Kitabı oxu: «Рейс в одну сторону 4»

Глава 1

Сектора «Цитрона» всё дальше и дальше отплывали друг от друга, словно торопясь скрыться в океанской дали. Огромные винты подводных двигателей работали на максимальных оборотах – они давали такую бешеную скорость, что на поверхности океана, видимой со спутника, были заметны широкие пятикилометровые «дороги», образованные волнами от гигантских корпусов объектов, идущих по четко заданному курсу.

Маленький вертолет мчался, иногда обгоняя одиноко летевших чаек. Ястребов подумал, что, либо они заблудились в этом безграничном пространстве океана, либо целенаправленно летят до знакомого им острова.

Когда же ему попалась пятая по счету птица, он окончательно убедился в том, что чайки неспроста выбрали этот маршрут. Пилот показал рукой примерное направление, куда летят чайки, и Ястребов с удивлением обнаружил, что путь их шел не по прямой – он огибал какое-то невидимое препятствие.

Сегодня в кабине вертолета не было наушников: Морозов опасался, что любые разговоры внутри машины могут быть перехвачены противником, и пусть между пилотом и Ястребовым не будет сказано и пары слов, но так надежнее.

– Почему они так странно летят? – сквозь шум винтов крикнул Ястребов.

Пилот пожал плечами, и вновь его рука потянулась куда-то вправо, чуть не задев лица Ястребова. Тот невольно отшатнулся, прижавшись затылком к жесткой спинке кресла, и следя за указательным пальцем пилота, направленным чуть вниз – в океан.

– И что? – одними губами спросил Ястребов. Пилот снова ткнул пальцем в синеву океана.

– Я ничего не вижу! – крикнул Ястребов.

Пилот махнул рукой, дав понять, что это не его проблема и объяснять он больше ничего не будет. Ястребов снова посмотрел туда, куда только что ему показывали, и вдруг заметил в том месте легкую рябь. Стайка серебристых чаек кружилась возле маленького «пятачка» на воде, но они туда не опускались, держась на приличном расстоянии от ряби.

Сначала Ястребов подумал, что птицы заметили рыбу, всплывшую на поверхность, или еще какую-нибудь еду, но, взяв бинокль, он понял, что простыми средствами этого не разглядеть.

В его воображении уже нарисовался некий невидимый объект, от которого остался лишь след на воде, и вот этот самый след и был той легкой рябью. Но что там делали чайки, что их привлекало в этом месте, оставалось очередной загадкой.

Ястребов кивнул, как бы соглашаясь с тем, что пилот был прав, указав ему на тот «пятачок», вот только он не помнил, чтобы у них в разработке были подобные объекты, по крайней мере, не такой величины. Судя по «следу», если это действительно был «след», размер основания объекта составлял примерно пятьсот на пятьсот метров, и если такую технологию применили, то это явно не компания Морозова «Новый рассвет». Значит, это мог быть либо враг, либо третья сторона, о существовании которой Ястребов ничего не подозревал до настоящего момента.

Вертолет еще минуту покружился около того места, а потом улетел. Вместе с ним «улетели» и мысли о невидимом объекте, и теперь голова Ястребова переключилась на его собственное тело – он мёрз.

Сырость, вечная спутница холода, проникала сквозь двери кабины, хоть пилот и говорил, что они герметичные.

Ястребов пожалел, что не захватил с собой теплой куртки: он забыл, что на дворе уже осень, и, пусть они летели сейчас над Гольфстримом, всё равно в кабине было чертовски холодно.

Координаты четырех частей «Цитрона», ставших теперь отдельными объектами, менялись с каждой секундой. Быстрое движение объектов объяснялось просто: за ними гнались чужие корабли. Свой же флот, вернее, горстка судов, еще вчера охранявших границу единого «Цитрона», подвергся атаке еще там – «дома», где полвека назад зародился этот объект.

Теперь от тех судов, сожженных вражескими ракетами, остались почерневшие от огня остовы, все еще каким-то чудом державшиеся на воде. Вокруг них плавали вещи, ставшие мусором: куски разбитой мебели, пластиковые бутылки, и всё то, что пока еще оставалось на плаву.

Ястребов иногда смотрел на экран поискового устройства, пытаясь определить на глаз, какой из объектов к ним ближе. Пилот, очевидно, смекнувший, чего хочет Ястребов, сказал:

– Лучше всего лететь к «северному» сектору – он намного ближе!

– Откуда ты знаешь: тут же нет ни одной цифры?

– По размеру! – крикнул тот в ответ. – Они разной величины, видите?

Ястребов присмотрелся: действительно, все они отличались друг от друга, только разница эта была едва уловима, и с первого раза ее заметит лишь опытный глаз.

– Хорошо: летим туда! – крикнул в ответ Ястребов, и пилот плавно повернул штурвал влево.

Через полчаса вертолет приземлился на маленькую площадку, что располагалась около недавно сгоревших ангаров, которые так и не успели восстановить.

– Ну, вот и первый наш причал, – сказал пилот, когда шасси вертолета коснулись твердой поверхности площадки.

– Никуда не улетай! – крикнул ему Ястребов и открыл дверь.

– Куда ж я денусь? – улыбнулся пилот и выключил поисковое устройство: нечего просто так «жрать» аккумуляторы – в открытом океане без них будет туго.

Ястребов знал, куда нужно идти. Соскочив с подножки кабины, он посмотрел в ту сторону, где располагался основной вход. Почему вертолет не приземлился рядом с тем входом, осталось для Ястребова загадкой, но думать на эту тему было некогда, и он, сняв пиджак, помчался мимо раскуроченных складов и сожженных ангаров, не обращая внимания на начавшийся дождь. Холодные струи били в лицо, вода лилась за воротник тонкой рубашки, прилипавшей к спине. Ястребов иногда нервно дергал плечами, чтобы ткань отлипла от спины, но она словно приклеилась к коже, не желая отставать.

Он добежал до входа, в котором не было ни ворот, ни защитных створов, и даже, хотя бы для порядка, никто не выставил здесь пост охраны – заходи, кто хочешь. Ястребов нырнул в мрачный коридор – почти все лампы сгорели во время разделения «Цитрона», и это было первым непредвиденным обстоятельством. Жаль, что он не прихватил с собой фонаря, но Ястребов подумал, что, может быть, ему повезет, и он быстро найдет выход из этого коридора. Он знал, что туннель тянется примерно на два километра, и что это расстояние он преодолеет за пятнадцать-двадцать минут, если не будет никаких препятствий в виде завалов. Он не исключал того, что во время атаки вражеские корабли могли бомбануть по сектору из дальнобойных тяжелых орудий, в результате чего, в лучшем случае, мог обвалиться потолок тоннеля, а в худшем, в полу могла образовалась такая дыра, что шла бы она до самого машинного отделения – а это пятьдесят этажей вниз… Думать об этом Ястребов не хотел: такие мысли ослабляли, не давая двигаться в полную силу.

Он бежал по ровной дорожке, сделанной из шероховатого кафеля, и чувствовал, что здесь пахнет жжеными спичками. «Откуда здесь спички?» – подумал Ястребов, старясь не вдыхать глубоко, отчего бег несколько замедлился, и он, в конце концов, перешел на быстрый шаг, понимая, что времени на это уйдет в три раза больше, чем, если бы он жал во все лопатки.

Пока коридор был цельным и ровным, Ястребов не ощущал никакой тревоги, но когда вдруг на его пути возник небольшой завал, он понял, что ракеты действительно могли быть пущены сюда во время атаки. Ястребов перелез через обломки потолка и настенной плитки, и в свете мерцающих ламп увидел, что завалы идут дальше по всему тоннелю.

– Черт! – выругался он, зная наперед, что дорога к выходу будет трудной и долгой, и если он не найдет выхода, то придется возвращаться, и искать другой вход в служебные помещения.

Он остановился, соображая, как ему поступить: вернуться сейчас, и, не тратя попусту время, идти в соседний вход, если его тоже не завалило, либо возвращаться к вертолету и лететь на другой конец сектора, где располагались стыковочные узлы. Он знал, что стены на противоположной стороне, бывшие раньше серединой «Цитрона», имеют броню всего лишь тридцать сантиметров толщиной – неприятный просчет конструкторов. Так было у всех секторов, разошедшихся в разные стороны: им всем пришлось на ходу развернуться, чтобы идти вперед острым углом. Две смежные стены, представляющие собой угол огромного треугольника, всегда должны быть повернуты от врага, так как больше никакой защиты в том месте нет. Именно поэтому «северный» сектор убегал от неприятеля на северо-восток с такой скоростью, чтобы тот не смог его обогнать и ударить по слабому «носу».

Ястребов знал, что через несколько часов, если объект сбавит скорость, корабли его догонят и раскрошат на мелкие части. Тогда бывший «объект №4», то есть, «Цитрон», лишится одной четверти своей территории. Ястребов поморщился от осознания столь неприятной перспективы, но всё равно дал себе минимальный срок: еще пятнадцать минут на путь по этому тоннелю, и если он будет чист, тогда идти до конца. Он поставил на таймере обратный отсчет и пошел вперед.

***

Пилот сидел в вертолете, не желая в такой ливень выходить из кабины. Он смотрел на широкую кильватерную струю, тянущуюся за объектом и видел, как иногда с его берега, созданного из неизвестного материала, слетают остатки строений, бывшие еще вчера складами, а теперь превратившиеся в груду мусора. Он проследил взглядом, как мимо него прокатилась огромная телега, гонимая ветром. Пилот слышал, как она, грохоча железными бортами, переехала через разбросанные повсюду камни, навезенные сюда полвека назад для создания иллюзии настоящего острова.

Пилот вздохнул: пусть он здесь никогда и не работал, но пару раз сюда прилетал, привозя кое-что: те вещицы были заперты в металлических ящиках, на замках которых висели увесистые свинцовые пломбы. Судя по тому, что ящики сопровождал человек в военной форме, причем род войск пилоту был неизвестен, в них и, впрямь, лежало что-то ценное…

Теперь же, глядя на то, что осталось от острова, пилоту вдруг стало грустно, что для многих людей, работавших тут, со вчерашнего дня жизнь поменялась коренным образом, и многим придется приспосабливаться к новым условиям, начиная с изменившегося быта, и заканчивая чисто психологическими моментами, когда придет осознание, что враг едва их не уничтожил, и что это «едва» – один лишь шаг от пропасти, в которую они могут рухнуть в любой момент, окажись от них поблизости два-три чужих корабля с полным вооружением.

Пилот закрыл глаза: он устал от этой дороги. Странно, что такой короткий полет, длившийся всего лишь час, вымотал его, будто он держал штурвал целый день. Пилот тяжело вздохнул, зная, что его рабочий день еще не закончен, и что, если Ястребов прикажет, ему снова придется лететь, догоняя остальные три сектора, и, может быть, помогать Ястребову искать то, зачем его сюда послал Морозов, а не сидеть спокойно в вертолете, наблюдая запустение супернавороченного сверхсекретного объекта.

Пилот шевельнул губами, произнося одному ему слышное ругательство, а потом включил поисковое устройство, в надежде, что, может быть, на маленьком экране мелькнет ближайший к ним сектор, к которому они полетят после того, как Ястребов вернется, и они сэкономят время на поиски. То, что босс ничего здесь не найдет, пилот почему-то не сомневался: не бывает так, чтобы с первого раза всё получилось.

