Kitabı oxu: «Военный госпиталь в блокадном Ленинграде»
Назначение в госпиталь
Двенадцатого сентября сорок первого года дороги войны привели меня в Военно-санитарное управление Ленинградского фронта. У дверей кабинета начальника отдела кадров толпились врачи.
С поля боя в Ленинград непрерывно поступали раненые, но эвакуация в глубь страны прекратилась. Захватив станцию Мга, войска противника перерезали последнюю железную дорогу, связывавшую Ленинград со страной. Военный совет фронта постановил организовать дополнительную сеть военных госпиталей почти на двадцать тысяч коек. Срок выполнения приказа – шесть дней. Вот почему у начальника отдела кадров толпились сейчас врачи различных специальностей. Они ждали назначений в госпитали.
Военно-санитарное управление фронта я покинул с предписанием «явиться в эвакуационный госпиталь, где начальником товарищ С. А. Ягунов».
Я шел по Невскому.
На проспекте прохожих больше, чем всегда. Это и понятно. В Ленинграде скопилось много беженцев. Из Прибалтики, Пскова, Луги, с Карельского перешейка, из пригородных районов. Все прохожие с противогазами. Много военных.
Город под угрозой уличных боев: гитлеровцы в Гатчине, Пушкине, Красном Селе, у Колпина, Петергофа. Идут упорные бои за Пулковскую высоту – ключевую позицию ленинградской обороны.
Время от времени патрули останавливают прохожих, проверяют документы. У домов – дежурные с красными повязками на рукавах.
Сады, парки, скверы изрезаны щелями. Памятники укрыты песком, обшиты тесом. Витрины магазинов – тоже. Стены домов заполнены воззваниями и плакатами: «Ни шагу назад!», «Отстоим Ленинград!».
Слышен гул артиллерийской канонады. Бои на ближних подступах – гитлеровцы продолжают наступление на Ленинград.
Мне надо на Васильевский. Зимний дворец и здание Главного штаба камуфлированы. На крыше Главного штаба стоят зенитные пулеметы.
У гранитных берегов Невы – корабли Краснознаменного Балтийского флота. От воздушного наблюдения они замаскированы окраской и сливаются с фоном зданий набережной.
Справа от Дворцового моста – теплоход «Андрей Жданов». Ох как екнуло сердце! До войны плавал на нем. Очень хочется забежать, увидеть друзей. Но увы! В предписании сказано: «Явиться в госпиталь в двенадцать ноль-ноль». Нельзя опоздать ни на минуту.
Под мостом – темно-зеленые воды Невы. Ветер по-осеннему резок. Низкие тучи. Накрапывает нудный, мелкий дождь. Сыро. День пасмурный, хмурый. Прохладно, тоскливо…
У главного подъезда университета много студентов. Блестит мокрый асфальт, золотится набережная опавшими листьями. Я свернул направо. Дойдя до конца Менделеевской линии, увидел большое голубоватое трехэтажное здание – исторический факультет Ленинградского университета. Из здания выносили шкафы, столы, книги. Худощавый, лет за пятьдесят мужчина в синем комбинезоне и парусиновом переднике тащил кипу книг. Я подошел к нему:
– Где можно видеть начальника госпиталя?
– Госпиталя еще нет, а Ягунов – вон там. Усатый.
У настежь открытой двери – широкоплечий военный невысокого роста, с паяльной лампой в руках. Он в сером запыленном макинтоше и – слегка сдвинутой на затылок пилотке. Округлое, одутловатое лицо, мясистый, приплюснутый нос, пушистые усы.
Рядом с Ягуновым седой человек. Хмурый и флегматичный, как мне показалось.
Начальник пробежал глазами предписание:
– Очень хорошо! Комиссар, нашему полку прибыло. – Он повернулся к соседу.
– Вижу.
– Зарегистрируйтесь в пятой аудитории, у начальника медицинской части профессора Долина. И немедленно прокаливать кровати! – Ягунов протянул мне паяльную лампу.
– А как это делать? – растерянно спросил я. – Мне не приходилось…
Ягунов резко прервал:
– Вас когда-нибудь кусали клопы?
– Случалось.
– Какие были эмоции?
– Неважные…
– Оч-чень хорошо! В восемнадцать ноль-ноль, – посмотрел на часы Ягунов, – доложите о результатах. Ясно?
– Вполне.
– Действуйте!
Так, с паяльной лампой в руках я поднялся на третий этаж. С трудом отыскал пятую аудиторию. В дверях меня встретил странный для этой обстановки человек. В сером клетчатом костюме, коричневых крагах, начищенных до блеска, он напоминал иностранного туриста.
– Вам кого? – строго спросил незнакомец, поблескивая очками.
– Приказано зарегистрироваться у начальника медицинской части профессора Долина.
– Долин – я. – Он покосился на мою паяльную лампу и быстро прочел предписание. – Хорошо. Вы зачисляетесь ординатором пятого медицинского отделения. Как только закончите войну с клопами – сразу на отделение! Работы – уйма! Кратенько, в двух словах, наша задача состоит в том, чтобы…
Это «кратенько, в двух словах» продолжалось минут десять. Потом со студентами и женщинами из соседних домов я пошел прокаливать кровати.
В самый разгар работы что-то случилось с моей паяльной лампой. Она перестала действовать. Многие смотрели, крутили, вертели, но безуспешно.
– Спуститесь во двор, – посоветовал мне кто-то, – там есть слесарь, кажется, Голубев.
Голубевым оказался тот самый человек, которого я встретил недавно около госпиталя с кипой книг.
– Тебе что? – грубовато спросил он.
– Да вот… лампа…
– Дай-ка сюда, посмотрим…
Через пять минут все было в порядке.
– Лучше прежнего будет работать. Ручаюсь! – сказал Голубев.
– Вы кем здесь?
– Дворником. Голубев моя фамилия. Семен Ильич. А зовут попросту – Семеныч. Здесь и живу. А тебе как фамилия? Чего будешь делать?
– Грачев. Доктор Грачев…
– Ну вот, значит, будем знакомы…
* * *
Ровно в восемнадцать ноль-ноль я отправился докладывать Ягунову о выполнении приказа. Я долго блуждал по бесконечным коридорам трехэтажного здания, пока не выяснил, что начальник в кабинете бывшей поликлиники университета.
К кабинету с надписью «Невропатолог» путь мне преградил сухощавый, подвижной брюнет, на вид лет сорока пяти.
Тщательно выбритое лицо, безупречно отглаженная гимнастерка, новый ремень, подчеркнутая выправка – все это придавало ему некоторую щеголеватость.
– Начальника госпиталя? А вы кто?
– Ординатор пятого медицинского отделения Грачев.
– Савицкий, Петр Устинович, – представился брюнет. – Секретарь начальника. Проходите… – Он резко закашлялся.
– Простудились?
– Нет. Пневмоторакс…
У Ягунова сидел комиссар Луканин. Начальник выслушал мой рапорт о прокаливании кроватей, кивнул и неожиданно просто, как-то по-домашнему, произнес:
– Садитесь. Вам полезно послушать наш разговор. Значит, так, Федор Георгиевич, Голубева надо иметь в виду, знаю его. Он мужичонка по-житейски хитроватый, хозяйственный. Такие – все в дом. Что у нас дальше?..
– В первую очередь – кадры, все будет зависеть от людей… – Луканин говорил спокойно, чуть глуховатым голосом, не торопясь, будто прислушиваясь к своим словам. Ягунов, наоборот, говорил быстро, порывисто, короткими фразами, жестикулируя.
Начальник и комиссар решали уравнение со многими неизвестными. Внимательно слушая их, я начал понимать, что значит создать за несколько дней большой госпиталь. Койки, тумбочки, хирургический инструмент, миски, ложки, чашки, котлы, кипятильники и сотни разных мелочей. Как все это достать и разместить?
– Да-а, – Ягунов склонился над планом здания. – Госпиталь у нас будет большой. В первом этаже – подсобные службы. Во втором и третьем – раненые. Библиотека нужна. Клуб. Музыкальные инструменты…
– С музыкой подождем, – тихо возразил Луканин. – Начнем с кроватей для раненых…
В дверях появился Савицкий:
– К вам, товарищ комиссар, двое из университета, а секретарь райсовета – к начальнику.
В кабинет вошли мужчина и женщина. Отрекомендовались: секретарь парткома университета Леуский и секретарь комитета комсомола Храпунова, студентка пятого курса истфака. Они обещали сегодня перенести из общежитий сто кроватей.
– Для переноски выделено пятьдесят студентов…
Вошел секретарь исполкома Василеостровского райсовета Кривитский. Он сообщил, что райсовет доставит завтра сто пятьдесят кроватей.
– А нельзя ли, дорогие товарищи, округлить? – спросил Ягунов.
– Двести? – Кривитский задумался. – Округлим!
И опять Савицкий:
– Две женщины. Из университета. Очень просят принять.
Когда женщины приблизились к столу, я понял – одна из них слепая.
– Аспирант географического факультета, – тихо сказала слепая. – Золотницкая Розалия Львовна. Могу быть полезна в госпитале.
