Kitabı oxu: «Ум первобытного человека»

ИНСТИТУТ ЭТНОЛОГИИ И АНТРОПОЛОГИИ

РОССИЙСКОЙ АКАДЕМИИ НАУК

Наблюдательный совет серии «Методы антропологии»

Д.А. Функ, О.Ю. Артемова, К.Л. Банников, Б. Грант, Е.С. Данилко, Д.А. Трынкина, Э. Уигет, Е.И. Филиппова, В.И. Харитонова

© Функ Д.А., предисловие, 2023.

© Издательская группа «Альма Матер», оригинал-макет, оформление, 2023

© Издательство «Альма Матер», 2023

Предисловие

Развитие этнографии/этнологии в СССР в первые десятилетия становления новой власти не было поступательным и равномерным, точно так же, как и изменения в курсе этой власти. То, что в послереволюционной России остались ученые, у которых был огромный опыт полевой работы, которые знали не только европейские, но и локальные этнические языки и имели широчайшую сеть международных контактов – Лев Яковлевич Штернберг (1861–1927), Владимир Германович Богораз (1865–1936), Бернгард Эдуардович Петри (1884–1937), Дмитрий Константинович Зеленин (1878–1954) и др., а также те, кто под их началом активно и не менее профессионально включался в этнографические исследования (тут могли бы быть названы десятки имен), – открывало прекрасные возможности для обучения студентов¹, выработки и реализации масштабных исследовательских программ, появления новых значимых публикаций, ведения продуктивных дискуссий и, следовательно, для развития науки. В такой ситуации появление новых переводных работ зарубежных антропологов (этнологов) совсем не удивительно: это как раз вписывалось в тот процесс развития, который я кратко обозначил выше.

В конце 1920‑х и особенно в начале-середине 1930‑х годов идеологическая ситуация в стране начинает меняться. Это отчетливо видно по динамике профессиональных дискуссий или, скорее, их выхолащиванию и затем прекращению, сведению возможных попыток осмысления социума (который со временем отнюдь не становится проще) к упрощенным марксистским схемам, «чисткам» в академии и вузовской науке. Замедляется динамика появления новых переводных текстов, да и они все чаще начинают сопровождаться идеологически «правильными» комментариями.

Сложное и неоднозначное время.

Тексты, включенные в настоящую книгу, впервые появились на русском языке именно тогда, в середине 20‑х – середине 30‑х годов. Это и стало, собственно говоря, причиной принятия решения о включении в книгу лишь трех работ Франца Боаса, а не всех тех, которые когда-либо переводились на русский².

Впрочем, по порядку. Кто такой Боас?

После возвращения с первой длительной зарубежной стажировки (это было ровно четверть века тому назад) мне казалось, что уж кого-кого, а Боаса-то, по крайней мере, этнологи должны хорошо знать. Оказалось, что это не так. Впрочем, это не должно было удивлять, поскольку этнография, как в то время практически везде у нас называли эту науку, должна была ходить в «этнических очках» и изучать почти исключительно этногенез и этнически маркированные пищу, жилища, одежду, хозяйственные занятия и «ранние» религиозные представления. Так было на всех кафедрах, где изучали эту науку. Исключением были отдельные преподаватели, свободно и много читавшие на европейских языках и потому способные к расширению границ мировидения у некоторых своих учеников. Но даже в лучших учебниках этнографии, а к таковым вполне можно отнести учебное пособие «Основы этнологии» под редакцией В. В. Пименова 2007 года, Боасу было уделено лишь пять фраз, из которых следовало, что он создал направление под названием историческая школа, занимался этнографическим изучением индейских племен, в том числе их языков, вел археологические раскопки и занимался физико-антропологическими исследованиями. Впрочем, нет: сказано также о том, что у него были ученики и названы некоторые их работы³. Хотя это было пособие для студентов первого курса, в последующем – в случае выбора кафедры этнологии как профильной у студентов была возможность прослушать семестровый спецкурс по зарубежной историографии на третьем году обучения – начитывания и разбора работ Боаса на исторических факультетах не происходило.

Если кратко и без лишних предисловий, то Франц Боас (1858–1942) – это отец американской антропологии. И не только потому, что так называли его ученики («папа Боас»), но и потому, что именно благодаря ему сложилась та самая тетрада, получившая его имя (Боасовская тетрада), определявшая суть антропологической науки все XX столетие, да, пожалуй, и сейчас тоже. Эту тетраду составляли культурная антропология, лингвистика (или, как мы сейчас более точно выражаемся, лингвистическая антропология), физическая антропология, которую в настоящее время чаще называют биологической, и, наконец, археология (с чем отечественные археологи, кажется, никогда не согласятся).

Боас родился в г. Миндене, на самом северо-востоке земли Северный Рейн-Вестфалия в Германии. Там же учился в школе и гимназии. Учился в университете Гейдельберга, Бонна и Киля, где специализировался в области физики и культурной географии. В двадцать три года получил докторскую степень, защитив диссертацию⁴ по физике (она была посвящена исследованию цвета воды). Пару лет спустя он предпринял годичную поездку на Баффинову землю, что во многом определило его дальнейший уход именно в антропологию. После ряда публикаций на все более и более близкие к антропологии темы, защиты в 1886 году в Берлине своей второй диссертации (что-то вроде нашей докторской), в январе 1887 года он получает должность помощника редактора журнала “Science” (в Нью-Йорке), а вскоре и женится. Так начинается американский период его жизни. Уже в следующем году он получает свою первую академическую позицию в Америке – в недавно открывшемся университете Кларка в Вустере (Worcester), где он в течение четырех лет, в том числе благодаря знаменитому Тайлору, занимается именно антропологией. С момента публикации своей первой антропологической монографии “The Central Eskimo”⁵ он становится признанным лидером в арктических социальных исследованиях, а вскоре и в целом в культурной антропологии. Как писал после его смерти один из его учеников: «Менее чем через десять лет после приезда в Соединенные Штаты он не только вступил в свою основную профессиональную фазу, но и идентифицировал себя со всеми широко распространенными областями антропологии, которые он, и только он, должен был контролировать впоследствии. Это было в возрасте тридцати семи лет»⁶. Нельзя сказать, что для него все было безоблачно. Были и конфликты с коллегами с последующим его увольнением, было и время без средств к существованию. Лишь начиная с 1899 года, когда он становится профессором Колумбийского университета в Нью-Йорке, а двумя годами позже также и куратором Американского музея, можно говорить о том, что он получает возможность полностью посвятить себя науке. Он читает лекции, готовит аспирантов, организует уникальные по масштабам экспедиционные исследования. Знаменитая Джезуповская экспедиция практически вся – это его заслуга. Он создает уникальную трехтомную энциклопедию “Handbook of American Indian Languages”, в которой впервые были детально описаны 19 локальных языков. Создает журнал “International Journal of American Linguistics”, редактором которого он остается до конца жизни. В течение 18 лет он являлся также главным редактором журнала “Journal of American Folk-Lore”. Был вице-президентом и президентом Американской ассоциации содействия развитию науки, членом по меньшей мере 25 антропологических и географических обществ в двух десятках стран…⁷

Сложно назвать такую область антропологии того времени, которую бы он оставил без внимания. Неслучайно список его публикаций столь обширен: в посмертной библиографии, изданной в 1943 году, значится 715 наименований работ Франца Боаса⁸. Но важно даже не то, что Боас активно публиковал результаты своих исследований в разных областях антропологии. Он заложил принципы исследования, часть которых играет важнейшую роль в этой профессии до настоящего времени. Комплексность исследований, длительное, по меньшей мере годичное поле, обязательное изучение локального языка – это то, что характеризовало антропологов во всем мире, и то, чего, увы, не хватало и до сих пор не хватает в отечественной научной и образовательной практике.