Пилот посмотрел на пустой экран с таким равнодушием, будто на нем никогда ничего и не было, кроме черного стекла, отражающего серые, с редкими просветами, тучи. Сигнал с уплывших секторов перебивался либо помехами вражеских радиолокационных станций, расположенных на кораблях, либо местными ретрансляторами.

Пилот снова выключил свой «поисковик» и посмотрел вперед. Телега стояла вдалеке от вертолета, держась на краю островка благодаря камню, попавшему под ее колесо. Однако, в следующую минуту сильный порыв ветра сорвал ее с места, и телега покатилась по наклонному берегу к бурлящей воде. Сквозь мокрое, с бежавшими по нему дождевыми струями, стекло кабины, пилот видел, как телега, дрожа бортами из тонкого листового металла, будто сорвавшись с обрыва, ухнула вниз, мгновенно погрузившись под воду.

Он глядел на пустое место, и жалел, что поленился выбежать из вертолета и посмотреть, что было в той телеге: иногда на таких вот плавучих островах попадались очень ценные вещи, за которые можно выручить неплохие деньги.

Пилот еще какое-то время задумчиво смотрел туда, где «погибла» телега, жалея о только что потерянном возможном богатстве, буквально уплывшем из его рук, и вдруг справа от вертолета неожиданно появился Ястребов: он рванул на себя дверь и вскочил в кабину.

– Фу, зараза – дождь-то какой! – выдохнул он, тряхнув мокрой головой, брызгая водой с волос. Достав сырой носовой платок, Ястребов вытер им лицо и два раза чихнул.

– Будьте здоровы, – сказал пилот.

– Спасибо, и тебе не хворать. Короче, тут не пройти: придется облетать сектор с другой стороны и где-нибудь там приземляться – сам площадку найдешь.

Пилот кивнул: он знал, что так и будет – простых вылетов у него никогда не было. Он завел двигатель, и вертолет, плавно качаясь, поднялся ввысь.

– Оторвемся на пять метров, а там посмотрим! – крикнул пилот. Ястребов бросил на него быстрый взгляд и пожал плечами: решай, мол, сам.

Они летели над бурлящими водами, рассекаемыми корпусом плавучего островка, огибая его берег с западной стороны: им нужно было пролететь около трех километров, чтобы попасть на левый край передней части сектора, находящегося намного ближе, чем восточный – правый, до которого лететь минимум семь километров.

– А если напрямик – через верх? – спросил Ястребов.

– Опасно – нас может сдуть в океан, а так, эти насыпи будут нам хоть какой-то защитой! – прокричал в ответ пилот, кивая на искусственные холмы, поросшие сочной зеленой травой.

Вертолет летел медленно, и пилот старался держать его чуть наклоненным вперед, чтобы хоть так отгородиться от встречного ветра своеобразным крутящимся щитом в виде винта. Такой способ не всегда помогал, и любой случайный порыв бокового ветра мог опрокинуть машину в океан, но все-таки это было лучше, чем лететь на полной скорости, никуда не сворачивая. Вообще, в подобных случаях, любой диспетчер не рекомендовал, а иногда и прямо запрещал такие полеты, но здесь была другая ситуация: срочный приказ Морозова обследовать все сектора за одни сутки.

– Зараза! – вслух сказал пилот.

– Чего тебе не нравится? – спросил Ястребов.

– Да всё! – ответил пилот, оборвав на этом разговор.

Ястребов молча кивнул – ему тоже многое не нравилось в этом задании, но против начальства не попорешь – не то время.

На минимальной высоте вертолет плавно огибал западную часть «северного» сектора, иногда притормаживая, когда ветер дул сильнее, а потом снова, набирая скорость, стараясь успеть до следующего порыва ветра. Так они долетели до края левой стороны островка.

Черная отвесная стена, погруженная в океан, походила на настоящую скалу, двигавшуюся с бешеной скоростью. Эта стена, омываемая встречными волнами и дождем, была покрыта выступами и технологическими впадинами, счет которых шел на десятки тысяч. По всей ее черной, блестевшей от воды, поверхности болтались толстые рваные кабели, из которых вырывались снопы искр. Спешное разделение «Цитрона» было довольно болезненным для техники, и такие вот «пируэты» привели к тому, что пострадало примерно пятьдесят процентов сложного, годами создаваемого, механизма. Такую предварительную оценку дал Ястребов, окинув взглядом черную стену. Откуда он взял такие цифры, было лишь одному ему известно, но, судя по выражению лица пилота, тот был такого же мнения.

– Вот только площадка, скорее всего, будет наверху! – крикнул пилот, беспомощно осматривая голую стену, на которой не было даже намека на хоть какое-нибудь место для приземления вертолета.

– Значит, и будешь ждать там! – ответил Ястребов.

– А как вы со мной свяжетесь?!

– Никак! – прокричал Ястребов, и, совсем некстати, улыбнулся. – Ты через час сюда спустись и глянь, буду я здесь или нет!

Пилот кивнул.

– Если я не приду – улетай назад, а потом снова через час будь здесь!

– Понял! – ответил пилот. – Где вас высадить: я даже выступа подходящего не вижу?

Ястребов присмотрелся к стене, ища глазами что-нибудь похожее на вход. Он долго не мог увидеть подходящего по размеру отверстия: все те, которые ему попадались на глаза, годились только для стыка с соседним сектором, уплывшим куда-то в другую сторону. Через десять минут он увидел, наконец, что-то похожее на вход в небольшую пещеру и показал пальцем туда. Пилот кивнул и направил вертолет в ту сторону. Медленно подлетев ко входу, машина зависла в воздухе. Пилот вопросительно посмотрел на Ястребова.

– Буду прыгать! – крикнул тот.

– Привяжитесь хотя бы!

Ястребов махнул рукой:

– Ерунда – достану!

– Винтами могу задеть! – крикнул пилот.

– А ты не задевай!

– Понял!

Пилот, насколько это было возможно, приблизил вертолет к стене, и, поглядывая наверх, замотал головой, давая понять Ястребову, что машина находится в опасной близости от этой черной искусственной скалы.

– Не бойся – я прыгучий! – крикнул Ястребов, и, когда вертолет поравнялся со входом, он открыл дверь кабины и, задержавшись на мокрой стальной подножке, оттолкнулся от нее ногами и прыгнул к стене. Чудом Ястребов не упал в воду, зацепившись пальцами за скользкий маленький поручень, который пилот только сейчас разглядел.

– «Молоток», однако, – сказал он, глядя, как Ястребов ловко взбирается по мокрым трапециевидным выступам, скользя по ним подошвами ботинок, но, тем не менее, удерживаясь над водой.

Когда Ястребов залез, наконец, в этот небольшой черный вход, он обернулся к пилоту и махнул рукой. Тот закрыл дверь кабины и стал медленно поднимать вертолет: нужно было срочно найти подходящую площадку.

– Еще одна проблема, мать твою, – прошипел пилот, глядя на счетчик топлива: баки были почти пусты.

Глава 2

Дрожь под полом прекратилась, и в комнате кто-то облегченно выдохнул. В полной темноте Королев осмотрелся по сторонам, надеясь наткнуться взглядом хоть на мизерный источник света. И вдруг высоко над головой замелькало несколько ламп. Королев зажмурился.

– Да будет свет, – сказал один из тех, кто сидел на полу по левую руку от него.

– А здесь тесновато, – ответил Петрович, снова осматриваясь вокруг себя.

Действительно, изначально довольно просторное помещение превратилось в захламленную комнату с грудой поломанной мебели и бесформенной кучей аппаратуры, сбившейся в огромную гору около дальней стены.

– Чем богаты, как говорится, – сказал тот, который сидел по правую руку Петровича: пятнадцать минут назад он представился ему Спесивцевым. – А кто вы по специальности?

– Слесарь, – ответил Петрович.

– Понятно. А как ваша фамилия?

– Королев.

– И что же вы забыли в нашей лаборатории, Королев? – задал вопрос человек, сидевший в пяти метрах от Петровича: он облокотился спиной на широкую столешницу, поваленного набок стола, и всё смотрел на свои руки с такой брезгливостью, будто они были в дерьме, от которого ему хотелось поскорее избавиться.

– Вы будто с Луны упали, коллега, – усмехнулся тот, что сидел слева от Королева, – он к нам попал случайно через сломанную дверь, так ведь?

Петрович кивнул.

Тот, что сидел около столешницы, почесал в затылке и задумчиво произнес:

– Королев, Королев… что-то знакомое в вашей фамилии. По-моему, я слышал о вас, как бы это помягче сказать, в негативном ключе.

– Да? – удивился Петрович, – интересно, что бы это могло быть?

– Не помню, – ответил тот, – но мне кажется, что эта информация мелькала где-то год назад.

Королев засмеялся:

– Спешу вас разочаровать, но этого не может быть: я в этих местах всего лишь три месяца работаю, так что ваш Королев – это точно не я.

– На вашем месте я бы не был в этом так уверен: «Цитрон» – довольно странный объект, способный удивлять каждый день любого человека.

Петрович кивнул: действительно, многое ему пришлось увидеть за это короткое время.

– А отчество у вас какое? – не отставал от него любопытный сотрудник лаборатории.

– Петрович мое отчество. Я Григорий Петрович Королев – это чтобы окончательно снять все вопросы, – сказал Королев, впрочем, не испытывая дискомфорта от этого невинного допроса.

Любопытный сотрудник на минуту задумался.

– Вы знаете, у того Королева и впрямь было другое имя, хотя насчет отчества я не вполне уверен…

– Да отстань ты от человека, Толкунов, – повысил голос Спесивцев, – разве не видишь – не он это!

– Действительно, Толкунов – без тебя тошно: завязывай уже со своими вопросами, – согласился тот, что сидел слева от Королева.

Петрович снова окинул взглядом комнату, будто впервые ее видел, что было отчасти справедливо: проведя час в полной темноте, он не все заметил в этом помещении. Сейчас же, при свете, его особенно удивили аппараты, собранные около стены силой той качки, которая закончилась десять минут назад. Разные по величине и форме останки оборудования, пришедшего в полную негодность от местного «землетрясения», приводили в уныние многих сотрудников.

Поврежденная аппаратура, о чем свидетельствовали многочисленные осколки, валявшиеся на полу, была будто притянута огромным магнитом к дальней стене, да еще и придавлена тяжелыми столами, «довершившими» разрушительную деятельность мощной качки.

– И когда же мы приступим к работе, интересно? – спросил Спесивцев, окидывая тоскливым взглядом эту бесформенную кучу металла и пластика.

– А тебе уже не терпится прильнуть к окуляру? – с ехидцей в голосе отозвался Толкунов.

– Представь себе, – ответил Спесивцев, – хотя, тебе не понять.

– Куда уж мне!

– Так, хватит! – прикрикнул на них тот, что был слева от Петровича. Только сейчас он обратил внимание, что этот человек был лет на двадцать старше него. – Как дети малые, честное слово!

– А он и есть ребенок тупой… – начал было Спесивцев, но осекся на полуслове: в коридоре раздался выстрел.