– Вы сможете вести лекционную работу для раненых? – спросил Луканин.
– Благодарю!
– А я сестра Золотницкой, – сказала вторая. – И тоже прошу принять на работу. Студентка института иностранных языков. Донор.
– Вы справитесь с обязанностями сестры-хозяйки в приемном покое госпиталя?
Ягунов вопросительно посмотрел на студентку.
– Постараюсь!
Женщин сменил начальник медицинской части. Профессор Долин пространно, неторопливо докладывал, сколько прибыло врачей и сестер, откуда они, их стаж, специальность…
А Ягунов в это время то говорил по телефону, то перебирал какие-то бумаги на столе. На его лице заметно раздражение многословием начмеда. И он слушал Долина как бы вполуха.
* * *
Наконец Ягунов нажал звонок на столе.
– Мельника ко мне! – буркнул он вошедшему Савицкому.
Через несколько минут на пороге стоял высокий, костистый мужчина.
– Вы меня звали?
– Не звал, а приказал явиться! – уточнил Ягунов. – Как с посудой?
– Бегаю по всему городу!
– Ну и что же?
– Голова кругом идет, – уклончиво ответил Мельник. – Феноменальные трудности! Ведь столько всего надо! Я думаю…
– Потрясающий результат! – прервал Ягунов. Его усы бабочкой вздернулись вверх. – Все?
Мельник молчал.
– Если не ошибаюсь, до войны вы работали фотографом?
– Фоторепортером газеты.
– Это и видно! – вскочил, побагровев, Ягунов. Он был в гневе. Взгляд серых, слегка навыкате глаз сверлил Мельника. Черты округлого лица стали острее, резче. Человек стал совершенно иным. Перевоплощение произошло мгновенно.
– Феноменальные трудности! Слышите, Федор Георгиевич? А? Ну, с чем вы пришли ко мне, товарищ начальник пищеблока? – все более и более раздражался Лгунов. – С фотографией ваших трудностей? Я о них и сам знаю. Я спрашиваю, каков результат вашей работы. А результат – нуль. Колыхание воздуха! И только!
Создавалось впечатление: сейчас начальник пищеблока будет нокаутирован! Но до этого не дошло. Выручил Луканин.
– На централизованное снабжение нам полностью надеяться нельзя, – очень спокойно сказал комиссар. – Город окружен, товарищ Мельник, и госпиталей создается много. На самолетах посуду вряд ли станут сейчас доставлять в Ленинград. Вот что, завтра утром все мы отправимся в ближайшие дома. Не сомневаюсь, население нам поможет.
– Обязательно поможет, – согласился сразу же остывший Ягунов.
Обо мне словно забыли, точно меня в кабинете и нет.
В это время дверь широко распахнулась. Вошел высокий и статный мужчина. От его крупной, плечистой фигуры веяло здоровьем и силой. Он был в коричневом кожаном реглане, с одной «шпалой» в петлицах.
– Удачный день! – радостно воскликнул вошедший.
– С добычей, Иван Алексеевич? – встрепенулся Ягунов.
– Да. Привез две трехтонки кроватей.
– Две трехтонки? – Глаза Ягунова сияли. – Две трехтонки! Вот здорово!
– Завтра еще обещают… И вот накладная – на базу управления по сбору подарков для армии. Белье, свитера, простыни, обувь, – докладывал пришедший, покачиваясь на широко расставленных ногах с пятки на носок и с носка на пятку.
– Вот это работа! – воскликнул Ягунов.
Иван Алексеевич продолжал рассказывать, какое оборудование, медицинский инструментарий, медикаменты и перевязочный материал будет получен в горздравотделе, Военно-санитарном управлении фронта и других местах.
– Похвально! Прекрасно, друг сердечный! – то и дело восклицал Ягунов.
И опять метаморфоза в облике начальника госпиталя. Взгляд приветливый, весь он как бы излучает добродушие, признательность и уважение.
По тону обращения и жестам можно предположить – Ягунов хорошо знает, кого слушает, с кем имеет дело.
– Ваня! Нажимай, друже! Надо уложиться в пять дней.
– Это не доблесть, – заметил Луканин. – Нам надо опередить время!
– Тем более, – согласился Ягунов.
И только сейчас он вспомнил о моем присутствии.
– Вы, кажется, судовой врач?
– Да.
– Хорошо!
А что хорошо – неизвестно…
* * *
Кабинет мы покинули вместе с Мельником.
– Да, да! – тяжко вздохнул начальник пищеблока. – Пришло времечко!
– Кто это – Иван Алексеевич?
– Зыков. Начальник материального обеспечения госпиталя. До войны был заместителем управляющего Ленинградской конторой Главсахара.
– Вы знаете Ягунова?
– Очень хорошо! Профессор. Гинеколог из соседнего института…
– Характерец!
– О да! Порох! – улыбнулся Мельник. – Но это не страшно. Взорвется – огонь, дым. Потом – ничего. Отходчив…
Во дворе госпиталя нас остановила женщина:
– Помогите мне найти начальника госпиталя. Я председатель месткома университета Топорова. Мы собрали для госпиталя столовую и чайную посуду, ложки.
– Посуда, ложки! – Начальник пищеблока просиял. – Простите, ваше имя-отчество?
– Александра Георгиевна.
– И много собрали, Александра Георгиевна?
– Тарелок, чашек – триста. Ложек – пятьсот.
– Спасибо!
– Есть и аптечная посуда. Возьмете?
– Обязательно, Александра Георгиевна. Пойдемте к начальнику госпиталя…
Я поднялся на третий этаж, где разместилось пятое медицинское отделение. В коридоре встретился с мужчиной в штатском. Высокий, худощавый, в пенсне, он был похож на земского врача.
– Простите, вы не знаете, где начальник отделения? – спросил он меня.
– Не знаю. Вы по какому вопросу?
– Назначен политруком отделения. Скридулий Константин Григорьевич.
– Вам следует обратиться к Долину, он на первом этаже.
Скридулий направился к Долину, а я заглянул в одну из палат, на двери которой висела табличка: «Кабинет истории нового времени». Там застал начальника отделения хирурга Валентину Николаевну Горохову.
– Здесь будет командирская палата, – торопливо сказала она. – Нужны еще койки. Пойду искать Зыкова…
Оставшись один, я сразу почувствовал страшную усталость. Лег на койку, подложив под голову противогаз.
Но заснуть не удалось. Из коридора доносились шумные голоса:
– Надя! Неси горячую воду!
– Евгения Степановна, где мыло?
– Да не так надо мыть, маменькины дочки! Ты с какого факультета?
– С философского.
– Спиноза! Смотри! Смотри, как моют полы!
Выйдя в коридор, я наткнулся на женщину в синем халате с засученными рукавами.
– К кому обратиться? – энергично подступила она ко мне. – В моей бригаде не хватает тряпок.
Я провел бригадиршу к Зыкову. По дороге она представилась: Евгения Степановна Колпакчи, профессор Ленинградского университета.
Зыков выслушал Евгению Степановну и написал на листке блокнота: «Тов. Голубеву С. И. Выдайте тряпок профессору Колпакчи».
* * *
Выйдя от Зыкова, я вспомнил предложение комиссара – обратиться завтра к населению ближайших домов с просьбой помочь госпиталю посудой и бельем. «А что, если пойти сегодня, сейчас?» Доложил об этом Ягунову. Получил разрешение.
Минут через десять, миновав мост, я уже был в домовой конторе на Мытнинской набережной. В комнате, пропитанной табачным дымом, за столом сидели три женщины.
– Сколько надо белья и посуды? – спросила одна из них. Она оказалась управдомом.
– Чем больше, тем лучше!
Управдом взяла лист бумаги и размашисто написала: «Михайлова Л. П. Пять глубоких тарелок, пять мелких. Пять столовых и чайных ложек. Пять стаканов». Потом подумала и добавила: «Две простыни, две подушки, две наволочки».
Подписавшись, передала список соседке по столу:
– Продолжай, Дарья Васильевна.
Та придвинула к себе список. Прибавилось еще пол-дюжины глубоких тарелок, столько же вилок и ножей. Седеющая женщина поправила синий кашемировый платок, повязанный по-монашески, и спросила меня:
– Алюминиевую посуду берете?
– Еще лучше фаянсовой!
– Стулья понадобятся?
– Очень!
– Тумбочка есть у меня. Только старенькая…
– Спасибо. Все пригодится!
Дарья Васильевна подписалась. Округло и наклонно, как пишут школьники: «Д. В. Петрова».
Лист обошел всех женщин.
– Вот и начало, – просмотрела список Михайлова. – Когда это нужно?
– Дорог каждый час.
От обхода квартир женщины меня отстранили.
– Сами сделаем лучше.
– Спасибо!
– А санитарки вам требуются? – спросила Дарья Васильевна.
– Конечно.
– Я бы пошла. Да ведь не возьмут…
– Почему?
– Годы не те: к шестому десятку…
– Да вы еще хоть куда!
– Я в Мечниковской работала, – пояснила Петрова. – Кому писать заявление?
Я ответил.