Имя Франца Боаса значимо и для нашей науки. И потому что именно он оказывал существенную моральную и материальную поддержку членам знаменитой «этнотройки» (Йохельсон, Штернберг, Богораз), фундаментальными трудами которых эта наука выстраивалась в первые годы советской власти. И потому, что именно благодаря Боасу состоялся обмен советскими и американскими студентами/аспирантами (Юлия Аверкиева и Арчибальд Финней)⁹, обмен, которого потом на долгие десятилетия была лишена советская этнография.

В общем, оснований для того, чтобы знать это имя и читать книги этого человека, более чем достаточно.

Предлагаемый сейчас вашему вниманию сборник избранных трудов Боаса включает, как уже было сказано, три его работы.

Первая – это его монография “The Mind of Primitive Man”, которая впервые была издана в 1911 году¹⁰, а затем неоднократно переиздавалась и переводилась на другие европейские языки. Через три года после первого издания под названием «Культура и раса» она вышла в Германии на немецком языке¹¹. В 1938 году Боас подготовил дополненное и уточненное издание своей книги на английском¹². Эта версия была переиздана в 1965 году¹³. Под названием «Ум первобытного человека» книга Боаса вышла на русском языке в государственном издательстве в Москве-Ленинграде в 1926 году. Перевод книги с первого английского ее издания был выполнен философом и переводчиком Алексеем Михайловичем Воденом (1870–1939).

Разумеется, книга полна терминов и клише, принятых в антропологии того времени. Это и «более» или «менее» «примитивные культуры», и «члены рас», как это представлено в пассаже об арабах и европейцах¹⁴. Частью, правда, это оказывается осложнено вмешательством переводчика¹⁵, как это, например, видно в случае с «народами» под названием «норвежцы» и «негры». В переводе Водена читаем:

Сравнивая между собой норвежцев или негров, мы находим, что в каждом из указанных народов у всякого индивидуума есть свои особенности, несвойственные другим. (C. 42)

Сам же Боас писал иначе:

When we try to think of a Norwegian and of a negro, two entirely distinct types will be present to our minds…¹⁶,

что можно перевести как:

Если мы попробуем представить себе норвежца и негра, то в нашем сознании возникнут два абсолютно разных типа…

Кому-то, и не без основания, покажется, что значительная часть текста книги выглядит набором прописных истин. «Высшего типа цивилизации» отнюдь не обладают более высоким интеллектом. Разумеется, это так. Нет оснований для того, чтобы говорить о большей или меньшей развитости того или иного языка. Безусловно, и это верно. Нельзя доказать, что все культуры прошли через одни и те же «стадии развития». И тут спору нет. Список этот можно продолжить.

И все же ни то, что нам сейчас кажется клише, ни то, что выглядит, опять-таки с нашей точки зрения, как прописная истина, не умаляет ценности книги, особенно с поправкой на год ее первой публикации: напомню, что первое ее издание на английском языке вышло 112 лет тому назад. Книга эта была не только и, может быть, даже не столько ориентирована на коллег-антропологов (среди которых, кстати, было множество последователей эволюционистских подходов), сколько на самый широкий круг читателей. А именно там и таились все те предрассудки, связанные с цивилизацией, расой, языком, культурой, способностями и прочим, что мы так хорошо знаем даже по сегодняшней ситуации, несмотря на многие десятилетия попыток воспитания людей, толерантных ко всем проявлениям «других». Неслучайно ведь после, казалось бы, финальной главы под названием «Резюме» Боас включает в книгу еще одну, посвященную рассмотрению расовых проблем в США. Так что книга по стилю и смыслу вполне отвечала целям автора, и в этом как раз и видится то, в чем антропология выполняет свою основную задачу – работа на общество и для общества.

В наш сборник включены еще две статьи Боаса, вышедшие в 1933 и 1935 годах в ведущем (и единственном на то время) отечественном этнографическом журнале «Советская этнография». Первая из них – «Задачи антропологического исследования» – является переводом председательской речи Франца Боаса на годичном съезде Американской ассоциации для содействия науке, проходившем в Атлантик Сити в декабре 1932 года. Этот текст является своего рода квинтэссенцией взглядов ученого на то, как, какими методами и что именно должна изучать антропология; текст, который можно рассматривать как плод его размышлений и результат его опыта длиною в целую жизнь. Как уже упоминалось, на рубеже 1920–1930‑х годов идеология СССР стала заметно меняться, и это хорошо видно на примере редакционного предисловия к этому тексту и комментариев, которыми снабдил эту статью В. Г. Богораз, переводивший ее. Комментарии на сей счет заняли бы слишком много места, да и нет особого смысла в них, поскольку уже есть исследования на эту тему¹⁷. Интересующийся читатель без труда найдет их, но даже без дополнительной литературы, уверен, прочтение этих обрамляющих комментариев легко погрузит его в начало тридцатых. Завершает сборник статья Франца Боаса «Колдовство у индейцев квакиутль», перевод которой с рукописи был сделан, скорее всего, все тем же В. Г. Богоразом. Здесь позволю себе лишь один комментарий. Очень похоже на то, что этот текст был выбран для публикации намеренно, чтобы отчетливее показать «тупик эмпиризма» и самого Боаса и, соответственно, всей американской антропологии. Наивная попытка, если учесть, что эта статья есть не более, чем выдержки из полевых дневников, по сути – «сырые», как говорят этнологи и антропологи, полевые материалы. Если уж на то пошло, то надо было переводить и издавать весь пятисотстраничный том фольклора квакиутль¹⁸.

Представляя этот сборник, очень надеюсь, что переизданием ранних переводов трудов великого Боаса серия «Методы антропологии» не ограничится. В ней обязательно должны появиться и том с аналитическими некрологами (журнал “American Anthropologist” 1943 года), и такие книги Боаса как “Primitive Art” (1927), “Anthropology and Modern Life” (1928), “Race, Language and Culture” (1940), и обязательно хотя бы некоторые из его фундаментальных этнографических, лингвистических и фольклорных работ.

Дмитрий Функ

Москва, 26–29 мая 2023 г.

Ум первобытного человека

Вступительное слово

Я занимался проблемой, рассматриваемой на нижеследующих страницах, в течение многих лет и в разное время трактовал ее в небольших статьях. Некоторые из этих статей, в пересмотренном виде и с добавлениями, вошли в эту книгу. Я использовал также часть введения в мое «Руководство к изучению американских индейских языков» (Бюллетень 40, издание Бюро американской этнологии) и некоторые из результатов, формулированных в моем докладе об «Изменениях в телесной форме потомков иммигрантов» (Т. 39 «Отчетов комиссии, изучающей вопрос об иммиграции», Вашингтон).