– Это что сейчас было? – спросил через несколько секунд Королев. Никто из притихших вмиг сотрудников ему не ответил – они лишь, как по команде, пожали плечами.

– Может, выйти и посмотреть? – спросил Толкунов.

– Я тебе выйду, – шикнул на него сосед Петровича, – сиди и не рыпайся.

Последние слова он произнес так тихо, что Королев хотел, было, его переспросить, но вовремя одумался: Толкунов, находившийся в пяти метрах от них, сам всё прочел по синеватым губам человека, сидевшего слева от Королева – он тут же замолчал и как-то даже погрустнел.

Время тянулось нестерпимо долго. Свет несколько раз вырубался, а потом включался, и всё время на полную мощность всех своих ламп. В конце концов, он снова замерцал, и уже не выключался полностью, раздражая своим миганием тех, кто был в сознании: некоторые люди так и продолжали недвижно лежать на полу. Почему к ним никто не подходил, Петровичу было непонятно. Он хотел, было, сказать о том, что надо бы проверить людей, но тут заговорил Спесивцев:

– Ну что, мы так и будем здесь сидеть?

– А ты хочешь под пули лезть? – спросил пожилой сосед Королева.

– Не хочу, – ответил Спесивцев. – Почему у вас всегда такой мрачный тон, Николай Степанович?

– С чего это вы взяли, коллега? – удивился тот.

– Да с того, что вот уж который раз вы не хотите, чтобы мы выглянули наружу: ведь сделать это можно по-разному.

– То есть?

– Тихо, не привлекая внимания.

– Вон оно как! – кивнул Николай Степанович. – А если ты высунешься, а тут, на тебе – сюрприз: сидит за дверью товарищ с пистолем и караулит тебя, бедолагу? Тогда как?

Спесивцев не ответил, понимая, что Николай Степанович прав.

– И что же нам делать? – спросил он с раздражением в голосе.

– Да ничего не делать, – ответил ему Николай Степанович, – посидим пока, а там видно будет: выходить нам отсюда или нет.

– Действительно, товарищи, – отозвался Толкунов, – давайте потерпим, а потом уж будем рисковать.

– Ты рискнешь, пожалуй, – ответил Спесивцев.

– Не понял! – удивился Толкунов, чуть приподнявшись на локте.

– А тут и понимать нечего: все вперед пойдут, а ты здесь останешься.

– Почему это я останусь?

– Опять вы начинаете! – прикрикнул на них Николай Степанович. – Вас муха, что ли, какая укусила?

– Укусила, – пробурчал Спесивцев.

– Я даже знаю, как зовут эту «муху», – раздался голос пятого сотрудника, который до сих пор молча слушал их разговоры.

– Ты куда лезешь, Трифонов? – спросил Спесивцев. – Не трогай никого, пока тебя никто не трогает.

– Какие мы грозные, – ответил Трифонов.

Петрович так и не смог разглядеть того сотрудника, сидевшего где-то далеко слева, за перевернутым столом.

Прошло пять или десять минут после выстрела – снаружи было тихо.

– Ну что, – снова спросил Спесивцев, – никто не надумал выбираться отсюда?

– Сам иди, – сказал Николай Степанович.

– Странные вы люди, – ответил Спесивцев, окидывая всех насмешливым взглядом. Тут его глаза остановились на Королеве. Королев прочитал в них немой вопрос: «Ты со мной?»

Петрович молча кивнул, и Спесивцев, облегченно выдохнув, поднялся с пола.

– Хоть один настоящий человек нашелся, – уверенным голосом сказал он, но ему никто не ответил. – Пошли, Королев, – и, махнув рукой, он направился к перекошенной двери.

Петрович, кряхтя, встал и пошел следом за ним.

Спесивцев подошел к двери, и, оглянувшись на Королева, хотел ее открыть, но она не поддалась. Тогда он толкнул дверь рукой, и она чуть приоткрылась. Спесивцев высунул голову в образовавшуюся щель, и, не увидев ничего подозрительного, открыл дверь полностью. Петрович ему немного помог, тем более что кроме него никто так и не решился пойти за Спесивцевым.

Пройдя сто метров, Петрович подал голос:

– Тебя-то самого как зовут? – он прекрасно понимал, что затянул с этим вопросом.

– Самое время об этом спрашивать, – прошептал Спесивцев, вглядываясь в полумрак коридора, освещаемого мигающими лампами. – Гена я, – сказал он, и тут же приложил указательный палец к губам.

Королев замер на месте. Спесивцев показал ему рукой вглубь коридора, где что-то мелькнуло. Тут же Петрович вспомнил о том, что он уже видел на Фаяле, когда пробирался к спасательной капсуле. «Неужели всё повторяется?» – со страхом подумал Петрович: по его спине пробежали мурашки.

– Видал? – шепотом спросил Спесивцев. Петрович кивнул: он боялся произнести хотя бы слово.

Спесивцев стоял на месте, не решаясь сделать следующий шаг. Потом он снова повернулся к Королеву и спросил:

– Идем, или как?

Петрович по его тону почувствовал, что ему совсем расхотелось продолжать этот жуткий путь, но только он не хотел в том признаваться.

– Сам решай, – тихо ответил Петрович.

Спесивцев шмыгнул носом и отвернулся. Он сделал шаг вперед. Потом остановился, вглядываясь в мерцающий полумрак, стараясь разглядеть, что там впереди. Королев слышал его тяжелое дыхание, будто он только что пробежал стометровку. Ему показалось, что при большом желании можно услышать стук сердца Спесивцева, но потом отбросил эту странную фантазию, так как краем глаза заметил, что впереди снова что-то мелькнуло. Очевидно, Спесивцев, оглянувшийся на Королева в тот самый момент, заметил, как изменилось выражение его лица. Спесивцев вдруг перестал улыбаться, как придурок, (он делал это последние три минуты, совершенно себя не контролируя), и состроил серьезную гримасу. Петровичу показалось, что тот хочет его спросить о том, что произошло за те секунды, когда он вновь увидел подозрительное движение, но не решился этого сделать. Так они и стояли в полном молчании, пока далеко впереди что-то не грохнулось с потолка.

Оба вздрогнули, но остались стоять на месте.

– Дальше пойдем? – спросил Петрович.

– Даже не знаю. Давай подождем, а то вдруг все это упадет на наши головы, – Спесивцев показал глазами на низкий потолок.

– Давай, – согласно кивнул Петрович.

Спесивцев оглянулся, надеясь, что его коллеги вылезли, наконец, из лаборатории, чтобы присоединиться к их «веселому» путешествию, но коридор был пуст.

– Да уж, – прошептал он, – и с этими людьми я проработал три года: поверить не могу, что они оказались такими трусами.

Петрович, слушая этот горячий шепот, прекрасно понимал, что людям, сидевшим в тесном полумраке лаборатории, ничего не нужно доказывать: если бы он сам не прошел через то, что пришлось испытать на Фаяле, он не стоял бы сейчас рядом со Спесивцевым, а спокойно сидел бы среди тех людей и ждал… И чего бы он ждал? Прихода чудовищ, или людей в незнакомой военной форме? Ответа у него не было, но он знал одно – если они и дальше будут так стоять, ситуация к лучшему не изменится, и запас их терпения начнет незаметно истощаться, что приведет к рождению новых ложных страхов. Вот как раз этих страхов Петрович и не хотел сейчас испытывать.

– Слушай, – сказал он, – давай не будем стоять на месте, а лучше пойдем…

– Тихо, – прошептал Спесивцев. – Слышишь?

Петрович устало выдохнул:

– Ничего я не слышу: нет нам никого – это всё от страха…

– От какого еще страха? – вновь беспокойным голосом спросил Спесивцев, – там опять что-то мелькает!

– Ничего там не мелькает, – спокойно ответил Петрович. – Если не хочешь, стой здесь, а я пойду дальше.

– Нет, погоди! – Спесивцев вцепился в рукав его халата.

– Ну, начинается: это паника, Ген, не более того. Пойдем дальше, или, если хочешь, возвращайся к своим и пережди там, а мне лично уже надоело сидеть на одном месте.

Спесивцем молчал – он понял, что ему придется сделать этот мучительный выбор: идти вперед – в пасть неведомым чудовищам, или, вернувшись в лабораторию, ждать вместе с остальными неминуемого прихода тех же самых чудовищ.

Он чертыхнулся, зная, что времени у него не так много, и что Королев может сейчас развернуться и пойти в одиночку по этому кошмарному туннелю.

– Вот же зараза! – сказал он, – придется идти с тобой.

Королев даже спрашивать не стал, почему Спесивцев так резко поменял свое мнение: очевидно, тому просто не хотелось, чтобы коллеги, спустя какое-то время, со смехом выговаривали ему, что он хотел, мол, всех «повести в бой», а потом испугался какой-то тени и вернулся к тем самым «трусам», от которых ушел с таким гордым видом. Конечно, в реальности ему бы никто ничего не высказал, но зато мысли у них были бы именно такими.

– Я только одного не понимаю, – сказал Спесивцев, замедляя шаг, – если мы все слышали выстрел, то здесь должен быть труп, как ты думаешь?

– А если стрелявший промахнулся, тогда как? – вопросом на вопрос ответил Королев.

– Тоже верно, – кивнул Спесивцев. – Но кто-то же явно стрелял: по крайней мере, это было очень похоже на выстрел, а не на удар об стену или пол?

– Тут я с тобой согласен, – сказал Королев, – но нам нужно найти хоть какие-нибудь следы от пули, хотя, что можно увидеть при таком свете?

– Да уж, – отозвался Спесивцев. – А почему, собственно, лампы моргают: если разделение закончилось, значит все должно нормализоваться, так ведь?

– Не знаю, – пожал плечами Королев, – я никогда не видел такого разделения.

– Так и я тоже не видел, но чисто теоретически…

– Тихо! – коротко бросил Королев и рукой преградил путь Спесивцеву.

– Чего там?

– Пока не знаю, но мне показалось, что будто кто-то шуршал, или…

– Или что? – спросил Спесивцев, теряя терпение.

– Не знаю – не могу понять.

Через секунду Спесивцев решил сострить:

– Да паника это все, Королев: от страха у тебя видения начались.

Петрович внимательно на него посмотрел:

– Это ты сейчас так с собственными страхами борешься, Ген? А я ведь серьезно – что-то и впрямь по стене шаркнуло.

Спесивцев злорадно ухмыльнулся: он понял, что теперь Королев находится ровно в таком же положении, в каком находился он сам десять минут назад.

– Мы с тобой как два малолетних пацана, честное слово, – сказал Спесивцев и громко засмеялся. Петрович с тревогой посмотрел на своего попутчика и вдруг подумал, что сейчас к ним сбегутся монстры всех цветов и размеров. Однако, когда Спесивцев, наконец, успокоился, Королев не увидел ничего, что могло бы его испугать: коридор был пуст.

– Ну, всё? Посмеялся? – медленно проговорил Королев, – а теперь пойдем вперед.