– Ягунову! – радостно воскликнула Дарья Васильевна. – Алексеичу! Знаю! Серьезный профессор…
Прежде чем вернуться в госпиталь, решил заглянуть на теплоход «Андрей Жданов». Он стоял у Дворцового моста – рукой подать.
Темнота осенняя. Где-то далеко полыхает багровое зарево пожара. В небе блуждают лучи прожекторов.
– Стой! Кто идет?
Конус света, вырвавшись из темноты, ослепил лицо, скользнул по шинели.
– Предъявите документы!..
Свет карманного фонарика уткнулся в пропуск.
– Где пожар? – спросил я.
– Отсюда не видно…
На теплоходе меня встретил старший штурман Константин Владимирович Коваленко. Он рассказал о трагическом переходе судов из Таллинна в конце августа. На борту «Андрея Жданова» находилось восемьсот шестьдесят тяжелораненых.
В пути на этот плавучий госпиталь напали одиннадцать немецких самолетов. Благодаря искусным маневрам командира теплоход избежал прямых попаданий. От осколков бомб судно получило тридцать восемь пробоин в корпус. Два матроса погибли. Раненые были доставлены в Ленинград.
В настоящее время ждановцы перевозят в Ленинград раненых из Кронштадта, куда их морским путем эвакуируют из Прибалтики и с отдаленных морских баз. С побережья – от Урицка до Петергофа – гитлеровцы просматривают корабельный фарватер, бьют прямой наводкой. Каждый рейс теплохода в Кронштадт и обратно может стать последним. Но Константин Владимирович вспоминает об этих рейсах как о чем-то заурядном…
– Вот так, – говорит мне Коваленко, прощаясь у трапа.
Сказано лишь два слова. Но каждый из нас понимает подтекст этих, казалось бы, пустых слов…
* * *
На другой день в госпиталь пришло много женщин с узлами, корзинками, мешками, чемоданами. Они несли простыни, наволочки, подушки, одеяла, носки, рубашки. Вилки, ножи, тарелки, стаканы, чашки…
Сдав все это, женщины уходили и вновь возвращались со стульями, тумбочками, табуретками.
Одна старушка принесла даже медный самовар, начищенный до ослепительного блеска. Самовар принимать отказывались.
– Да что вы, родимые! – настаивала старушка. – Чай-то будет вкуснее. Не то что на примусе! Не самовар, а голубь! Поставишь на стол – воркует! Возьмите, сделайте милость!
Просьбу уважили.
Народ шел весь день. Оказывается, начальник госпиталя, комиссар и начальник пищеблока рано утром побывали во многих домах и просили помочь новому госпиталю.
Среди женщин я увидел свою вчерашнюю знакомую – Дарью Васильевну Петрову.
– Ну как? Подали заявление?
– Да. Принял. В пятое отделение.
– Значит, вместе будем работать…
– Все обошлось хорошо! – хвалилась Петрова, не обращая внимания на мою реплику. – Это потому, что, как только увидала профессора Ягунова, сразу в ноги ему посмотрела. Верная примета! – судачила Дарья Васильевна.
А вечером в госпитале снова появился Кривитский. На машинах доставлено двести кроватей. Округлил!
– И еще мы привезем мороженицы. Сорок штук, – добавил Кривитский. – На резиновом ходу.
– Мороженицы? – Ягунов вопросительно посмотрел на секретаря райсовета.
– По-моему, в них можно развозить пищу в палаты. Коридоры-то у вас длинные.
– А ведь это идея, Федор Георгиевич! – обрадовался Ягунов. – Сейчас же вызову Мельника и задам ему хорошую баню!
– За что? – спросил Луканин, прислушиваясь к военной сводке советского Информбюро.
– Не додумался до морожениц!
– А нам такое пришло в голову?
В радиопередаче наступила пауза. Голос диктора как бы осекся.
– Внимание! Внимание! – послышалось из репродуктора.
Началась очередная воздушная тревога. В этот день их было одиннадцать!
* * *
Наше здание – это бывший Гостиный двор, построенный в начале прошлого века. Огромный четырехугольный корпус, как и полагается Гостиному двору, опоясан открытой сводчатой галереей.
Перед войной помимо истфака здесь размещались географический, философский, экономический факультеты университета и поликлиника. И вот в таком огромном здании надо было развернуть большой эвакуационный госпиталь. В пять дней! Казалось, это выходит за пределы реальных возможностей.
Все работали круглосуточно. Днем и ночью. Сон накоротке, еда на скорую руку. Время отсчитывалось по числу прокаленных кроватей, вымытых полов, стен, окон (а их – триста пятьдесят три), оборудованных палат, перевязочных и операционных.
Пятое медицинское отделение, куда я назначен ординатором, – это пока что широкий, длинный и просторный коридор, по сторонам которого аудитории и учебные кабинеты.
Врачи нашего отделения разместились в будущей ординаторской, на двери которой надпись: «Кабинет Древнего Египта».
Поставили носилки и поздно вечером стали располагаться кто как мог. Нас было шесть человек.
– Куда же запропастилась Надежда Алексеевна? – беспокоилась начальник отделения Горохова.
– Она у Долина, – ответил политрук Скридулий.
– Странный человек наш начмед, – заметила, укладываясь на носилки, Надежда Никитична Наумченко. – Прихожу к нему, докладываю, что назначена в госпиталь. Он спрашивает: «А почему у вас руки трясутся?» Говорю: «По дороге под обстрел попала». А он мне: «Пустяки! Это у вас утрированный оборонительный рефлекс страха, который нужно научиться подавлять. Так и знайте, что страх порождает эгоцентрическое поведение». И прочел мне чуть ли не лекцию об условных и безусловных рефлексах…
– Что здесь удивительного? – отозвалась старший ординатор Кувшинова. – Ведь профессор Долин – физиолог, ученик самого Павлова.
– Ничего, Надежда Никитична, научимся и страх подавлять, – сказал Скридулий.
В ординаторскую вбежала взволнованная Надежда Алексеевна Введенская.
– Горюшко горькое! – схватилась она за голову. – Ягунов назначил меня врачом по питанию. Ну что я понимаю в этом деле?..
Легли вздремнуть. Под голову – противогаз, вместо одеяла – шинель. Но спать почти не пришлось. Несколько раз ночную тишину нарушали сирены и выстрелы зениток. Вражеская авиация пыталась прорваться в город.
На третий день, когда уже были оборудованы почти все медицинские отделения, начался массированный – артиллерийский обстрел района. Позади госпиталя, в Тифлисском переулке, разорвался снаряд. С надсадным звоном полетели стекла окон. Пыль от штукатурки толстым слоем оседала на полу, на койках.
Почти сразу же меня вызвал Ягунов:
– Вы судовой врач?
– Так точно.
– Народ в пароходстве знаете?
– Конечно!
– Достаньте в Лесном порту фанеры.
– Надо поговорить…
– Разговаривать некогда. Фанера нужна!
– Слушаюсь!
– Получите командировочное удостоверение. И – одна нога здесь, другая там!
Отправился по назначению.
Вот и Ленинградский порт. Совсем недавно здесь возле пароходов суетились скромные труженики-буксиры, к причалам тянулись железнодорожные составы. Крики неугомонных чаек, шум землечерпалок и грохот лебедок сливались с короткими свистками буксиров, маневрирующих паровозов, с мелкой дробью пневматических молотков.
Сейчас порт замер, притих. У причалов – закамуфлированные пароходы. Поникли железные аисты – ажурные портальные краны, как бы стыдясь своего бездействия.
Склады закрыты. В Гутуевском Ковше стоит красавец турбоэлектроход «Балтика». До войны он ходил в Лондон. Мне было известно, что при эвакуации из Таллинна турбоэлектроход доставил в Ленинград две тысячи четыреста раненых.
В Морском канале – знакомые военные корабли Краснознаменного Балтийского флота. Порт стал их огневым рубежом.
Мне налево – в Лесной порт. Вдруг грохнул разрыв снаряда. Второй… Третий… На Южной дамбе порта взметнулись столбы дыма. С кораблей сразу ответили. Наши корабли ведут огонь главным калибром.
Пришлось переждать в здании портового элеватора. Здесь узнаю: в ночь на 12 сентября на территорию порта сброшено много фугасных и более двух тысяч зажигательных бомб. Вспыхнул огромный пожар. Полыхали склады порта, институт инженеров водного транспорта…
Возвращаясь в госпиталь с нарядом на фанеру, зашел домой. На улице Союза печатников, где я жил до войны, – баррикады из железа, бетона и камня. В квартире, кроме пожилой соседки Веры Матвеевны Нипоркиной, никого нет.
– А вы почему не эвакуировались?
– Мне и здесь дел много. Была на оборонных работах. Дежурю на крыше… Помогаю строить пулеметное гнездо…
Хотелось скорее сообщить в госпиталь, что наряд на фанеру получен, пусть пришлют грузовик к моему дому, и я сразу поеду за фанерой. Но телефон оказался выключен.
– До конца войны, – сказала Вера Матвеевна…
* * *
Окна госпиталя залатаны фанерой. Осталось немного и про запас. Щедро дали фанеры в Лесном порту.
