику. Та сделала несколько шагов и остановилась, успокаивая дыхание. Марик облизнулся, опустил голову. Простояв так несколько секунд, они, не сказав друг другу ни слова, разошлись по разным углам левады. Марик понятия не имел, что бы он мог сказать такой взрослой, уже седой и, наверное, очень мудрой лошади, а ей, наверное, не хотелось разговаривать с жеребёнком. Они как будто оказались в двух разных плоскостях, не испытывая стеснения или неловкости, столь обычных при знакомстве.
– Марик! – между деревьями возникла Зануда с Кульком на руках, за ней шёл Кормилец. Жеребёнок бросил взгляд на кобылу (та дремала в середине левады) и направился к Зануде. Сегодня она была ему особенно дорога – хотя бы потому, что была хорошо знакомым ему существом.
– Как ты? Обжился немного? – Зануда почесала ему лоб. – С Вероной не ругаетесь?
Марик шумно выдохнул воздух и помотал головой.
– Пойдём гулять! – предложила Зануда, выводя его из левады. – Ты ведь ещё не видел здешнего леса!
– Ты теперь один, – Кулёк протянул руку и дотронулся до него.
У Марика внезапно сдавило горло. Он кивнул, стараясь не вдумываться в страшный смысл сказанных слов.
– Не бойся! Я же твой друг!
– Друг. ДругНикита, – тихо ответил Марик. – Я помню. Спасибо.
Ребёнок улыбнулся. Зануда, передав Кормильцу корду, подхватила его на руки, и они двинулись вперёд. Оглянувшись, Марик поймал задумчивый взгляд Вероны.
В лесу было сумрачно: ветви елей склонялись прямо над тропинкой. На ландышах, перистых папоротниках и черничнике скакали солнечные зайчики, пробивавшиеся сквозь кроны деревьев. Под ногами весело шуршали иголки и прошлогодние пустые шишки. Дорожка побежала в гору, повернула раз или два, и они оказались на высоком крутом берегу небольшой речушки, с журчанием бегущей по камням на дне оврага. Длинные тёмные водоросли прихотливо извивались, следуя за течением и досадуя на корни, удерживавшие их на месте. В искрившейся прозрачной воде был виден каждый камушек, каждая ракушка на дне.
От берега отделился зелёный островок и поплыл по течению. За ним ещё один, и ещё. На островках сидели крошечные пушистые шарики и ловко орудовали шестами, выгребая на середину реки. Некоторые суетились, попискивали и, отчего-то волнуясь, метались туда-сюда. Марик разглядывал их, пока Кормилец не ушёл далеко вперёд, натянув корду. Последний раз взглянув на удивительную флотилию, Марик бросился догонять людей.
В глаза ударило солнце, лес расступился, и они оказались на примостившейся на берегу небольшой солнечной полянке. Её пересекала прямая, как стрела, просека, терявшаяся где-то в чаще. К речушке, прыгая по песчаным ухабам, спускалась пологая тропка. Зануда с Кормильцем безмятежно развалились на траве, ДругНикита ползал рядом, охотясь за лимонно-жёлтыми бабочками. Марик неспешно бродил вокруг, выбирая из травы нежные листики клевера. Зануда посматривала на речушку, словно прикидывая, как быстро удастся затащить в неё Марика.
– А давай попробуем, – поднялся Кормилец, угадав её мысли. – Хоть копыта помочит…
Марик поспешно набил рот травой. Солнце палило нещадно, и он охотно направился к воде вслед за Кормильцем.
Спустившись по осыпавшемуся под копытами песку, Марик потянулся к воде, но вспомнил, что забыл шаги приветствия для водяного. Три шага назад, два влево… Или вправо? И голову опустить… Или поднять? Марик неуверенно топтался на песке, лихорадочно вспоминая. Повеяло холодом, но он не обратил на это внимания. Два шага влево, три вправо и один вперёд? Или три шага вправо, три влево и два вперёд? Или… Марик нетерпеливо отмахнулся от натягивавшего верёвку Кормильца, поднял взгляд и обомлел.
Из реки медленно, совершенно бесшумно поднимался громадный конеед. Вода стекала с его гладкого блестящего туловища упругими струями, бурлила, разбрызгивая пену. Конеед поднимался всё выше, пока, наконец, не застыл в воздухе над головой жеребёнка.
– Марик, ну пойдем же! – Кормилец натянул корду сильнее. Жеребёнок поднялся на дыбы и отпрыгнул назад, храпя и не спуская глаз с конееда. Тот медленно развёл кожистые крылья, и Марик увидел, как сгустился над ним клубящийся страх.
Жеребёнок отчаянно прыгнул в сторону, но Кормилец удержал его, ругаясь из-за обожжённых верёвкой ладоней. Марик замер, не в силах оторвать взгляда от жёлтых глаз конееда. А тот вдруг открыл широкий, усеянный острыми зубами рот и свистящим шёпотом произнес:
– Умира-а-ает. Твой друг умира-а-ает. Ты брос-с-сил, брос-с-сил его, брос-с-сил!! И теперь он умрёт, умрё-ё-ёт!!!
Марик, обезумев, заметался на корде. Конеед подплыл к нему, заглянул прямо в глаза и проскрежетал:
– Беги-и-и, беги-и-и, а я полечу с-с-сле-е-едом! Я выпью, выпью твой с-с-страх…
Марик рванулся изо всех сил. Корда натянулась струной, карабин, жалобно звякнув, сломался, и Марик, не до конца сознавая, что происходит, помчался что было сил по уходившей в лес просеке.
Вперёд! Вперёд, к Каю! К Каю! Эта мысль подстёгивала его не хуже конееда, скользившего за ним по воздуху. Встречный ветер до слёз резал глаза, и Марик практически не различал дороги.
Он слышал за спиной сиплое дыхание и зловещее хлопанье крыльев. Вперёд, вперёд! Копыта отбивали ритм вместе с бешено колотившимся сердцем.
Внезапно просека оборвалась, и жеребёнок очутился на дороге, за которой виднелись заборы и крыши домов. Из-за поворота, ослепив его фарами, выскочил грузовик и оглушительно загудел. Марик, собрав последние силы, прыгнул, едва успев проскользнуть перед ним, оступился на обочине, упал и покатился кубарем, обдирая о гравий кожу. Где-то вдалеке бесконечно долго висел в неподвижном воздухе автомобильный гудок, резал уши визг тормозов, пугали хлопанье крыльев, скрежет когтей, шипение, свист и карканье. Стиснув зубы, Марик поднялся и, стараясь не обращать внимания на саднящую боль, побежал дальше.

…Очнулся он в узком, зажатом меж двух высоких каменных стен переулке. Копыта гудели, всё тело ломило. Пот лил с него ручьями, грудь и бока покрылись хлопьями пены. Марик тяжело дышал, жадно хватая каждый глоток воздуха. Опухший и шершавый язык с трудом ворочался, отказываясь облизывать пересохшие губы.
Пошатываясь, Марик сделал несколько шагов, но тут же в изнеможении привалился к стене. Простояв какое-то время и с трудом выровняв дыхание, он медленно побрёл вперёд, понимая, что произошло ужасное и непоправимое – он заблудился.
Марик прикрыл глаза и повёл носом, пытаясь выбрать нужное направление. Нос различал дух горячего асфальта, пыли, бензина, хлеба и множество других незнакомых жеребёнку запахов.
Переулок, петляя, вывел его на небольшую площадь, окружённую домами. От неё все стороны разбегались дорожки, и Марик в нерешительности остановился.
– Лошадь! Ло-о-о-ошадь!
– Нет, это пони! Видишь, какой маленький!
Марик вздрогнул и оглянулся. Стайка загорелых ребятишек самого разного возраста с любопытством разглядывала его, будто диковину. Проходившие мимо взрослые люди окидывали его удивлёнными взглядами, но тотчас отворачивались.
– Наверное, он голодный… – маленькая белобрысая девчушка принялась рвать крупные одуванчики, в изобилии росшие по обочинам дороги. – На! На! – она опасливо шагнула к Марику и вытянула руку, сжимавшую пыльные зелёные листья. Марик переступил с ноги на ногу, но приблизиться не решился.
– Счас… счас я его вам поймаю, – к детям подковылял старик с кустистой бородой, из которой торчал какой-то мусор. – Счас…
Он поддёрнул болтавшиеся на тощих ногах брюки, наклонился вперёд, нелепо прогнувшись в пояснице и, вытянув правую руку, медленно пошёл к Марику, потирая грязными пальцами и приговаривая: «Ку-у-уть! Ку-у-уть! Куть-куть-куть-куть-куть…» Марик в ужасе отпрянул от старика и прыгнул на одну из дорожек, едва успев увернуться от шедшей по ней старушки. Та остановилась и, размахивая пустым бидоном, принялась что-то громко кричать вслед жеребёнку. Дети засмеялись и заулюлюкали, старуха погрозила им сухим кулачком и, продолжая сердито ругаться себе под нос, поспешила уйти.
Марик рысил по узкой тропинке меж высоких, мощных зарослей крапивы. Повсюду высились заборы, за которыми ничего нельзя было разглядеть. Налетевший ветерок взволновал крапивное море и донёс до Марика упоительный аромат хлеба. Жеребёнок вспомнил, что Зануда часто угощала его сухарями, и в животе заурчало. Пожевав и выплюнув лист крапивы, Марик повернулся, принюхался и, сминая грудью жёсткие стебли, свернул с тропинки в щель между заборами. Пробравшись сквозь сваленный в кучу строительный мусор, он вышел к приземистому дому, из открытых дверей которого доносился хлебный дух. Марик сглотнул слюну.
– Лошадь! Смотрите! Смотрите, лошадь!
Марик вздрогнул. Он не понимал, почему все обращают на него столько внимания. Ведь когда к ним в леваду заходил кто-нибудь из людей, лошади не кричали на всю округу: «Человек! Смотрите, человек!»
– Кобыла это, – понимающе кивнул мужчина в шляпе и тёмных очках, тащивший авоську с картошкой. – Я по цвету вижу, – заявил он своей спутнице. Та равнодушно, не поворачивая головы, кивнула.
Марик, проводив их взглядом, подошёл к открытым дверям и аккуратно заглянул внутрь. В середине чистенькой комнаты находился широкий стол, на котором высилась аккуратно сложенная горка из пышных золотисто-румяных батонов, стояли рядками бородинские буханки, подставив свои чёрные, щедро посыпанные кориандром спинки под падавшие из окна солнечные лучики.
Тут же пристроились сахарные сухарики, сахарные сухарики с изюмом, сахарные сухарики с орешками, маковые сушки, солёные сушки, крупные сушки и сушки-малютки. Чуть дальше пирамидками были уложены яблоки и груши, за ними покоилась мытая и немытая морковка. Остальное пространство было завалено коробочками с кубиками сахара и разными пёстрыми пакетами, которых Марик прежде не встречал. У дальней стены стояла высокая рыжеволосая женщина. Она что-то громко говорила, глядя в окно и держа у уха телефон.
Марик опустил голову и облизнулся, стараясь быть вежливым в чужом доме. Женщина не отреагировала – похоже, она его не заметила.
Жеребёнок, задыхаясь от восхищения, направился к хлебу. Дрожа, Марик потянулся к ближайшему батону и откусил кусочек. Хлеб был мягкий, нежный, невероятно душистый, с плотной хрустящей корочкой.

Блаженство прервал визг, от которого в окне задрожали стёкла. Вопила женщина, уставившись на Марика и раскрыв крупный, ярко накрашенный рот.
– Ворюга! – она задохнулась от ярости и побагровела. – Брысь!
Марик отпрыгнул от прилавка и в недоумении уставился на женщину. А та, сняв с полки какую-то бутыль и зажав её в полной руке с ярко-красными ногтями, замахнулась на жеребёнка:
– Брысь! Брысь отсюда!
Поджав хвост и оскальзываясь на полу, Марик неуклюже развернулся и опрометью вылетел на улицу.
– Мама! Мама, смотри, он потерялся! Давай возьмём его себе! Ну пожалуйста!
– Не говори глупостей, он дикий или вообще бешеный, – мать отдёрнула девочку от Марика и повела прочь. Та повернулась и, не глядя, куда ступает, махала рукой, не спуская глаз с жеребёнка.
Марик мотнул головой. Копыта, ноги, плечи – всё болело от скачки по непривычно жёсткому асфальту, саднил ободранный бок. Жеребёнок вдруг понял, что в мире людей он абсолютно чужой – настолько, что кажется людям менее реальным, чем пахнущая бензином машина, мусорный бак или брошенный у обочины старый велосипед.
Марик свернул на тенистую улочку и побрёл между высокими кустами сирени, ступая по толстому слою мягкой пыли и поражаясь необыкновенной тишине. Нет, он слышал, как разговаривали и смеялись люди, как ревели двигателями машины, как гремела из окон музыка. Но не было знакомых шорохов Хранителей в траве, не копошились под ногами землерои, не шептались с ветром деревья. Марику стало не по себе, он содрогнулся и прибавил шагу.
Улочка вывела его на огороды, окружённые ветхими покосившимися заборами. Их как будто поддерживали заросли могучей крапивы, и жеребёнок, опасливо косясь на неё, нырнул в первую встретившуюся дыру меж прогнивших досок.
Под ногами распушилась рыхлая земля грядок. Усталость накатывала волнами, мысли уплывали, не успевая оформиться. Солнце палило нещадно, а в воздухе висела влажная духота, которая обычно бывает перед грозой. Где-то пролезая под заборами, где-то перепрыгивая их, Марик, наконец, выпутался из бесконечной череды огородов и вышел на огромное, до горизонта, поле, по которому бежала, извиваясь, ослепительно сверкавшая на солнце река. Жеребёнок поспешил к ней, спустился по крутому, поросшему бурьяном берегу и напился прозрачной холодной воды.
Вернувшись на поле, Марик огляделся. Он осознал, что теперь не только не дойдёт до Кая, но и не сможет вернуться домой! Марик по-настоящему испугался. Он беспокойно огляделся по сторонам и тоненько, жалобно заржал.
***
Кормилец, миновав просеку, остановился перед дорогой, пристально вглядываясь в её серое полотно, исполосованное шинами. Он потоптался на месте, несколько раз перешёл дорогу взад-вперёд, всматриваясь в землю на обочинах. Затем достал из кармана телефон.
– Я потерял следы. Здесь кругом один асфальт…
Глава 24, в которой Марик говорит о страхе, жуёт солёный хлеб и плывёт на другой берег
Марик брёл по полю, чувствуя над собой душную тяжесть грозовой тучи. Высокие колоски пырея и тимофеевки щекотали его грудь и плечи, над ним, касаясь травы острыми крыльями, носились ласточки. Отчаяние захлёстывало жеребёнка с головой, и Марик чувствовал, что оно вот-вот перерастёт в панику.
– Помогите, – шептал он, затравленно озираясь. – Пожалуйста, кто-нибудь…
Но ответом ему был лишь тихий шелест ветра. Жадно глотая густой влажный воздух, Марик прибавил шагу. Он то и дело вертел головой, стараясь угадать направление, но петлявшая река сбивала его с толку. Сделав несколько шагов, Марик бросался назад, опасаясь, что идёт не туда.
– Ай! – нога Марика вдруг провалилась под землю, и он едва не упал, в последний момент успев поймать равновесие. Жеребёнок, фыркая, нагнулся к земле. Из старой кротовины появилась острая мордочка землероя с глазами-бусинками. Землерой негодующе помахивал лапками и что-то возмущённо пищал.
– Прости, – Марик аккуратно отступил от норы в сторону и вдруг в порыве внезапно нахлынувшей необъяснимой надежды потянулся к землерою. – Помоги мне! Пожалуйста! Я потерялся…
Землерой несколько секунд пристально смотрел на него, словно обдумывая просьбу, затем кивнул и исчез в своей норке. Марику показалось, что он ждал долго, почти вечность, прежде чем почувствовал (не услышал, а именно почувствовал) шаги за спиной.
Он стоял, сгорая от любопытства и боясь, что, если обернётся, то никого не увидит. Шаги приближались. Не дыша и зажмурившись, Марик повернул голову, судорожно выдохнул, а потом открыл глаза.
К нему, опираясь на сучковатую палку, приближался высокий худой старик в буро-зелёном пыльном плаще. Он подошёл ближе, остановился и внимательно поглядел на жеребёнка пронзительно-синими глазами. Лицо и широкие кисти его рук были сожжены солнцем и испещрены многочисленными морщинами, в которые забилась дорожная пыль. Длинные снежно-белые волосы на лбу перехватывал жгут, свитый из стеблей травы, серебряные пряди длинной бороды покоились на груди. На боку старика висела холщовая котомка.