Спесивцев стер улыбку с лица, будто ему сказали какое-то волшебное слово, лишающее веселья и радости, и поплелся вслед за Петровичем, то и дело, поглядывая назад: ему вновь захотелось увидеть знакомые лица, потому что, кто такой Королев, в конце концов? Это просто какой-то незнакомец, вломившийся в их лабораторию, пока они там все тихо-мирно сидели, и ждали, когда всё это закончится, чтобы потом снова заняться своей работой. Конечно о той работе, к которой они все привыкли, не могло быть и речи, ввиду того, что всё в лаборатории было перевернуто вверх дном, но можно было бы хоть порядок навести…

Да, теперь он остро чувствовал неприязнь к этому чужому человеку, который неизвестно зачем тащит его вперед. А что там впереди, и вообще, оно ему надо? Да на черта ему об этом знать: пусть там хоть гора сокровищ, или пусть даже будет выход наружу – ему по барабану: этот малознакомый человек стал ему неприятен, и он хочет избавиться от него любым путем…

– Стой, – тихо сказал Королев, и вновь остановил Спесивцева, преградив ему путь рукой.

– Да что там опять?

– Смотри, – кивнул Королев в ту сторону, где коридор начал раздваиваться, – смотри правее.

Прошло несколько секунд, пока Спесивцев напрягал свое сильно подсевшее зрение.

– Ничего я не вижу! – раздраженным голосом сказал он.

– А зря: оно притаилось у самой стены.

– Врешь, поди, чтобы жути на меня нагнать.

– Смотри внимательно, говорю, – тихо повторил Петрович, не отрываясь от той точки, в которую вперился его взгляд.

– Какой ты все-таки странный…

И тут Спесивцев оборвал себя на полуслове. Петрович понял, что тот перестал дышать от увиденного. Он хотел сказать ему: «Я же тебе говорил», но Спесивцев его опередил:

– Ты был прав, Королев – теперь я это вижу!

В мерцающем свете, в конце самой развилки и чуть правее, вначале второго ответвления, стояло какое-то существо, напоминавшее старое разлапистое дерево, пришедшее сюда из сказочного леса. Руки-ветви, и ноги-стволы, расставленные в разные стороны, будто преграждали дорогу заблудившимся путникам.

– Это что за хрень, Петрович? – прошептал Спесивцев.

– Не знаю, – ответил Королев. – Думаю, до него примерно метров сто – сто пятьдесят. До своих успеем добежать, или нет?

– А что толку, – шепнул Спесивцев, – там дверь все равно клинит: пока мы ее откроем, эта тварь нас загрызет.

– Все может быть, – ответил Петрович, – но стоять тут и ждать мне тоже не хочется. Ну, что делать будем?

– Да, ты прав – стоять здесь опасно, – ответил Спесивцев.

– Тогда рванем? – спросил Петрович, чувствуя, как напряглись его ноги, готовые в любой момент сорваться с места.

– Да! – шепнул Спесивцев, и тут же повернул назад. Он сделал пару шагов в ту сторону, откуда они пришли с Королевым, и в этот момент черная тень с «ветвями» шевельнулась: она отодвинулась от стены и медленно пошла в их сторону. Тень двигалась медленно, как хищник идет к добыче: принюхиваясь, неспеша по сантиметру приближаясь, заранее зная, что добыче некуда деться.

И только сейчас до Королева дошло, в кого стрелял тот неизвестный, заставивший выйти их из лаборатории на разведку. «Того стрелка, наверное, уже сожрали, а память о нем живет», – не вовремя мелькнула в голове Королева какая-то нелепица.

Петрович помчался вслед за Спесивцевым, удивляясь, почему он не сделал этого раньше: еще секунду назад его ноги были будто приклеены к полу.

Королев не видел впереди своего товарища – видно, тот мчался так, будто всю жизнь готовился к этому старту. Петрович слышал за спиной едва уловимый шорох, но боялся оглянуться. Свет вдруг погас окончательно, но его ноги продолжали бежать, несмотря на то, что он готов был уже остановиться и посмотреть назад. «Точно, как там», – вновь подумал он о печальной судьбе объекта №1.

Снова включились и заморгали лампы. Ноги Петровича обо что-то споткнулись, и он перелетел через какую-то кучу, лежавшую посередине коридора. Не вставая с пола, он обернулся и посмотрел на то, обо что ткнулись его ботинки: в мерцающем свете неоновых ламп он увидел Спесивцева, распластанного по всей ширине коридора. Его рот, похожий на черную дыру, был открыт в застывшем крике, которого Королев почему-то не услышал, когда бежал сюда. Тут он сообразил, что здесь находится еще одно чудовище, всё это время тихо кравшееся за ними. Больше он ничего разглядеть не успел: в туннеле снова погас свет.

Глава 3

Лампы больше не моргали, и поэтому на складе стало светло, как днем. В другое время устойчивое освещение успокоило бы Елену, но только не сейчас: она растерянно смотрела на Маргариту, на руках которой лежал бесчувственный Шишкин: он был похож на уснувшего младенца, только с легкой светлой щетиной на подбородке. Эта картина была так же малопонятна Елене, как и то, что вообще произошло между Маргаритой и Шишкиным за последние десять минут. Елена помнила, как Маргарита коснулась плеча лаборанта, и он тут же, закрыв глаза, повалился на пол. Теперь он, полностью отключившись, лежал на руках Кондрашкиной, а та смотрела на него и что-то тихо шептала.

Спрашивать что либо у Маргариты было бесполезно – всё равно она не раскроет своих секретов. Елена вздохнула: ей вдруг стало грустно от того, что никто не хочет воспринимать ее всерьез, и ладно бы это был только Шишкин, который еще недавно втайне над ней насмехался, но Маргарита! Почему она не говорит с ней, как со взрослым человеком, а обращается, как к ребенку, которому нужно только есть, спать и смеяться над глупыми шутками?

Елена залезла в свою барокамеру и улеглась на матрасике. Она отвернулась от Маргариты и Шишкина, не желая больше смотреть в их сторону.

В следующую минуту Маргарита подошла к ней и тихо спросила:

– Ты как себя чувствуешь?

Елена молчала.

Кондрашкина понимала, что бедной девочке стало страшно от того, что она только что увидела, и поэтому решила сразу все объяснить.

– Я ему немножко память подтерла, – сказала она шепотом.

Елена чуть повернула голову.

– Но зачем: он, ведь, обещал никому ничего не рассказывать?

Маргарита вздохнула и посмотрела на Коржикову, как на глупого ребенка:

– Они все трепачи, Лен: создай ему более или менее располагающую обстановку, и он выложит все за милую душу.

– Но после твоего «сеанса» он даже имени моего вспомнить не сможет, а уж про то, что здесь произошло – и подавно, разве не так?

– Откуда ты это знаешь, Лен? – насторожилась Маргарита.

– Знаю, – ответила Елена, – после твоих процедур я иногда забывала, как Сережку моего зовут: порой, мне по двое суток нужно было для того, чтобы вспомнить, как он выглядит…

– А почему ты мне раньше ничего не говорила? – нахмурилась Маргарита: ей не нравились такие сюрпризы.

– Потому что забыла! – неожиданно выкрикнула Елена.

– Потише, Лен, – сказала Маргарита и осмотрелась.

– Да нет тут никого – не бойся.

– Послушай Лен, давай-ка быстренько разберемся, что с тобой происходило после наших сеансов, а потом ты поспишь, хорошо?

– Не хочу, Рит: у меня и так башка раскалывается, а я еще должна что-то вспоминать. И вообще, я и так уже хочу спать.

– Ну, хорошо – спи, если хочешь, но мы еще вернемся к этому разговору – это важно.

– Мне уже ничего не важно, Рит, кроме одного: родить поскорее и улететь с этого дурацкого острова.

Кондрашкина помолчала, а потом, с сожалением посмотрев на Елену, сказала:

– Да, желание хорошее, не скрою, но это так просто не делается.

– Что ты имеешь в виду?

– Да так, не забивай голову – ложись спать.

– Нет, ты скажи, – не отставала от нее Елена.

Маргарита вздохнула:

– То, что я тебе сказала насчет срока твоей беременности…

– Что мне ходить вот с этим двадцать три года? – Елена показала на свой выпирающий живот. – Конечно, помню.

– Так вот – эти показания не могут быть ошибочными, но если мы кое-что сделаем…

– Что, например?

– Ты можешь меня не перебивать? – повысила голос Маргарита.

– Извини, я не хотела, – тихо ответила Елена.

– Так вот, если мы покинем это место, то, может быть, твоя беременность будет протекать как у нормальных женщин, и родишь ты через шесть-семь месяцев, или чуть позже.

– Значит, во всем виноват «Цитрон»? – спросила Елена.

– Думаю да, – кивнула Маргарита. – Я еще точно не знаю всех деталей: на этот счет мне нужно кое с кем посоветоваться…

– Надеюсь, не с тем уродом, Могильным?

– Нет, успокойся – это мой коллега Рыльский: он очень умный дядька, и, я думаю, он подскажет мне, как правильно действовать.

– Ну, хорошо – давай, спрашивай скорее своего Рыльского, а я пока посплю, – ответила Елена, широко зевая.

– Крышку закрыть? – спросила Маргарита, положив руку на заляпанное кровью оргстекло.

– Нет, не надо – ты же здесь.

– Ну, хорошо – спи.

– Ага.

Маргарита отошла от барокамеры: она уже давно приметила стул около какого-то аппарата уродливой формы, похожего на маленького слона с отрубленными ногами и выросшим горбом. Как только она присела на холодное пластиковое сидение, так сразу же почувствовала, как легко стало ногам и спине. Неплохо было бы прилечь куда-нибудь, но кроме железных кроватей без матрасов, на этом странном складе ничего не было. Она снова осмотрелась и наткнулась взглядом на эти уродливые двухъярусные кровати, годные разве что для казармы или тюрьмы. Они давно покрылись ржавчиной, поверх которой легла липкая серая паутина. Кроватей было так много, что хватило бы на триста человек. «Неужели они и впрямь могут кому-нибудь понадобиться в ближайшем будущем?» – подумала Маргарита, на миг вспомнив о госпитале, из которого вырвалась Елена: там стояли такие же железные кровати, только без вторых «этажей». Маргарите было неприятно думать о том месте и о тамошнем начальнике – Могильном. Маргарита отвернулась, твердо веря, что эти мысли покинут ее голову, если она не будет смотреть на унылый казарменно-тюремный «реквизит». Действительно, через минуту ее мозг нашел себе занятие получше: вернулись мысли о том, что ей делать дальше с Еленой. Во-первых, нужно было отсюда выбраться и найти Рыльского. Потом рассказать ему о беременности Елены и тщательно продумать, как убраться с этого острова… В общем, всё сводилось к одному: пока она не выйдет отсюда вместе с Еленой, планировать что-либо на эту тему не имеет смысла, а пока можно заняться… Тут она услышала шорох. Маргарита посмотрела туда, где лежал связанный Шишкин – он пришел в себя.

Когда Шишкин очнулся, кроме Маргариты это заметила и Елена: она тут же соскочила со своего матрасика и быстро подошла к лаборанту.

– Ну, слава Богу, вы очнулись, а то я уж думала – всё!

– Что всё? – улыбнулся Шишкин.

– Ничего, – ответила Елена, и тоже улыбнулась. – Ничего смешного, я хотела сказать.

– Я и не говорю, что это смешно.

– Вот и молчите, – ответила она. – Хотите шоколадку: у меня еще чуть-чуть осталось?