Вечером в этот день личный состав госпиталя был вызван в главную аудиторию, бывший лекторий для студентов, – самое большое помещение в центральной части здания.
На большой черной доске здесь еще сохранилась надпись: «Сбор всех добровольцев во дворе».
В этой аудитории, расположенной амфитеатром, собрались и опытные, квалифицированные хирурги, и врачи всех специальностей. Они мало что знали о специфике военно-медицинской службы, военно-полевой хирургии, о работе во фронтовом госпитале.
Собрание открыл Ягунов. Он сразу же напомнил основное положение Н. И. Пирогова: война – «травматическая эпидемия».
Ни одна страна в мирное время не может иметь столько хирургов, сколько нужно для войны, тем более для такой чудовищной, какой является современная. Самой жестокой и тяжелой. Значит, мы должны учиться, и быстро учиться в процессе работы.
Ягунов подчеркнул, что все мы пришли из разных больниц, клиник, институтов, сторонниками различных школ и направлений своих шефов, со своим опытом, установками и традициями. Но всех объединял один принцип: лечение больных на месте, от поступления и до выздоровления. Это отвечало потребностям мирного времени. Однако теперь от такой практики мы вынуждены отказаться.
– Я обращаю ваше внимание на мои слова – лечение на месте. Так было. А в чем заключается хирургия военного времени? В преемственной последовательности. От переднего края войск и до фронтового госпиталя раненые и больные проходят ряд медицинских учреждений. Каждое из них принимает раненых «на себя». Выясняет характер и тяжесть ранения и оказывает лишь ту помощь, которая необходима сейчас же, которая диктуется боевой обстановкой. А потом – направление «от себя», дальше, на следующий этап. Более точно: этапное лечение с эвакуацией по назначению.
Задача нашего фронтового госпиталя – лечить легкораненых до полного восстановления боеспособности, а тяжелораненых – до транспортабельности, с последующей эвакуацией для лечения в глубокий тыл. Такова схема, разумеется, в кратких чертах.
Потом Ягунов сообщил, что уже подготовлено десять медицинских отделений. Штат пока укомплектован для шести, и завтра мы должны начать работу.
– Слов нет, нам будет трудно! – громко сказал Лгунов. – Могут возникнуть много неожиданных трудностей. Ведь отсюда до врага – двенадцать километров… В этих условиях, как никогда, требуются дисциплина, самообладание!
Лгунов говорил повелительно, короткими фразами. Ходил перед столом то в одну, то в другую сторону, как вахтенный штурман на мостике. На поворотах останавливался, словно заканчивая свою мысль.
Это был разговор прямой, убедительный, правдивый. С каждым, как бы один на один, и со всеми вместе.
Он сразу подкупил аудиторию. Интонации Ягунова возникали мгновенно. Фразы, мимика, улыбка сопровождались выразительными жестами.
– Я был на фронте. В Первую мировую войну. И был ранен. Знаю – тяжко солдату, когда у него разорвано тело.
Позади слышу тихие реплики:
– Кажется, нам повезло с начальником!
– Он знает, о чем говорит…
– И кому говорит…
* * *
После Ягунова выступил начальник медицинской части профессор Долин. Он не спеша поднялся на кафедру, скрипя коричневыми крагами. В очках, в сером спортивном костюме.
Привычным профессорским жестом обхватил края кафедры. Выдержав паузу, изложил ближайшие неотложные задачи и степень готовности нового госпиталя: на втором этаже оборудованы большая сортировочно-перевязочная на девять столов, рентгеновский кабинет, комната для проявления снимков.
Оперировать хирурги будут в двух операционных. Готова и гипсовальная. Здесь во время приема будет происходить внутригоспитальная сортировка раненых на медицинские отделения, в зависимости от характера ранения и уточнения диагноза.
Довольно скоро начмед отправился в «дальнее плавание». Последовательный ученик академика И. П. Павлова, он увлекся доказательством тезиса, что «физиология и медицина неотделимы» и что «физиология является законным советчиком во многих областях медицины».
– Опасаюсь, как бы наука не заслонила практики в работе госпиталя, – шепнул мой сосед, начальник девятого медицинского отделения хирург Коптев.
Я кивнул головой.
А Долин говорил и говорил. Ягунов постучал карандашом по графину с водой.
В ответ профессор показал два пальца – «две минуты». Жест ораторов, так хорошо знакомый и давно надоевший на совещаниях и конференциях, когда выступающие мучительно не могут «закруглиться».
Последним очень кратко выступил Луканин. Внимательно всматриваясь в аудиторию, комиссар сказал, что учеба – дело наживное. При желании можно много сделать. Надежный залог успеха в лечении будет зависеть от того, насколько каждый врач проникнется высокой мерой личной ответственности, своим гражданским долгом в стремлении помочь раненым.
Обращаясь к медицинским сестрам и санитаркам, Луканин сказал, что их отношение к раненым, уход за ними после операций имеют в некоторых случаях решающее значение.
– Плохой уход, товарищи, может загубить бойца, свести на нет всю огромную работу врачей. А теперь наберитесь сил, отдохните! – закончил комиссар. – Политрукам медицинских отделений явиться ко мне!
Итак, госпиталь создан. На день раньше положенного срока.
Комиссар был прав – опередили время.
– Кто бы мог подумать? Это просто чудо! – восхищались многие врачи.
Никакого чуда, конечно, не было. Народ пришел на помощь. Рабочие заводов, домохозяйки, учащиеся школ, студенты и преподаватели университета, депутаты районного исполкома, райком партии. Организовать госпиталь помогали свыше двухсот человек.
Первые раненые
«Принять раненых!» – такой приказ был получен утром 17 сентября из фронтового эвакопункта. На фронте – кровопролитные бои.
К госпиталю одна за другой подходят санитарные машины.
Кровь… Стоны…
Первая история болезни. Командир роты 463-го стрелкового полка лейтенант Николай Федорович Белянкин. Тридцать восемь лет. Осколочное ранение правой поясничной области.
Заполняю историю болезни очередного раненого. На носилках краснофлотец Максим Александрович Кожевников. Боец морской пехоты. Голова забинтована по самые брови. Белизна повязки резко оттеняет бронзовый загар лица.
– Не найдется ли курева, товарищ военврач? – спросил Кожевников.
Я вынул портсигар. Раненый осторожно, двумя пальцами, взял «беломорину».
– Где вас поцарапало?
– С Пулковских высот мы…
– Ну, как там?
– Тяжело… Но устояли, будут помнить! Вот отремонтируемся, еще добавим!
– Доктор, – говорит сосед Кожевникова, – Максим – мой корешок. С одного корабля. Просим поместить нас в одну палату.
Раненые, раненые, раненые…
– Ay вас что? – спрашиваю бойца с забинтованной головой.
– У меня – пустяки.
«Пустяки» – ранение в нижнюю челюсть…
На носилках лежит солдат. Он молчит. Не произносит ни одного слова.
– Кто вы?
Раненый только шевелит губами. Беспомощный, ничего не выражающий мутный взгляд. Он не слышит и не говорит. Целы руки, ноги. Но тяжелая контузия. Теперь он – глухой и немой.
Ему дают лист бумаги с вопросом: «Ваша фамилия?» Контуженый с большим трудом выводит карандашом частокол из палочек. Он разучился писать.
Заполняю историю болезни еще одного раненого. Поначалу он показался мне подростком. Измученное, бледное лицо, окровавленная повязка на шее. Глаза – молящие о помощи. Взгляд такой, что просто сердце разрывается. Но это не подросток, а девушка. Каротина Мария Федоровна. Двадцать три года. Медицинская сестра Кронштадтского морского госпиталя. Пострадала при бомбежке госпиталя.
Каротину немедленно несут в операционную, к профессору Бушу, у нее осколочное ранение, проникающее в пищевод…
Что означало для нас – принять раненого?
Из приемного покоя на носилках на второй этаж – три лестничных марша. Туда и обратно – шестьдесят шесть ступенек. А на третий этаж? Еще больше! Потом, по длинному коридору, сто метров – в сортировочно-перевязочную. Проделав раз тридцать без передышки такой маршрут, носильщики обессилели. На смену штатным санитарам пришли работники всех отделов и служб госпиталя. Потом явились политруки во главе с комиссаром Луканиным. Их сменили палатные медицинские сестры, санитарки, врачи.
А раненые все прибывали и прибывали.
Увидев около госпиталя много санитарных машин, на помощь устремились студенты и служащие университета. С носилками им приходилось иметь дело впервые.
Я работал в паре с помощником начальника продовольственного отдела Всеволодом Ангеловичем Сулимо-Самуйло, художником по профессии.
У нас подкашивались ноги, кружилась голова.
Несем раненого, но уже не вдвоем, а вчетвером: с помощью санитарки Дарьи Васильевны Петровой и медицинской сестры Евгении Михайловны Виленкиной. Раненый очень высок, плечист, могучего телосложения. Отдыхая на площадке лестницы, узнаем: его зовут Григорий Степанович Махиня. Он пулеметчик. У него осколочное ранение обоих бедер.