– Далеко же ты, маленький, от дома ускакал, – покачал он головой.
– Мой друг в большой опасности! Конеед сказал, что он, что он… – начал сбивчиво объяснять Марик. – Мне нужно как можно скорее разыскать его!
Старик помолчал, продолжая разглядывать жеребёнка, затем вытер тыльной стороной ладони лоб и спросил:
– Конеед сказал?
Марик нетерпеливо кивнул.
– А он знал, что у тебя есть друг? – едва заметно улыбнулся старик.
– Нет, наверное, не знал, я ведь один переехал… Но конеед же говорил, что… – Марик вдруг уставился отсутствующим взглядом в пустоту. Он начал постепенно понимать смысл произошедшего. – Так… значит…
Старик кивнул:
– Да. Это был твой собственный страх. Много же тебе пришлось перенести, если он смог обрести голос… Запомни, что бы он ни шептал, ни кричал, какими бы угрозами ни сыпал, ты должен быть сильнее своего страха, должен уметь противостоять ему!
– Он… Он сказал, что Кай умирает, – одними губами прошептал Марик.
Старик серьёзно произнёс:
– Лошади не умирают. Они просто уходят… уходят от людей.
– Навсегда?
– Нет. Иногда они возвращаются.
У Марика закружилась голова, и он помотал ею из стороны в сторону, стараясь прийти в себя.
– А куда они уходят?
– Куда захотят, – старик пожал плечами. – Вперёд. Одни становятся Хранителями, другие – Небесными лошадьми, третьи – Морскими конями, серебряными искрами на волнах и пене. Четвёртые, бывает, решают вернуться и остаться с людьми. У каждого свой путь и свой выбор.
– Но почему? – Марик недоумевающе посмотрел на него. – Почему они уходят?
– Мир людей становится тесен для них, и они идут дальше, – мягко улыбнулся старик. – Понимаешь?
– Нет! – Марик помотал головой.
– И не надо.
– А зачем…
– Погоди! Ты сам всё узнаешь в должное время. И твой друг тоже. А сейчас ваш мир ещё слишком прекрасен и велик, чтобы искать из него выход.
Старик замолчал, вглядываясь вдаль. Марик, выждав некоторое время, осторожно спросил:
– Значит, с Каем всё в порядке?
– Даю слово!
– А…
– Ты устал и проголодался, маленький, да и я с рассвета на ногах. Повремени пока с расспросами.
Отложив посох, старик неспешно достал из котомки небольшую льняную скатерть с потрёпанными краями и аккуратно расстелил её на траве. Затем извлёк завернутую в ветхую тряпицу краюху хлеба, мешочек с крупной серой солью и два красных налитых помидора. Он спустился к реке и принес воды в берестяном ковше.
Глядя на эти приготовления, Марик ощутил такой невыносимый голод, будто не ел несколько дней. Травы не хотелось. Хотелось душистого ржаного хлеба с толстой румяной корочкой!
– Кушай, – старик, присев, разломил краюху, посолил и протянул половину жеребёнку. – А помидоры тебе, пожалуй, не понравятся…
Марик аккуратно взял хлеб и прилёг, а человек прислонился к нему спиной, даря спокойствие и уверенность. Они молча жевали, глядя на реку, казавшуюся совсем тёмной из-за отражавшихся в ней свинцово-серых туч. В голове Марика шевельнулось смутное воспоминание.
– Ты Странник, да? – спросил он, поглядев в ясные глаза старика.
– Странник, – кивнул тот. – Не думал, что такие малыши, как ты, знают о нас.
– Мне рассказал Конеед. Не тот, который меня напугал, а другой, добрый. Но он улетел…
Странник удивлённо поглядел на жеребёнка, но ничего не сказал. Доедали они в молчании. Также в молчании старик положил в котомку соль, аккуратно собрал в ладонь просыпавшиеся крошки хлеба и свернул скатерть.
– Тебе придётся научиться справляться со своим страхом. Ведь по-настоящему страшен не конеед, а сам страх.
– Я знаю, – Марик сокрушённо кивнул.
– Знаешь, – старик улыбнулся и ласково потрепал его по гриве. – Но пока не чувствуешь этого.
– Я… – Марик решился высказать то, что так терзало его. – Сегодня я оказался в мире людей. И почувствовал там себя таким лишним, таким… – он запнулся, – ненастоящим!
Странник посмотрел на него своими синими, как небо, глазами.
– Запомни, маленький. В том мире, – он кивнул на высокий забор, вдоль которого пыля и петляя между ямами пробиралась машина, – значительно меньше настоящего, чем в твоём. А теперь тебе пора домой, – он сощурился и, приложив ладонь козырьком ко лбу, поглядел вдаль.
Марик подумал, что Странник спрямляет ему путь, но ничего подобного не произошло. В голове у него завертелся неистовый вихрь смутных теней и образов.
Жеребёнок увидел Зануду с Кульком на руках. Она смотрела вслед Кормильцу, быстро бегущему по просеке. Затем перед ним возник Кормилец – он в отчаянии метался перед дорогой, пытаясь разглядеть на асфальте хоть что-нибудь. «Я потерял следы!» – услышал Марик его голос.
Он умоляюще поглядел на Странника. Тот, как будто думая о чём-то своём, медленно нагнулся и набрал горсть земли. Затем поднёс руку ко рту, что-то шепнул, сильно дунул, и его протянутая вперёд ладонь стала пустой…
Перед глазами Марика снова возник Кормилец – он не сдавался, в сотый раз проходя вдоль одной и той же обочины! Вот он поднимает голову и видит на асфальте несколько чёрных комочков – земля! Вот он уже бежит по пыльным улицам, стиснутым между заборами!
Стайка ребятни, обсуждающая потерянную лошадь! Мелькнула отчаянно размахивающая руками продавщица – уж как она старалась быть любезной! Женщина с коляской, девочка, указывающая на блестевшую вдалеке реку… Марик вынырнул из круговорота и помотал головой. Его слегка мутило, и перед глазами всё плыло.

– Ну, что ж! – Странник, улыбнувшись, посмотрел на жеребёнка. – Теперь осталось только немного подождать, пока твой человек найдёт тебя.
– Я побегу навстречу! – просиял Марик.
– М-м-м-м… – старик с сомнением поглядел на него и пожевал губами. – Оставайся-ка ты лучше тут. Так оно вернее будет!
– Хорошо! – Марик восхищённо кивнул. – А ты кого угодно отыскать можешь?
– Кого угодно потерявшегося, – сказал старик, пристально взглянув на жеребёнка. – Я не смогу вернуть того, кто ушёл по собственной воле.
Марик снова кивнул и ничего не ответил.
– Мне пора, маленький, – мысленно Странник, казалось, был уже где-то за горизонтом. – Не позволяй больше страху одолеть тебя!
– Спасибо! Спасибо тебе! – Марик ткнулся носом в сухую, шершавую ладонь. – Не позволю…
Старик развернулся, поднял с земли посох и, не оглядываясь, пошёл прочь по расступавшейся перед ним траве. Марик смотрел Страннику вслед, пока тот не скрылся из виду. Жеребёнок опустил голову к земле и, отыскав норку землероя, тихо прошептал в неё:
– Благодарю тебя!
***
– Марик!
Он обернулся и увидел выбиравшегося из реки Кормильца. С него потоками лила вода, он тяжело, устало дышал.
– Я нашёл тебя! Родной… Что ж ты за дурак-то такой?! Я нашёл тебя!!
Марик, тихонько гугукнув, побежал навстречу. Кормилец погладил его холодной мокрой рукой, взял за недоуздок и крепко обнял…
– Пойдём домой, – сказал он наконец, и счастливый жеребёнок, изо всех сил демонстрируя послушание, с готовностью потрусил рядом.
– И как тебя угораздило оказаться на другом берегу? – проворчал Кормилец, продираясь сквозь заросли бурьяна и оскальзываясь на крутом склоне.
Он слегка потянул Марика, приглашая за собой в реку.
Марик ступил было на кромку воды, но, вспомнив о водяном, метнулся в сторону, считая шаги и волоча за собой Кормильца.
– Чёрт, корду забыл! – выругался Кормилец, подталкивая жеребёнка вперёд.
Силясь вспомнить правильное приветствие, Марик уступил и, мысленно извиняясь перед водяным, вошёл в холодную, пахнувшую тиной и водорослями воду. Он успел сделать лишь два или три шага по плотному песку, как дно внезапно ушло из-под ног, и они поплыли рядом, глубоко дыша и отфыркиваясь. Марик чувствовал, как его ноги что-то оплетает, и от всей души надеялся, что это всего лишь водоросли.
– Фу-у-ух! – Марик выпрыгнул на крутой берег и в три скачка поднялся по нему, мимолётом отметив, что Кормилец, ухватившийся за его гриву, оказался вовсе не таким тяжёлым, каким всегда казался. Марик отряхнулся, обдав его фонтаном брызг. Отдышавшись, Кормилец отыскал в прибрежных кустах одежду. Вытащив из джинсов ремень, он прицепил его к недоуздку вместо чомбура, пошарил в карманах, достал телефон и приложил его к уху:
– Я нашёл его! Мы возвращаемся!
До Марика долетел ликующий возглас Зануды, почему-то резко сменившийся рыданием. Кормилец быстро оделся и тревожно оглянулся на тучу, прорвавшуюся ливнем на другой стороне реки.
– Пойдём! Надо торопиться!

Глава 25, в которой Марик отправляется в ночной лес
Возвращение сложно было назвать триумфальным. Путь домой оказался неблизким. Марик с Кормильцем всё шли, шли и шли, а дорога всё не кончалась. Гроза догнала их у просеки, и тугие струи дождя нещадно захлестали по спинам.
Мокрые, забрызганные грязью, неимоверно уставшие, они вошли в конюшню. Зануда выбежала навстречу и едва не задушила обоих в объятьях.
Высвободившись, Марик поспешил в денник, мечтая только об одном – упасть и уснуть. Он подумал было о том, что вьюшки наверняка переворошили всё сено, но сил на борьбу с ними у жеребёнка уже не было. Пошатываясь, он отряхнулся, рухнул на опилки и мгновенно погрузился в глубокий, без сновидений, сон.
Разбудил его пронзительный вопль:
– Стружечка моя!!! Ты! Ты истоптал своими копытищами мою сладкую, мою драгоценную, единственную мою стружечку! Я умру от голода! Умру от горя! Мой завтрак пропал!
Стараясь сообразить, что происходит, Марик приоткрыл слипавшиеся глаза.
В одном из денников напротив голосила вьюшка. Очень высокий рыжий конь стоял, перебирая сено и, казалось бы, совершенно не слышал её истошного визга. Остальных лошадей вьюшкины жалобы тоже оставили равнодушными, но та не унималась, верещала, не жалея сил:
– Крупную мою, смолистую мою, золотую стружечку! Пуще зеницы ока берегла, от чужих лап загребущих прятала, теплом своим согревала!
Марик помотал головой. Настроение было ужасное. Наверняка вся конюшня уже знает, что он вчера сбежал и заблудился, испугавшись какого-то конееда. Марик вздохнул и принялся вяло ковырять сено. Он совершенно забыл о вьюшке и поэтому вздрогнул, когда она заголосила пуще прежнего:
– А это что такое?! Вы только поглядите! На опилках волос! Волос!! И, между прочим, из хвоста! Как я буду есть, если в моей еде волосы?!
Марик тихо ухмыльнулся, выискивая в сене колоски тимофеевки и радуясь, что у него в деннике сегодня тихо и спокойно – «его» вьюшки куда-то делись.
В леваду жеребёнок шёл, низко опустив голову и незаметно поглядывая по сторонам. К счастью, никто не провожал его взглядом, не кивал на него осуждающе или сочувственно. Всё шло как обычно, и Марику стало чуточку легче. В леваде он, стараясь не привлекать внимания Вероны и своих рыжих соседей, быстро прокрался к дальней стенке и, повернувшись спиной к лошадям, уставился на лес. Лес едва слышно вздохнул и зашелестел листьями.
– В этом нет ничего стыдного, Марик.
Верона подошла, неслышно ступая по песку с несвойственной лошадям кошачьей грацией. Ноздри её широко раздувались, ловя освежающий ветерок.
– Ворон мне вчера всё рассказал.
– Ворон?
– Да. Сказал, что второй раз спасал тебя от конееда.
– Нет, я только вчера… Ой! – Марик вспомнил сумрачный зимний лес, качавшегося на ветке конееда и растрёпанного Кая, с которым они отправились совершать Подвиг. – Неужели этот тот самый Ворон?
– Откуда мне знать? – едва заметно улыбнулась Верона.
– Я не буду больше бояться страха. Я… всё понял вчера, – выдавил Марик, ковыряя копытом пыльный песок.
– Да, – отозвалась Верона – Да, пожалуй, ты понял.
Марик снова обернулся к лесу.
***
Потянулись унылые, безрадостные для Марика дни. Он бессмысленно слонялся по леваде, изредка перекидываясь словцом с Вероной или Маэстро.
Одиночество скрашивала Зануда. Теперь она появлялась на конюшне каждый день, иногда брала его бегать на плац, но чаще они вместе с Кормильцем и Кульком отправлялись за земляникой. Марик пасся, наблюдая, как Зануда с малышом ползают на четвереньках в поисках ягод. Несколько горсточек всегда доставалось и ему. Рядом со своими людьми Марику почти удавалось забыть о том, как он одинок в новом доме, но едва Зануда уезжала, тоска наваливалась с новой силой.
***
– Сегодня особенный день – день летнего солнцестояния. И особенная ночь! Зацветёт папоротник! Ты можешь найти его, Марик, – сказала Верона, едва конюх вывел их из конюшни солнечным росистым утром.
– Найти папоротник? – Марик пнул копытом валявшуюся на дорожке шишку. – Но зачем?
– Не говори ему! – воскликнул Маэстро. Он бродил вдоль забора, слушая их разговор. – Намного интереснее его искать, если не знаешь заранее, в чём секрет! И Гармо (он кивнул на стоящую рядом подругу) со мной согласна!
Верона слегка нахмурилась, заходя в леваду вслед за Мариком.
– Ты так думаешь? – спросила она Маэстро, а затем повернулась к Марику. – Ты должен войти в лес, когда сядет солнце!
– И идти на запад! – вставил Маэстро.
– А затем на юг! – добавила Гармо.
– И обязательно слушать голос леса! Но избегай тропинок! Тропы в эту ночь коварны – непременно заблудишься!
– Закроешь глаза и увидишь!
– Заткнёшь уши и услышишь!
– Задержишь дыхание и почуешь!
– Сегодня дивная ночь! Дивная ночь!
– Не по-ни-ма-ю!!! – в отчаянии воскликнул совсем растерявшийся Марик.
Но Гармо и Маэстро уже не слышали его – они пустились вскачь по леваде, потряхивая гривами и отбивая копытами бешеный ритм.
– Тебе не нужно понимать. Достаточно чувствовать, – мягко сказала Верона.
– А ты… ты тоже искала цветущий папоротник?
Верона кивнула.
– И нашла?
– Да.
– А… а что он?
– Он исполняет желание. Самое горячее, самое искреннее желание, которое у тебя есть!
– Ну во-о-от, – Маэстро резко остановился, и у него даже уши поникли от разочарования. – Догадаться самому было бы куда занимательней!
Больше Марик ни о чём не спрашивал. Верона одобрительно посмотрела на него и скользнула в тень.
Марика захлестнуло нетерпение! Погружённый в мечты, он лихорадочно бродил вдоль ограды левады.
День тянулся медленно, минуты словно застыли. Марик то и дело поглядывал на солнце, едва ползущее по небу. Стоило ему подумать о ночном лесе, как сердце подпрыгивало и начинало неистово колотиться. От вида мерно жующих сено лошадей его мутило. Обед, который принес конюх, он отдал Вероне.
Прибежала Зануда. Марик обрадовался, подумав, что она возьмёт его заниматься и час-другой пролетят незаметно, но та лишь поцеловала в нос, потрепала гриву, угостила яблоком и умчалась обратно.
Время шло, а солнце всё не сдавалось – вот уже час висело оно над лесом, не желая скрываться за остроконечными макушками елей. Ели купались в закате, подставляя под золотистые лучи разлапистые ветви, а Марик, не замечая красоты наступавшего вечера, сосредоточенно смотрел на горизонт, поскрипывая зубами от напряжения. Наконец, ему показалось, что солнце поколебалось, дрогнуло и слегка опустилось. Вдалеке хлопнула дверь конюшни – скоро придёт конюх, чтобы забрать всех на ужин. Значит…
Марик подпрыгнул и помчался к Вероне, подняв высокий столб пыли.
– Как? – воскликнул он, едва успев остановиться перед кобылой. – Как я уйду? Меня же сейчас отведут в конюшню и закроют в деннике! И, даже если я сбегу по дороге, толпа людей примчится в лес меня разыскивать!
– Тише! – Верона закашлялась. – Не пыли! Я же сказала – сегодня особенная ночь! Просто останься в леваде. Про тебя забудут.
– Забудут? – Марик недоверчиво поглядел на показавшегося из-за деревьев конюха. Еловые и сосновые шишки, во множестве валявшиеся на песчаной дорожке, хрустели под его подошвами.
– От входа только отойди, – посоветовал Маэстро. – И тебя не заметят.
Марик, чувствуя себя очень глупо, развернулся и отошёл в дальний угол. А конюх между тем, насвистывая, открыл ворота, пристегнул чомбур к недоуздку подошедшей к нему Вероны и повёл её в конюшню, скользнув по Марику невидящим взглядом. Второй конюх, даже не взглянув на него, забрал из левады Маэстро и Гармо. Уходя, Маэстро оглянулся и лукаво подмигнул Марику. А тот, боясь вздохнуть, замер в углу.
Наконец лес покинули последние мягкие лучики света. На траве заблестела роса, просыпаясь, угрожающе зазвенели комары.
Едва спины конюхов пропали из виду, Марик осторожно шевельнулся. Сделал робкий шаг, затем другой и опрометью бросился наружу. Миновав длинный ряд пустых левад, он повернул направо и вошёл в лес, который тут же сомкнулся за его спиной. Жеребёнка окутала тёплая, пахнувшая травами и земляникой бархатная темнота.
Марик склонил голову и аккуратно ступил на тропинку. Она тут же вздыбилась, закружилась, замерцала разноцветными огоньками и помчалась в чащу, петляя между деревьями. Краем глаза Марик заметил, как тень его заплясала, высоко вскидывая ноги, мотнула головой и помчалась вперёд.
Жеребёнок вспомнил, что на тропы этой ночью ступать было нельзя, и поспешно убрал ногу. Дорожка успокоилась и улеглась на прежнее место. Он поглядел под ноги и затрепетал – тень его сгинула где-то во тьме. Чувствуя себя без неё немного неуютно, жеребёнок двинулся вперёд.
Лес жил. Тысячи золотистых мерцающих светлячков зажглись яркими огоньками, выхватив из мрака поросшие бородатым лишайником стволы и корявые корни. Марик шёл на запад, прислушиваясь к шорохам и тихому перешёптыванию деревьев.
Рябины склоняли длинные гибкие ветви с резными листьями и ласково гладили жеребёнка по спине и бокам. Деловито попискивая, мимо пробежало семейство мышей, а над головой захлопали крылья. Марик слышал, как вдалеке под тяжестью чьих-то мягких лап трещат сухие ветки.
Он повернул на юг. Тёплый ветер защекотал ноздри горьким ароматом полыни и зверобоя. Над лесом взошла луна, посеребрив листву и капли вечерней росы на траве.
– Пр-р-риишёл, значит! За папор-р-ротником пр-р-ришёл! – прокричал сверху знакомый, хриплый голос Ворона.
– Да! – воскликнул Марик. – Не думал, что снова встречу тебя!
– Мы с супр-р-ругой здесь теперь живём. На пр-р-рошлом месте стало слишком людно. Беспокойно стало!
Ворон, захлопав крыльями, спустился на землю. Лунный свет лизнул его бок, заиграл бликами на гладких перьях.
– Ты второй раз помог мне вчера! Спасибо!
– Пустяки, пустяки, – отмахнулся Ворон. – Случайно оказался поблизости. А где же твой неугомонный др-р-руг?
– Он… – голос Марика дрогнул. – Он остался в другой конюшне.
– Желаешь его вер-р-рнуть? – Ворон многозначительно поглядел на Марика. – Ну, ладно, идём! Луна уже взошла!
И он полетел впереди, поднимаясь к кронам деревьев и бесшумно планируя с высоты. Марик шёл, не различая дороги, слыша редкие взмахи крыльев своего мудрого провожатого.
Деревья расступились, и жеребёнок очутился на залитой лунным светом поляне – той самой, с которой он убежал от конееда. Волны речушки с тихим плеском лизали песчаный берег, на котором сухо шелестела осока. У опушки леса вокруг громадного пня водили хоровод смутные тени. Под их ногами вспыхивали и гасли блуждающие огоньки. Ветер доносил до Марика обрывки фраз:
– Дивная ночь, дивная… Найдя папоротника цвет, обретёшь сокровище своё, дарует земля тебе клады, в ней таящиеся… Лишь пожелай, и сможешь понимать речь зверей и птиц, деревьев и трав… Один лишь раз, за жизнь лишь раз узрит цвет папоротника глаз…
– В воду, в воду!
Марик вздрогнул, услышав строгое карканье Ворона. Он повернулся спиной к хороводу и начал спускаться по крутому песчаному берегу. Ворон ждал его у самой кромки воды. Марику показалось, что в зарослях осоки и камыша обмахивается веером дородная зеленовласая русалка.