Франц Боас

1926 г.

Глава 1
Расовые предрассудки

Гордясь своими удивительными успехами, цивилизованный человек смотрит свысока на низших членов человеческого рода. Он покорил силы природы и заставил их служить себе. Он превратил дремучие леса в плодородные поля. Горные недра отдают ему свои сокровища. Свирепые животные, препятствующие его прогрессу, истребляются, между тем как он заботится о размножении других, полезных ему животных. Волны океана переносят его из одной страны в другую, а высокие горные цепи не являются для него преградой. Его гений создал из косной материи мощные машины, ждущие прикосновения его руки, чтобы служить его разнообразным потребностям.

Он смотрит с высокомерным сожалением на тех членов человеческого рода, которым не удалось подчинить себе природу, для которых океан, река или горы являются непреодолимыми преградами, которые стараются пополнять свое скудное существование продуктами пустыни, с трепетом прислушиваются к реву диких зверей, уничтожающих продукты их трудов, и стараются добыть необходимое для жизни с помощью немногих простых орудий.

Таков контраст, представляющийся наблюдателю. И неудивительно, что цивилизованный человек считает себя существом высшего порядка по сравнению с первобытным и утверждает, что белая раса представляет более высокий тип, чем все другие.

Прежде чем согласиться с этим выводом, накладывающим клеймо вечного подчинения на целые человеческие расы, мы хотим остановиться и подвергнуть критическому анализу основу наших мнений о способностях различных народов и рас. Наивное предположение о превосходстве европейских наций и их потомков, очевидно, основано на их удивительных успехах. Из того, что их цивилизация выше, мы делаем вывод, что и их способность к цивилизации выше, а из предположения, что способность к цивилизации зависит от совершенства телесного и духовного аппарата, выводится заключение, что белая раса представляет высший тип совершенства. В этом заключении, получаемом путем сравнения социального положения цивилизованного и первобытного человека, молчаливо допускается, что достигнутые первым успехи зависят исключительно, или по крайней мере главным образом, от его способностей.

Из утверждения, что способности европейских наций выше, непосредственно вытекает второй вывод – о значении различия между типами европейской расы и рас других континентов или даже между различными европейскими типами. Бессознательный ход нашей мысли приблизительно таков: способности европейца оказываются высшими, а следовательно, высшим оказывается и его физический и умственный тип, и всякое отклонение от типа белой расы непременно представляет характерную черту низшего типа.

Тот факт, что при равенстве прочих условий раса обыкновенно характеризуется как стоящая на тем более низком уровне, чем глубже ее отличие от белой расы, доказывает, что вышеупомянутое недоказанное предположение лежит в основе наших суждений о расах. Последствием этого предположения явились и долго тянувшиеся споры о том, встречаются ли у первобытного человека такие анатомические особенности, которые характеризовали бы его как существо низшего порядка в зоологическом ряду, и подчеркивание того, что такие черты встречаются у первобытного человека и отсутствуют у европейской расы.

Тема и характер этих споров доказывают, что в умах исследователей укоренился взгляд, согласно которому мы должны заранее предполагать, что в белой расе мы находим высший тип человека.

Этой точки зрения часто придерживаются и в суждениях, в основе которых лежат социальные различия. Допускают, что так как умственное развитие белой расы является высшим, то ей же свойственны и высшие способности. Поэтому предполагают, что белой расе свойственна наиболее утонченная умственная организация. Первоначальные психические причины не столь очевидны, как отличительные анатомические признаки, а потому при суждении об умственном состоянии какого-либо народа часто руководятся различием между его и нашим собственным социальным состоянием. Суждение о народе бывает тем строже, чем значительнее разница между интеллектуальными, эмоциональными и моральными процессами, свойственными, с одной стороны, нашей цивилизации, а с другой – данному народу. Лишь тогда, когда Тацит открывает добродетели, которые в прошлом были свойственны его собственному народу, у чужеземных племен, он ставит их в образец своим согражданам, у которых мечтатель, придерживавшийся идей давно пережитой эпохи, вероятно, вызывал улыбку сожаления.

Для ясного понимания отношений между расой и цивилизацией необходимо подвергнуть тщательному анализу эти недоказанные предположения. Мы должны выяснить, насколько мы в праве предполагать, что, во‑первых, успехи той или иной нации обусловлены, главным образом, ее исключительными способностями, и что, во‑вторых, европейский тип, или, формулируя это понятие наиболее резко, северноевропейский тип, – представляет высшую стадию развития человечества. Полезно выяснить эти пункты, прежде чем приступить к исследованию подробностей.

Относительно первого пункта можно сказать, что хотя успехи не служат непременно мерилом способностей, однако представляется допустимым судить об одних – по другим. Не была ли степень вероятности успеха одинакова для большинства рас? Итак, почему же у одной лишь белой расы развилась такая цивилизация, которая распространилась по всему миру и по сравнению с которой все другие формы цивилизации представляются слабыми начатками, пресекшимися в младенчестве или остановившимися и окаменевшими на ранней ступени развития? Не следует ли считать, по крайней мере вероятным, что раса, достигшая высшей ступени цивилизации, была наиболее одарена, и что расы, оставшиеся на дне, не были способны подняться до более высокого уровня?

Чтобы найти ответ на эти вопросы, рассмотрим вкратце общий ход истории цивилизации, перенесемся мыслью за несколько тысячелетий до нынешнего времени, к той эпохе, когда цивилизация Восточной и Западной Азии находилась в младенческом состоянии. С течением времени эта цивилизация передавалась от одного народа к другому, причем некоторые из народов, являвшихся представителями высшего типа культуры, отступали на задний план, тогда как другие занимали их место. Мы видим, что на заре истории цивилизация держалась в известных странах, в которых она усваивалась, то одним народом, то другим. При многочисленных столкновениях, происходивших в этот период, более цивилизованные народы нередко оказывались побежденными. Однако победители заимствовали культуру от побежденных и продолжали дело цивилизации. Таким образом, центры цивилизации перемещались в пределах ограниченных районов, и прогресс шел медленно или совсем приостанавливался. В этот период предки тех рас, которые ныне принадлежат к числу наиболее цивилизованных, ни в каком отношении не стояли выше таких первобытных людей, каких мы находим в настоящее время и странах, которых не коснулась цивилизация Нового времени.

Имела ли цивилизация, достигнутая этими древними народами, такой характер, что мы могли бы считать эти народы более даровитыми, чем какую бы то ни было иную расу?

Прежде всего, мы должны иметь в виду, что ни одна из этих форм цивилизации не была продуктом гения какого-нибудь отдельного народа. Идеи и изобретения передавались от одного народа к другому, причем, хотя сношения между ними отличались медленностью, однако, всякий народ, принимавший участие в развитии цивилизации в древние времена, вносил свою долю в общий прогресс. Можно привести бесчисленное множество доказательств того, что идеи распространялись, пока народы находились в общении друг с другом, и что ни раса, ни язык, ни расстояние не могли ограничить этого распространения идей. Мы должны преклоняться пред гением всех народов, представителями какой бы группы – хамитской, семитической, арийской или монгольской – они ни являлись, так как все они содействовали развитию древних цивилизаций.