– Хочу.

Елена отломила маленький кусочек и протянула его Шишкину. Он взял шоколад, и, не сразу положив его в рот, молча осмотрел со всех сторон.

– Вам что-то не нравится? – озабоченным голосом спросила Елена.

– Нет – всё хорошо, – ответил лаборант и положил шоколад на язык.

Елена снова улыбнулась: хоть кому-то сегодня она сделала приятное.

Маргарита видела их, сидя на своем стуле. Она с улыбкой наблюдала, как Шишкин вдруг закашлялся, а Елена похлопала его по спине. И получилось у нее это так по-матерински заботливо, что Кондрашкиной пришлось отвернуться, чтобы не прослезиться от чувств, или не засмеяться – этого она даже для себя самой не смогла бы сейчас объяснить, но она не хотела нарушать этой идиллии и всё ждала, пока, наконец, Елена встанет с корточек и подойдет к ней.

– Ну и как здесь дела? – спросила Елена, проходя мимо нее и присаживаясь на скрипучую кровать.

– Зря ты садишься в эту паутину, – ответила Маргарита.

– А, нормально – я уже привыкла, – махнула рукой Елена.

– Вот и очень плохо: нужно приучать себя к чистоте, тем более в твоем положении.

– Да брось ты, Рит, какое еще положение? Вот не было тебя здесь два часа назад, а знаешь, как нас всех трясло?

– Знаю, – кивнула Маргарита, невольно вспомнив, как в рабочем туннеле перед ней из пола неожиданно выросла стальная стена, которая запросто могла перерубить ее пополам.

– Вот и думай потом о чистоте в такую тряску, – подытожила Елена свою мысль.

– И всё равно, Лен, тебе нельзя забывать, что ты теперь не одна, и что любая твоя инфекция – это инфекция для ребенка.

– Ой, вот чего ты так переживаешь: нормально же всё! – возмущенно сказала Елена. – В природе вообще нет никакой стерильности: человеческий организм привык ко всякой грязи, иначе бы мы давно все вымерли! Ладно, пойду я к себе…

– А что ты там, у себя, будешь делать?

– Спать. Тем более, что я так нормально и не прилегла.

Маргарита с жалостью взглянула на Елену.

– Я хочу тебя предупредить, – сказала она.

– Ну что еще, Рит?

– Будь поаккуратнее с этим новеньким, – она кивнула в сторону Шишкина.

– А что такое? – нервно дернула плечом Елена.

– Как тебе сказать: работа в любой лаборатории – это всегда риск, и с чем имел дело этот товарищ, ты не знаешь.

– Ну, вот это вообще ерунда! – вспылила вдруг Елена. – Я тоже в лаборатории работала, и что теперь?

– Лен, у тебя эта работа была несколько месяцев назад, так что не сравнивай. Потом, у вас не было контактов с опасными материалами…

– Откуда ты знаешь, Рит?

– Знаю: наводила однажды справки. Так вот, если этот Шишкин работал с чем-нибудь, что связано с опасными вирусами, тогда тебе придется держаться от него подальше.

– А как ты узнаешь, что у него за лаборатория?

– Пока никак, – ответила Маргарита, – но если ты не будешь лезть к нему со своими разговорами, я смогу понять, с чем он имел дело.

– Ну и что же мне делать: вообще с ним теперь не разговаривать что ли?

– Да, пока не разговаривай, и ничего не давай ему в руки.

– Это ты на шоколад намекаешь?

– Да, – кивнула Маргарита.

– А если он голоден?

– Не твои проблемы, Лен: я уже сказала, что сейчас для тебя должно быть важнее.

– Я так и не поняла, о чем ты говоришь, – сказала Елена обессиленным голосом.

– О твоем будущем ребенке, – терпеливо объяснила Маргарита.

– А-а, понятно. Тогда ладно: не буду с ним разговаривать.

– Разговаривать можно, но только не подходи к нему так близко.

– Хорошо, не подойду.

– Вот и молодец. А сейчас иди спать.

Елена пошла к барокамере, но, сделав несколько шагов, встала на месте. Она повернулась к Маргарите и, наморщив лоб, погладила свой живот.

– А, может, спросить у него об этом напрямую?

– Не советую, – холодно ответила Маргарита, – он может соврать.

– Мне не соврет, – ответила Елена.

– Почему ты в этом так уверенна?

– Потому что Кульков сказал, что взял у него пистолет, но, ты сама подумай, Рит, зачем лаборанту пистолет?

– Действительно, зачем?

– И потом, – Елена понизила голос, – почему я должна доверять Кулькову, когда он вообще не с нашего острова? И схема эта подозрительная – всё ищет у нас чего-то… Я думаю – это его пистолет был, который он мне под нос сунул, а потом стал говорить, что мне всё привиделось.

Ее глаза вдруг наполнились слезами. Елена тряхнула головой и вытерла их ладонью.

Маргарита несколько секунд ничего не отвечала, а потом, пожав плечами, спросила:

– И все-таки я не понимаю, какая связь между пистолетом и доверием Шишкина к тебе?

– Все очень просто, Рит, – Елена подошла к ней ближе и оглянулась на Шишкина, который снова отключился. – Пистолет – это хороший повод для дружбы…

Маргарита не сдержалась и хихикнула.

– Ты чего ржешь, Рит? Подожди, послушай меня внимательно. Я завяжу беседу, так?

– Так, – кивнула Маргарита, еле сдерживаясь, чтобы вновь не засмеяться.

– И если Шишкин будет мне говорить, что при нем не было никакого пистолета, тогда я скажу, что верю ему, и он, в ответ на это, поверит мне, потому что это правда, как я думаю. В итоге я смогу добиться его полного доверия и узнать нужную нам информацию.

– Как-то всё это очень сложно, не находишь? – спросила Маргарита.

– Ну, для тебя, может быть и сложно, а для меня – просто.

– А ты самоуверенна, как я погляжу.

Елена посмотрела на нее гордым взглядом и сказала:

– Я опять перехотела спать: пойду, поговорю с ним.

– Удачи тебе.

– Спасибо.

Маргарита проводила ее насмешливым взглядом, заранее уверенная в том, что у Елены ничего не получится. «И с чего эта малявка вбила себе в голову, что ей удастся перетянуть лаборанта на свою сторону? Почему он должен ей открыться?» Но тут же она задала себе другой вопрос: «А чем, собственно, она рискует?»

Маргарита, с интересом наблюдая, как Елена вновь присаживается на корточки около Шишкина, ответила себе: «Да, ничем не рискует. Подумаешь, поговорит с ним десять минут, а там, глядишь, и выведает, чем он занимается в своей лаборатории». Конечно, жути на Елену она нагнала немало, но кто знает, чем может обернуться это общение с лаборантом?

Маргарита вздохнула: странный сегодня день выдался, впрочем, чему удивляться, если ей пришлось несколько лет проработать на объекте, где постоянно происходят такие вещи, что расскажи кому-нибудь об этом на материке, примут за сумасшедшую…

Она смотрела в сторону молодой парочки. Шишкину, на вид, двадцать пять лет – не больше, а Елене – двадцать, хотя на первый взгляд, она едва тянет на семнадцатилетнюю. Маргарита видела, как маленькая беременная женщина, подошедшая к лаборанту уверенным шагом, присела перед ним на корточки, и посмотрела ему в лицо. Он, по-прежнему, находился без сознания, но Елена, похлопав его по щекам, привела его в чувство. Маргарита отметила про себя, что такое не всем удавалось сделать после ее сеансов, а тут, смотри-ка ты – с первого раза получилось! Да, теперь Елена выглядела не той маленькой глупой девочкой с наивным взглядом, каждую минуту ждущей подсказки в каком-нибудь простом деле. Теперь она была похожа на мудрого, уверенного в себе человека, что отчасти было связано с тем, как смело Елена приняла важное решение завоевать доверие Шишкина, несмотря на протесты Маргариты.

Как только Шишкин открыл глаза, Елена горячо зашептала, низко наклоняясь над его лицом:

– Я знаю – у вас был пистолет, и вы хотели нас убить, так ведь?

– Ничего не понимаю, – медленно проговорил Шишкин, отходя от обморока. – Какой еще пистолет? Никого я не собирался убивать: мне насос нужен.

– Какой еще насос? – зашипела на него Елена, оглядываясь на Маргариту, но та лишь молча наблюдала за этой забавной картиной, не пытаясь вмешиваться в разговор двух молодых людей.

– Обыкновенный вакуумный насос для электронного микроскопа, – как ни в чем ни бывало ответил Шишкин, потирая на руках те места, в которые впилась тонкая стальная проволока, затянутая на них Кульковым. Проволока блестела при свете ламп, но Елена не обращала на нее внимания.

– А разве в микроскопах есть насосы? – недоверчивым тоном спросила она.

– В микроскопах еще и не то бывает, – ответил Шишкин, усмехнувшись.

– Вот врете же всё! – вдруг вскипела Елена. – А скажите, зачем вы сюда на самом деле пришли, а?

Шишкин устало выдохнул:

– Я же вам сказал – за насосом.

– Не верю я вам – ерунда какая-то! Зачем тогда вам пистолет?

– Не было у меня никакого пистолета, – вновь вздохнул Шишкин.

– И хватит тут вздыхать! – выкрикнула Елена. – Кульков мне лично его показывал!

– Кто?

– Кульков! Мы с ним тут уже третий день торчим – боимся выйти, – ответила Елена, никак не желая успокаиваться. – Еще хотите шоколадку: у меня остался кусочек? – тут же спросила она спокойным голосом.

Мгновенная перемена в ее поведении несколько озадачила Шишкина, но он, стараясь не подавать вида, спокойно ответил:

– Нет, спасибо: я шоколад ем только с чаем, иначе легко поперхнуться…

– Ой, я тоже его чаем запиваю! – радостно воскликнула Елена и захлопала в ладоши.

Шишкин посмотрел на нее, как на полоумную, но, тем не менее, поддержал ее улыбкой.

Маргарита наблюдала за ними издалека, отмечая резкие перемены в настроении Елены, зная, что для беременной это нормальное явление. До ее ушей доносились некоторые слова, правда, о чем говорила эта парочка, ей не было понятно. Впрочем, она и не пыталась прислушиваться к их разговору: в конце концов, главное – результат.

Разговор длился минут пятнадцать. Маргарита устала сидеть на неудобном стуле без спинки. Она встала и пошла мимо кроватей, стоявших в метре от нее, стараясь не наступать на то, что валялось на полу. Повсюду были разбросаны мелкие детали какого-то аппарата, разобранного еще до появления на этом складе Елены и Кулькова.

Тут до ее слуха донесся подозрительный шум, будто кто-то хотел взломать замок и проникнуть на склад. Она знала, что Кульков вряд ли стал бы сюда ломиться, учитывая его способность проникать куда угодно без всякой двери. Значит, это был чужак. Маргарита покачала головой: вот только чужаков ей сейчас не хватает.

Она повернула голову в сторону Елены и Шишкина: те смотрели на нее – видимо, тоже услышали подозрительный шорох. Маргарита приложила к губам указательный палец. Елена кивнула. Вслед за ней кивнул и Шишкин. В это момент дверь с шумом распахнулась – на пороге стоял Кульков:

– Ну, что, бедолаги, не ждали?