Чёрная маслянистая волна лизнула копыта, и Марик вспомнил, что в реке живёт конеед, но не ощутил ни малейшего страха. Ворон бесшумно взлетел, а Марик зашёл в воду, прямо в дрожащее серебро лунной дорожки. Тёплая вода ласкала и манила, и он поплыл, чувствуя прикосновение водорослей к спине и ногам.
Копыта коснулись упругого дна, и через минуту Марик уже стоял на другом берегу, вдыхая сладкий запах ночных цветов. Отряхнувшись, он обдал брызгами высунувшегося было из норки землероя, поискал глазами Ворона и двинулся за ним на юг, под смыкавшиеся шатром ветви деревьев.
Чем дальше, тем сумрачнее становился лес – ни травы под ногами, ни молоденькой поросли, ни рябинок – лишь могучие еловые стволы повсюду… Свет луны едва пробивался сквозь густые кроны. Копыта бесшумно ступали по мягкому ковру прошлогодней хвои.
– Мы совсем р-р-рядом, – хрипло прошептал Ворон, опускаясь на землю перед Мариком. Видимо, решив больше не взлетать, он пошёл рядом с жеребёнком.
Марик вдруг заметил в чаще крохотный голубой огонёк и остановился. Ворон же уверенно кивнул и направился вперёд. Марик следовал за ним, поражаясь внезапно сковавшей всё вокруг тишине.
Меж корней громадного искорёженного пня развернул перистые листья папоротник. Возвышаясь из середины его розетки, на тонком стебельке покачивался крошечный белый звёздчатый цветок. Он слегка светился призрачным голубым цветом…
Марик двинулся было к нему, и тут под его ногами что-то звякнуло. Опустив голову, он увидел россыпь тускло поблёскивавших монет древнего, давно забытого клада.
На востоке серой мглой нерешительно поднимался рассвет.
– Не тяни, – Ворон, нахохлившись, устроился рядом на низкой ветке.
Марик прикрыл глаза, втянул в себя горьковатый аромат таинственного цветка, а затем загадал желание.
Небо будто ждало этого – вспыхнуло яркими красками! Темнота отступила, прячась за ветви деревьев и пропитывая влажную землю. Жеребёнок услышал, как просыпаются птицы. По лесу медленно пополз пряный, настоянный на ночных запахах туман. Под ноги Марику метнулась его привычная послушная тень.
– Скажи, – Марик зашёл в леваду и направился в угол, от всей души надеясь, что конюхи не вспомнят о нём раньше обеда. – А люди могут найти цветок папоротника?
– Могут. На моём веку находили. Только все они почему-то желали золота… – произнёс Ворон с лёгкой грустью в голосе. – Добр-р-рого утра тебе, маленький!
Он шумно взмахнул крыльями, сделал круг над левадами и устремился навстречу поднимавшемуся солнцу.
***
– Да тише ты, Кай! Хватит прыгать! Все ноги мне отдавишь!
Марик лениво дёрнул ухом, просыпаясь и снова погружаясь в вязкую дремоту.
– Да куда ж ты ломишься опять?! Кай! Ка-а-а-ай!!! Хватит прыгать! Уймись!
Марик вздрогнул и крепко зажмурился, боясь проснуться. Потом, не выдержав, вскочил и, задыхаясь, с бешено колотящимся сердцем, уставился на друга, вырывавшегося из рук Тихони.
– Кай! – закричал Марик, в одну секунду очутившись у калитки, – Кай, я здесь!
Тихоня, перехватив чомбур поудобнее, подвела Кая к левадам, открыла калитку, и… такая долгожданная, взбалмошная, непредсказуемая чёрная туча с белыми молниями снова оказалась рядом…
– Марик! – проорал Кай, останавливаясь перед другом и захлёбываясь от возбуждения. – Марик! Ты не поверишь! Марик, к нам вернулся…
– Ко-о-не-е-ед! – воскликнул Конеед, с фонтаном песка выныривая прямо из-под ног изумлённого, не верящего в своё счастье жеребёнка.
Глава 26, в которой Марик с Каем слушают про облака и узнают, кто такие Хранители полей
Друзья не могли наговориться несколько часов. Кай с восторгом рассказывал о том, как он всё-таки сумел одолеть забор своего загончика и людям ничего не осталось, кроме как вернуть его в табун, а Марик делился своими переживаниями, вспоминая побег и ночной поход в лес. Конеед хмурился и качал головой, Кай же, услышав про папоротник, фыркнул:
– Только зря желание потратил! Понятно же было, что я следом поеду!
Марик покачал головой:
– Но Пашка-то остался, да и Тунгус…
– Тунгусу его хозяйка другую конюшню выбрала!
– Хозяйка? Я думал, что Кормилец…
– Ну ты даёшь! Ты же видел её много раз – невысокая такая с волосами длинными! По-моему, она просто не любит верхом ездить, вот Кормилец её и подменял! На тебя-то ему пока садиться нельзя, – улыбнулся Кай.
– А Пашка?
– О, Пашка тоже куда-то ехать собирался. Но он сказал, что будет нам дорога кругом и что четыре года спустя, перед возвращением в лес, мы увидимся вновь. Честно говоря, я не очень его понял, но, думаю, ему виднее.
– Конечно, виднее, – отозвался Конеед, выкапывая себе ямку в горячем песке. – Не простой же водой его Целительница поила!
– А ты, Конеед? Расскажи нам! – попросил Кай. – Видел ты свои горы с облаками?
– Я… – начал было Конеед, поуютнее устраиваясь в своей ямке.
– О! – к леваде подошла Верона со своей хозяйкой и, скользнув взглядом по Каю, подмигнула Марику. – Ты теперь не один!
Марик, улыбаясь, кивнул. Кай, высоко подняв голову, топая и вздымая клубы пыли, принялся гарцевать вокруг друга. Верона закашлялась, и Марик шикнул Каю, чтобы тот прекратил.
– Пожалуй, это слишком буйная компания для тебя, не так ли? – обратилась хозяйка к Вероне. – Да и пыльно тут…
Она повела кобылу дальше, вдоль ограждения, в единственную леваду, поросшую молодой зелёной травкой.
– Ну так что? – повернул Кай голову к Конееду. – Ты будешь рассказывать?!
Но тот уже тихо посапывал, свернувшись клубком в своём песчаном «гнёздышке».
– Пойдём, познакомлю тебя с соседями, – сказал Марик, кивнув на Маэстро с Гармо, бросавших на Кая любопытные взгляды.
***
Следующие недели слились для Марика в череду празднично-ярких дней. Счастье от того, что он снова с друзьями, переполняло его, било через край, бурлило, поднималось крошечными пузырьками от копыт к кончикам ушей. И хотя Кай каждое утро ругался с вьюшками из соседних денников, а Конеед по-прежнему куда-то исчезал на несколько дней, это нисколько не омрачало искреннего, бесконечного восторга жеребёнка.
Почти каждый день приезжали новые лошади, и пустых денников почти не осталось. В конюшне царила невообразимая суета – конюхи сбивались с ног, выслушивая рекомендации хозяев, а хозяева бегали по коридору, пытаясь найти то попону, то подкормку, вьюшки голосили, почти не смолкая.
Как-то раз конюх с обезумевшими от напряжения глазами поставил перед Мариком на ужин целое ведро овса! Однако ликование жеребёнка и негодование Кая (тот получил свою обычную норму) длились недолго – в денник ворвалась не успевшая уехать Зануда, отобрала у Марика ведро, а потом долго грозила конюхам страшными карами.
Те, понурив головы, молча кивали, но у Марика возникло подозрение, что муками совести они вовсе не терзались.
– На самом-то деле она правильно сделала, – ободрил Кай приунывшего друга. – Если съесть целое ведро овса, могут начаться колики или того хуже – ламинит! Ты знаешь, что такое ламинит?
Марик покачал головой, от всей души надеясь, что никогда об этом не узнает.
Зануда с Тихоней приезжали почти каждый день, и первое время Марик с Каем отчаянно надеялись, что учить их в таком режиме они быстро устанут. Однако вскоре жеребёнок понял, что возможность ежедневно заниматься с лошадьми не только не остудила, но, наоборот, раззадорила их пыл!
Работать (называть это уроками у Марика язык не поворачивался) приходилось много – сначала хозяйки просили друзей бегать рысью и галопом, разворачиваться и останавливаться по команде. После того как ноги начинали подкашиваться от усталости, тот несчастный, чья хозяйка в этот день вела «урок», получал индивидуальные задания.
Кая Тихоня обычно седлала и уезжала на нём в лес или просила возить её по плацу. И всё бы ничего, но она, похоже, никогда не знала, в какую сторону ей нужно, и постоянно просила Кая менять направление и скорость. Зануда же выстраивала сложные сооружения из палок и, качая кордой, махая руками и урча от напряжения, заставляла Марика перешагивать через эти конструкции.
– Тоже мне с-с-сложности! – ухмыльнулся Конеед в ответ на жалобу жеребёнка. Он устроился на пакетике, привязанном к Занудиному хлысту, и, жмурясь на солнце, словно сытый кот, наблюдал, как Марик путается в ногах. – Вс-с-сего-то кавалетти положили! Дел-то? Через пару палок переступить!
Марик ничего не ответил – он понял, что запутался настолько, что уже не в состоянии отличить свои правые ноги от левых, а задние – от передних. Жеребёнку казалось, что мозг его высох и съёжился, будто прошлогодний лесной орех, и теперь подпрыгивает внутри головы в такт каждому шагу.
Но сложнее всего было справляться с любимым Занудиным изобретением – лабиринтом из палок. Его требовалось пройти передом, а потом сразу осаживанием. В отчаянии после пятой неудавшейся попытки Марик (по совету Кая) просто распинал палки, мешавшие ему выйти. Результат оказался предсказуемым – Зануда зашипела, занудела, поправила лабиринт, и всё началось по новой.
– О, да! Вот без этого навыка тебе точно никуда! – ёрничал Кай, наблюдая за попытками Марика вписаться в поворот, – бегать по лесу задом напёред – мечта каждой лошади! А удобно-то как!
Зануда потрепала жеребёнка, наконец-то справившегося с заданием, по шее, и Марик вдруг осознал, насколько же она маленькая и хрупкая! Совсем недавно он без труда помещался у неё под мышкой, а теперь ей приходится вставать на цыпочки, чтобы расстегнуть недоуздок. По телу разлилось приятное ощущение собственной значимости и взрослости. Однако ненадолго – Зануда легонько ущипнула его за ушами, прося пониже опустить голову, и он привычно уткнулся ей в живот.
Кай подошёл поближе, и Марик понял, что уже перерос и своего друга. Правда, Кай был широким и коренастым, а потому казался старше и крупнее.
***
Тёплыми вечерами жеребята устраивались поудобнее в укромном уголке левады и наблюдали, как трепещут от мимолётного ветра листочки стройных осин. Конеед располагался на смолистых еловых ветках, почти касавшихся забора, и рассказывал им о севере.Марик и Кай, затаив дыхание, слушали о высоких горах и бегущих по их склонам быстрых реках, о замшелых валунах и цветущей чернике, о карликовых берёзках и могучих кедрах, о бескрайней тундре и поднимающихся над ярангами струйках дыма…
Он часто обрывал рассказ в самом интересном месте, а затем пропадал на несколько дней, оставляя своих изнывавших от любопытства слушателей мучиться неизвестностью. «Похоже, он теперь питается нашим нетерпением, а не страхом», – ворчал Кай.
– На рассвете горы скрыты облаками, – мечтательно говорил Конеед. – Когда смотришь снизу, с земли, в плотной мгле не видишь вершин. Я зажмуривался и взмывал в небо, летел, продираясь сквозь влажную серость, выше, до тех пор, пока в закрытые веки не ударяло ослепительное солнце. Тогда я открывал глаза. Подо мной тянулись до горизонта покрытые ледниками хребты гор, поднимавшиеся из белой пены. Облака клубились между вершинами, светились изнутри, вбирая в себя все краски рассвета. Я вновь и вновь нырял в это прозрачное, мягкое, пахнущее севером море…