Теперь мы можем поставить вопрос, не выработали ли и другие расы равноценной культуры? По-видимому, цивилизация Древнего Перу и Центральной Америки выдерживает сравнение с древними цивилизациями Старого Света. В обоих случаях мы находим стоявшую на высокой ступени развития политическую организацию, разделение труда и сложную организацию духовенства. Производились большие архитектурные работы, требовавшие сотрудничества множества индивидуумов; приручались животные, разводились растения, было изобретено искусство письма. Изобретения и познания народов Старого Света были, по-видимому, несколько многочисленнее и обширнее, чем изобретения и познания народов Нового Света, но не подлежит сомнению, что в общем их цивилизация стояла на приблизительно столь же высоком уровне¹⁹. Этого для нас достаточно.

В чем же заключается различие между цивилизацией Старого и Нового Света? По существу, это различие во времени. Первая достигла известной стадии развития на три или четыре тысячелетия раньше, чем вторая.

Хотя большей быстроте развития Старого Света придавалось особое значение, однако, по моему мнению, она никоим образом не доказывает превосходства рас Старого Света, но достаточно объясняется законами теории вероятности. Когда два тела проходят один и тот же путь, с переменной скоростью двигаясь то быстро, то медленно, то чем длиннее проходимый ими путь, тем вероятнее, что в их относительном положении обнаружатся случайные различия. Так, например, два ребенка, прожившие лишь несколько месяцев, оказываются весьма сходными по своему физиологическому и психическому развитию; юноши одинакового возраста отличаются друг от друга гораздо больше; а из двух стариков одинакового возраста – у одного силы могут еще вполне сохраняться, а другой может оказаться дряхлым, главным образом вследствие случайного ускорения или замедления развития. Разница в продолжительности периода развития не означает еще качественной разницы между ними, обусловливаемой наследственностью.

Рассматривая таким же образом историю человечества, мы можем сказать, что разница в несколько тысяч лет не имеет значения по сравнению с продолжительностью существования человеческого рода. Время, потребовавшееся для развития существующих рас, может быть определяемо лишь путем догадок, но мы можем быть вполне уверены, что оно весьма продолжительно. Нам известно также, что человек существовал в Восточном и Западном полушариях в эпоху, продолжительность которой может быть определена лишь на основании геологических данных. Недавние исследования Пенка²⁰ о ледниковом периоде в Альпах привели его к тому выводу, что с появления человека прошло более ста тысяч лет и что цивилизация магдаленской эпохи, характеризующаяся значительным развитием специализации, имеет за собой не менее чем двадцатитысячелетнюю давность. Нет оснований полагать, что эта стадия была достигнута человечеством повсюду в один и тот же период времени; но мы должны принять за исходный пункт отдаленнейшие времена, в которых мы находим следы человека. Итак, разве имеет какое-нибудь значение, что одна группа в течение ста тысяч лет достигла той же стадии развития, которой другая группа достигла в течение ста четырех тысяч лет? Разве недостаточно истории жизни народов и исторических перемен для полного объяснения такого рода замедления, так что нет надобности и допускать различия в способностях народов к социальному развитию²¹. Это замедление имело бы значение лишь в том случае, если бы можно было доказать, что независимо от других условий оно неоднократно встречается у одной и той же расы, тогда как у других рас наблюдается большая быстрота развития.

Тем не менее заслуживает внимания тот факт, что в настоящее время все члены белой расы фактически в большей или меньшей степени принимают участие в прогрессе цивилизации, между тем как цивилизация других рас оказалась неспособной распространиться среди всех племен или народов данной расы. Это вовсе не значит, что все члены белой расы были способны создать и развить зачатки цивилизации с одинаковой быстротой: нельзя доказать, что для родственных друг другу племен, которые развивались под влиянием цивилизации, созданной немногими членами этой расы, без этой помощи не потребовалось бы гораздо более продолжительного времени для достижения того высокого уровня, на котором они находятся в настоящее время. Однако это, по-видимому, свидетельствует о замечательной способности к усвоению цивилизации, не проявлявшейся в такой степени ни у какой другой расы.

Итак, следует выяснить, почему племена древней Европы легко усваивали цивилизацию, тогда как в настоящее время мы наблюдаем, что первобытные племена приходят в упадок и вырождаются при соприкосновении с цивилизацией, вместо того чтобы благодаря ей развиваться. Не является ли это доказательством более высокой организации обитателей Европы?

По моему мнению, нет надобности далеко искать причин этого факта, и не нужно предполагать, что эти причины заключаются в больших способностях европейских и азиатских рас. По внешнему виду первобытные и более цивилизованные люди древней Европы были сходны между собой. Поэтому не существовало основной трудности, препятствующей возвышению первобытных племен: отдельная личность, усвоившая себе более высокую цивилизацию, уже не считалась принадлежащей к низшей расе. Таким образом, в древности в колониях возможен был рост общества путем присоединения к нему личностей, вышедших из народа, культура которого была более примитивна.

Далее, опустошительное влияние болезней, свирепствующих ныне среди обитателей территорий, ставших недавно доступными белым, не было столь сильно, вследствие постоянного соседства народов Старого Света, всегда соприкасавшихся друг с другом. С другой стороны, захват Америки и Полинезии сопровождался занесением к уроженцам этих стран новых болезней. Страдания и опустошения, причиненные эпидемиями вслед за открытием вышеупомянутых стран, слишком известны, так что нет надобности их подробно описывать. Во всех тех случаях, когда численность населения уменьшается, в редко заселенной местности наступает почти полное расстройство экономической жизни и разрушение социальной структуры.

Кроме того, контраст между той культурой, представителями которой являются белые в Новое время, и первобытной культурой гораздо глубже, чем контраст между древними культурными народами и теми, с которыми им приходилось соприкасаться. В настоящее время, главным образом благодаря колоссальному развитию фабричного производства, промышленность отсталых народов, неспособных конкурировать с производительностью, свойственной машинному производству белых, гибнет вследствие дешевизны и огромного количества продуктов, ввозимых белыми торговцами, между тем как в древности продукт ручного труда высшего качества конкурировал с продуктом ручного труда низшего типа. Когда для приобретения пригодных к употреблению орудий или изделий от торговца достаточно одного дня работы, между тем как для изготовления соответственных орудий или материалов самим туземцам понадобилось бы несколько недель, вполне естественно, что туземное население вскоре перестает заниматься более медленными и утомительными процессами.

Следует также принять в расчет, что в некоторых странах, особенно в Америке и в некоторых частях Сибири, первобытные племена подавляются численностью расы, переселяющейся в населенную ими страну и столь быстро вытесняющей их из их старинных убежищ, что не оказывается времени для постепенной ассимиляции. В древности, несомненно, не существовало такого громадного численного неравенства, как ныне наблюдаемое во многих странах.

Итак, условия для ассимиляции в древней Европе были гораздо благоприятнее, чем в тех странах, где в наше время первобытные народы соприкасаются с цивилизацией. Поэтому нам нет надобности предполагать, что древние европейцы отличались большей одаренностью, чем другие расы, не подвергавшиеся до недавнего времени влиянию цивилизации²².