Он расхохотался во весь голос. Маргарита с облегчением выдохнула. Елена и Шишкин посмотрели друг на друга и тихо рассмеялись.

– А я кое-что вам принес! – крикнул Кульков, не боясь, что кто-нибудь их услышит. – Налетай, пока все не сожрали!

У Елены округлились глаза: она разглядела под мышкой у Кулькова огромную палку докторской колбасы, а в руках он держал два больших целлофановых пакета, битком набитых чем-то округлым и угловатым. Воображение тут же нарисовало ей коробки с… С чем же они могут быть, интересно?

– Тут на всех хватит! – сказал Кульков и поставил пакеты на пол.

Елена тут же оказалась рядом с ним: она залезла носом в один из пакетов и не поднимала оттуда головы до тех пор, пока Кульков на нее не прикрикнул.

Маргарита подошла к Кулькову.

– Спасибо вам, – сказала она тихо и положила руку ему на плечо.

– Не за что, – ответил он. – А у меня, вот, костюмчик «полетел» – пришлось через дверь идти, как нормальному человеку.

– Вот и хорошо, что через дверь, – ответила Маргарита.

– Что ж тут хорошего? – возмутился Кульков. – Как же мне теперь быть: сквозь стены я уже не пройду?

– А, может, этого теперь и не нужно? – спросила Маргарита.

– Много вы понимаете! – ответил Кульков, стряхивая ее руку со своего плеча. – Ладно, я к себе – в мастерскую.

С этими словами он подошел к тому аппарату, откуда в первый раз принес батарейки для своего костюма, и полез внутрь.

– Ну и пусть там сидит, – обиженным тоном сказала Елена и вновь полезла в пакет.

Глава 4

Дорога до столовой явно затянулась. Трясогузов отметил про себя, как пару раз на его пути коридор круто сворачивал направо, а этого еще вчера не было – всё время он ездил по прямой дороге, а тут – сюрприз…

Еще и Аркашка как сквозь землю провалился, отчего толстяку стало немного страшновато в этом изменившемся пространстве. Трясогузов остановил свое кресло и оглянулся назад, прикидывая, сколько километров он отмахал. «Примерно два», – мелькнул в голове ответ, явно его не удовлетворивший. Жаль, что у него не было счетчика, по которому бы он точно сказал, сколько проехал, а то получилось бы, что он преодолел всего лишь пятьсот метров, а это обидно…

Толстяк покачал головой: лезет же всякая чушь с утра. Тут же до него дошло, что тряска прекратилась, и вокруг стало спокойно. Он выдохнул и включил мотор на первую скорость: теперь не нужно никуда торопиться, даже если за ним гонятся головорезы из отдела наблюдения. Трясогузов пытался рассуждать здраво: если за час блуждания по коридору он никого не встретил, тогда можно говорить о том, что он не нужен никаким убийцам. Думать так было, конечно, приятно, но, с другой стороны, кто сказал, что они выполнили свой приказ и теперь не тронут лично его? И почему они должны прекращать поиски, раз свернули не в ту сторону? Диверсанты, скорее всего, люди пришлые, и, стало быть, с местной обстановкой не знакомы. Трясогузову вновь стало неприятно. «Значит – это дело времени», – ответил он сам себе, и от этого ответа его настроение еще больше испортилось.

Да, от той уверенности, которую он испытал пять минут назад, оглянувшись в пустой коридор, теперь ничего не осталось.

Толстяк вновь испуганно посмотрел назад, прислушиваясь к посторонним звукам. Нет, он ничего не слышал, но это совсем не значит, что никого нет рядом. Вдруг диверсанты используют какие-нибудь бесшумные приспособления, чтобы подкрасться к нему незаметно? Или идут таким путем, который ему неизвестен, и через несколько минут выскочат перед ним, как черт из табакерки?

– Вот же зараза! – вслух сказал толстяк: такие мысли тоже его не успокаивали, потому что не было выхода – разве что бежать отсюда, проходя сквозь стены…

Однако такой возможности ему никто любезно не предоставил, «одолжив» на время какой-нибудь специальный костюм или дав выпить чудесное зелье, позволявшее растворяться в кирпичах и бетоне. Оставалось то единственное, чем можно было воспользоваться для своего спасения, тем, что всегда было при нем – его ум.

При этой мысли он чуть не рассмеялся во весь голос: если бы у него был ум, он бы не сидел здесь, как загнанный заяц, и не пялился бы выпученными глазами в белый кафель стен коридора.

– А где бы я тогда сидел? – задал он себе совершенно ненужный, в данных обстоятельствах, вопрос. – На материке, – тут же ответил он, прекрасно понимая, что никакой жизни у него бы там не было. Он на миг представил себе, как сидел бы сейчас в какой-нибудь жалкой маленькой квартирке без лифта и… без работы, живя на мизерное пособие по инвалидности. А тут!..

– Тут – длинный, предлинный коридор, – медленно проговорил он и вновь прислушался. Мертвая тишина стояла в бесконечном туннеле, лишь иногда прерываемая подземным гулом. «Наверное, плывем куда-нибудь», – подумал толстяк и снова включил мотор на своем кресле.

По пути неизвестно куда, хотя Трясогузов очень надеялся, что едет в столовую, он несколько раз останавливался, присушиваясь к посторонним звукам, отмечая про себя, что ничего не изменилось, кроме того подземного гула, к которому уже стал привыкать. «Куда же мы все-таки плывем?» – задавался он одним и тем же вопросом, не пытаясь на него ответить.

В такие моменты он иногда ощущал редкие покалывания в спине и ногах. В другое время его бы это порадовало, но сейчас в воображении стояли навязчивые жуткие картины, как с ним могут легко расправиться в этом коридоре, освещаемом неровным светом неоновых ламп. Он был похож на жирного огромного кролика, с минуту на минуту ожидавшего нападения удава, которого он пока не видел, но чувствовал всем своим нутром. Страх обессиливал Трясогузова похлеще самой тяжелой физической работы, которую ему когда-либо приходилось делать. Он бы с удовольствием потягал сейчас какие-нибудь увесистые гантели, или попробовал бы поплавать в бассейне, разумеется, «без ног», но он бы рискнул… А вот этот страх перед невидимым «удавом» был настолько невыносим, был таким выматывающим, что лучше бы его застрелили на месте и дело с концом.

– Где же ты, уродец?! – крикнул он вглубь коридора, неожиданно вспомнив об Аркашке. Тот убежал так далеко, что при других обстоятельствах толстяку пришлось бы ехать на пятой скорости, тратя последний заряд на этот путь, но коридор настолько изменился, превратившись из ровной прямой дороги в ломаную змею из белого кафеля, что иногда приходилось ехать без всякого мотора, иначе можно запросто врезаться в стену.

Аркашки, по-прежнему, нигде не было. И в какие бы закоулки Трясогузов не заглядывал, он не видел там никакого движения, кроме иногда мерцавших ламп, дававших странные подвижные тени. К тому же оставалось неизвестным, крадется ли кто сзади, или это лишь плод его воображения, буквально пропитанного страхом.

Новая мысль неожиданно посетила его голову: где теперь ему подзаряжаться? Еще пять минут назад он об этом не думал, но как только скорость коляски снизилась до опасного минимума, толстяк заметно приуныл.

– Вот же зараза! – в отчаянии крикнул он. Эхо ответило ему из мрачных глубин туннеля странным гулом, совсем не похожим на копию человеческого голоса, пусть она и была бы сильно искажена. Вместо этого Трясогузов услышал какой-то звериный рык, ну или это был звук мощного мотора, словно здесь работал грузовик.

– Аркашка! – неуверенным голосом позвал он компьютерного игрока. Тот ему не ответил – видно, и впрямь убежал так далеко, что теперь его придется искать весь день, и желательно молча.

Дорога шла так, как этого совсем не хотелось Трясогузову. Сворачивая под прямыми углами, а иногда поднимаясь или опускаясь, она окончательно запутала толстяка – он не мог сказать, где теперь находится.

Он уже хотел было просто встать на месте и ждать, пока хоть кто-нибудь придет, пусть это даже будут те самые убийцы из его родного отдела наблюдения, и выведут его отсюда. «Ага – вперед ногами», – тут же получил он неприятный, но честный ответ. Он вздохнул: как бы ему ни хотелось оставаться на месте, но что-то ему упрямо подсказывало, что нужно двигаться вперед, несмотря на эту запутанную дорогу.

Трясогузов глянул на наручные часы, и, судя по ним, он проплутал в этом туннеле добрую половину рабочего дня. Голода он не испытывал, в туалет не хотел: толстяк был уверен, что всё это от расшатанных нервов.

Пол под ним снова дрогнул, да так сильно, что опять погас свет, а по всему туннелю раздался жуткий скрежет, будто за стенами заработали мощные экскаваторы, скребущие стальными ковшами по неровной поверхности, сдирая слой за слоем неизвестный строительный материал.

Судя по шуму этих «экскаваторов», их было, как минимум, два – это если стоять на одном месте. Когда же Трясогузов поехал вперед, шум не прекратился, и сопровождал толстяка почти всю дорогу.

Он ехал молча, зная, что звать Аркадия – такая же бесполезная затея, как и искать его. «Сам найдется», – решил толстяк, целиком полагаясь на удачу, и, тем самым, сохраняя остаток сил для более серьезных испытаний. Трясогузов не сомневался, что жизнь подкинет ему сегодня неприятных неожиданностей, и что исчезновение Аркадия – это лишь первый сюрприз. Вторым подарочком, очевидно, было неутихающее гудение и скрежет, раздававшиеся буквально отовсюду: сверху, снизу и по бокам. Особенно неприятно было ощущать этот гул внутри головы, словно туда вставили маленький лазерный диск или магнитофонную кассету, и прокручивали эту идиотскую запись с шумами снова и снова, старясь свести его с ума. Сначала толстяку было тяжело всё это слушать, но со временем он стал привыкать к жуткой какофонии, и даже иногда переставал ее слышать, когда слишком сильно задумывался о чем-нибудь, что волновало его несколько часов назад, например о тех убийцах, в полной темноте порешивших его коллег…

Неожиданно Трясогузов заметил, как что-то мелькнуло в конце туннеля. Сначала он принял это за вспыхнувшую и тут же погасшую лампу. Но потом, присмотревшись, понял, что даже при мигании ламп что-то подозрительное продолжало двигаться в его сторону.

По спине толстяка пробежали мурашки. Трясогузов остановил кресло и выключил мотор, хотя с таким шумом вокруг, можно было этого и не делать. Плохо, что в коридоре не было ни одного хотя бы самого крошечного закутка: прямой, как труба, туннель давал хорошую видимость, и кто-то в таком случае, к большому сожалению Трясогузова, также очень хорошо видел и его самого – неуклюже вставшего посередине туннеля, напряженно всматривавшегося в даль беспомощного толстяка, не способного даже крикнуть, чтобы позвать кого-нибудь на помощь.