Конеед умолк, растянувшись на ветке.
– Я не понимаю, – помотал головой Кай, словно стряхивая с себя наваждение. – Почему ты ушёл… из своей мечты?
– Там не было вас, – пожал плечами Конеед, словно удивляясь очевидности ответа. Он взмыл в воздух, оставив на чешуйчатой коре несколько длинных чёрных волосков. – Я спешил, но едва успел вовремя – когда я подлетал к конюшне, Кая уже заводили в коневоз. Пришлось ещё час собираться с силами, лёжа на его крыше, чтобы забраться внутрь.
– Это точно! Выглядел ты неважно, когда свалился на меня прямо сквозь потолок, – улыбнулся Кай. – Я уж было подумал… А что с Вероной?! – воскликнул он.
Марик повернулся так резко, что заболела шея. Верона стояла, прикрыв глаза и тяжело, с хрипом вдыхая воздух. Ноздри её широко раздувались.
– Верона! Верона!!!
Кобыла слегка повернула голову к Марику, и веки её дрогнули.
– Скорее, Кай! – Марик помчался к выходу. – Надо найти кого-то, сказать… Конеед, лети на поле, позови Хранителей и…
– Здесь нет Хранителей, – Верона едва шевелила губами, но Марик отчётливо слышал каждое слово.
– Но… тогда…
– Не надо, Марик, не надо. Мне пора уходить…
Она с усилием сделала несколько шагов вперёд и остановилась совсем рядом с оградой, отделявшей её от левады жеребят.
– Не уходи, – прошептал Кай. – Не надо, пожалуйста!
– Нет, Кай, – губы Вероны дрогнули в слабой улыбке. – Мне пора. Мы с хозяйкой встретились слишком поздно, слишком не вовремя, слишком… очень много оказалось этих «слишком».
– И ты её бросишь?
– Я вернусь! Я обязательно к ней вернусь, когда мы обе будем готовы. Не плачь! Лошади не умирают, Марик. Они просто уходят… Уходят от людей…
Верона тихо легла на землю. Ветер волновал траву в леваде, спутывая её с длинными прядями огненно-рыжей гривы. Медленно закружилось в воздухе иссиня-чёрное перо. В леваду бесшумно слетели два ворона. Марик опустил голову – из глаз его катились слёзы. Сердце сжалось, а в голове пульсировала одна-единственная мысль:
Лошади не умирают.
Они просто уходят.
Уходят от людей.
Лес тихо вздохнул, берёзы и осины качнули ветвями, сбрасывая зелёные, полные жизни листья. Ветер подхватил их, закружил в лёгком водовороте и мягко опустил на Верону. Марик видел между деревьями смутные тени лесных обитателей, пришедших проститься. Крошечная мышь, юркнув под оградой, положила у ног Вероны цветок лютика и тут же пропала из виду. Конеед, тенью скользнув мимо Марика, неслышно сел на траву рядом с Вероной:
– Лошади не умирают, Марик. Они просто уходят. Уходят от людей.
Скрипя, точно стонущее на ветру дерево, из леса вышел древний, искорёженный временем Леший. Доковыляв до левады, он с огромным трудом встал на колени рядом с лошадью, провёл по гриве своей высохшей узловатой рукой с пальцами-веточками и опустил на землю сосновую ветку.
Леший сложил ладони вместе. Несколько секунд ничего не происходило, а затем между ними вдруг вспыхнул золотой огонёк, по рукам Лешего на мгновенье разлилось яркое сияние, вспыхнуло и погасло. Тот оставался недвижим, словно старый трухлявый пень, каким-то чудом появившийся на зелёном шёлке травы.
Но вот ладони раскрылись, а на их шершавой, словно кора, коже, подрагивая радужными крылышками, сидела Хранительница полей. Она окинула всех ясным взглядом и произнесла:
– Здесь в полях почему-то совсем нет Хранителей… А они очень нужны лошадям.
– Ве… Верона? – произнёс охрипшим голосом Кай.
Та весело кивнула. Крылья её затрепетали, и она легко поднялась в воздух.
– Лошади не умирают, – с улыбкой сказала она, поднимаясь выше. – Они просто уходят от людей.
– Хранители… – тихо произнесла Гармо. – Хранители – это…
Марик обернулся и увидел, что в её глазах дрожат слёзы.
– Это души. Души лошадей, – едва слышно шепнул Конеед.

Глава 27, в которой Кай с Мариком грозно маршируют, знакомятся с девочкой и попадают под град
Вьюшки грустили. Они сидели, сбившись в кучку, в единственном незанятом деннике и с тоской смотрели в мутное окно, за которым занимался поздний осенний рассвет. Серая пелена не желавшей отступать ночи едва заметно колыхалась между деревьями. Сгрудившись в гнёздышке из сена, вьюшки едва слышно хрустели стружками. Изредка кто-то вставал, чтобы поправить растрепавшиеся былинки или бродил по деннику, разминая лапки и выбирая стружку покрупнее. В воздухе царило уныние.
Вопреки обещаниям Конееда, в конюшне построили много левад, и почти все лошади гуляли целый день. В денниках лошадей пахло улицей, каплями дождя и мёрзлой травой. Там совсем не осталось места для вьюшек.
– Холодно, – зябко поёжилась самая маленькая вьюшка, зарываясь в сено. – Без лошадей совсем холодно.
Остальные хмуро закивали, постукивая зубами, и поплотнее прижались друг к другу.
Марик проснулся и потряс головой – было так тихо, будто его уши обернули ватой. Лошади ещё спали. Он поднялся на ноги, отряхнулся, стараясь избавиться от вечно застревавших в гриве опилок, и прислушался. «Никогда бы не подумал, – пронеслось у него в голове, – что буду скучать по утренним воплям вьюшек». Жеребёнок подошёл к поилке и сделал несколько глотков, поглядывая на пустующий денник напротив. За его высокими стенами вьюшек видно не было, но Марик знал, что они там.
Мимо шумно протопали конюхи, со скрипом распахнули настежь массивные уличные двери, и внутрь конюшни ворвался свежий, покалывающий морозцем воздух. Завозились, просыпаясь, лошади, и тишина сдалась под натиском привычных звуков утра.
Марик высунулся в коридор – поглядеть, как конюхи нагружают тачку сеном для утренней раздачи, и вдруг услышал знакомые шаги. Сначала Марик не поверил своим ушам – Зануда никогда ещё не приезжала так рано! Шаги приближались, и скоро в дверях показалась знакомая фигура. Удивлённый Марик слегка клацнул зубами по решётке, и из соседнего денника появилась заспанная морда Кая с запутавшимися в чёлке соломинками.
– Что? – вяло спросил тот, не открывая глаз.
Марик не успел ответить – к их денникам подошла Зануда. Передёрнувшись от холода, она открыла защёлки, пристегнула к недоуздкам Кая и Марика чомбуры и двинулась по коридору. Марик, недоумевая, покорно вышел за ней, Кай же остался стоять.
– Да переста-а-а-ань, – Зануда зевнула и с усилием закрыла рот. – На улице позавтракаешь. Пойдём!
Кай, с трудом разлепив глаза, бросил на Зануду неприязненный взгляд, но повиновался.
Марик оглянулся и увидел, как через узкую щёлку из пустующего денника на него смотрит вьюшка. Она нерешительно топталась, поглядывая то на Марика, то на распахнутые настежь двери конюшни, затем повела носом, подула на окоченевшие пальчики и скрылась, так и не решившись привычно броситься лошадям под ноги. Цокая копытами по каменному полу, они вышли на улицу.
– Рань! Холод!! Арбузный сезон почти закончился! – возмущался Кай, ступая по изрытой копытами песчаной дорожке. – И мы, вместо того чтобы стоять в тёплом деннике, наслаждаясь обществом яблок и моркови, должны будем завтракать в сырости и грязи мёрзлой левады…
Марик не ответил. Сосредоточившись, он шёл так, чтобы каждое копыто попадало в маленькую лужицу, разбивая при этом хрустящую корочку льда.
– По крайней мере, погода обещает быть хорошей, – пробубнил Кай.
Марик машинально взглянул в чистое безоблачное небо и сейчас же пропустил две лужицы. Солнце поднялось над горизонтом и теперь пронизывало одетый в золото и багрянец лес едва тёплыми лучами. В траве, вперемешку с опавшими листьями клёнов и рябин, тут и там пестрели шляпки зонтиков и мухоморов, под ними суетливо шмыгали какие-то мелкие лесные существа. В небе пронзительно кричали птицы, собираясь в стаи. Воздух был очень чистый, прозрачный до звона, словно пластинка льда.
– Заходите, – Зануда, поёживаясь, отворила калитку левады. Марик с горечью подумал, что самой-то ей лезть в грязь не придётся. Кай бросил на Зануду укоризненный взгляд и первым ступил на слегка подмёрзший песок, тут же провалившись копытами в скрывающуюся под корочкой жижу.
– Сейчас я вас покормлю! – Зануда закрыла калитку и рысцой потрусила в конюшню. Вернувшись, она нырнула под ограждение и поставила перед друзьями два резиновых тазика с плющеным овсом.
– Наконец-то! – проворчал Кай, схватил свой тазик зубами за ручку и, подтянув его поближе, принялся за еду.
– Куш-ш-шаем?
Едва Марик потянулся к завтраку, как прямо из овса, разбрызгивая аппетитные зёрнышки в разные стороны, вынырнул довольный Конеед. Зануда с сочувствием поглядела на Марика – наверняка решила, что тот, как трепетная лань, готов бояться даже собственной еды! Покачав головой, она направилась к сеннику.
– Пугаться на голодный желудок очень неприятно! – Марик недовольно поглядел на Конееда. Тот, облизываясь и излучая вальяжную сытость, лениво покачивался в воздухе.
– А я, напротив, прекрас-с-сно, прекрас-с-сно позавтракал! – промурлыкал он, извлекая из шерсти застрявшие в ней овсинки. – C-смотрю, вы решили трапезничать на свежем воздухе? —он широко улыбнулся, показав мелкие острые зубы. – Чудес-с-сно!
Марик посмотрел на облачко пара, вырвавшееся изо рта Конееда при этих словах, передёрнулся от холода и уткнулся носом в свой тазик.
Громыхая тачкой с сеном на редких ухабах песчаной дорожки, показалась Зануда. Распотрошив тюк, она перетряхнула его и уже готовилась было закинуть сено в леваду, как вдруг охнула и остановилась на полпути.
– Приехали! – Она резко развернулась, но, вспомнив, что всё ещё держит сено, не глядя, бросила его жеребятам и помчалась в сторону конюшни.
– Странная она какая-то сегодня, – пробормотал Марик с набитым ртом, стараясь не потерять ни единого зёрнышка.
– Да, люди всегда странные, – Кай схватил зубами свой уже пустой тазик и высоко подкинул его в воздух. Проследив траекторию полёта, он удовлетворённо улыбнулся и перевёл взгляд на едва заметную за деревьями конюшню. – Интересно, кто приехал-то?
– Не знаю, – Марик качнул головой. – Один денник у нас давно пустой был. Ну, тот, где вьюшки сейчас живут… Вот ведь не повезло кому-то!
– Да нет, вьюшки сейчас тихие, смирные… мёрзнут, бедолаги, скучают… Тьфу ты, даже жалко их! – Кай взял в зубы кормушку Марика и резко подбросил вверх. – Твоя почему-то всегда ниже летает! Тяжелее она, что ли…
– А всё равно неплохо! – одобрительно кивнул Конеед.
– Ты просто не так кидаешь, – Марик поднял свой тазик с земли. – Надо с подкручиванием, смотри!
Конеед на всякий случай отлетел в сторонку.
Покрепче ухватив ручку зубами, Марик раскрутил и запустил кормушку в небо.
Тазик, кувыркаясь в воздухе, описал дугу над забором и с жалобным стуком рухнул на землю в соседней леваде.
– Высоко! Но бестолково, – подытожил Кай.
– Смотрите-ка! – Конеед поднялся повыше над левадами. – Сюда ведут… новенького!
Марик с Каем метнулись к ограде и уставились в лес. На дорожке показалась Зануда, что-то взволнованно рассказывавшая и отчаянно жестикулирующая. Ей сосредоточенно внимала высокая стройная девушка, рядом с которой спокойной неторопливой походкой шла кругленькая рыжая лошадка с широкой проточиной на аккуратной сухой голове. «Опять рыжая! – подумал про себя Марик. – Тут, кажется, заповедник рыжих лошадей!»
– Интересно, куда её поселят? – сказал он вслух.
– Не знаю… – Кай окинул взглядом череду пока ещё пустых левад. – Может, к Гармо и Маэстро? Или к Бармену с Амадеусом? Или…
Конеед хихикнул.
– Что?! – с негодованием поднял голову Кай.
Но тут всё стало ясно – подойдя к леваде друзей, Зануда открыла калитку и впустила к ним новую лошадь. Та скользнула безразличным взглядом по Марику и Каю, брезгливо поджала губы, увидев кучку навоза в углу, и деловитым шагом двинулась вдоль стенки, тщетно пытаясь не запачкать копыта в грязи.
Марик почувствовал, как у него задрожали ноги. Его вдруг прошибли жар и холодный пот одновременно. Он с надеждой поглядел на друга и обнаружил, что тот озадачен не меньше, чем он сам.
– Кай, это… – язык почти не слушался. – Это же… девочка! – наконец выдавил он.
– Я вижу! И что нам теперь делать? – глухо простонал Кай, возводя глаза к небу.
– Девочка! Девочка! – Марику казалось, что каждая мысль об этом камнем бухает ему по затылку. Внутренности скрутило узлом, бешено заколотилось сердце. Нет, конечно, он знал, что девочки существуют. И даже некоторое время гулял в одном табуне с Лилу, но это было так давно… в то время он ещё не придавал этому значения. Да и Лилу была намного старше, чем он, а тут, подумать страшно – ровесница!
– Будем держаться вместе, – храбро предложил Кай и сурово нахмурился. – Главное – не сдавать позиции!
Марик тоже изо всех сил постарался сдвинуть брови, чтобы придать себе угрожающий вид. Встав рядом, плечом к плечу, ощущая поддержку друг друга, жеребята уверенным шагом двинулись за новенькой, отбивая негнущимися ногами грозный ритм.
– Кай! – Марику вдруг пришла в голову жуткая мысль, отчего брови расползлись в разные стороны. – Кай, а что будет, когда мы её догоним?
По вытянувшемуся лицу Кая было видно, что он об этом не подумал.
– Не знаю, – жалобно пискнул он, отчаянно отбивая копытами по чавкающей грязи. – Ты, давай, нахмурься посуровее! Ну и… постарайся пока не догонять.
Марик нахмурился изо всех сил и кивнул. Краем уха он слышал, как где-то наверху всхлипывал от смеха Конеед.
Пройдя три круга по леваде, Марик почувствовал, что деревенеет. С застывшей гримасой на лице он шагал, высоко вскидывая ноги, стараясь не думать о лепёшках холодной липкой грязи, летевших из-под копыт во все стороны. Кай поскрипывал песком на зубах. Скосив глаза, Марик увидел, что лицо его было забрызгано грязью, и подумал, что сам, наверное, выглядит не лучше. Продолжать их грозный марш хотелось всё меньше, и жеребёнок стал гадать, как бы им понезаметнее остановиться.
– Ну, и? – вывел Марика из раздумий резкий окрик. Кобылка, прижимая уши, стояла прямо перед ними. Марик вздрогнул и опустил глаза, делая вид, что внимательно рассматривает грязь под ногами.
– Чего вы за мной бродите?!
– Мы… – Кай растерялся. – Мы… э-э-э… – он оглянулся на Марика, ища поддержки.
– Ну-у-у, мы… – совершив колоссальное усилие, Марик поднял взгляд, чувствуя, как по лицу медленно стекают грязевые капли. – Мы…
– Мы Конееда выгуливаем! – выдал вдруг Кай.
Новенькая чуть вздрогнула, увидев Конееда, но не испугалась.
– Я Спарта, – отрывисто сказала девочка, неодобрительно поглядывая на забрызганные лица жеребят.
– Кай… Марик… – выдавили из себя несколько ошарашенные друзья.
– Конеед, – просиял масленой улыбкой Конеед и перекувырнулся в воздухе.
Спарта наградила его ледяным взглядом, клацнула зубами на Марика с Каем и отошла к своей хозяйке, стоявшей у забора рядом с Занудой.
– Ну… – неуверенно промямлил Кай. – Она ничего.
– А по мне, так вылитый бультерьер, – сокрушённо вздохнул Марик.
Пошуршав где-то у корней сосны, росшей неподалёку от входа в леваду, Зануда достала мешок с яблоками и поманила Марика с Каем. Угостив лошадей (Спарта ела в стороне, бросая на новых знакомых косые взгляды), Зануда проговорила:
– Мне кажется, они подружатся.
Её спутница неуверенно пожала плечами, с сомнением поглядев на Спартино выражение лица.
– Был бы грунт, мы могли бы вместе позаниматься, – продолжала Зануда, – но сейчас грунта нет нигде. А гулять сегодня, наверное, не стоит. Пусть привыкнет к новому месту, – Зануда вытерла руку, перепачканную яблочным соком, и сунула в карман пустой пакет.
– Пойдём, я покажу тебе амуничник и помогу разобрать вещи!
Забрав тазики, девушки направились к конюшне. Зануда бросила подозрительный взгляд на Марика, обнаружив его кормушку в соседней леваде, но Марик сделал вид, что он тут ни при чём.
Спарта проводила хозяйку взглядом и что-то тихо гугукнула ей вслед. Потом отошла от ворот и безразлично уставилась в глубь леса. Даже появившиеся вскоре конюхи, разводившие по левадам лошадей, не смогли вывести её из задумчивости.