* * *
В этот день госпиталь принял двести раненых, а девятнадцатого сентября в госпиталь поступило еще более четырехсот раненых. Прием происходил беспрерывно почти сутки. Работа врачей очень затруднялась воздушными тревогами. Их было шесть.
Около полуночи Долина срочно вызвали в Институт экспериментальной медицины. На утренней врачебной конференции мы его не увидели и начали тревожиться. Появился он в полдень и рассказал, что с ним случилось.
Возвращался утром из института. В сером клетчатом спортивном костюме, светлом берете, коричневых крагах, начищенных до блеска. На Большом проспекте Долина остановил какой-то мужчина:
– Вы кто?
– Врач…
– А ну пройдемте!..
– В чем дело?
– Скоро узнаешь! Иди вперед!
Человек довел его до ближайшего патруля.
– Вот, товарищи, проверьте документы. Явное дело – шпион!
Документов у Долина не оказалось. Второпях забыл в другом пиджаке. Его повели в милицию. По дороге оба патрульных держали руки на кобуре пистолетов, и косо посматривая на костюм сопровождаемого. Встречные прохожие оглядывались на «шпиона». Позади себя он слышал весьма нелестные реплики.
И вот Долин доставлен «по назначению». Личность начали выяснять только днем. Конечно, сразу же все стало на свое место.
– Костюм, товарищ профессор, необходимо сменить, – улыбаясь, посоветовал Долину начальник 48-го отделения милиции. – Обязательно! А чтобы вас снова не задержали, отправлю на милицейской машине…
В этот же день Долин облачился в военную форму. И профессор прямо-таки преобразился. Военный костюм так пришелся ему по плечу, будто он не первый день в армии.
Впечатление не обмануло. Вскоре нам стала известна биография Александра Осиповича.
Он родился в бедной, многодетной семье, в Бессарабии. С двенадцати лет работал в типографии, в аптеке. Днем – работа, ночью – книги. Экстерном добыт аттестат зрелости и одновременно – звание аптекарского ученика.
После Долин – фармацевт в Николаеве. Здесь его застала Октябрьская революция. И мирный, такой тихий и молчаливый провизор неожиданно для всех бросает аптеку и идет добровольцем в Красную гвардию.
– От красногвардейца до комиссара Высшей артиллерийской школы командного состава Красной Армии – таков путь двадцатитрехлетнего Долина.
Наступил мир, и Долин – студент медицинского факультета Московского университета. На четвертом курсе – встреча со своим бывшим командиром, легендарным Г. И. Котовским, на съезде воинов-бессарабцев.
Университет окончен. Аспирантура. Научная деятельность. Позднее он в Ленинграде. Руководство лабораторией в нервной клинике физиологического отдела Всесоюзного института экспериментальной медицины.
Ознакомившись с работами Долина, академик Павлов представляет его к ученой степени доктора медицинских наук без защиты диссертации.
И вот – новая война. Профессор отказывается от эвакуации в тыл, остается в осажденном Ленинграде и вступает в армию народного ополчения. Но теперь Долин не «человек с ружьем», а ученый-физиолог, начальник медицинской части крупного военного госпиталя.
Третья палата
Во время моего обхода в палату на костылях вошел раненый. Под распахнутым халатом виднелась матросская тельняшка.
– Принимайте новосела! – представила сопровождавшая его Дарья Васильевна.
– Пехота, здрасьте! – сказал он. – Ну как жизнь, кашка!
В скуластом лице, в ясных, слегка прищуренных глазах, во всем облике этого крепыша была какая-то особая удаль. Ловко орудуя костылями, он подошел к свободной койке.
– Не слышу ответа! – окинул он взглядом палату. – Что же мне, ушами хлопать? Или здесь глухонемые?
– Как тебя величать, мы не знаем, – ехидно отозвался минометчик Пряхин, – но такой новосел нашему забору двоюродный плетень…
Поведение прибывшего раненого, его тон были явно неуместны. Я хотел было сделать ему замечание, но меня опередил Павлов.
– Вот что… морская душа, – сказал он, – такой гусь – не к нашему берегу.
– А ты кто такой?
– Староста палаты. Павлов моя фамилия.
– Ну и что с того? – пренебрежительно бросил краснофлотец.
– Ненько моя! Да звидкиля ты такой взявся? – подал голос Григорий Махиня. – У нас своего начальства до биса!
– Закрой иллюминатор, браток! – усмехнулся новичок. – Я двугривенный пальцами сминаю!
– Ой, диду, щоб на тебе щастье напало! – отозвался Махиня. – Чи ты бачив оци штуковины? На них можно покластись! Будьте певни! Я этим кулаком фрица на тот свет отправил!
– Без пересадки?
– Прямехонько!
– Цэ дило! – с восхищением заметил матрос. – А тютюн ма?
– Имеется! – Махиня подал матросу пачку «Севера». – Цыхарки вищого сорту…
Говор у Григория Махини мягкий, движения неторопливы. Григорий Степанович – великан. Могучего, кряжистого телосложения. Ростом – выше двух метров. Вес – сто десять килограммов. «Центнер с гаком», как выражается он сам.
Григорий Степанович, конечно, знал свою силу, и когда я с ним здоровался, он брал мою руку так осторожно, что я не чувствовал его пожатия.
Махиня – пулеметчик из народного ополчения. Поступил в госпиталь после одного из ожесточенных сражений на Пулковских высотах.
Гитлеровцы во что бы то ни стало хотели там овладеть деревней Кокорево, а затем прорваться к Пулковской обсерватории. Бой возник яростный. Враг лез напролом, бросался в атаку за атакой. На четвертой атаке у Махини кончились патроны. Когда дело дошло до рукопашной, Махиня прикладом винтовки, как дубиной, молотил фашистов, пока сам не был тяжело ранен.
В палате его в шутку звали Малюткой. Для этого «малютки», до пояса окутанного гипсом, с трудом подобрали койку.
Сорокалетний Махиня покорял своей скромностью и даже застенчивостью. За ним закрепилась репутация добродушного и отзывчивого человека. Гладко выбритая голова, голубизна глаз, спокойный и глуховатый голос с украинским «га» – все это в сочетании с могучей фигурой придавало ему некоторое сходство с одним из запорожцев на знаменитой картине Репина.
Неизвестно, чем кончился бы разговор Махини с морячком, но тут в палату вошла медицинская сестра Клавдия Лобанова. В руках шприц.
– Григорий Степанович, приготовьтесь!
– Черноглазая, в какое место колоть будешь? – озорно спросил морячок.
– Не в то, в которое бы вам следовало!
– А мне и туда вжаривали! Вот такой иглой! – развел руками матрос.
– Тогда в язык надо…
– Ой, сестрица! – взмолился Махиня, подобрав одеяло до подбородка. – Пуще смерти боюсь!
– И не стыдно! – увещевала Лобанова. – Такой большой – нате вам! А ну, давайте-ка!.. Ну, что? Ведь не больно?
– Солнышко ты мое, Клавдюша! – На лице Махини радостная, почти детская улыбка. – Не больно! Чаровница!
* * *
Бойкого на язык моряка звали Владимиром Вернигорой. Старшина первой статьи, боец морской пехоты, он был тяжело ранен в кровопролитных сражениях на Приморском плацдарме. К нам был переведен из другого, пострадавшего от бомбежки госпиталя.
Вернигоре надо идти на соллюкс, а он упрямится.
– И слышать не хочет, – доложила мне Лобанова.
Пришлось пойти в палату.
– …но зато под Петергофом мы из них такой лучины нащипали, не забудут! – рассказывал Вернигора раненым. – Дали жару!..
– Товарищ Вернигора, на соллюкс!
– Сейчас, доктор! Сейчас! – засуетился краснофлотец, заметно волнуясь.
Это и понятно. Бинты и марля присыхали, а для физиотерапевтической процедуры их надо снимать, что причиняло раненым большую боль.
И каждый раз, когда для такой процедуры в палату за кем-нибудь приходила медицинская сестра, раненые сочувственно смотрели товарищу вслед, словно провожая его на подвиг.
Зная нервозность матроса, я пошел вместе с ним на процедуру.
– Здравствуйте, товарищ! – приветливо обратилась к Вернигоре начальник физиотерапевтического отделения врач Руновская.
– Добрый день, Анна Федоровна!
– Опять будете авралить?
– Да как не авралить? Боюсь! Честное слово! Ох как боюсь!..
– Постараемся, товарищ старшина, чтобы не было больно.
– Ложусь в дрейф! – Вернигора крепко обхватил кушетку руками. – А вдруг и на этот раз не выдержу и начну ругаться? – приподнял голову матрос.
– «Вдруг» исключается. Разве вы не давали мне слово? А?
– Был такой разговор. Ну хорошо, начинайте! Полный вперед! – скомандовал Вернигора.
А сам побледнел. На лице бисеринки пота… Глаза сузились и потемнели.
Матрос страдал молча.
Здесь я позволю себе забежать вперед и сказать, что боли раненых при снятии повязок во время физиотерапевтических процедур волновали врачей. Как уменьшить число перевязок?