Этот вывод можно подтвердить еще и другими фактами. В Средние века арабы, несомненно, достигли более высокой стадии цивилизации, чем многие европейские нации в этот период. Обе эти цивилизации развились в значительной степени из одних и тех же источников, они должны быть рассматриваемы как ветви одного и того же дерева. Арабы, являвшиеся носителями цивилизации, вовсе не были членами той же расы, к которой принадлежат европейцы, но никто не станет оспаривать их важных заслуг. Интересно наблюдать, каким образом они повлияли на негритянские расы Судана. В раннюю эпоху, главным образом между второй половиной VII века и XI веком христианского летоисчисления, Судан подвергался нашествиям хамитских племен, и магометанство быстро распространялось в Сахаре и в Западном Судане. С того времени возникали и разрушались в борьбе с соседними государствами обширные империи, и достигалась сравнительно высокая культура. Завоеватели вступали в браки с туземцами, причем смешанные расы, из коих некоторые оказываются почти чисто негритянскими, поднялись высоко над уровнем других африканских негров. Один из лучших примеров этого представляет, быть может, история Борну. Барт²³ и Нахтигаль²⁴ ознакомили нас с историей этого государства, сыгравшего весьма важную роль в истории Северной Африки.

Почему же магометане были способны цивилизовать эти племена и поднять их почти до того уровня, которого сами они достигли, между тем как белые не были в состоянии в сколько-нибудь значительной степени повлиять на негров в Африке? Очевидно, это объясняется различием в способах распространения культуры. Между тем как магометане влияют на народы таким же образом, каким древние цивилизовали европейские племена, белые посылают в негритянские страны лишь продукты своих мануфактур и немногих лиц из своей среды. Подлинного смешения между более образованными белыми и неграми никогда не происходило. Смешение негров с магометанами особенно облегчается благодаря многоженству, причем завоеватели вступают в браки с туземными женщинами и воспитывают своих детей, как членов своих семейств.

Распространение китайской цивилизации в Восточной Азии можно сравнить с распространением древней цивилизации в Европе. Благодаря колонизации и смешению с родственными племенами, а в некоторых случаях истреблению мятежных подданных, за которым следовала колонизация, установилось замечательное однообразие культуры на обширной территории.

Наконец, если мы рассмотрим низшее положение, занимаемое негритянской расой в Соединенных Штатах, хотя негры живут в теснейшем соприкосновении с современной цивилизацией, мы не должны забывать, что старое расовое чувство подчинения цветной расы по-прежнему сильно и что оно оказывается ужасным препятствием для возвышения и прогресса этой расы, несмотря на то что для нее открыты школы и университеты. Скорее мы могли бы удивляться тому, как много сделано в продолжение краткого промежутка времени в борьбе с тяжкими препятствиями. Вряд ли можно сказать, что стало бы с неграми, если бы они могли жить в совершенно одинаковых условиях с белыми. Рассмотрение шансов негров в Соединенных Штатах в труде мисс Овингтон²⁵ убедительно доказывает неравенство условий экономического прогресса для негров и белых даже и после уничтожения неравенства, устанавливаемого законами.

На основании вышеприведенных соображений мы приходим к следующему выводу: у разных рас развилась цивилизация, сходная по типу с той, от которой произошла наша собственная цивилизация. Некоторые благоприятные условия облегчили быстрое распространение этой цивилизации в Европе. Из этих условий сильнее всего влияли одинаковый физический внешний вид, близкое соседство, незначительность различий в способах производства. Когда впоследствии цивилизация начала распространяться и на других континентах, те расы, с которыми соприкасалась цивилизация Нового времени, не находились в столь же благоприятном положении. Резкие различия расовых типов, предшествовавшая изолированность, обусловливавшая во вновь открываемых странах опустошительные эпидемии, и более значительный прогресс цивилизации делали ассимиляцию гораздо более трудной. Быстрое расселение европейцев по всему свету уничтожало все возникшие в разных странах и обещавшие дальнейшее развитие начатки. Таким образом, ни одной расе, за исключением восточноазиатской, не было дано шансов для того, чтобы развить независимую цивилизацию. Распространение европейской расы пресекло рост существовавших независимых зародышей, не считаясь с умственными способностями тех народов, среди которых оно совершалось. С другой стороны, мы видели, что нельзя придавать большого значения более раннему возникновению цивилизации в Старом Свете, которое удовлетворительно объясняется как случайный успех. Словом, исторические события, по-видимому, гораздо более способствовали развитию цивилизации, чем способности различных рас, так что, следовательно, успехи рас не дают нам права предполагать, что одна раса даровитее другой.

Найдя, таким образом, ответ на первый из вышеуказанных вопросов, мы можем приступить к разрешению второго, а именно: насколько мы имеем право рассматривать те анатомические признаки, по отношению к которым иноземные расы отличаются от белой, как доказательство того, что эти расы оказываются низшими. В одном отношении ответить на этот вопрос легче, чем на предыдущий. Мы признали, что один успех не дает нам права предполагать у белой расы большие умственные способности, чем у других, если мы не в состоянии подтвердить наше предположение доказательствами. Из этого вытекает, что не следует истолковывать различий между белой расой и другими в смысле превосходства белой расы над остальными, если такого соотношения между ними нельзя доказать анатомическими или физиологическими данными.

Не лишнее пояснить примером легко и очень часто вкрадывающуюся логическую ошибку. В старательном исследовании, произведенном несколько лет тому назад, Р. Б. Бин²⁶ демонстрировал известные характерные различия в форме всего мозга и его частей между балтиморским негром и балтиморским белым. Различия эти заключаются в форме и относительной величине лобной и затылочной долей и в величине мозолистого тела. Истолкование этого различия таково, что меньшие размеры передних долей и мозолистого тела указывают на низшее умственное развитие. Этот вывод был опровергнут Франклином П. Моллем²⁷. Здесь, где нас главным образом интересует логическая ошибочность таких выводов, достаточно обратить внимание на тот факт, что в результате сравнения длинноголовых и короткоголовых индивидуумов одной и той же расы, например длинноголовых французов Северной Франции и короткоголовых французов Центральной Франции, получились бы подобного же рода различия, но что в таком случае не обнаружилось бы такой готовности вывести отсюда заключение относительно больших или меньших способностей.

Конечно, не подлежит сомнению, что в характерных физических чертах человеческих рас обнаруживаются значительные различия. Цвет кожи, волосы и очертания губ и носа явственно отличают африканца от европейца. Следует разрешить вопрос: в каких отношениях находятся эти черты к умственным способностям расы? Этот вопрос можно рассматривать с двух точек зрения. Во-первых, можно утверждать, что раса, у которой оказываются особенности, характерные для низших стадий в животном ряду, представляет во всех отношениях низший тип. Во-вторых, мы можем обратить внимание главным образом на центральную нервную систему и исследовать, выше ли ее анатомическое строение у одной расы, чем у другой.

Для выяснения первой точки зрения я упомяну о некоторых из образований в человеческом теле, признаваемых характерными для низших рас, так как они встречаются в качестве типичных черт развития у животных. Сюда относится изменение в форме височной кости, которая у человека обыкновенно отделена от лобной кости клиновидной и теменной костями. Оказывается, что у некоторых лиц височная кость занимает по отношению к клиновидной и к теменным костям больше места, чем обыкновенно, и соприкасается с лобной костью. Это преобладает у обезьян. Доказано, что это изменение встречается у всех рас, но не одинаково часто.