Затаив дыхание, Кай медленно подкрался к ней. Спарта слегка прижала уши, но ничего не сказала.
– Это Гармо. А это Маэстро, – Кай кивнул на соседей, представляя их Спарте.
Маэстро, напыжившись, вразвалочку подошёл поближе и остановился у самой ограды, эффектно отставив в сторону ногу. Гармо сухо кивнула и отвернулась к сену. Спарта продолжала смотреть в лес.
– Вон та, крупная, серая в яблоках – Подруга, – продолжал Кай. – Очень весёлая лошадь, почти как я!
Подруга задорно хохотнула и подмигнула Каю.
– А эта, невысокая, – Ло. Она дружит с Подругой, но всегда немного грустная и тихая.
Спарта скупо кивала, безразлично окидывая взглядом лошадей.
– А вот Амадеус – самый добрый в конюшне!
Рыжий гигант добродушно улыбнулся Спарте из соседней левады, но та, поджав губы, непроницаемо смотрела на него, не отвечая на улыбку.
– А вот Бармен (крупный вороной конь сдержанно кивнул из-за спины Амадеуса).
– Там вдалеке тёмно-серый Амидон, видишь? – не сдавался Кай, отчаянно пытаясь заинтересовать Спарту. – Он обожает катать конюхов на чомбуре. Бежит, прыгает, а конюхи, вцепившись в верёвку, летают за ним. Им очень нравится!
Лицо Спарты ничего не выражало. Кай сник и отошёл к Марику, Спарта осталась стоять у ограды со странной смесью тоски и презрения на лице.
– Женщины, – сочувственно произнёс Конеед, пикируя на сосновую ветку над головами Марика и Кая.
– Да уж, – Марик поёжился. Ему хотелось сена, но подойти близко к Спарте он не решался. – С Пашкой всё как-то проще было.
– Да, одноглазый был друг что надо, – блаженно сказал Кай, погружаясь в воспоминания о битве попон.
– Пашка? – между ними неожиданно возникла Спарта. – Ты сказал, Пашка? Одноглазый? Гепард? – она требовательно переводила взгляд с Марика на Кая.
– Да! – Кай с вызовом посмотрел на неё.
– Гнедой такой… Красавчик и не хвастун! – она вдруг смутилась и захихикала.
Кай с Мариком вытаращились на Спарту, растерявшись от смены её настроения. Конеед завозился на ветке, устраиваясь так, чтобы было удобнее смотреть. Сверху посыпались шишки, пожелтевшие иголки и кусочки коры.
– Гнедой, – подтвердил Кай, стряхивая иголки с морды. – Мы полгода жили в одной конюшне, а потом нас увезли сюда. А он тоже куда-то уехал. В начале лета, получается, – быстро прикинул в уме Кай.
– Да, – Спарта тихо кивнула. – Мы с ним и познакомились в начале лета. Гуляли вместе в табуне, на выпасе… Мы были самыми младшими там, ну и… подружились.
– Ого! – радостно воскликнул Кай. – Ну, и как он сейчас?
– Не знаю, – Спарта опустила голову. – Несколько дней назад его увезли в другую конюшню. А потом меня привезли сюда, – она обвела взглядом лесную просеку с левадами.
– Пашка говорил, что мы ещё встретимся, – аккуратно вставил Марик.
– Да, он и мне это сказал. Но вдруг он ошибся? – Спарта недоверчиво поглядела на него из-под огненно-рыжей чёлки.
– Нет, – свесился с ветки Конеед. – Пашка никогда не ошибается.
– Какой у вас странный Конеед, – подняла глаза Спарта. – Страшный и не страшный одновременно.
Похрустывая сеном, Марик принялся рассказывать о том, как нашёл Конееда у оврага. Спарта слушала, вяло раскидывая травинки. Конеед, покачиваясь на ветке, мрачно отдирал от шерсти сосновую смолу. Марик говорил, но его не оставляло чувство, что мысли Спарты где-то далеко. Когда он закончил, Спарта подняла голову.
– А правда ведь, Пашка очень благородный? – спросила она, глядя на Марика.
Тот поперхнулся сеном.
– Мнэ-э-э… – растерявшись, протянул он и заозирался в поиске ответа. – Да, наверное… Благородный. Но разве это важно?
– Нет, – Спарта едва слышно вздохнула. – Нет, разумеется, это ничуточки для меня не важно.
Марик помялся на месте, испытывая ужасную неловкость. Он уже собрался было прогуляться к Маэстро и Гармо, как его окликнул Кай, пристально всматривавшийся в могучие корни громадного, потерявшего почти всю листву дуба.
– Марик! – сипло прошептал он. – Марик, погляди, кто это?
Между корней, деловито собирая жёлуди, расхаживал пушистый серый шарик с острыми ушками и блестящими глазками на вытянутой мордочке. Набрав полную горсть, он принялся аккуратно рассовывать их за щёки. Шерсть легко колыхалась при каждом его движении, и даже издалека было заметно, что она мягкая, как пух.
– Я видел их, – прошептал в ответ Марик, не понимая, почему шепчет. – Они плавают на земляных островках по речкам.
Спарта втиснулась между Каем и Мариком:
– Никогда таких не встречала!
– Конечно! – Конеед со стоном отодрал от себя последний кусок смолы, лишившись при этом изрядного клока шерсти. – Это всепогодный бурунчик! Большую часть жизни бурунчики проводят на своих плавучих островках и редко выходят на берег.
– А почему всепогодный?
– Потому что погода зависит от настроения бурунчиков. Перемены несложно почувствовать – каждый умеет предсказывать погоду. Кроме людей, конечно. А бурунчики умеют не только предсказывать, но и влиять на неё.
Бурунчик, пошарив под жухлым дубовым листом, поднял жёлудь, оглянулся и увидел лошадей. Конеед слетел со своей ветки и опустился на землю.
– Согреваюсь теплом, теплом солнца, рождённого в твоей душе, душе, – церемонно проговорил бурунчик, кланяясь Конееду. Затем поднял глаза на изумлённых лошадей. – Согреваюсь и добротой, добротой, находящейся в ваших сердцах, сердцах, – вымолвил он, склонив круглую, с острыми ушками голову.
Троица неуклюже поклонилась в ответ. Марик украдкой попытался оттереть о ногу забрызганное грязью лицо.
– Ты ушёл далеко от реки, – Конеед подобрал жёлудь и протянул его бурунчику. Тот благодарно кивнул и, широко раскрыв рот, положил его за щёку.
– Мы остановились собрать еды, еды в дорогу. Скоро реки скуёт лёд, и они застынут, застынут. Нам надо спешить, спешить, в пути не будет времени на остановки.
Марик заметил, что бурунчик говорит чисто и складно, будто его рот вовсе не набит множеством желудей.
– А куда вы плывёте? – спросил Кай.
– Возвращаемся на юг, юг. Каждую зиму, как птицы, птицы, – бурунчик с сожалением посмотрел на гроздь рябины, висевшую над его головой. Тоненькое деревце почти полностью облетело и теперь зябко подрагивало в тени могучей ели. Конеед быстро поднялся в воздух и мгновенье спустя протянул бурунчику веточку красных ягод.
– А сейчас вы живёте на берегу или на своих островках? – поинтересовался Марик, которому не давал покоя этот вопрос.
– На берегу, берегу, – оживлённо затараторил бурунчик. – Видели бы вы, какой уютный домик, домик я себе построил! Стены, стены сплёл из жёстких стеблей рогоза, укрыл сверху кленовыми листьями, листьями, насыпал на пол иголок лиственницы и взбил мягкую постель из камышового пуха, пуха…
Откуда-то из-за деревьев налетел ветер, срывая осеннее золото с берёз, швырнул листья вниз и с сухим шорохом покатил по земле. Конеед поймал крошечный смерч и заворожённо смотрел, как тот кружит сухие еловые иглы и шелуху от шишек меж его ладоней.

– Прошу прощения, прощения, – смутился бурунчик. – Я всегда волнуюсь, волнуюсь, когда говорю о доме.
Ветер стих, будто его оборвали.
– Наши домики тесно ютятся меж корней, корней и старых, поваленных стволов, стволов, – продолжал, сияя, бурунчик. – Днём мы ищем жёлуди и ягоды, ягоды, а вечером, свернувшись клубочками в камышовом пухе, слушаем протяжные песни наших друзей, друзей. Они такие, такие милые, трогательные, беззащитные, беззащитные, – бурунчик восторженно прижал лапки к груди. – А сейчас им так тяжело, тяжело. Бедняжки совсем не выносят холода, поэтому мы подогреваем жильё, жильё, чтобы они не впадали в спячку, спячку и радовали нас своим тоненьким пением.
Марик представил себе крошечных пташек, порхающих над серыми шалашиками, и улыбнулся.
– Приходите к нам в гости, гости, – проговорил бурунчик и с надеждой обвёл всю компанию взглядом.
Ветер, яростно взвыв, налетел с новой силой. Часть неба заволокло тучами, и по затылкам лошадей застучал крупный град, подсвечиваемый выглядывавшим в прореху между облаками солнцем.
– Мне совсем нельзя волноваться, волноваться! – всплеснул руками бурунчик, безуспешно пытаясь укрыться от града под дубовым листком. Вцепившись в лист обеими лапками и подняв его над головой, он бросился к лошадям и нервно забегал между их ногами.
– Надо, надо успокоиться, – чуть не плакал он. – Мне совершенно необходимо успокоиться, успокоиться…
Град прекратился, но лишь затем, чтобы на землю в ту же секунду обрушились мутные ледяные потоки дождя. Бурунчик бросил свой лист и обречённо сел на него, закрыв мордочку лапками. Ливень стих, будто его оборвали. Кай, отфыркиваясь, принялся жадно глотать ртом воздух. Конеед брезгливо отряхивался. Марик потряс головой – в ушах шумело. Бурунчик осторожно выглянул из-за ладоней и, облегчённо вздохнув, поднялся с земли.
– Простите, простите, – жалобно пролепетал он, оглядывая мокрых жеребят. – Я ещё никогда, никогда не приглашал в гости лошадей.
– В гости мы с радостью, ты, главное, не волнуйся! – Кай, отдышавшись, бодро шагнул к ограде и привычно налёг на неё. – Ой! – он резко отскочил. – Щиплется!
– Конечно, щиплется! Это же электропастух, – сказала Спарта, окинув его удивлённым взглядом. – Не слыхал разве? Специальная ограда, которая щиплется, если её ломать.
– У-у-у-у, – Кай обиженно потёр носом бок и бросил негодующий взгляд на белую ленту. – Придётся заняться подкопом.
– Нам вообще не стоит уходить, Кай. – Спарта встала напротив калитки и нахмурилась. – Людям это не понравится. Они будут волноваться и переживать!
– Подумаешь! – Кай попытался обогнуть её, но Спарта сделала шаг в сторону и прижала уши.
– Я могу открыть ворота, если хотите, – между ними повис Конеед.
– Отлично! – Кай деловито зашагал по леваде, пока Конеед возился с замком. Спарта мрачно стояла в углу у калитки, с неодобрением поглядывая на него. – А далеко твой дом?
– На берегу реки, – восторженно проворковал бурунчик. – Там восхитительно! Я назвал его в честь моих друзей, друзей…
Марик с тревогой поглядел на начинавшее стремительно темнеть небо.
– Готово! – Конеед распахнул калитку, и Кай уверенным шагом направился к выходу. Марик со Спартой тревожно переглянулись.
– И как же? – ловко обогнув Спарту, Кай ступил за порог.
– Я назвал его хижиной, хижиной.
– Хижиной?
– Да, да, – глаза бурунчика засияли, – хижина «Голодные комарики».
Кай остановился так резко, что из-под его копыт брызнул мокрый песок.
– Голодные комарики? – севшим голосом переспросил он.
Бурунчик кивнул, лучась улыбкой.
– И много у тебя там… твоих друзей?
– О, их сотни, сотни, – просиял бурунчик. – Даже, наверное, тысячи, тысячи. Ах, какие они слагают баллады! Только послушайте, послушайте их! Нет ничего прекраснее комариных песен, песен. Как они милы, как добры, добры!
Где-то вдалеке загрохотал гром. Кай мялся, переступая с ноги на ногу. Конеед, усевшись на столб, издал невнятное кудахтанье, пытаясь скрыть смешок.
– Ты знаешь, – неуверенно промямлил Кай. – Я тут подумал… Люди ведь действительно очень расстроятся, если мы уйдём… – Он оглянулся на Спарту и Марика. Те, пряча улыбки, закивали.
– Давай в другой раз, – Кай развернулся и одним прыжком очутился в леваде. – Когда… мнэ-э-э… твои друзья улягутся в спячку. Так оно надёжнее будет.
– Приходите. Я буду вас ждать, ждать. Мы отплываем с первым снегом, снегом, на закате. Не опоздайте!
Он поклонился, прижал поплотнее к груди гроздь рябины и быстро зашагал в глубь леса. Почти скрывшись из виду, бурунчик остановился и оглянулся на оставшихся в леваде жеребят.
– Согреваюсь теплом солнца, солнца, рождённого в твоей душе, – он посмотрел на Конееда, а затем перевёл взгляд на лошадей. – Согреваюсь и добротой, добротой, находящейся в ваших сердцах!
Он помахал рукой на прощание и через мгновение исчез среди стволов и корней. Облака пронзил косой солнечный луч, осветив ярким пятном то место, где секунду назад стоял всепогодный бурунчик.
Глава 28, в которой Кай с Мариком устраивают поединок, возят вьюшек и провожают уплывающие острова
По залитому зыбким лунным светом полю бесшумно шагала крупная вороная кобыла. Не глядя по сторонам, она неспешно поднялась на поросший сухими былинками холм. Лёгкий ветерок перебирал пряди её гривы, а по следам лошади прихотливыми узорами распускались цветы инея.
Остановившись на вершине, кобыла подняла голову к луне. Мягкий лунный свет лизнул изгиб крутой шеи, отразился во влажных блестящих глазах. Низким бархатным, словно ночное небо, голосом кобыла заговорила. Она рассказывала о том, что пришло время снега, что лес совсем озяб, ели хмурятся в бессоннице, рассказывала о неспокойных, мающихся от бесснежья зверях.
Луна отвечала слабым мерцанием, и кобыла, прядая ушами, внимательно слушала её.
Разбуженный беседой ветер гнал за спиной у лошади низкие тучи, затягивал небо мутной пеленой. Звёзды гасли одна за другой, исчезая за тяжёлыми мрачными облаками. А по ним, разбрызгивая копытами тьму, мчался небесный табун – вестник скорой зимы и снега. Кони неслись над землёй – чёрные силуэты, непокорные призрачному свету луны. Кобыла наклонила голову, любуясь скачкой. Вдруг, встряхнув гривой и громко заржав, она прыгнула вверх, разметав сгущавшиеся тучи, и помчалась вперёд сквозь свинцовые облака, недосягаемая ни для ветра, ни для лошадей небесного табуна.
– И-и-и-ха-а-а!!!
Марик прыгнул вбок, резко развернулся, вырывая чомбур из рук конюха, и поскакал по леваде вслед за летевшим впереди Каем. Спарта, брезгливо поджав губы, аккуратно переступила через маленький комочек смёрзшегося навоза, зашла в леваду и чинно встала, ожидая, пока конюх снимет с неё недоуздок. Лишь после этого она негромко взвизгнула, вскинула голову и грациозно помчалась за друзьями.
Один конюх устало привалился к столбу, а второй, скрестив руки на груди, ждал, пока лошади набегаются. За непробиваемое спокойствие Кай прозвал их Так и Сяк. Ему никак не удавалось лишить эту парочку душевного равновесия – ни валянием в грязи, ни побегами, ни даже отказом от пищи (правда, надолго Кая не хватило – он продержался над полной миской всего минуту).
Конюхи к случавшимся неприятностям относились равнодушно – молча выслушивали возмущённую Тихоню, собирали втоптанное в навоз сено и возвращались к своей работе как ни в чём не бывало. И всё же Кай не терял надежды однажды вывести их из себя.
– Оп! – Кай с Мариком резко остановились, обдав конюхов дождём грязевых брызг, и замерли, ожидая, пока те снимут с них недоуздки. Сяк бесстрастно стёр рукавом грязь с лица, Так неторопливо стянул недоуздки, щёлкнул застежками карабинов, и оба невозмутимо направились в конюшню.
– Ы-ы-ых! – с сожалением топнул ногой Кай. – Ещё б чуть-чуть, и они бы с нами поиграли…
Спарта укоризненно на него посмотрела.
– Я смотр-р-рю, у вас уже настоящий табун собр-р-рался! – раздался сверху хриплый каркающий голос. Над левадами парил, широко раскинув крылья, Ворон. – Поздр-р-равляю, поздр-р-равляю!
– Да, настоящий табун, – кивнула Спарта.
Ворон сделал ещё один круг над их головами и устремился куда-то вдаль, скользя между вершинами елей.
– Да! – вскрикнул Кай так громко, что Марик со Спартой подпрыгнули. – И в табуне нам обязательно нужен главный!
Спарта снисходительно поглядела на друзей.
– Кай, – Марик с сомнением обвёл глазами леваду. – Нас же всего трое! Да и опасностей никаких нет!
– Ты не понимаешь! – завёлся Кай. – В любом, даже самом маленьком табуне должен быть главный! Это закон жизни! И за право быть главным лошади должны сражаться! Мы с тобой!
– Зачем? – попытался воззвать к разуму Марик. – Мы с тобой гуляем вместе уже кучу времени и ни разу не поругались. Для чего нам драться? И почему кто-то должен быть главнее другого?
– Не главнее, а ответственнее! И не кто-то, а сильнейший и храбрейший из нас! – Кай был непоколебим. – Давай сражаться, Марик!
– Ну… – Марик неуверенно помялся, озираясь по сторонам в поисках поддержки.
– Отлично! Сейчас и начнём! – просиял Кай, нетерпеливо подпрыгивая.
Спарта отошла к сену, демонстративно повернувшись к жеребятам хвостом.
Тем временем в соседних левадах началось оживлённое движение – лошади подходили к оградам, чтобы посмотреть на дуэль поближе. Бармен с Амадеусом о чём-то тихо переговаривались, не сводя глаз с жеребят, вставших друг напротив друга. Маэстро воодушевлённо шептал Гармо что-то о своём первом поединке. Та слушала его вполуха.
– Это так волнующе! – прошептала срывающимся голосом Подруга, обращаясь к Ло. – Я вся дрожу…
Марику было ужасно неловко. Слегка склонив голову, он сделал шаг, оступился и едва не упал. До него донёсся шумный вздох Подруги. «Глупость какая, – разозлился Марик. – Как будто нельзя просто договориться. Или сражаться вечером, чтоб не у всех на виду»! У него возникло чувство, что на завтрак он проглотил спутанный клубок дождевых червей, – в желудке ворочалось что-то ледяное и осклизлое. Марик хмуро поглядел на Кая. Тот стоял, подняв голову и озорно поблёскивая белками в уголках глаз.
– До первого укуса! – торжественно произнёс Кай, и Марик согласно кивнул. Он вдруг понял, что для Кая это будет игра – весёлая, будоражащая игра, что он ни на секунду не воспримет поединок всерьёз. На душе сразу сделалось спокойно, противный комок из желудка пропал, а где-то внутри стало подниматься радостное возбуждение.
Кай захрапел, выгнул шею и высокой ритмичной рысью двинулся вбок. Марик замер, внимательно следя за каждым движением друга. Кай на секунду остановился, а затем мощно прыгнул вперёд. Марик встал на дыбы, повернулся, пропуская мимо себя Кая, и тут же кинулся вслед, целясь ему в спину. Кай резко отскочил, повернулся к Марику, и они оба встали на дыбы.
Мир вокруг исчез. Остались только бой, напряжение мышц, проскальзывание копыт по неверному грунту, клацанье зубов и барабанная дробь бешено колотившегося сердца… Прыжок, отступление, разворот, встать на дыбы, чтобы сразу же рухнуть на запястья, зубы Кая, клацнувшие в сантиметре от уха, дикий блеск глаз, разметавшиеся пряди гривы и дробный стук копыт. Они разошлись и стояли, подрагивая и тяжело дыша. От повлажневших боков Кая валил пар. Спарта, полуприкрыв глаза, лениво выбирала из сена травинки позеленее, затем подняла голову и посмотрела на друзей со странным выражением на лице.
Кай стукнул копытом по земле, и они вновь бросились в атаку, уворачиваясь от копыт и зубов противника. Скачок назад, прыжок, разворот, разворот, ветерок от просвистевшего рядом копыта, снова прыжок, бросок… Ещё немного… Вытянуть шею, избежать удара, повернуться, и вот… Зубы Марика были в миллиметре от шкуры Кая, когда на него обрушился внезапный удар!
Марик изумлённо повернулся, пытаясь понять, как прорвался Кай через его защиту, но тут же сжался – на него посыпался нещадный град тумаков. В глазах всё смешалось – замелькали копыта, пряди гривы, чей-то хвост звучно хлестнул по боку, и на мгновение он увидел изумлённые глаза Кая.
– Нечестно! Ещё секунда, и я стал бы главным! – одновременно воскликнули Марик и Кай, пытаясь выбраться из немыслимой кучи-малы. И вдруг она распалась сама собой.
Между ними стояла Спарта.
– Тихо, мальчики… Тихо. Главной в табуне буду я!
Кай громко застонал, потирая носом ушибленную ногу, и страдальчески взглянул на Марика. По левадам прокатился одобрительный гул.
Отойдя в дальний угол, оба дулись на Спарту до самого вечера. А та безмятежно выбирала из сена колоски тимофеевки, совершенно не обращая внимания на мрачные лица друзей. Затевать новый поединок они не решились – синяки, оставленные Спартой, давали о себе знать.
***
Стемнело рано. Луна выплыла из разрыва облаков, посеребрив макушки сосен. По обе стороны Млечного Пути мерцали холодным светом крупные далёкие звёзды. Марик поднял голову и смотрел в небо, ощущая, как оно начинает медленно вращаться, увлекая его за собой во всё ускоряющийся звёздный водоворот. На него свысока глядели знакомые созвездия – Три Вьюшки, Посох Лешего, Гнутая Подкова… Ярким светом сияла звезда в Пасти Волка, а над самой конюшней висел Гарнец Овса. Марик вздрогнул, когда в леваду зашёл конюх, чтобы забрать лошадей из ледяной тьмы в яркое тепло конюшни.