Задумались над этим, и в конце концов решение было найдено: стали воздействовать процедурами не на рану, а на здоровый соседний участок. Повязка при таком способе не снималась, рана излишне не травмировалась. Кроме того, значительно сокращалось расходование перевязочного материала.
* * *
…Проводив Вернигору в палату, я пошел в ординаторскую и там увидел незнакомого военного врача третьего ранга. В его стройной фигуре с широко развернутыми плечами угадывался хороший спортсмен.
Черные и очень густые брови, сдвинутые у переносицы, тонкие, сжатые губы придавали лицу врача спокойное и, пожалуй, суровое выражение.
– Муратов Петр Матвеевич. Назначен начальником вашего отделения, – сказала мне Горохова.
Познакомившись с врачами, Муратов сразу приступил к делу: вместе с нами начал обход палат всего отделения.
Вернулись мы в ординаторскую часа через два. Муратов был чем-то недоволен.
– Давайте условимся называть раненых по имени-отчеству или по фамилии, а не словами – «больной»: «больной», «больной» – такой унылый рефрен не способствует выздоровлению…
Потом он выбрал из папок ординаторов с десяток историй болезней и стал проверять их, делая какие-то пометки в блокноте.
– Надежда Никитична! – обратился Муратов к Наумченко. – Прошу вас, подойдите ко мне. Садитесь. Почитайте вслух вот эту запись в истории болезни, сделанную вами в приемном покое.
Наумченко начала читать, а когда закончила, Петр Матвеевич спросил:
– Знаете, сколько на это потребовалось времени?
– Нет.
– Вы затратили две минуты.
– Но я же обязана делать эти записи? – недоумевала Наумченко.
– Но вы очень многословны: где ранен, бытовые условия части, санитарное состояние района. В медицинской документации надо фиксировать только то, что касается правильной диагностики и лечения. Я бы записал значительно короче, секунд на тридцать.
– Секундная экономия, – не сдавалась Наумченко.
– А если вам придется работать в такой обстановке, где дорог каждый миг? Что тогда? Сколько раненых принял наш госпиталь в первый день?
– Двести.
– Вот и помножьте двести на тридцать секунд. Экономия – час сорок минут. Можно это время использовать на помощь другим раненым?
– Можно.
Муратов взял другую историю болезни.
– Вот и вы, товарищ Грачев…
«Дошла очередь и до меня», – подумал я. Но в это время в репродукторе раздался голос:
– Внимание! Внимание! Говорит штаб местной противовоздушной обороны города. Воздушная тревога! Воздушная тревога!
Сигнал немедленно продублировали по госпиталю.
Истошно завыли местные сирены. Было семь часов тридцать минут вечера. Вот уже несколько дней подряд немцы в это время пунктуально принимались бомбить Ленинград.
– Опять! – схватилась за виски Кувшинова. – Боже мой!
– По местам! Раненых в бомбоубежище! – распорядился Муратов.
Схватив с вешалки противогаз, он выбежал из ординаторской.
На улице забухали зенитки. Донеслись глухие разрывы бомб.
– Первое носилочное звено! – кричал в коридоре политрук Скридулий. – Второе носилочное звено!..
Санитары, медицинские сестры и врачи несли тяжелораненых в бомбоубежище. Едва разместили людей по отсекам, как сильный удар потряс здание. Потух свет.
– Кажется, где-то около нас, – послышался женский голос.
– Да… метров сто, не больше, – прикидывал кто-то в темноте.
Чиркнули спичками. Заработали «жужжалками» – карманными фонариками.
В отсеке появился начальник бомбоубежища Тихомиров с «летучей мышью».
– Куда легла? – спросили одновременно несколько человек.
– Кажется, в мост Строителей…
После отбоя воздушной тревоги Муратов получил приказ: к утру перевести наше отделение из третьего этажа на второй, чтобы ускорить переноску тяжелораненых в бомбоубежище во время налетов.
Переезд закончился на рассвете. Стали располагаться в новой ординаторской из двух смежных комнат: в маленькой – Муратов и я, в большой – Горохова, Наумченко, Кувшинова и Звоницкая.
Пришли Ягунов и Долин.
– Еще одно такое переселение, и руки отвалятся, – заметила Наумченко.
– Ваше отделение, Петр Матвеевич, теперь будет называться восьмым, – сказал Ягунов, как бы не слыша реплики Наумченко. – Развертываем еще два отделения. Сегодня ожидается много раненых.
– А вы, Валентина Николаевна, – обратился Долин к хирургу Гороховой, – назначаетесь начальником седьмого медицинского отделения. Зайдите ко мне через полчаса.
В дверях Ягунов обернулся:
– Кто переутомился, пусть немедленно подаст рапорт. Направлю… на Южный берег Крыма!
И, бросив косой взгляд на Наумченко, вышел.
В операционной
В операционной негромкие возгласы:
– Кохер!
– Ножницы!
– Палочку с йодом!
– Салфетку!..
Все, что просит Муратов, ему быстро подает операционная сестра Ирина Тертышникова, студентка третьего курса медицинского института.
Петр Матвеевич оперирует спокойно. В войну с белофиннами он был начальником хирургического отделения военного госпиталя. Потом работал в клинике профессора Самарина, в больнице имени Ленина.
До поздней ночи наши ординаторы под руководством Муратова, у которого золотые руки, удаляют неглубоко засевшие осколки, накладывают гипс, делают сложные перевязки.
Какую радость испытала Наумченко, когда впервые самостоятельно удалила небольшой осколок из ступни раненого.
– Смогла!
Надежда Никитична Наумченко, которую раненые называют доктор «Вот и все», – самый молодой врач в нашем отделении. Как только раненые начинают стонать или кричать, Надя неизменно говорит:
– Сейчас все пройдет! Вот и все, детка!
Накануне войны Надежда Никитична закончила Педиатрический институт. Однако детей лечить Наде не пришлось: началась война, и она оказалась в военном госпитале.
…В моем ведении две палаты. В одной из них вызывает тревогу Павлов, с которым я встретился еще в приемном покое.
– Малость ногу попортило, – сказал он тогда.
Эта «малость» оказалась осколочным ранением в левый коленный сустав.
Степан Иванович Павлов – старый кадровый рабочий и солдат. Он дрался с немецкими полчищами в первую империалистическую, сражался в гражданскую войну. Старший по возрасту в палате, он пользовался любовью и уважением. Раненые ласково называли его Папаней.
Сердечное отношение к Папане началось с рассказа о том, что ему «очень повезло в добровольческом пункте», куда он явился на второй день войны.
Там Павлову отказали:
– Отец, в ваши годы в армию – нельзя!
– Кто же спорит! – согласился Павлов. – Но я не в армию прошусь, а в народное ополчение. Что же я – не народ, что ли?
Аргумент Павлова сработал.
Степан Иванович – человек редкого обаяния и простоты. Если в палате возникали споры и разногласия, Павлов всегда умел мягко и тактично все «поставить на свое место».
Состояние здоровья Степана Ивановича ухудшалось. В палате с нескрываемой тревогой наблюдали за ним. Он без стона и крика переносил трудные перевязки, а ночами молча лежал с открытыми глазами. На бледном, осунувшемся лице выделялась русая бородка, запорошенная сединой.
– Доктор, – шепнул мне Вернигора во время обхода, – товарищи просили узнать: будет жив Папаня иль как? Жаль его, хороший старик.
Дела Павлова были плохи, но от операции он отказывается: почему-то решил, что такой операции ему не выдержать. А левый коленный сустав опухал. В полости сустава гнойный выпот. Павлов часто терял сознание. В бреду звал жену, командира части, сына. Иногда кричал и ругался.
– Кричи, милый, кричи! – по-матерински жалела его санитарка Дарья Васильевна. – Так тебе легче будет. Я-то знаю…
Но легче не становилось. Павлов слабел на глазах.
– Плохи мои дела, – тихо говорил старик.
* * *
В перевязочной Павлова внимательно осмотрел Муратов.
– Болит нога?
– Грызет… Моченьки нету…
– Осколок надо удалить, – мягко сказал хирург. – Обязательно!
– Вам виднее, – тяжело выдохнул раненый. – Только боязно мне, Петр Матвеевич…
– Понимаю. Перед операцией так бывает с каждым. Но вы не бойтесь! Все будет хорошо.
– Спасибо, ангел ты мой!
Много ли надо больному человеку? Искорку надежды. И она зажглась от слов Муратова.
Степана Ивановича отвезли в палату.
– По-моему, Павлову надо ампутировать голень! – безапелляционно сказала Наумченко.
– Вы в этом уверены, Надежда Никитична?
– Убеждена! У Павлова ведь…
– Ваши суждении слишком поспешны! – прервал Муратов. – Хотелось бы вам посоветовать, даже если вы будете маститым хирургом, – не спешите с ампутацией. Не забывайте, что ампутацию следует производить, сто раз подумав, если ты абсолютно убежден, что иного выхода нет.
Петр Матвеевич вместе с нами еще раз смотрит рентгенограмму коленного сустава Павлова. На снимке видно – внутрисуставного перелома нет. В слизистой сумке сустава – осколок.