Особая форма большеберцовой кости, известная под именем платикнемия (поперечное сплющение), наблюдалась на скелетах древнейших останков человека в Европе и также на скелетах различных рас. Другими характерными чертами, напоминающими низшие формы, являются особенности в образовании суставных поверхностей большеберцовой кости и бедра, найденные у некоторых человеческих типов: кость инков, или кость, находящаяся между теменными костями и затылочной костью, встречающаяся у всех рас, но особенно часто у перуанцев и у обитателей древних пуэблосов; мелкие носовые кости и их срастание с верхней челюстью, так называемые fossae praenasales, и некоторые вариации в расположении артерий и мышц. Все эти изменчивые черты встречаются у всех рас, но степень изменчивости не везде одинакова. Вероятно, такие вариации могут быть рассматриваемы как характерные черты человека, еще не успевшие стать устойчивыми, так что в этом смысле их можно признать все еще подверженными процессу эволюции. Если это истолкование правильно, то, по-видимому, мы можем признать те расы, у которых характерные черты человека устойчивее, обладающими более высокой организацией.

Можно также классифицировать расы соответственно разным типичным чертам таким образом, что одна из них представляется наиболее удаленной от типов высших животных, а другие – менее. Во всех этих классификациях между человеком и животным оказывается значительный пробел, вариации же, наблюдаемые при переходе от одной расы к другой, незначительны по сравнению с этим пробелом. Так, мы находим, что по сравнению с черепом размеры лица негров больше, чем размеры лица американца, размеры лица которого, в свою очередь, больше, чем размеры лица белого. Нижняя часть его лица имеет большие размеры. Альвеолярная дуга выдвинута вперед, получая таким образом вид, напоминающий высших обезьян. Нельзя отрицать, что эта черта составляет в высшей степени постоянный характерный признак черных рас и что она представляет тип, несколько более приближающийся к животному, чем европейский тип. То же самое можно сказать и о широких и приплюснутых носах негров и монголов.

Если мы примем общие теории Клаача²⁸, Штраца²⁹ и Шетенсака³⁰, признающих австралийца древнейшим и наиболее обобщенным типом человека, то мы можем также обратить внимание на тонкие позвонки, на неразвитость кривизны позвоночного столба, на которые впервые обратил внимание Кешингэм³¹, и на особенности ноги, напоминающие о животных, живущих на деревьях, ноги которых должны были служить для лазания с ветки на ветку.

Относительно истолкования всех этих наблюдений, необходимо обратить особое внимание на то, что те расы, которые мы привыкли называть «высшими», никоим образом не стоят во всех отношениях в конце ряда и не оказываются наиболее далекими от животных. У европейцев и у монголов самый большой мозг, у европейцев – небольшое лицо и выдающийся нос; все это черты, более удаленные от вероятного животного – предка человека, чем соответствующие черты других рас. С другой стороны, у европейцев имеются и низшие отличительные черты, свойственные австралийцам: и те и другие в сильнейшей степени сохраняют волосатость животного предка, тогда как специфически свойственное человеку развитие красных губ наиболее резко выражено у негров. Соотношения между частями тела у негров также более резко отличаются от соответствующих соотношений у высших обезьян, чем у европейцев.

Истолковывая эти данные с точки зрения современной биологии, мы можем сказать, что черты, специфически свойственные человеку, появляются у различных рас с переменной интенсивностью и что отклонение от животного-предка развилось в различных направлениях.

Раз даны все эти различия между расами, возникает вопрос: имеют ли они какое-либо значение по отношению к умственным способностям? В данный момент я могу позволить себе не касаться различий в величине и в структурном развитии нервной системы и ограничиться значением других черт для умственных способностей. Общая аналогия умственного развития животных и человека побуждает нас приводить низшие умственные черты в связь с зверообразными чертами. Мы должны, однако, различать здесь между теми характерными анатомическими признаками, о которых мы говорили, и развитием мускулов лица, туловища и членов, вызванным привычной деятельностью. В руке, никогда не употребляемой для родов деятельности, требующих такого утонченного приспособления, которое характерно для психологически сложных действий, не окажется формирования, вызываемого развитием каждого мускула. В лице, мускулы которого не отзывались на нервные возбуждения, сопровождающие глубокие мысли и утонченные чувства, окажется недостаток индивидуальности и утонченности. Шея, выдерживавшая тяжелые грузы и не выполнявшая разнообразных требований деликатных изменений положения головы и тела, покажется массивной и неуклюжей. Эти различия, относящиеся к физиономии, не должны сбивать нас при наших истолкованиях. Но даже и без них мы склонны делать выводы относительно умственной жизни на основании отступающего назад лба, грузной челюсти, больших и тяжеловесных зубов, а пожалуй, даже и на основании чрезмерной длины рук или необычного развития волосатости.

Со строго научной точки зрения эти выводы, по-видимому, вызывают в высшей степени серьезные сомнения. Относительно этих проблем были произведены лишь немногие исследования, но их результаты оказались вполне отрицательными. Важнейшее из этих исследований – сделанная Карлом Пирсоном³² тщательная попытка исследовать отношение ума к величине и форме головы. Его выводы столь важны, что я повторю их здесь: «По моему мнению, те, которые a priori считают вероятной такую связь, должны были бы доказать, что иные измерения и более тонкие психологические наблюдения привели бы к более определенным результатам. Меня лично результат настоящего исследования убедил в том, что у человека мало связи между внешними физическими и психическими характерными чертами. По моему мнению, все произведенные до сих пор исследования заставляют предполагать, что на самом деле не оказывается никакой прямой связи между характерными признаками: систем костной, мускульной, внутренностей и органов кровообращения и умственными способностями людей» (Мануврие)³³.

Переходим к важному вопросу о величине мозга, которая, по-видимому, оказывается единственной анатомической чертой, имеющей прямое отношение к занимающему нас в данное время вопросу. Кажется правдоподобным, что чем больше размеры центральной нервной системы – тем даровитее раса, тем больше ее умственные способности. Дадим обзор известных фактов. Для установления величины центральной нервной системы применяются два метода: определение веса мозга и определение емкости черепной полости. Из этих методов первый обещает наиболее точные результаты. Конечно, число европейцев, вес мозга которых был определен, значительно превышает число индивидуумов других рас. Однако имеется достаточно данных для того, чтобы установить как несомненный факт, что вес мозга у белых больше, чем вес мозга у большей части других рас, в особенности у негров. Вес мозга белого мужчины равняется приблизительно 1360 г. Исследования емкости черепов вполне согласуются с этими результатами. По Топинару³⁴, емкость черепа мужчин неолитического периода в Европе равняется приблизительно 1560 см³ (в 44 случаях); емкость черепа нынешних европейцев – такова же (в 347 случаях); монголоидной расы – 1510 см³ (в 68 случаях); африканских негров – 1405 см³ (в 83 случаях); негров Тихого океана – 1460 см³ (в 46 случаях). Следовательно, здесь мы имеем ясно выраженное отличие в пользу белой расы.