Цокая копытами по каменному полу, Марик наблюдал, как из Спартиного денника цепочкой выходят понурые вьюшки. Та слишком много времени проводила в леваде, и жить вместе с ней им было невыносимо. Не обращая ни на кого внимания, вьюшки направились в кормовую, где забились в тесную щель под обшарпанной ванной, в которой обычно замачивали овёс и мыли морковь. Из опустевшего денника, едва не задев уши входящей в него Спарты, вылетел Конеед. Опустившись на решётку, разделявшую денники Марика и Кая, он растянулся на ней, облизывая усы:
– Ну, с вьюшками я вс-с-сё решил. С-с-сил не было с-с-смотреть, как с-с-страдют бедняжки. Но ничего. Они отправятся в Путь с первым с-с-снегом!
– Здорово! – искренне обрадовался Кай. – Надеюсь, на этот раз они найдут более подходящую конюшню. Главное, чтобы мы в неё не переехали!
С низкого молочно-белого неба опускались крупные пушистые снежинки. Ни строчек заячьих следов, ни путаницы птичьих, ни даже шишек или веточек не было видно на белоснежном мягком ковре. Застывшие деревья едва слышно дышали во сне. Кай бежал впереди, задевая сидевшей сверху Тихоней еловые ветки. Те в ответ негодующе осыпали их снегом, и скоро у Кая на крупе вырос целый сугроб. Марик трусил следом, поглядывая на шедших сзади Зануду и Кормильца с Кульком на плечах. Кулёк дёргал руками за чудом уцелевшие после Кая заснеженные ветви и хлопал в ладоши, когда на него обрушивалось снежное облако.
Марик откусил еловую веточку и нашёл глазами Спарту. Та шла поодаль рядом с хозяйкой и с интересом поглядывала по сторонам.
– Как здорово! – Зануда остановилась и поймала на ладонь несколько тут же растаявших снежинок. – Первый снег, а в лесу уже настоящая зима!
– Точно! – отозвалась Тихоня, пытаясь вытряхнуть снег из капюшона. – А-а-а! – возмутилась она, отчаянно задвигав лопатками. – Завалился-таки за шиворот!
– Всё такое чистое, нетронутое… – задумчиво произнесла хозяйка Спарты. – Мы идём по этому белому полотну, как будто мы одни в целом мире.
Марик повернулся и вдруг краем глаза заметил тоненькую цепочку следов, петлявшую между деревьями. Он тихо фыркнул и кивнул Спарте.
– Интересно, чьи это? – спросила она, внимательно вглядываясь в лес. – Я никогда таких не видела.
– Пойду взгляну, – выдохнул Кай. Он шёл первым, поэтому немного запыхался, прокладывая путь в снегу.
– Так на тебе же Тихоня! – взволнованно воскликнула Спарта.
– Как будто мне это когда-нибудь мешало, – буркнул Кай и напролом полез в кусты. Тихоня недовольно забурчала и натянула повод, изо всех сил пытаясь вернуть коня на тропинку.
Неумолимый Кай, громко треща ветками, продрался сквозь заросли калины и боярышника, опустил голову и пошёл по следу, увлекая в чащу отчаянно сопротивлявшуюся Тихоню. Щедро осыпаемые снегом, они вскоре скрылись из глаз за горой валежника.
– Не случилось бы чего, – взволнованно заметила Спарта, вглядываясь в лес.
– Не бойся! Кай – отличный следопыт, – попытался успокоить её Марик.
– Какой Кай? Я о Тихоне беспокоюсь! Он же её в самый бурелом потащил!
Треск ломаемых сучьев возвестил о возвращении Кая. В его спутавшейся гриве торчали веточки, а в хвост мёртвой хваткой вцепились высохшие, скрюченные репьи. Раскрасневшаяся от борьбы Тихоня нервно отряхивала куртку от снега.
– Она мне мешает, – возмущённо начал Кай, косясь на Тихоню, но, поймав негодующий взгляд Спарты, прикусил язык. – Не дала дальше пойти! Придётся ждать, пока кого-то из нас отпустят…
Они двинулись вперёд, пожирая глазами следы, едва те появлялись из-за деревьев. Марик начал прикидывать, сколько он продержится, если бросится на разведку, волоча за собой Зануду, как вдруг Кулёк обрадовано закричал:
– Конеед!
Марик завертел головой и увидел большой сугроб, перед которым следы обрывались. Над ним парил Конеед, весело махая Кульку и лошадям. Почти касаясь снега, он крикнул куда-то внутрь сугроба:
– Эй, вылезайте! Привал окончен! Лошади ждут вас!
Сугроб зашевелился. Рыхлый снег посыпался во все стороны, и из него показалась пухлая вьюшка, за которой теснились остальные. Вьюшки повели носами, некоторые громко шмыгнули, алчно уставившись на Марика. Пухлая вьюшка с неожиданной ловкостью бросилась ему прямо под ноги, и её товарки кинулись за ней. Марик отпрыгнул от толстухи, угодив копытом по другой вьюшке.
Та издала звук лопающейся сочной ягоды, однако быстро пришла в себя и вновь налетела на ноги Марика. Он отшвырнул её копытом, поднял взгляд и обомлел – из осевшего сугроба появилась целая толпа вьюшек, и теперь все они с победным кличем мчались к лошадям. Марик заметался, Кай неистово замолотил копытами, стараясь угодить по вьюшкам, Спарта с отвращением на лице судорожно забила ногами. Зануда, наступив по пути на пару вьюшек, грозно двинулась на Марика, размахивая кордой.
Осадив по глубокому снегу несколько шагов, он сдался. С неприязнью наблюдая, как вьюшки, больно цепляясь за шерсть, взбираются по его ногам, он слушал рассуждения Зануды о том, как надо поступать с лошадью, которой вдруг вздумается поплясать посреди дороги.
Оглядевшись, Марик понял, что положение его друзей немногим лучше – вьюшки накрепко вцепились в их ноги. Какая-то мелкая вьюшка прыгала вокруг, отчаянно вереща – ей не хватило места! В конце концов, лихо подпрыгнув, она с чрезвычайно довольным видом повисла на Спартином хвосте. Гомон стоял невероятный – вьюшки громко галдели, ругались и спорили одновременно со всеми сразу.
– Чудо, что вы отправились гулять! – стараясь перекричать вьюшек, рявкнул Конеед прямо в ухо Марику. – Им, бедняжкам, так тяжело пробираться по снегу… А идти им надо именно сегодня!
– Это они бедняжки?! Куда идти? – Марик с негодованием посмотрел на истошно вопящих вьюшек, гроздьями висевших на его ногах.
– Кай! Ну а ты-то что встал посреди дороги! – воскликнула Тихоня.
Кай, высоко поднимая ноги, сделал шаг, изобразив страдание на лице. Вьюшки восторженно заулюлюкали. Зло блеснув глазами, он вступил в глубокий сугроб, как следует искупав вьюшек в снегу. Те приуныли, но улюлюкать не перестали. Спарта брезгливо тряхнула ногой, но вьюшки держались крепко. Марик тоже осторожно шагнул. Идти было неудобно – вьюшки елозили по ногам, то спускаясь, то забираясь повыше.
– Им обязательно нужно дойти сегодня? – скрипнул зубами Марик, поглядев на Конееда.
– Да, – немного виновато повторил тот, взлетая на спину Марику. – Если бы не вы, мне пришлось бы тащить их на себе.
– Мы снова в Пути! – воскликнула мелкая вьюшка, раскачиваясь у Спарты на хвосте. – Опять в Пути!
– В Пути! В Пути! – эхом подхватили другие.
Спарта прижала уши и мрачно посмотрел на Конееда.
Они продолжали идти по петляющей тропке. Вьюшки постепенно угомонились, перестали визжать и теперь с интересом озирались по сторонам, вглядываясь в заснеженную тишину сонного леса. Кое-где с мягким глухим шорохом с разлапистых ветвей падал снег.
Зануда отпустила Марика с корды, но он не побежал, по обыкновению, вперёд, а продолжил идти за Каем, с трудом, немного припадая на каждом шагу на левую переднюю ногу – на ней сидела самая пухлая вьюшка, судорожно охая, когда Марик поднимал её в воздух, и недовольно ойкая, когда нога опускалась в сугроб. Спину приятно согревал Конеед.
Сзади Кормилец, Зануда и хозяйка Спарты что-то оживлённо обсуждали. До Марика то и дело долетали их смешки.
Кулёк с любопытством разглядывал вьюшек – ему ещё не доводилось видеть их в таком количестве. Спарта гордо замыкала шествие, меланхолично покусывая ветки молодых ёлочек, в изобилии росших по бокам тропинки.
Они вышли на высокий берег, и Марик увидел внизу тёмно-серую ленту реки. Кай, фыркая и отдуваясь, прокладывал дорогу. Вьюшек, сидевших у него на ногах, почти не было видно из-за снега, облепившего их мокрыми комьями. Короткий день клонился к закату, серое небо стало темнее, а тени в лесу подросли и подёрнулись зыбкой пеленой.
– Мы почти на месте, – с силой оттолкнувшись от спины Марика, Конеед взмыл в воздух и внимательно огляделся. Вьюшки с надеждой посмотрели на него и закивали, постукивая зубами от холода. Марик почувствовал, как некоторые дрожат, и прибавил шагу. Вскоре лес расступился, и они оказались на знакомой Марику широкой просеке с бродом.
– Уф, привал! – Кормилец снял с плеч Кулька, который неуверенными шагами поспешил к лошадям – смотреть вьюшек. А те, с трудом отдирая задеревеневшие лапки от лошадиных ног, спускались на снег. Кое-кто прыгал, пытаясь размяться, кто-то шумно дул на лапки, чтобы согреться, но большинство сбились в кучу и испуганно поглядывали на сугробы вокруг. Немного придя в себя, вьюшки тут же принялись верещать, возмущаясь и грозя крохотными кулачками. Они жаловались на холод, на лошадей, на замёрзшие лапки, на глубокий снег, а главное – на бестолкового Конееда… У Марика зазвенело в ушах, и он поспешно отошёл от страдалиц подальше.
Тихоня, спрыгнув с Кая, ослабила подпругу, и тот немедленно принялся раскапывать снег в поисках травы. Спарта, впервые оказавшаяся у реки, с интересом осматривалась, не замечая, как с её ног кубарем скатываются последние вьюшки.
Конеед, взлетев повыше, чтобы его могла видеть каждая вьюшка, прокричал: «Скорее! Вас уже ждут!» Вьюшки приумолкли и, с трудом разгребая лапками снег, потянулись за ним. Марик заинтересованно двинулся следом. У громадного дуба, росшего чуть в стороне от леса, меж припорошенных снегом корней ютились крохотные плетёные домики, из которых раздавалось едва слышное гудение.
– Кай, Спарта! Вы только посмотрите! Скорее сюда!
Кай рванулся вперёд, едва не опрокинув в сугроб Тихоню. Спарта, аккуратно поддёргивая корду в руках у хозяйки, шаг за шагом последовала за ним.
– Это, наверное, домики всепогодных бурунчиков, – предположил Кай, подходя как можно ближе. – А гудят в них комары!
Спарта нежно вытянула у хозяйки ещё несколько сантиметров корды.
– А бурунчики где? – спросила она, оглядывая жилища.
Марик кивнул на реку.
По крутому берегу тут и там сновало бесчисленное множество бурунчиков, переносивших жёлуди, кисточки рябины и орехи куда-то за покрытую снегом кочку. Вдруг один из них пискнул, высоко подпрыгнул и помахал лошадям рукой. Марик улыбнулся и кивнул ему, не без тревоги отметив, что ветер заметно усилился. Однако бурунчик, видимо, совладал с собой и, передав последний орех, ловко вскарабкался к стоявшим на высоком берегу лошадям.
– Вы пришли, пришли, чтобы увидеть отплытие, отплытие! – пропищал он, прижимая лапки к груди. – Я так тронут, тронут! – Он уставился куда-то за спину Марика и воскликнул с ликованием: – Ты, ты привёл, привёл их!
Марик оглянулся в недоумении. К ним приближался улыбающийся Конеед, за которым ползли по снегу совершенно измученные вьюшки.
– Они что, – Кай переводил изумлённый взгляд с вьюшек на бурунчиков, – отправятся с вами?!
– С нами, с нами, – просиял, дважды кивнув, бурунчик.
– А комары? – Спарта опасливо покосилась на заснеженные домики.
– О… Немного грустно, грустно расставаться с ними… Но мы оставили тепло, тепло в наших домах, чтобы наши друзья зимовали, зимовали.
Марик представил себе свой денник, полный комаров, и содрогнулся.
Тем временем вьюшки доползли до ног лошадей и, устало привалившись к ним, переводили дыхание. Кай, не удержавшись, сделал шаг, сбросив нескольких в сугроб. Некоторые бурунчики, закончив таскать припасы, поднялись на берег и встали неподалёку, почтительно сложив лапки на животах. Вьюшки мало-помалу приходили в себя. Самые юные даже затеяли какую-то шумную возню, проворно шмыгая между копытами. Конеед повис в воздухе над ушами Марика (тот чувствовал, как щекочут кончики ушей длинные волоски его пушистой шерсти) и умиротворённо поглядывал на вьюшек.
– Ну, что вы там углядели? – спросила Тихоня, потянув Кая за повод. – Может, пора домой?
Кай нетерпеливо отмахнулся головой и повернулся к бурунчикам.
– Спасибо, спасибо, что пришли проводить, проводить нас, – поклонился лошадям знакомый бурунчик, и остальные радостно закивали. – А теперь нам пора, пора. Холодные волны, волны зовут нас в дорогу, в дорогу. – Он поглядел на вьюшек и протянул руку самой маленькой. – Пойдёмте, пойдёмте.
Бурунчики, разом повернувшись, аккуратно спускались по склону, их лёгкие лапки не оставляли следов на снегу, а за ними, охая и причитая, кувырком скатывались вьюшки. Их усадили на заснеженной кочке, где они тут же принялись драться за местечко посуше.
Кулёк подобрался поближе к Марику и, встав у его ног, с любопытством наблюдал за бурунчиками. А те, выудив из зарослей длинные сухие стебли камышей, упёрли их в землю и с силой оттолкнулись. Вдруг часть берега отделилась и медленно двинулась вниз по течению.
– Плавающие острова! – с восторгом воскликнул Кай.
Островок, а за ним ещё один, и ещё, закачались на волнах, отдаляясь от крутого берега. Бурунчики, ловко орудуя шестами-камышинками, направили свои дома-корабли на середину реки. Вьюшки, вцепившись в кочку и поджав ноги, боязливо вглядывались в воду. Солнце совсем скрылось, и из леса медленно поползли густые серые сумерки.
– Глядите! Какие чудесные островки! – вдруг прокричала Зануда, подходя ближе к берегу. – Плывут сами по себе по течению… Словно заколдованные. Никогда таких не видела.
Люди подошли ближе и с восторгом глядели на удивительную флотилию, исчезавшую за поворотом петляющей реки.
– Смотрите! – вдруг прошептала Спарта.
Над покрытыми снежными шапками домиками бурунчиков поднялось тёмное бесформенное облако, наполнив недвижный воздух тревожным звоном. Тысячи угрожающе звенящих голодных комаров застыли в воздухе, не спуская глаз с нервно переминавшихся лошадей.
– Уй! – пискнул Кулёк и спрятался за Марика, прижавшись к нему лицом.
Во рту у Марика стало сухо. Кай сжался, зажмурившись. Облако набрало скорость, надвинулось на лошадей и… пронеслось сквозь них, устремившись к плывущим островам. До Марика донеслись радостные возгласы бурунчиков.
– Вы решили лететь с нами, с нами, друзья! Мы вместе, вместе отправимся в путешествие!
Маленькая вьюшка, держа на ладошках пляшущего комара, аккуратно поглаживала его по серой всклоченной спинке. Бурунчики весело махали лошадям, а над ними смутным облаком кружились отправлявшиеся на юг комары.
Течение несло островки всё быстрее и быстрее. Последний уже скрылся за поворотом реки, но Марик продолжал смотреть на тягучую чёрную воду.
Конеед парил в воздухе над рекой, мягко светясь тёплым жёлтым огоньком.
Вздрогнув от щелчка карабина под подбородком, Марик удивлённо посмотрел на Зануду, словно не понимая, откуда она взялась. А та, подхватив на руки зачарованного приключением Кулька, позвала Марика за собой. Он бросил последний взгляд на воду и неохотно двинулся за своей неугомонной хозяйкой.