– Да-а, – после некоторого раздумья произносит Муратов, – коленный сустав – большая сумка со многими, так сказать, «комнатами»…
И тут же объясняет, что это за «комнаты», и в какой из них находится осколок.
– Надо сохранить ногу Степану Ивановичу, – говорит начальник отделения. – Подготовьте Павлова к операции, – обратился он ко мне. – Встанете на наркоз.
И к Кувшиновой:
– А вы, Евгения Павловна, будете помогать.
С Кувшиновой мы зашли к Павлову. Он был совсем плох. Посмотрел на нас проницательным взглядом.
– Помирать, значит? – с щемящей тоской спросил старик. – На Пискаревку?..
– Что вы, Степан Иванович! – склонилась над ним Кувшинова. – Поживем еще!
– Нет! Мне сказали…
– Кто?
– Даша…
– Нашли кому верить!
Много дел у санитарки. Переложить раненого. Накормить. Умыть, поправить подушку, одеяло. Это – ее обязанность. А ласковое слово, теплое человеческое участие – это от души. Это не каждый умеет.
Дарья Васильевна умела. Вечно чем-нибудь занятая, с ласковым торопливым говорком, она являла собой поистине образец трогательной заботливости и внимания к своим подопечным.
И раненые очень уважали Петрову – «тетю Дашу».
Но тетя Даша, «знаток всех болезней», страдала одним недостатком: она любила ставить свои «диагнозы», помимо врачей… «Ежели захрипел – значит, помрет. Стал есть – пойдет на поправку. Шумно дышит – быть беде. Посинел— в землю просится…» Кроме того, Дарья Васильевна стремилась быть в курсе всех событий, которые ее совсем не касались. Тетя Даша поставила «диагноз» и Павлову: антонов огонь… Помрет! Неизвестно, каким образом ее «заключение» стало ведомо Степану Ивановичу.
* * *
Павлова на каталке доставили в операционную и положили на стол. Он с тревогой посмотрел на врачей и еще больше заволновался, когда его левую руку и правую ногу привязали к операционному столу манжеткой и широким брезентовым ремнем.
– Что же вы меня привязываете? – чуть дрогнувшим голосом спросил старик. – Я ведь не убегу!..
– Так надо, Степан Иванович, – ласково сказала Кув-шинова.
Она встала напротив Муратова, а он склонился над Павловым и вдруг озорно подмигнул: не волнуйся, мол, все будет хорошо!
Раненый испуган ярким светом, обстановкой операционной: хирургические инструменты, запах эфира, вода, люди в белых халатах и марлевых масках, делающих их похожими друг на друга.
Смотрю в лицо Степана Ивановича. Вздрагивает седоватая бородка, В широко раскрытых глазах – страх и надежда.
– В атаки ходил, а вот сейчас страшнее! – признался Степан Иванович.
– Не бойтесь, Павлов! – успокаивал его Муратов, обрабатывая йодом кожу коленного сустава. – Сколько вам лет?
– Пятьдесят пять…
– Вы в какой губернии родились?
– В Костромской…
– Да ну! Я ведь тоже костромич.
– Земляки, значит! Усыплять будете?
– Да. Так лучше. Вы где ранены?
– На Невской Дубровке…
Муратов знал и раньше о возрасте Павлова. Знал о том, где был ранен Степан Иванович. К тому же Муратов родом вовсе не костромич, а горьковчанин. Но он понимал состояние пожилого бойца. Вопросы хирурга сводились к одному: отвлечь раненого от его тревожных дум. Это была своего рода психоанестезия.
Я закрыл лицо Павлова маской, но он рванулся, стараясь сбросить ее, и закричал:
– Ногу отрезать не дам! «Какой губернии…» Знаю я эти губернии! Ты мне зубы не заговаривай – не обманешь! Лучше с ногой помру! Отцепляй от стола!
– Что вы, Степан Иванович, никто и не собирается отрезать. Мы только осколок вызволим. – Петр Матвеевич мягко ощупывал колено. Темно-коричневое от йода, оно стало похоже на большой каштан.
– Обманываешь?
– Честное слово!
– Ну, смотри! Я верю…
– Считайте, Степан Иванович! – сказал я, давая наркоз.
– Раз, два, три… Четыре, пять, шесть, – шептал Павлов. – Семь, восемь… Девять…
– Так! Считайте дальше! – подбодрял Муратов.
– Девять, десять!.. Один… Три… Восемь… Двенад… Четырнадцать. Тридцать. Двадцать два… Маня, холодно… закрой форточку! Ты не плачь… Андрей, обходят гады!..
Раненый сделал глубокий выдох, и сразу наступило расслабление всех мышц. Он дышал ровно, спокойно. Кувшинова приподняла руку Павлова. Она упала как плеть. Я сдвинул маску, посмотрел зрачки и кивнул Евгении Павловне.
– Павлов спит! – доложила Кувшинова.
Муратов пальцами в желтых прозрачных перчатках определил анатомические участки будущего разреза.
– Скальпель!..
* * *
Петр Матвеевич работал спокойно, уверенно. Кратко и четко говорил, что делает. Он учил нас хирургии не только на теоретических занятиях и советами на консультациях. Он закреплял эти знания показом работы у операционного стола.
Время тянется очень медленно. Но вот в руках Муратова небольшой осколок. Еще немного – и операция – будет закопчена.
Однако лицо Павлова бледнеет. Пульс становится неправильным, слабого наполнения. Дыхание частое, поверхностное. Посинели крылья носа, побледнели губы. Зрачки расширены. Пульс уже нитевидный. Исчез!
– Петр Матвеевич! Пульс не прощупывается!
– Снять маску!
Смерть? Нет еще. Коллапс – внезапно возникшая острая сердечно-сосудистая недостаточность. Один шаг до страшной черты.
– Камфору под кожу!
Проходит тридцать секунд, бесконечных секунд. И каждая может стать последней. У нас появилась тревога: возраст – пятьдесят пять лет – союзник плохой!
Сердце! Бейся! Ну! Скорее!
– Пульс?
– Не прощупывается!
– Кофеин внутривенно!
Проходит томительная операционная минута. Что для хирурга минута? Она может решить все!
– Пульс? – снова приглушенно, негромко спросил Муратов.
– Нет…
– Эфедрин под кожу!
Еще тридцать секунд грозного состояния! И вот он – первый вдох! Второй! Третий! Бледное, обескровленное лицо порозовело. Пульс еще слабый, потом лучше, лучше. Сердце бьется равномерно, без перебоев.
Грань между жизнью и смертью миновала! Операция прошла успешно.
Муратов глубоко вздохнул. На лбу – крупные капли пота.
– Ногу мы спасем! – сказал он, снимая перчатки.
Павлову на ногу наложили гипсовую повязку.
Осторожно перекладываем его на каталку и везем в палату вместе с Дарьей Васильевной.
– Ну как, тетя Даша? – спрашивает Вернигора.
– Все обошлось! – сказала санитарка. Сказала так, словно она сама делала эту операцию. – Разве я не говорила?
– Вона как! Что ты предсказывала, мы знаем! – добродушно засмеялся краснофлотец.
– Обидел тебя бог духом кротости! – не осталась в долгу Дарья Васильевна.
Павлова положили на койку. Вскоре он открыл глаза. Дрогнули ноздри. Затрепетали веки. Он как-то еще неуверенно огляделся по сторонам, словно внимательно рассматривая что-то для себя значительное, чего раньше не замечал.
Густые брови вразлет легонько шевельнулись. Потом он бережно провел пальцами по загипсованной ноге. И, не веря, – еще раз. Он ощупывал ногу, как слепой. Цела!
– Не обманули!
– Как самочувствие, Степан Иванович?
Старик поправил одеяло. В уголках губ чуть заметная улыбка.
– Повоюем еще, товарищ доктор!
– Папаня, а ведь с тебя приходится! – радостно воскликнул Вернигора.
– Обязательно!
* * *
Вечером в ординаторскую явилась Дарья Васильевна Петрова:
– Папаня осколочек посмотреть хочет.
– Какой папаня? – строго спросил Муратов.
– Известное дело какой – Павлов. Из третьей палаты…
– Запомните, Дарья Васильевна: у нас нет папаней. У раненых есть фамилии. Ясно?
– Понимаю.
– Осколок возьмите, пусть посмотрит. А теперь, кто вам сказал, что Павлов умрет?
– Кто? Дык у Пап… у него – антонов огонь. Такие завсегда умирают. Я уж знаю! – авторитетно заявила тетя Даша.
– Я вам в следующий раз такой антонов огонь пропишу за вашу болтовню, небу будет жарко! Сами ухаживайте за Павловым. С вас спрошу, если ему станет хуже!
– Не сомневайтесь, Петр Матвеевич, все сделаю! – уверяла растерявшаяся санитарка.
А хирург и не сомневался. Муратов уверен: за каждым движением Павлова будет наблюдать тетя Даша…
Минут через двадцать Петрова остановила меня в коридоре:
– Зовут вас в третью палату. Пить чай… Очень приглашают…
Дарья Васильевна торжественно внесла в палату кипящий самовар. На конфорке красовался заварной цветастый чайник. Это был тот самовар, что принесла старушка до открытия госпиталя. Дотошная тетя Даша нашла его на складе.