Истолковывая эти факты, мы должны поставить вопрос: доказывает ли возрастание величины мозга возрастание способностей? Это представлялось бы весьма вероятным, и можно было бы привести факты, свидетельствующие в пользу этого предположения. Первым из этих фактов является относительно большая величина мозга у высших животных и еще большая его величина у человека. Далее, Мануврие³⁵ измерил емкость черепов 35 выдающихся людей. Он нашел, что она в среднем равнялась 1665 см³ по сравнению с 1560 см³, т. е. с общим средним, полученным на основании измерений емкости черепов 110 индивидуумов. С другой стороны, он нашел, что емкость черепов 45‑ти убийц равнялась 1580 см³, т. е. так же превышала общее среднее. Такой же результат получился и путем взвешивания мозга выдающихся людей. Мозг 34‑х из них обнаруживал среднее увеличение в 93 г по сравнению с средним весом мозга, равняющимся 1357 г. Другой факт, который можно привести в пользу теории, гласящей, что больший мозг сопровождается большими способностями, заключается в том, что головы лучших английских студентов больше голов заурядных студентов (Гальтон)³⁶. Но не следует преувеличивать значения аргументов, вытекающих из этих наблюдений.

Во-первых, не у всех выдающихся людей мозг необычайно велик. Наоборот, в ряду их было найдено небольшое количество необычайно малых мозгов. Далее, большая часть величин веса мозга, составляющих общий ряд, определяется в анатомических институтах; индивидуумы, туда попадающие, слаборазвиты вследствие плохого питания и жизни при неблагоприятных обстоятельствах, тогда как выдающиеся люди являются представителями гораздо лучше питающегося класса. Так как плохое питание уменьшает вес и размеры всего тела, то оно вызывает и уменьшение размеров и веса мозга. Следовательно, не установлено достоверно, что наблюдаемая разница всецело обусловлена большими способностями выдающихся людей. Это может также объяснить большие размеры мозга специалистов по сравнению с необученными рабочими (Феррайра)³⁷. Следует перечислить дальнейшие факты, ограничивающие значение вышеприведенного вывода. Важнейшим из них является различие в весе мозга между мужчинами и женщинами. Когда сравниваются мужчины и женщины одинакового роста, оказывается, что мозг женщины гораздо легче мозга мужчины. Тем не менее способности женщины, качественно, может быть, отличающиеся от способностей мужчины, не могут быть признаны стоящими ниже последних. Следовательно, в данном случае меньший вес мозга повсюду сопровождается одинаковыми способностями. Из этого факта мы делаем тот вывод, что возможно, что меньший мозг мужчин других рас выполняет ту же самую работу, которая производится большим мозгом людей белой расы. Но это сравнение производится не при полном равенстве условий, так как мы можем предположить, что между мужчиной и женщиной существует известное структурное различие, обусловливающее разницу в размерах между полами, так что сравнение между мужчиной и женщиной не тождественно со сравнением между различными мужчинами.

Несмотря на эти ограничения, увеличение размеров мозга у высших животных и недостаточное развитие у индивидуумов микроцефалов являются основными фактами, делающими более чем вероятным, что возрастание размеров мозга обусловливает возрастание способностей, хотя это соотношение и не оказывается столь непосредственным, как часто предполагают.

Нетрудно найти объяснение того, что между весом мозга и умственными способностями не оказывается точного соответствия. Функционирование мозга зависит от нервных клеток и волокон, отнюдь не составляющих всей массы мозга. Мозг со многими клетками и сложными связями между клетками может содержать в себе меньше соединительной ткани, чем другой мозг, нервная структура которого проще. Другими словами, если существует тесная связь между формой и способностями, ее следует искать скорее в морфологических чертах мозга, чем в его размерах. Связь между величиной мозга и количеством клеток и волокон существует, но эта связь слаба (Дональдсон)³⁸.

Несмотря на многочисленные попытки найти такие структурные различия между мозгами у различных человеческих рас, которые могли бы быть непосредственно выражены в психологических терминах, не было получено никаких достоверных результатов. Состояние наших нынешних знаний было хорошо резюмировано Франклином П. Моллем³⁹, на исследование которого я уже ссылался. Он полагает, что вследствие значительной изменчивости индивидуумов, составляющих каждую расу, чрезвычайно трудно определять расовые различия и что пока не найдено расовых различий, выдерживающих серьезную критику.

Теперь мы можем резюмировать результаты нашего предварительного исследования. Мы нашли, что недоказанное предположение тождественности культурных успехов и умственных способностей основано на ошибке суждения, что вариации в культурном развитии можно объяснить и общим ходом исторических событий, не прибегая к теории материальных различий между умственными способностями у различных рас. Мы нашли также, что подобная же ошибка лежит и в основе обычного предположения, согласно которому белая раса представляет физически высший тип человека, и что анатомические и физиологические соображения не подтверждают этих взглядов.

Глава 2
Влияние окружающей среды на человеческие типы

Убедившись в том, что высокая степень нашей цивилизации не обусловливается непременно превосходством анатомической организации носителей этой цивилизации сравнительно с другими расами, мы можем заняться более подробным исследованием характерных признаков различных подразделений человеческого рода. Ясно, что наши исследования могут основываться не на неопределенных описаниях путешественников, делающих замечания о громадных пищеварительных органах первобытных людей, об их небольшом росте, недостаточном развитии их членов или даже об их сходстве с обезьянами, а на серьезном изучении характерных анатомических признаков.

Здесь можно различить две проблемы, которые слишком часто смешивались при рассмотрении характерных умственных признаков цивилизованных и первобытных людей. Первая из этих проблем относится к различиям между расами, а вторая – к различию между социальными слоями одной и той же расы. Соответственно смыслу терминов «цивилизованный» и «первобытный», вполне понятно, что могут существовать как цивилизованные группы, принадлежащие к различным расам (например, к китайцам и европейцам), и как цивилизованные, так и первобытные группы, принадлежащие к одной и той же расе (например, к сибирским юкагирам и к китайцам, или к группе образованных негров в Соединенных Штатах и к первобытным негритянским племенам на африканском прибрежье). Проблемы, представляемые различиями между разными человеческими расами и различиями между социальными группами в пределах одних и тех же рас, конечно, вполне различны, и каждая из них должна быть рассматриваема отдельно.