Глава 29, в которой Марик получает седло, а Зануда садится верхом
Мокрый тяжёлый снег шёл несколько дней, укрывая подмёрзшую землю. Лошади в леваде не сходили с тропинок, протоптанных к кучкам сена – никому не хотелось месить копытами сугробы.
Только Зануда, радуясь появившемуся на плацу грунту, принялась за обучение с удвоенным усердием. Критически оглядев сиротливые тропки в леваде, она обозвала лошадей лентяями и заставила бегать в разные стороны до тех пор, пока последний островок снега не был утоптан. Позволив друзьям восстановить дыхание на шагу, она засыпала Кая и Марика упражнениями, а потом повернулась к Спарте. Не уставая повторять, как важна уступчивость даже лёгким командам, она просила Спарту сгибаться, ходить отдельно задними или передними ногами, останавливаться по команде и идти задом наперёд. Затем Зануда передала чомбур несколько ошарашенной хозяйке Спарты и попросила её всё повторить.
Спарта, растерявшись от такого неожиданного напора, беспомощно вертела головой в поиске подсказок.
– Если чего-то не понимаешь, – украдкой попытался помочь ей Марик, старательно делая вид, что разглядывает следы на снегу, делай всё подряд. Не важно, что, и не важно, как. Тогда рано или поздно сделаешь то, чего она от тебя хочет. Тебя сразу же похвалят, и ты поймёшь, чего от тебя добивались!
– Ты, главное, стой! – нашёптывал ей Кай в другое ухо. – Это пусть люди вокруг тебя бегают! Не смогли объяснить с первого раза – пускай сами думают, что делать, чтобы тебе понятно было!
***
После занятий Зануда приносила из конюшни табуретку, взбиралась на неё и с возвышения обнимала Марика за спину, похлопывая по бокам. Марик был уверен, что Зануда тоскует по тем временам, когда он помещался ей под мышку. Он терпел, но ему было невыносимо грустно. Никогда ещё он так сильно не мечтал получить седло и возить свою хозяйку на спине. Он вырос, стал даже чуточку выше Кая, а Зануда (да и другие) продолжали видеть в нём лишь беспомощного, вечно напуганного жеребёнка!
Как-то, заходя в конюшню после занятий, Марик поделился своими мыслями с друзьями, но понимания не нашёл. Кай обронил, что взрослость от седла на спине не зависит, и уткнулся в свой ужин. А Спарта заявила, что на ней хозяйка не ездит, потому что не хочет, несмотря на то, что когда-то и седло на спину клала, и верхом залезала. И при этом никто её жеребёнком не считает! «Ещё бы», – подумал Марик, потирая синяк на носу, до сих пор побаливавший после поединка.
– Я уже взрослый! – буркнул он, переступая порог денника. – И я лучше понимал бы людей, если…
Зануда закрыла дверь, и остаток фразы потонул в лязганье железа.
– А зачем их понимать? – удивилась Спарта, когда вновь наступила тишина. – Достаточно просто любить!
«Что-то в этом есть», – пронеслось у Марика в голове.
Спарта к людям относилась с большей теплотой, чем к лошадям. Можно было вывернуться наизнанку, затевая весёлые игры – она бы и ухом не повела, разве что клацнула раз-другой зубами. Но стоило появиться у левады её хозяйке, Тихоне или даже Зануде с Кормильцем, как Спарта, словно большой котёнок, подбегала к ним и утыкалась носом в ладони, закрывала глаза и надолго застывала. Больше всего она любила Кулька – могла часами бродить за ним по леваде, тихонько дула на его волосы, жмурилась от удовольствия, когда он неуклюже обнимал её за морду, и бережно выкусывала сухарики из его кулачков.
Марик с лёгким негодованием отмечал, что лакомств ей перепадает значительно больше, чем им с Каем. Они так и не научились ходить за людьми с выражением подобострастного обожания – после третьей попытки Зануда прогнала их за то, что они, обыскивая карманы хохотавшего от удовольствия Кулька, всё-таки уронили его лицом в сугроб.
Спарте же каким-то неведомым образом всегда удавалось выпрашивать что-нибудь вкусненькое. Подходя поближе, она опускала голову, чуть поворачивала её набок, робко поглядывая на человека. Трепетно выдыхала воздух, делала крошечный шажок и едва заметно улыбалась одними губами. Таяла даже Зануда – Марик своими глазами видел, как та вытащила из кармана последний кусок сахара, предназначавшийся ему, и отдала его Спарте!
Кай как-то попробовал было поступить так же, но с треском провалился – ему не хватило выдержки. Секунду постояв перед Спартиной хозяйкой, он с хрюканьем вздохнул, опустил голову и тут же молниеносно кинулся к сухарику с изюмом, торчавшему из её кармана. Больно наткнувшись щекой на выставленный локоть, он обиженно пробурчал: «Подумаешь, недотрога какая!» – и отошёл к Марику.
– Недотрога? – вскинула брови Спарта.
– Конечно! У всех людей должно быть имя! – уверенно заявил Кай.
Спарта неопределённо повела головой, но это имя так и закрепилось за её хозяйкой.
– Похоже, она тоже зануда, – Кай с лёгким сомнением посмотрел Недотроге вслед, когда она, угостив всех яблоками, вышла из левады. – Подумать только! На всю конюшню три зануды, и все у нас!
– Да, нам повезло, – нежно кивнула Спарта. – Они замечательные…
Кай многозначительно фыркнул, покосившись на Спарту, но спорить не стал. Марик сдавленно хихикнул, уткнувшись в сено.
***
Короткий зимний день давно перевалил за половину, когда из сгущавшихся сумерек возникла Зануда. Глаза её лихорадочно сияли, щёки горели, пальцы не слушались – ей не сразу удалось открыть калитку.
Марик на всякий случай сделал несколько шагов назад.
– Если это опять переезд, то я никуда один не поеду!
– Не похоже, – Спарта вытянула шею, всматриваясь вдаль. – У конюшни нет коневоза!
– Да и по вечерам никто никуда не ездит! Только утром! Я точно знаю! – поддержал Спарту Кай.
Марик вздохнул и подошёл к калитке. Ступая по глубокому снегу нечищеной дорожки, он гадал, что могло привести Зануду в такое возбуждение.
В конюшне, пристегнув Марика на развязки, та сняла с крючка мешочек со щётками. По лестнице, ведущей в амуничник, застучали шаги Кулька и Кормильца. Через несколько секунд Кормилец вышел в проход конюшни, держа в руках…
– Седло! – благоговейно выдохнул Марик.
Оно было светлым, чуть потёртым, с тускло поблескивающими пряжечками!
– Клади! – Зануда отошла от Марика, подхватив Кулька на руки.
Кормилец поднял седло, и Марик сжался, боясь пошевелиться. Оно оказалось тяжёлым, но тяжесть была приятной.
– Ух! – выдохнула Зануда. – Он в нём совсем как взрослый!
Марик скосил глаза и замер. Седла он не увидел, разглядел только свисавшие по бокам оплетённые кожей стремена.
– Как хорошо, – Зануда, опустив Кулька на пол, бесцеремонно сунула руку под седло, проверяя, не жмёт ли оно Марику за лопатками, – что нам одолжили его на заездку… Белочка-то выросла и теперь бегает под другим… – Зануда провела рукой, проверяя, как обновка прилегает к спине, затем обошла Марика и принялась рассматривать его с другой стороны. – В холке вроде бы нормально… И на позвоночник не давит…
Марик аккуратно выдохнул и дёрнул ухом. Кулёк ободряюще ему улыбнулся и протянул Зануде подпругу, которую волочил за собой по полу.
– Так… – Зануда опять занервничала. Марик слышал, как бухало её сердце. – Теперь давай седлаться полностью!
Она убрала седло и тут же положила на спину Марику толстый амортизирующий пад. Затем, охнув, вернула седло на место, пристегнула к нему подпругу и аккуратно её затянула.
Осмелившись наконец повернуть голову, Марик разглядывал свой долгожданный подарок. Спина с ним выглядела очень непривычно. Прикрыв глаза, Марик принюхался, почувствовав запах незнакомой ему лошади.
Перед ним возник образ изящной тёмно-рыжей в мелких яблоках кобылки с широкой проточиной на красивой сухой голове и аккуратными подвижными ушками с чуть загнутыми внутрь кончиками. Она, широко распахнув большие выразительные глаза, сделала шаг к Марику. Он заметил высокие белоснежные отметины на задних ногах, делавшие масть лошадки ещё более нарядной. Он потянулся к ней, но та, заметив у него на спине седло, заложила уши, сморщила ноздри и, сказав «Ви-и-и!», с негодованием топнула точёной ножкой. Марик дёрнулся и помотал головой, отгоняя наваждение. У него мелькнула мысль, что некая Белочка, наверное, была бы в ярости, узнав, что хозяйка распоряжается её сёдлами, пусть даже не подходящими ей по размеру.