В горле так пересохло, что толстяк закашлялся и на секунду отвлекся от того пугающего нечто, попутно вспомнив о тревожной кнопке, которую ему давно предлагал установить на кресло Ральф Штукк. «Только кто бы на нее отреагировал – вот в чем вопрос?» – подумал Трясогузов, машинально ощупывая мокрые от пота подлокотники, в надежде, что там что-нибудь найдется, что могло бы помочь ему в трудную минуту. Однако кроме пористого пластика его пальцы ничего не находили. Трясогузов продолжал всматриваться в мерцающую даль туннеля, пока не разглядел медленно двигавшуюся человеческую фигуру.

«Ну, да: вон и две руки, иногда касающиеся стен; и две ноги, как будто даже в широких брюках; голова, слава Богу, одна… Блииин!» Толстяк, конечно, был на грани нервного срыва, но ему показалось, что в свете мигающих ламп на лице той фигуры мелькнули очки. Трясогузов нервно хихикнул – ему точно кранты: какое лицо, какие очки? Однако через минуту он понял, что все страхи – бесполезная трата нервов. Он выдохнул и, мгновенно осознав, что уже готов к любой встрече, включил мотор, чтобы побыстрее доехать до той фигуры.

Какого же было его разочарование, когда он увидел бредущего по коридору Рыльского – этого ненавистного ему типа под номером «два» (первым был Могильный) – врага его любимой докторши! Трясогузов от обиды и возмущения даже выключил мотор на коляске. Неминуемая встреча должна была состояться через минуту-полторы, и Трясогузов, чувствуя напряжение в горле, уже готов был издалека крикнуть что-нибудь обидное этому нескладному очкарику.

Рыльский шел и улыбался: Трясогузов видел его кошмарную улыбку и от этого было еще противнее – враг Маргариты радуется встрече с первым попавшимся ему человеком, не ведая того, что испытывает к нему тот человек.

Как только Рыльский оказался на расстоянии вытянутой руки, и уже протянул было эту руку, Трясогузов демонстративно отвернулся, не желая с ним здороваться. Рыльский стоял с протянутой рукой, терпеливо ожидая, что толстяк проявит мудрость и не будет лезть в бутылку, но Трясогузов мудрости не проявлял, и по-прежнему, не поворачивая головы, сопел от ненависти к Маргаритиному неприятелю.

Рыльский продолжал улыбаться, хотя уже понял, что Трясогузов не изменит к нему своего отношения, по крайней мере, в ближайшие несколько минут. Он убрал руку за спину, и тут же перестал проявлять к толстяку какое бы то ни было радушие.

– Что вы здесь делаете? – строгим голосом спросил он Трясогузова.

Толстяк, очевидно, не ожидал, что Рыльский так к нему обратится, и это, честно говоря, немного выбило его из колеи. Он растерянно посмотрел на Рыльского и ответил:

– Заблудился.

Рыльский медленно кивнул.

– Продолжайте, – сказал он, не изменяя строгого тона.

Трясогузов не понял, что вообще сейчас произошло. Еще минуту назад он готов был наброситься на Рыльского с кулаками, а тут вдруг почувствовал такое бессилие, будто только что возил на гору мешки с цементом. Пот заливал ему лицо, спина была мокрая, к тому же появились странные ощущения – задрожали ноги. Толстяк беспомощно посмотрел на доктора, но тот, не отрываясь, глядел на его ноги.

На секунду Трясогузову показалось, что лицо Рыльского будто стерлось, превратившись в блин телесного цвета, и от этого «блина» исходил странный приказ: «Встань и иди!»

«Да ладно!» – подумал Трясогузов, но в ту же минуту его руки уперлись в подлокотники и подняли его тело на несколько сантиметров. Он испугался, что сейчас рухнет на пол, но руки крепко держались за подлокотники, а ноги вдруг сделались для него опорой: он встал с кресла!

– Не может этого… – успел сказать вслух толстяк, ожидая, что в любой момент может не удержаться и упасть. Он посмотрел на стены туннеля, но они были от него так далеко, что он не смог бы до них дотянуться, если бы начал заваливаться на бок. С надеждой он вновь посмотрел на Рыльского: тот снова улыбался, и теперь его улыбка не казалась толстяку столь ужасной, как это было пять минут назад.

Трясогузов стоял на собственных ногах. Он случайно опустил голову и увидел, что его руки отцепились от кресла, и он, без их помощи, стоит рядом с ним. Ноги по-прежнему дрожали, но это было почему-то не страшно. В груди бешено колотилось сердце, а пот продолжал заливать глаза, попадая в открытый от удивления рот.

Толстяк хотел что-то сказать… Надо было что-то сказать… «А надо ли вообще говорить?» – лихорадочно подумал Трясогузов, но его губы не слушались: они также мелко дрожали, как и его ноги, как и все тело. Он чувствовал, что не может больше так стоять и умоляющим взглядом посмотрел на Рыльского. Но тот, не отрываясь, по-прежнему глядел на ноги Трясогузова, что-то шепча при этом тонкими бледными губами. Толстяк не старался прислушиваться к словам Рыльского, прекрасно понимая, что лично к нему они не относятся. В голове крутился только один вопрос: «Что же это? Что же это?»

Неизвестно сколько прошло времени, но Трясогузов вдруг почувствовал, что падает. Не в силах больше сопротивляться гравитации, он рухнул на пол около своего кресла. Последнее, что он видел перед тем, как потерять сознание – это черные, начищенные до зеркального блеска, ботинки Рыльского. Трясогузов закрыл глаза и провалился во тьму.

Рыльский смотрел на обездвиженное тело толстяка, продолжая что-то шептать себе под нос. Потом он замолчал, зачем-то оглянулся, и спокойно перешагнул через распластанного Трясогузова: доктору больше нечего было здесь делать.

Толстяк лежал посреди туннеля, а лампы, перестав мигать, горели ровным светом. Он недолго был в отключке: через десять минут Трясогузов открыл глаза, и, поняв, что лежит на полу, растерянно осмотрелся, ища глазами свое кресло – оно стояло позади него, в трех метрах от его ног, которые еще недавно ходили по этому полу.

Трясогузова это не сильно удивило: месяц назад он уже находился в похожей ситуации, когда Кондрашкина и покойный Полозов провели над ним свой эксперимент.

Он не хотел вставать, зная наперед, что придется ползти к креслу и, вновь напрягая все тело, усаживаться на это скользкое кожаное сидение, которое давно надо было переделать.

Трясогузов выругался и приготовился к тому, чтобы развернуться на полу и ползти, как жирный неповоротливый червь. Как только он сделал первое движение, тут же кольнуло в обеих ногах. Он крякнул от этой неприятной неожиданности и вновь попытался развернуть свое тело. Как только он шевельнулся, снова кольнуло в ногах, и сильно заныло в спине. Трясогузов потянулся правой рукой к пояснице и потер ее, думая, что так ему полегчает. Действительно, боль быстро ушла, но вместе с тем снова закололо в ногах. В его голове снова зазвучала эта странная фраза: «Встань и иди!»

– Это шутка такая, блин? – спросил сам себя толстяк. В это время его руки уперлись в пол и выпрямились в локтях. Он вдруг почувствовал, как верхняя часть туловища поднимается, все больше отрываясь от пола, а ноги сами собой сгибаются в коленях и делают шаг вперед, чтобы поднять тело еще выше. Трясогузов не верил своим глазам, не верил спине, не верил ногам, продолжая помимо воли слушать этот властный голос, чувствуя, что нужно выполнять простой приказ: «Встать и идти!»

Он медленно шел к креслу, всё еще не веря, что можно идти просто так, не прибегая к помощи той громоздкой вещи, с которой провел почти сорок лет своей жизни. Шаг. Еще шаг. Потом еще три шага.

– Уже дошел? – удивлено спросил себя Трясогузов, не веря, что стоит рядом с креслом.

– К вашей радости – да, – ответил ему Рыльский, неожиданно подошедший к креслу. Он взялся за его ручки и отодвинул кресло подальше от Трясогузова. На лице толстяка вдруг появилось такое изумление, что Рыльскому стало его жалко, но он, не сказав ни слова, еще дальше отодвинул кресло, с удовольствием наблюдая, как толстяк идет к нему на своих ногах.

Глава 5

Малыш как-то поздно сообразил, что сделал сегодня неверный шаг, спустившись в эту подводную либо крепость, либо западню. На кой черт он вообще прыгнул за борт того старого суденышка, когда можно было спокойно поплыть обратно, а потом, сидя в кабинете Бесфамильного, есть холодную утку, или что у него там осталось из припасов, и рассказывать ему о своих приключениях? Да, он прекрасно понимал, что ему все равно пришлось бы прикончить парочку матросов, если бы те вздумали устроить бунт, и он по любому вернулся бы на тот остров, и…

Вот только Малыша не покидал один подленький вопрос: какого черта Бесфамильный отправил его на этом корабле, который привез его к какой-то мусорной куче посреди океана? Может, он хотел избавиться от него таким образом? Или хотел что-то этим сказать, типа есть один неподступный объект – надо там провести разведку?

Малыш знал, что эти вопросы ему просто так не решить, и без личного участия Бесфамильного тут не обойтись. Он также понимал, что старик – тот еще интриган, и что часть той власти, которая была сосредоточена в его руках, не далась ему просто так, и он, как настоящий собственник, никогда с ней не расстанется. В детали Малыша никто не посвящал, но он и так знал, что если Бесфамильный пожелает, то сможет завладеть всем архипелагом, вот только он никак не проявлял той видимой охоты до полной власти, которая того и гляди уйдет из рук Морозова, если тот все еще жив…

При желании можно было бы размотать весь этот клубок, хотя бы в теории, но Малыш не знал, дадут ли ему это сделать в ближайшие часы: неизвестный ему объект нужно было прочесать без приключений и найти здесь оружие, потом еду, или наоборот.

Тут он вновь задумался: почему Бесфамильный не попросил у него помощи в освобождении своего острова от чужаков, ведь ему, Малышу, не впервой иметь дело с головорезами разных мастей? «Если только это не была тупая отговорка, чтобы избавиться от меня», – подумал вдруг Малыш, чувствуя какой-то подвох со стороны босса. «Да, не так-то прост наш Илья Семеныч», – продолжал рассуждать Малыш, медленно ступая по бетонному полу мрачного коридора, освещаемого редкими желтыми лампами, приделанными на низком потолке.

В ту же секунду он услышал, как с ним вдруг заговорил его желудок – он, в отличие от Малыша, не забыл об утке, и был бы не против ее холодной тушки, как, впрочем, не был бы против любой другой еды, вот только теперь неизвестно, когда ее удастся достать.

Малыш чувствовал, что где-то в глубине души Бесфамильный его недолюбливает и немного побаивается. К тому же, босс редко посвящает его в некоторые тайны: например, он ни разу не упоминал вот об этой подводной крепости-западне. Что это за объект, о котором Малыш ни сном ни духом? А ведь построен он довольно давно, по крайней мере, судя по старым заржавевшим дверям, можно сказать, что этому объекту не меньше пятидесяти лет.

Малыш не удивился тому, что во всем туннеле работали лампы: чем-то это место напоминало ему «Цитрон», только было оно, скорее всего, не таким просторным. Единственное, что его удивило, так это обилие дверей. Тут были и большие широкие, и маленькие узкие, но всех их объединяло одно общее «свойство» – все они давно заржавели, будто здесь постоянно случались затопления и двери часто оказывались в воде по самую «макушку».