Самовар действительно ворковал, как голубь. Вся светясь добротой хозяйки, Дарья Васильевна разливала чай в кружки и разносила раненым.
Вернигора играл в шашки с Махиней. Матрос то и дело подсмеивался над пулеметчиком. Они громко спорили.
– Доктор, вы играете в шашки? – спросил меня Махиня.
– Имею некоторое представление…
– Скажите, пожалуйста, за «фук» берут шашку?
– По-моему, нет.
– Что я тебе говорил! – обрадовался Махиня.
– Ладно, будем без «фука».
Вскоре он проиграл партию.
Удрученный проигрышем, Махиня попросил гитару. Взял несколько аккордов. Потом возникла знакомая мелодия «Рэвэ та стогнэ Днипр широкый». И непонятно было: то ли гитара рассказывает пулеметчику что-то очень близкое и дорогое, то ли сам Григорий делится с ней своими задушевными мыслями.
На столе воркует самовар.
Мы пьем чай, ведем разговор о боях, о событиях на фронтах, о будничных происшествиях в госпитале. О житье-бытье, о том о сем…
Сахар на столе. Но раненые пьют чай вприглядку. По предложению Павлова сахар берегут для ребят подшефной школы. Завтра они посетят госпиталь. Будут и у нас на отделении.
Степан Иванович заканчивает свой рассказ, как он был ранен на Невской Дубровке, при форсировании Невы.
– Боялся небось? – допытывается Дарья Васильевна. – Страшно ведь!
– Испугался я в медсанбате. Хватился – очки в бою потерял!
Павлов вприщур добродушно смотрит на тетю Дашу.
– Ты что же, за дурочку меня считаешь? – обиделась санитарка. – Смерть кругом, а он про очки! Ишь ты, пересмешник!
– И все-то тебе надо знать! Конечно, страшно… Но бояться, Даша, некогда было!
– Федор Федорович, – отложив гитару, обратился ко мне Махиня, – обыграйте его, – показал он на Вернигору. – Я вас очень прошу! Сладу с ним никакого нету! А?..
– В самом деле, товарищ военврач, давайте сыграем? Одну партию! – лукаво предлагает матрос.
Что делать? Уважить просьбу Махини? А вдруг проиграю? Верно, еще будучи слушателем Военно-медицинской академии, я неплохо играл в шашки. Но с тех пор прошло четырнадцать лет. Вот уж действительно – «давненько я не брал в руки шашек». Рискнул сыграть.
Нас окружили легкораненые.
В игре краснофлотца сказывался его характер – ершистый, напористый.
Но партию, сам не знаю почему, я все-таки выиграл, даже запер шашку соперника.
– Дюже гарно! – радовался Махиня.
– И с «уборной»! – смеялся Павлов.
– Няню звать не надо! – поддакнул танкист Данилов.
– Чья бы корова мычала, а твоя молчала! – буркнул Вернигора. – Курица!
Курицей называли Василия Данилова вот почему. Он по профессии шофер. Как-то в один из вечеров Данилов рассказал, что однажды он вел машину на очень большой скорости. И вдруг на дороге появилась курица. Машина проскочила над ней, и она осталась стоять на асфальте, «каб что», но без перьев!
Надо сказать, что у рыжеватого, сероглазого танкиста Данилова было прекрасное качество – ободрять товарищей своими рассказами-побасенками. «Травить», по морской терминологии. Делал он это с блеском. Обладая неистощимой фантазией, он увлекался до того, что и сам глубоко верил в подлинность своих, «случаев».
В палате были и охотники, и рыболовы, и моряки. Каждый старался внести свою лепту в вечерние «тары-бары». И здесь Данилов был вне конкуренции. О таких в жизни обычно говорят – веселый парень. Но танкист – не просто веселый человек. Его шутки, юмор и побасенки имели другую цель: он старался ими облегчить страдания раненых, хорошо понимая роль «смехотерапии».
…Дарья Васильевна убрала со стола самовар, посуду. С ее легкой руки чаепития потом появились и в других палатах нашего отделения. Они прочно вошли в быт, напоминая домашнюю обстановку. За самоваром все чувствовали себя словно в одной семье. Мы работали и жили в госпитале, как на корабле в продолжительном походе: все вместе, у всех на виду.
* * *
Утро 22 сентября. Раненые прибывают и прибывают. По всему фронту враг яростно атакует наши позиции.
Санитарные машины доставляют бойцов 4-й морской бригады, раненых солдат и офицеров 115-й стрелковой дивизии. Они сражались в районе Невской Дубровки.
Я работаю с хирургом Коптевым в сортировочно-перевязочном отделении. Нам помогает Евгения Михайловна Виленкина. В помещении тошнотворный запах эфира, хлороформа, крови и гноя…
Извлекаем пули и осколки. Оперируем. Час за часом. Кружится голова. Слабеют ноги. Надо бы отдохнуть. Нет, нельзя. Нет времени для передышки. Раненых несут и несут. Беспрерывный поток искалеченных.
На стол положили лейтенанта Николая Прошина. Ожог лица и осколочное ранение правой голени. Он очень бледен. Холодные руки. Пульс едва прощупывается, частый, слабый, нитевидный. Дыхание учащенное. Лейтенант в сознании, но молчит, на вопросы не отвечает, безучастно относится к окружающему.
Травматический шок! Необходимо как можно скорее вывести раненого из этого состояния. Пока это не сделано, хирургическое вмешательство невозможно.
Раненого быстро обложили грелками.
– Шприц и морфин! – потребовал Коптев.
Но тепло и морфин не помогли. Подкожно – кофеин.
– Евгения Михайловна, будьте так добры – кровь! – мягко сказал Коптев.
Неуместное в такой обстановке «будьте так добры», да еще в устах опытного хирурга, поразило меня. Обычно Иван Сергеевич коротко требует: «Кровь!»
Взглянув на Виленкину, я был удивлен: отсутствующий взгляд, замедленные движения, опущенные, безжизненные руки – все это не похоже на энергичную, подвижную Евгению Михайловну.
С тем же отсутствующим взглядом Виленкина начала переливание крови. Коптев пристально следил за каждым ее движением.
Я бросил взгляд на флакон, из которого она брала кровь. На нем было написано: «Флакон № 89/566. Донор Е. М. Виленкина».
– Пи-ить! – наконец прошептал раненый, еле шевеля губами.
Глубоко вздохнув, Прошин два раза глотнул теплого, крепкого чая из поильничка и спросил:
– Сейчас день или вечер? – Руками он сделал такое движение, словно ощупывал воздух.
– Семь часов вечера, – ответил Коптев.
– Доктор, у меня очень ослабло зрение, – уже более явственно произнес лейтенант. – Скажите правду, я буду… видеть?
– Не сомневаюсь в этом. Но пока прошу вас лежать спокойно.
Раненому удалили из голени небольшой осколок снаряда. Потом наложили на лицо новую повязку со слабым раствором марганцовокислого калия и отнесли в наше восьмое отделение.
…Прием раненых закончен. Иван Сергеевич моет руки и время от времени участливо поглядывает на сестру Виленкину. Она убирает хирургический инструмент.
Вдруг худенькие плечи ее вздрогнули, она всхлипнула и поспешно вышла.
– Что с ней? – спросил я Коптева.
Иван Сергеевич глубоко вздохнул:
– Утром она получила известие – под Пулковом от ран погиб ее муж. Он умер от потери крови. Я хотел освободить Виленкину от дежурства, но она так возражала, что пришлось уступить.
Вскоре в нашу ординаторскую вошел Луканин:
– К вам поступил раненый Прошин?
– Да, Федор Георгиевич. Он в четвертой палате. Ожоги лица, осколочное ранение правой голени.
Комиссар протянул Муратову небольшую, вчетверо сложенную бумажку.
– Прочтите. Принесли из приемного покоя. Лежала в кармане гимнастерки Прошина.
Петр Матвеевич пробежал глазами записку и спросил:
– Кто этот капитан Самойлов?
– Не знаю. Надо полагать – Командир батальона. Как вы считаете, можно надеяться?
– Относительно ноги Прошина я не беспокоюсь, – ответил Муратов. – А что касается зрения, то с окулистом надо посоветоваться. Подождем с ответом…
– Хорошо. Приложите записку к истории болезни.
В записке было сказано:
«Начальнику госпиталя.
Просим спасти лейтенанта Николая Прошина. Он гордость нашей части.
Капитан Самойлов».
– Надо обязательно… – хотел сказать Луканин, но его прервали сирены госпиталя. Воздушная тревога! В который раз!
После отбоя воздушной тревоги опять прибыли раненые. В приемный покой доставлены две женщины: Пелагея Петровна Григорьева и Устинья Сергеевна Игнатьева. Они швеи артели «Ленмехпром», в Гостином дворе, в который попало несколько бомб. В развалинах много пострадавших…
Григорьеву и Игнатьеву поместили в соседний госпиталь. Там были женские палаты.
Pulsuz fraqment bitdi.