Зануда подтянула подпругу ещё на дырочку и аккуратно повела Марика на плац. Седло совсем не стесняло движений, лишь стремена мерно похлопывали по бокам при каждом шаге. Спустя несколько минут Марик с удивлением вспомнил, что раньше ходил без седла на спине. Он сгорал от нетерпения, ожидая, чтобы Зануда поскорее села верхом. Но она и не думала этого делать, осыпая Марика привычными командами. Полностью погрузившись в свои мысли, он выполнял их машинально.
– Марик, ты спишь? – вывел его из задумчивости окрик Зануды. – Рысь!
Он поднялся в рысь и побежал вокруг хозяйки, досадуя на растрачиваемое впустую время. Но, лишь убедившись, что седло не мешает Марику бежать рысью и скакать галопом, Зануда остановила его, отстегнула корду и встала рядом, положив левую руку ему на гриву, а правую – на заднюю луку седла. Марик видел, что она очень волнуется, и сердце его тоже начало замирать. «Сейчас! – думал он. – Сейчас»!
Кормилец с Кульком стояли у ограды, внимательно наблюдая за их действиями.
Зануда, немного попрыгав рядом с Мариком, поставила ногу в стремя и одним махом оказалась наверху. Тот вздрогнул и замер. Стало так тихо, что ему показалось, будто он слышит, как беспорядочно мечутся мысли в голове у Зануды…
Они простояли несколько бесконечных мгновений, после чего Марик осознал, что не дышит, и заставил себя схватить ртом морозный воздух. Зануда шевельнулась в седле, и Марик почувствовал это так чётко, что напугался – он ощущал каждое движение своей миниатюрной всадницы, её неровное дыхание, напряжённые мышцы, наклонённую голову. Даже то, как она судорожно почесала рукой нос, он воспринял всей своей спиной, всем телом!
Посидев, Зануда немного выпрямилась и легонько похлопала Марика ногами по бокам. Он нервно мотнул головой и принялся топтаться на месте, пока Зануда не додумалась скомандовать «вперёд». Марик шагнул, и Зануда угрожающе качнулась на спине. Конь в ужасе замер. Ему показалось, что на спине лежал тюк сена, грозивший рассыпаться от малейшего движения.
– Вперёд! – Зануда щёлкнула языком и вновь легонько похлопала ногами. «Свалится, значит, свалится», – с отчаянием подумал Марик и сделал первый шаг…
– Я верхом… – прошептала Зануда, поднимая глаза на Кормильца. – Я верхом на собственной лошади! Я… Я его заездила! – засмеявшись, воскликнула она и вскинула руку вверх. – Я заездила его!
Марик дёрнулся от неожиданности, и Зануда на несколько секунд потеряла равновесие.
– Уй, – она выпрямилась в седле и перестала скрести его бока пятками. Марик, ловя шаткое Занудино равновесие, пошёл дальше, стараясь не сходить с протоптанной в снегу дорожки вдоль стенки. Вскоре Зануда перестала покачиваться в седле, упёрлась в стремена и Марику сделалось как-то очень неудобно её везти. Он остановился.
– Молодцы! – улыбаясь, крикнул Кормилец, а Кулёк, сбросив варежки в снег, захлопал в ладоши.
Зануда, пошарив в кармане, вытащила сухарик с изюмом и, свесившись с седла, протянула его Марику. Тот, расставив ноги пошире, обернулся и проглотил угощение.
***
– Вот это да! – Кай восторженно подпрыгнул к Марику, едва тот, несколько ошалевший, зашёл в леваду. – Мы видели, мы всё видели отсюда! Понравилось?
– Сложно сказать, – протянул Марик. – Не думал, что люди такие шаткие! Зануда постоянно сползает вправо!
– У всех свои недостатки, – с видом знатока принялся рассуждать Кай. – Тихоня, например, сильно цепляется ногами, когда я разгоняюсь. Заяц говорил, что каждый человек в седле сидит по-своему. Со временем привыкаешь к его посадке и перестаёшь замечать.
– Зануда такая счастливая! – просияла Спарта, глядя, как Зануда с Кормильцем делят на три одинаковые кучки чистенькую, яркую морковь, доставая её из мешка. – Вся светится!
– Ты теперь взрослый! – сказал Кулёк, протягивая Марику половинку уже надкусанной им морковки.
– Да, – рассеянно кивнул Марик. – Даже не верится!
Всё казалось ему немного другим – озябшие руки Кормильца и Зануды, протягивавшие лакомство, череда левад в лесной просеке, видневшееся за могучими стволами здание конюшни с мчащимся по пескам табуном на стене, белая ограда и трибуны плаца… Всё было прежним и незнакомым одновременно, словно он стоял на тонкой границе, проходящей между детством и юностью. Лошади в левадах сдержанно кивали и улыбались, поздравляя его с взрослением, словно понимая, что весёлой шумихой они нарушили бы очарование этого дня.
Глава 30, последняя, но не окончательная, потому что приключения Марика на ней заканчиваются
– Вот, так вс-с-сегда! – со свистом прошипел Конеед, внезапно выпрыгнувший из стены денника.
Марик сонно приподнял голову с сена – в конюшне было ещё темно.
– С-с-стоило только отлучиться на пару дней, как ты обзавёлся седлом и вовсю людей возишь! – мурлыкнулКонеед, подлетая поближе. – Даже не верится, что ты так быстро вырос-с-с!
Марик, потянувшись, швырнул в него опилками.
– Нет, подумать только! – Конеед отряхнулся и взлетел повыше. – Как же я с-с-сразу не заметил?! Ты уже такой большой, что с-с-скоро в деннике перес-станешь помещаться! И как только у меня язык поворачивается до сих пор называть тебя жеребёнком?!
Марик снова запустил в него опилками, но промахнулся.
***
Целую неделю Марик упивался радостью от заездки, а затем с удивлением осознал, что заездка не сводилась к тому, чтобы бродить по плацу туда-сюда с Занудой на спине, в промежутках перекусывая сухарями.
Зануда требовала ходить прямо (а попробуй пройди, когда она сверху колышется, кренится вправо и постоянно с курса сбивает), останавливаться по команде, ходить назад, поворачиваться влево и вправо…
И тогда Марик вдруг понял, что все эти повороты, сгибания, опускания головы – всё то, чем Зануда занималась с ним с детства, было подготовкой к тому дню, когда она сядет в седло и повторит всё это оттуда! Конечно, несмотря на то, что и команды, и движения были Марику знакомы, слышать их сверху было очень непривычно, а выполнять с Занудой на спине – ещё и неудобно. Марик больше округлял спину, приседал на задние ноги, вскидывал голову, когда Зануда внезапно наклонялась в сторону или цеплялась ногами, теряя равновесие.
Шли дни, и, как только Марик кое-как разобрался с шагом, Зануда обрушила на него рысь.
– Ты только не торопись, – часами втолковывал ему на прогулках Кай. – Не торопись! Бежать нужно как можно медленнее!
Но не торопиться у Марика совершенно не получалось. Едва он пытался замедлиться, как ему начинало казаться, что они с Занудой непременно завалятся на бок в повороте, и непослушные ноги сами набирали скорость. Правда, при этом проходить повороты становилось опасно, поэтому Марик, зажмурившись и сжавшись, старался пробежать их как можно быстрее. Наверное, поэтому, несмотря на свои значительные размеры, плац на рыси кончался очень быстро, в какую сторону ни побеги. Марику казалось, что его стенки, будто конееды, возникают перед носом, словно из-под земли.
Впервые в жизни ему пришлось думать над каждым своим движением, а не просто бежать, полагаясь на чутьё собственного тела. Дело осложнялось ещё и тем, что раздираемая противоречиями Зануда решала, в какую сторону ей нужно, в самый последний момент.
– Ничего, научишься! – прохрустел набитым ртом Кай, когда Марик пожаловался ему на трудность занятий. – Я поначалу тоже терялся. Зато теперь и вовсе Тихони на спине не замечаю. Так что учись Зануду таскать – и всё!
В последнее время Кай находился в приподнятом настроении – ушедшая с головой в заездку Зануда не брала на занятия всю троицу друзей и уводила с собой только Марика. Ощущая по этому поводу лёгкое чувство вины, она скармливала Спарте и Каю двойные порции яблок и моркови.
– Не слушай его, – подал голос из соседней левады Амадеус. – Заездка – это только начало, первый шаг. Дальше будет куда сложнее. Но интереснее!
***
Вслед за снегом в лес пришёл холод. Он застыл между деревьями хрустальной паутиной, и Марику казалось, что её серебристые ледяные нити издают едва слышный тонкий звон. В чаще леса от мороза потрескивали ветки. Лошади, укутанные в стёганые попоны, щеголяли заиндевевшими ресницами и усами в сосульках.
Марик стоял у кучи сена, втиснутый в попону, которая была ему маловата и тянула в плечах. Насупившись под ехидными взглядами друзей, он ругал про себя измерительные способности Зануды. Её, однако, размер попоны нисколько не смущал. Поглядывая на семенящего Марика, туго стянутого ремнями, она только сетовала, что тот слишком быстро растёт, и надеялась, что этой зимой тёплую попону не придётся надевать слишком часто.
Сегодня Марик Зануду не ждал, думая, что она не приедет, испугавшись мороза, поэтому, увидав её, закутанную по самые глаза в тёплый вязаный шарф, удивился.
– Я пойду, – обернулся он к друзьям и двинулся к выходу. Те кивнули ему вслед и снова спрятали носы в сено.
В конюшне его встретили Кормилец с Кульком. Кормилец привычно выудил из кармана горсть сушек и угостил Марика. Кулёк, пошарив в мешке со щётками, достал самую большую и принялся чистить Марику ноги – выше он не дотягивался. Зануда принесла пад и седло.
– Ты уверена? – Кормилец внимательно посмотрел на неё. – Не боишься?
– Нет, – седлая, она затянула подпругу так сильно, что у Марика перехватило дыхание и на глазах выступили слёзы. – Ой, извини, Марик, – Зануда поспешно ослабила натяжение. – Я знаю, что он готов для прогулки.
Они вышли на улицу, и Зануда поплотнее закуталась в заиндевевший от дыхания шарф.
– Мы скоро! – она махнула рукой в толстой шерстяной перчатке и быстро села в седло.
Марик, привычно ощущая лёгкий крен своей всадницы вправо, направился было к воротам плаца, но Зануда повернула его к лесу.
Плотный снег дорожки весело заскрипел под копытами, искрясь на солнце. Деревья отбрасывали на рыхлые сугробы глубокие синие тени. Клубы пара, вырываясь из ноздрей, окутывали морду, серебрили инеем усы и не спеша уплывали над тропинкой. Зануда отдала Марику повод и лишь изредка шевелила им, направляя на нужную дорожку. Марик шёл вперёд, испытывая странное чувство покоя и одиночества.
Вдруг в копытах тонкими иголочками заплясал страх, поднимаясь всё выше, и Марик, широко раздувая ноздри, прыгнул в сторону. Зануду качнуло, и она схватилась за рожок седла, чтобы не упасть.
Из-за дерева медленно выплыл Конеед, улыбаясь своей острозубой улыбкой. На его длинной шерсти блестели звёздчатые снежинки.
– Марик! – прошипела Зануда, выпрямляясь и оглядываясь по сторонам, чтобы понять, что его напугало. – Давай ты не будешь шарахаться от собственной тени?!
Скрипнув зубами от досады, Марик выбрался из сугроба на тропинку. Конеед безмятежно поплыл рядом, почти касаясь Занудиной коленки. Некоторое время они молчали, прислушиваясь к призрачному звону плакучих ветвей берёз, будто ставших хрустальными.
– Интересно, как там бурунчики? – нарушил молчание Марик, выйдя на высокий берег реки.
– Они успели уплыть от зимы, – изо рта Конееда вырвалось облачко пара. Он прикрыл глаза и перекувырнулся в воздухе. – Сейчас, наверное, пробираются на своих островках через заросли осоки, что растёт вдоль берегов реки, впадающей в какое-нибудь далёкое море… Комары поют и резвятся над ними бесформенным облаком, а вьюшки высматривают повсюду следы лошадей, стараясь не волновать бурунчиков. Ведь от их волнения начинается шторм, а вьюшки совсем не переносят волн и сильной качки.
Зануда цокнула языком, и Марик, повинуясь команде, побежал рысью, ощущая плечом исходящее от Конееда тепло. Зануда чуть привставала в такт его движений и почти не чувствовалась на спине.
– Как ты думаешь, – начал Марик, но вдруг его дыханье перехватило – на рыхлом снегу отчётливо отпечатался крупный, знакомый в мельчайших подробностях когтистый след. Марику внезапно сделалось жарко.
– Она здесь! – он захлебнулся обжигающим воздухом. Конеед, поглядев на друга, кивнул и по-кошачьи мурлыкнул.
– Ты знал! – Марик с негодованием уставился на Конееда. Тот снова кивнул.
Марик опустил голову и побежал быстрее, вглядываясь в следы на снегу. Зануда сверху замельтешила, пытаясь замедлить его бег – набрала повод, отклонилась назад, но вскоре махнула рукой. Впереди забрезжил просвет, и через минуту ели расступились, открывая поднимавшееся в гору поле, по которому бежала широкая, хорошо укатанная дорога. Ветер кружил лёгкую змеящуюся позёмку, солнце, отражаясь от снега, слепило глаза.
Марик остановился, восхищённо оглядываясь. Зануда не возражала: повесив повод на рожок, она задумчиво глядела куда-то за горизонт. А на опушке, на границе леса и поля, поджав под себя когтистые лапы, уютно устроилась знакомая избушка.
Дверь её едва слышно скрипнула, и на пороге появилась Целительница с клубком искрящейся шерсти в смуглых морщинистых руках. Подол её грубой шерстяной юбки побелил снег, ветер выбивал волосы из тугой седой косы, закрученной вокруг головы, но она, не замечая этого, глядела на Марика.
– Вырос-то как! – всплеснув руками, ахнула старушка. – Не узнать тебя совсем… А друг твой настырный где?
– Мы одни, – Марик подошёл ближе к избушке. Конеед, взлетев повыше, опустился на порог. – Кай в конюшне остался.
– И Конеед здесь? – улыбнувшись, Целительница провела рукой по длинному, украшенному снежинками меху Конееда. – Ну, тогда держи, – она протянула ему клубок, – поможешь мне с вязанием!

Конеед поднялся вверх, путаясь в соскальзывающих заиндевелых нитях.
– А вы приходите, – Целительница внимательно посмотрела на Марика. – Приходите сегодня, я буду ждать. Ты ведь хочешь научиться быть взрослым?
– Да, – Марик сглотнул, чувствуя, как слова, которые он хотел бы ей сказать, застревают в горле давящим комом.
– И девочку вашу возьмите! Как зовут её?
– Спарта, – кивнул Марик. – Мы придём все вместе!
– Я вернусь за вами вечером, – промурлыкал Конеед, играя с сияющей ниткой.
– Я буду ждать, – повторила старушка, ступив на снег. Подойдя к Марику, она прикоснулась к нему, огладила по шее, пряча руку под гриву от колючего ветра. – А теперь ты скачи. Скачи, Марик! – Целительница посмотрела на него своими ясными, лучистыми глазами и отступила назад. – Я хочу полюбоваться твоей скачкой…
Марик выдохнул, шагнул вперёд и запнулся. Он неуверенно оглянулся на Целительницу, и та ободряюще кивнула ему. Чувствуя, как вскипает кровь, Марик сделал шаг и замер, слушая, как внезапно заколотилось сердце Зануды.
– Знаешь, Марик, – проговорила она, чуть наклонившись вперёд и дотрагиваясь до его шеи в том же месте, где несколько мгновений назад была рука Целительницы. – Иногда мне кажется, что ты понимаешь меня куда лучше, чем я тебя…
Слова Зануды донеслись до него словно издалека. Марик нервно переступил с ноги на ногу. Звуки исчезли, сгинули, растворились в снежном поле. Он почувствовал, как Зануда чуть сжала колени, наклонилась вперёд и тихим срывающимся голосом выдохнула:
– Галоп!
Марик сорвался с места, с каждым темпом набирая скорость, чувствуя, как бешеный стук копыт и сердца сливаются воедино. Ледяной ветер хлёстко ударил в лицо, из глаз потекли слёзы, застывая на морозе крохотными льдинками. У Зануды перехватило дыхание, и она, отпустив повод, взялась за рожок, наклонившись ниже. Снежная дорога мягко ложилась под ноги, из-под копыт летели сверкающие искры снега.
Обернувшись на секунду, Марик едва смог различить на пороге избы крохотные фигурки Целительницы и Конееда.
Старушка подняла руку, и Марик помчался вперёд, более не оглядываясь, оставляя в запорошенном снегом безмолвном лесу своё детство.
Конец

Словарь
Левада – огороженная территория, на которой гуляют лошади.
Недоуздок – уздечка без удил. Используется для вождения и привязывания лошади.
Чомбур (чумбур) – верёвка длиной 1,5–2 метра с карабином. Используется для вождения или привязывания лошади.
Вороная масть – чёрная.
Рысак – порода лошадей, способная к бегу быстрой, устойчивой рысью.
Подпруга – широкий ремень седла, который затягивают под животом лошади.
Оповожен – приучен ходить в поводу рядом с человеком.
Ипподром – комплекс для испытания резвости рысистых и скаковых лошадей и проведения соревнований.
Гнедая – красновато-рыжая, коричневая масть с чёрной гривой и хвостом.
Плац – обычно огороженный и отсыпанный песком участок земли для занятий с лошадьми.
Скаковая лошадь – порода чистокровных лошадей, обладающая отличными скоростными качествами.
Корда – верёвка длиной 7-10 метров с карабином. Предназначена для работы с лошадью на земле.
Развязки – верёвки длиной около метра с карабинами на концах. Развязки помогают удерживать лошадь в проходе конюшни. Одним концом они крепятся к стенам, другим —
к недоуздку.
Берейтор – специалист, как правило, спортсмен, обучающий лошадь.
Текинец – лошадь ахалтекинской породы. Ахалтекинская порода – одна из древнейших пород лошадей. Её представители славятся изяществом и утончённостью.
Начкон – начальник конюшни. Человек, отвечающий за функционирование конюшни – обеспечение лошадей кормами, своевременное проведение медицинских мероприятий, организацию работы конюхов и т.д.
Коневоз – машина или прицеп, оборудованные для перевозки лошадей.
Амуничник – помещение в конюшне, предназначенное для хранения амуниции – сёдел, уздечек, попон, щёток и т.д.
Кавалетти – жерди, положенные по ходу движения лошади. Используются для гимнастирования лошади. В некоторых дисциплинах конного спорта жерди кладутся разными способами – квадратом, крестом, веером и т.д. Лошадь должна определённым способом проходить через них, не задевая.
Осаживание – упражнение для лошади, движение назад.
Пад – толстый шерстяной или хлопчатобумажный коврик. Он кладётся под седло и служит для дополнительной защиты спины лошади.

Благодарности
Я от всего сердца благодарю моего мужа за его колоссальную заботу и поддержку, за его любящее участие в создании книги.
Благодарю моих родителей и моих детей за то, что всё это время были рядом, даря вдохновение.
Я особенно благодарю мою сестру, Антонину Шахину, которая воплотила образы героев в иллюстрациях, а также сделала для книги макет и вёрстку.
Мои искренняя благодарность и восхищение редактору Марии Митрофановой – она провела по-настоящему профессиональную работу в кратчайшие сроки. Я хочу сказать огромное спасибо корректору Ксении Шориной-Мироновой за внимательную, скрупулёзную работу. Вы нашли время для книги, несмотря на работу, семейные заботы, нескончаемые дела… У меня не хватит слов, чтобы выразить свою признательность.
От всего сердца благодарю Александру Твердохлебову за её чуткость и дружбу, за помощь и участие.
Я благодарю Екатерину Ломейко, Наталью Герасимову и Анну Мазину за то, что вдохновляли меня в работе с лошадью, за статьи и уроки, за то, что щедро делились знаниями, которые были необходимы мне для воспитания жеребёнка.
Я хочу поблагодарить Евгению Проворову, Ксению Ласкову, Марию Чернышеву, Наталью Карпову за то, что были рядом со мной, верили в меня и в книгу, первыми читали новые главы.
Я искренне благодарна всем своим читателям (к сожалению, не могу упомянуть всех поимённо) за вашу поддержку, ваше тёплое участие, ваш искренний интерес к книге, которые я чувствовала на протяжении почти восьми лет работы над ней.
От всей души благодарю всех, кто оплатил предварительный заказ – вы сделали печать этой книги возможной, вы подарили книге жизнь!
Искренне, с огромной любовью я благодарю сайт prokoni.ru, который объединил всех нас!
И, конечно, моя самая нежная благодарность – главному герою, Марику, за то, что он появился в нашей жизни.