Малыш шел по узкому коридору и каждый его шаг отзывался гулким эхом. Он чувствовал, как устала от напряжения его рука, сжимавшая теплую рукоять пистолета. И он, встав на месте, решил, что можно пока обойтись без пистолета. Он хотел положить оружие в кобуру, но, глянув еще раз на ржавые двери, тут же представил себе, что произойдет с его пистолетом, когда он будет спокойно лежать в сырой кобуре. Одежда Малыша была по-прежнему вся мокрая от морской воды, и сушиться здесь было негде. Пистолет, по-хорошему, надо было бы разобрать и высушить все его детали, да поскорее, ведь кто знает, чем может закончиться эта прогулка: выскочит сейчас из-за угла какой-нибудь умник с автоматом и пристрелит его ни за что, ни про что.

Малыш вдруг подумал, что так долго о своем оружии он еще не размышлял: оно всегда было готово к «применению», потому что он заботился о нем лучше, чем о своем желудке.

– Да уж – вспомнил, – тихо сказал Малыш, вновь рисуя в воображении недоеденную утку в кабинете Бесфамильного.

Он прошел дальше по коридору, заметив, что одна из дверей чуть приоткрыта. Он взялся за металлическую ручку и толкнул дверь внутрь. Скрежет ржавых петель нарушил тишину коридора, но Малышу было плевать, кто его сейчас слышит: он не стал убирать пистолет, надеясь, что в нужный момент его не заклинит.

Он вошел в темную комнату. Нащупав выключатель, нажал на клавишу: загорелась желтая лампа, забранная в пыльный плафон. Малыш увидел довольно маленькую комнату: в таких обычно работает один или два человека. Он уже видел такие кабинеты на «Цитроне», правда, они располагались в отдельных, тщательно охраняемых зонах. Малыш ни тогда, ни сейчас не мог понять, в чем их суть. Он смотрел на старый письменный стол, с приставленным к нему тяжелым деревянным стулом; на большой вентилятор с тонкой дымчатой паутиной на решетке; на пластиковую доску, поставленную на четыре проволочные «ноги» – на блестящей ее поверхности красным маркером были написаны какие-то формулы.

В дальнем от двери углу стоял узкий железный шкафчик, какие обычно были в спортивных раздевалках. Шкафчик был заперт: на стальных «ушках» болтался маленький навесной замок. Малыш сразу же подошел к шкафчику и, осмотревшись, увидел в углу за дверью маленький огнетушитель. Он взял его и, размахнувшись, сбил замок со шкафчика, отчего стальные «ушки» погнулись, будто их скрутили сильными пальцами.

Малыш открыл дверцу: внутри ничего полезного не было, кроме нескольких желтых папок и какого-то пластмассового стержня, напоминающего ручку с золотым пером. Ему тут же вспомнилось, как андроид с лицом Бесфамильного ткнул такой же ручкой ему в шею, отчего Малыш потерял сознание…

– А вот и оружие. Наверное, – сказал Малыш и сунул стержень в карман пиджака. Еще несколько секунд он задавался вопросом, как относиться к своей находке: как к спасению, или как к простой безделушке, лишь внешне напоминающей миниатюрный электрошокер? Потом его внимание переключилось на еще один предмет, лежавший на столе – желтую пластиковую карточку.

– Пропуск что ли? – спросил Малыш сам себя, удивляясь, как он сразу ее не заметил. Он сунул карточку в тот же карман, в котором лежал «шокер», и еще раз осмотрелся в поисках чего-нибудь подходящего для самообороны, но, кроме стула и брошенного рядом со шкафчиком огнетушителя, он больше ничего не увидел.

– До свидания, – сказал он в пустоту комнаты и, выключив свет, вышел в коридор.

Ему не хотелось снова бродить по бесконечному туннелю, не хотелось открывать дверь за дверью, чтобы напороться, в конце концов, на какого-нибудь придурка с ножом или пистолетом. Но, по здравому рассуждению, ему необходимо было это сделать, потому что неизвестно, где сидит тот придурок, и что у него припасено для непрошенных гостей. Малыш вздохнул и закрыл поплотнее эту дверь, тем самым как бы отмечая в своем сознании, что кабинет прошел полную проверку. Можно было, конечно, проверить и все остальные двери, но чтобы их обойти, нужно вернуться в самое начало пути, а это примерно в километре отсюда. Да и потом, все те двери, которые ему попались, были закрыты на внутренние замки…

– Это же так очевидно, тупица, – сказал себе Малыш, не желая делать всё заново. И лучше он пойдет вперед, где, несомненно, будет еще с десяток таких же открытых дверей, в которые он сунет свой любопытный нос, чем пойдет назад, тратя впустую время.

– Да, так я и сделаю, – сказал Малыш, и пошел, не оглядываясь, дальше.

Он понимал, что этот чертов коридор, при желании, можно исследовать целыми днями, и так и не дойти до нужной двери, но ему необходимо было набраться терпения и искать – искать комнату с оружием, искать комнату с едой, искать всё то, что пригодилось бы ему для жизни в этом месте хоть какое-то время. То что этот объект давно заброшен, Малыш понял сразу, и то, что его привезли именно сюда, не вызывало теперь у него никаких вопросов, кроме одного: неужели Бесфамильный и впрямь захотел от него избавиться? Но почему не сказать об этом прямо: мы, мол, не нуждаемся в твоих услугах – свободен, Демидов! Нет, очевидно, он что-то такое узнал, за что просто напросто убивают, а тут Бесфамильный не стал рисковать, и решил таким вот манером избавиться от своего наемника.

«Как-то всё это слишком сложно», – подумал Малыш, обнаружив еще одну открытую дверь.

– Интересно, а что у нас здесь?

Он вошел в темную комнату и снова, нашарив рукой выключатель, включил свет. Загорелась желтая лампа, как две капли воды похожая на те, что горели в коридоре и в той комнате, где он нашел «шокер». Здесь были такие же стол, стул, и шкафчик. На удивление, комната эта была братом-близнецом той первой открытой, где Малышу повезло найти «шокер». Он снова подошел к шкафчику с висевшим на ее двери замком. Оглянувшись, Малыш на этот раз не увидел в углу огнетушителя, поэтому с замком придется повозиться. Демидов подошел к стулу и, ухватившись за его спинку, приволок к шкафчику. Конечно, таким «инструментом» работать будет неудобно, но что делать, раз под рукой ничего больше нет.

– Замочек-то маленький, а стул-то большой, – с этими словами Малыш размахнулся и со всей дури шарахнул стулом по дверце. Раздался глухой стук, будто шкаф был чем-то набит подзавязку, и этого было так много, что не оставило в нем свободного места.

– Песка что ли туда насыпали? – спросил сам себя Малыш и с сожалением посмотрел на замок, висевший, как ни чем ни бывало, на своем месте.

– Только дверь погнул, – сказал Малыш и снова замахнулся стулом. Он ударил, целясь точно по замку, и тот, на его удачу, отлетел в сторону, звякнув стальной душкой по бетонному полу.

– Ну, вот и славно, – удовлетворенно сказал Малыш и рванул на себя дверцу – шкафчик был пуст. Малыш от удивления похлопал глазами, рассчитывая, что там, как минимум, должна была быть хотя бы рабочая одежда, или еще какие-нибудь мелочи, нужные для работы на объекте. Тогда почему шкафчик не издал того самого «звонкого» звука при ударе, какой издал бы пустой жестяной короб?

– Да, странно.

Малыш сел на отставленный в сторону стул и посмотрел вокруг себя: такая же доска с формулами, письменный стол столетней давности, решетка вентиляции под потолком.

Малыш встал и, прихватив с собой стул, подошел к стене с решеткой. Он запрыгнул на скрипнувшее под тяжестью его тела сиденье, дотянулся до вентиляции и прислонил руку к решетке – тут же пальцы ощутили слабый ветерок.

– Так и должно быть, – сказал Малыш, спрыгивая на пол.

«Почему шкаф не загудел?» – продолжал размышлять Малыш, снова подходя к нему. Да, он действительно был пуст.

– Ерунда какая-то, – сказал Малыш и зачем-то засунул руку в шкаф. В тот же момент его пальцы что-то почувствовали и он, чуть ли не с криком, отдернул руку.

– Это что еще за черт?!

Малыш мигом вспотел, будто пробежал стометровку. Рука его дрожала – он смотрел на нее, как на что-то никогда не виданное. Он снова медленно протянул руку к шкафу, и снова его пальцы ощутили какой-то невидимый предмет, лежавший в дальнем углу верхней жестяной полочки. Сначала Малыш подумал, что в комнате недостаточно хороший свет, или, как часто практиковалось на островах архипелага, в вентиляцию пустили галлюциногенный газ, и теперь ему просто кажется, что в шкафу что-то лежит. Малыш зажмурился и мотнул головой, пытаясь таким образом проверить, не мерещится ли ему, что пальцы и впрямь ухватились за что-то невидимое.

– Технологии, блин, – сказал он и вытащил этот невидимый предмет из шкафа. Малыш по-прежнему не мог ничего увидеть, зато ясно ощущал, что вещь эта из металла, и что она имеет выступы и впадины, характерные, например, для пистолета.

– Да, наверное, – произнес он, и, вообразив, что это и впрямь пистолет, перезарядил его. Услышав характерный щелчок затвора, Малыш облегченно выдохнул и улыбнулся, будто сдал важный экзамен.

Так же он поступил и с магазином, вытащив его из пенала и ощупав пальцами верхний патрон.

– И ведь не посчитаешь, – с сожалением сказал он, вставляя магазин обратно до упора, ожидая металлического щелчка.

– Это очень хорошо, – сказал Малыш, засовывая невидимый пистолет за пояс.

Он еще раз пошарил в шкафчике – там было что-то еще: мягкое, теплое на ощупь, будто одеяло или спальный мешок. Малыш осторожно вытащил эту невидимую материю и положил ее на пол. Себе он тут же сказал, что не собирается тащиться с этим скарбом неизвестно сколько километров – он и так устал, как собака.

– Ладно, – сказал он вглубь шкафчика, проверив его в третий раз: теперь уж он был пуст.

Малыш подошел к письменному столу, и, выдвинув ящики, заглянул внутрь – там ничего не было, кроме смятых листов бумаги.

Из головы не выходило невидимое «одеяло» – жалко было бросать его тут. Малыш посмотрел на пластиковую доску с формулами и увидел черный маркер, лежавший в желобке внизу доски. Он снял колпачок и провел маркером по доске, после чего на ее поверхности осталась лишь грязная полоса – маркер высох. Тем не менее, Малыш засунул его в карман, решив использовать как мел.

Выйдя наружу, Малыш процарапал на ржавой двери жирный крест: он тёр пластмассовым корпусом маркера до тех пор, пока не стесал его до половины. Ну, всё – теперь он хоть как-то отметил то место, где лежало «одеяло»: будет возможность, он за ним вернется.

Малыш вгляделся в мутную даль коридора и вздохнул от предвкушения утомительной прогулки по этой бетонной «кишке». Но делать нечего: сидеть на одном месте – тоже не вариант, а если он не найдет чего-нибудь съестного, тогда будет постепенно терять силы и, в конце концов, тут загнется, так и не узнав, где находится.