У обеих проблем есть одна общая особенность, которую следует отметить, прежде чем надлежащим образом приступить к их рассмотрению. Сравнивая индивидуумов, принадлежащих к какому-либо расовому или социальному типу, мы находим, что они вовсе не однообразны, но обнаруживают значительные различия. Когда мы стараемся думать о норвежце и о негре, нашему уму представляются два совершенно различных типа: норвежец – высокого роста, с белокурыми, несколько волнистыми волосами, голубыми глазами, светлой окраской кожи, тонкими чертами лица и тонким носом; негр – среднего роста с черными и курчавыми волосами, черными глазами, темной кожей, выдающейся челюстью и массивным приплюснутым носом. Однако эти картины представляют собой лишь отвлечения того, что, как мы думаем, мы чаще всего подмечали в каждом типе. Сравнивая между собой норвежцев или негров, мы находим, что в каждом из указанных народов у всякого индивидуума есть свои особенности, несвойственные другим. Норвежцы бывают высокого и низкого роста, волосы их светлы или темны, прямы или волнисты, цвет глаз их колеблется от коричневого до голубого, цвет кожи у них бывает светлый или смуглый, черты лица у них более или менее тонки. То же самое наблюдается и у негров. Степень черноты, характерная особенность подбородка, заключающаяся в том, что он выдается, приплюснутость носа – обнаруживают весьма значительные вариации. Наблюдения показали, что во всех случаях этого рода преобладает один определенный тип, одна известная комбинация черт; отклонения же от этого типа в том или ином направлении становятся тем реже, чем они значительнее. Так, у норвежцев обнаруживается преобладание известной степени светлой окраски. Индивидуумы, у которых цвет волос гораздо светлее, чем обыкновенно, тем реже встречаются, чем значительнее различие между цветом их волос и встречающимся обычно; точно так же и лица, у которых цвет волос гораздо темнее, чем обыкновенный, встречаются тем реже, чем больше отклонение цвета и волос от обыкновенного. Степень распространенности подобных вариаций не всегда одинакова. В некоторых случаях индивидуумы, составляющие группу, обнаруживают замечательное сходство или однообразие типа; в других случаях весьма замечательно разнообразие типов, встречающихся в одном и том же обществе. Мы называем ряд тем более изменчивым, чем чаще в нем встречаются отклоняющиеся от нормы типы. Итак, средняя величина различий между индивидуумами, составляющими ряд, и обыкновенным типом может служить мерилом изменчивости ряда.

Эти соображения имеют первостепенное значение при всех попытках сравнивать различные расы. В некоторых случаях встречаются различия, оказывающиеся достаточно глубокими для того, чтобы легко и определенно отличить одну расу от другой. Так, цвет кожи, цвет и форма волос и очертания губ и носа определенно отличают африканского негра от северного европейца. Однако, сравнивая все человеческие расы и типы, мы находим, что существуют бесчисленные переходы, затрудняющие констатирование того, что какая-нибудь определенная черта является специфической особенностью одного типа. Так, например, нетрудно было бы найти у членов американской расы губы и носы, приближающиеся по форме к губам и носам негров. То же самое можно сказать и о цвете волос и кожи. Эта неопределенность различий между разными типами вызвана вышеуказанной изменчивостью типов.

Например, у негров – толстые губы, однако их толщина не одинакова у всех их. В некоторых случаях она весьма мала, в других – очень велика. У европейцев – тонкие губы, но мы можем встретить индивидуумов, у которых губы очень толсты. Таким образом, оказывается, что встречаются негры, губы которых отклоняются от нормального типа, будучи необыкновенно тонкими, вследствие чего они оказываются сходными с губами тех европейцев, у которых они необыкновенно толсты. Чем менее отличаются друг от друга два типа, тем больше окажется в обеих группах сходных друг с другом индивидуумов. Из сказанного вытекает также, что чем значительнее изменчивость каждого типа, тем вероятнее, что некоторые индивидуумы обоих типов окажутся сходными между собой при сравнении их друг с другом. Пожалуй, мы можем всего лучше выразить это, сказав, что разновидности, составляющие каждый тип, перекрывают друг друга. Во многих случаях, и притом в некоторых из наиболее важных для нашего исследования, это перекрывание значительно. Так, я отметил различие в среднем весе мозга между разными расами. Однако вес мозга настолько изменчив, что встречается значительное перекрывание, и даже средняя величина мозга белой расы встречается во многих случаях у других рас. Представительницей мозга средней величины у белых сможет служить группа лиц, емкость черепа которых равняется 1450–1650 см³. Эта группа обнимает собой 55 % африканских негров и 58 % меланезийцев. Такой же результат получается при сравнении числа лиц, обладающих большой емкостью черепа. Мы находим, что у 50 % всех белых емкость черепа превышает 1550 см³, а, с другой стороны, емкость черепа превышает эту величину у 27 % негров и у 32 % меланезийцев. Если бы мы могли предположить прямое соответствие между размерами мозга и способностями, что, как мы уже видели, недопустимо, то мы могли бы, самое большее, предвидеть у негров недостаток людей высоко гениальных, но мы не должны были бы ожидать, что у огромной массы негров, живущих среди белых и находящихся под благотворным влиянием лучших людей этой расы, обнаружится сколько-нибудь значительный недостаток способностей.

С другой стороны, мы находим у различных рас столь обособленные и столь малоизменчивые характерные признаки, что перекрывание вполне или практически исключено. Примерами таких признаков могут служить курчавые волосы негров по сравнению с прямыми волосами монголов; высокие и узкие носы армян и плоские носы негров; различия в пигментации северных европейцев и туземцев Центральной Африки.

В результате исследований о характере изменчивости, основанных на измерениях тела, на изучении социальных и экономических явлений, а также изменчивых физических явлений, как, например, метеорологических данных, было установлено, что почти всегда распределение численных величин наблюдений приблизительно подчиняется одному и тому же закону (Локк, Баулей)⁴⁰.

Было выяснено, что представляющие явление величины распределены таким образом, что известные численные величины встречаются очень часто и что чем больше разница между наблюдением и величиной, встречающейся в наибольшем числе случаев, тем меньше число таких наблюдений. Характер этого распределения показан на рис. 1, где горизонтальная линия представляет численные величины, полученные при наблюдениях, а вертикальные расстояния представляют многократность того наблюдения, которому соответствует вертикальное расстояние. При теоретическом распределении, представленном на рис. 1, найдены следующие величины роста некоторого количества людей:

Рис. 1

Когда мы сравниваем два ряда этого класса, сгруппированные вокруг различных величин, они могут перекрывать друг друга. Например, у людей высокого роста и у людей низкого роста, возможно, было бы следующее теоретическое распределение численных величин роста:

В этих двух рядах в группе величин роста от 1575 мм до 1695 мм оказывается 1814 случаев в первом ряду, 3371 случай во втором ряду, т. е. в обоих классах оказывается 1814 индивидуумов, и 1557 (т. е. 3371–1814) – оказывается в классе людей высокого роста, отдельно взятом.

Рис. 2

На рис. 2 я представил эти два ряда, пользуясь одной системой координат. Очевидно, все индивидуумы, принадлежащие к обоим рядам и представленные на площади, заключенной между двумя кривыми, находятся в обоих рядах; лишь остальные, оказывающиеся вне этой площади и принадлежащие к одной из групп, не находятся в другой.

Принимая во внимание эти факты, относящиеся к типам и к вариациям, мы можем перейти к рассмотрению характерных особенностей первобытных и цивилизованных людей и членов различных рас.

Сначала мы обратим внимание на различие между цивилизованными и первобытными людьми, оказывающимися членами одной и той же расы. Для белой расы это различие уже не может быть наблюдаемо, так как не существует первобытных белых в точном смысле этого слова. Тем не менее мы можем находить известные аналогичные случаи. Некоторые из крестьян в далеких горных местностях Юго-Восточной Европы ведут образ жизни, не особенно отличающийся от образа жизни тех, кого мы обыкновенно называем первобытными людьми, ибо, поскольку дело идет о питании и о занятиях, образ жизни занимавшихся земледелием индейцев Северной Америки в эпоху Колумба или некоторых занимающихся земледелием негритянских племен совершенно сходен с их образом жизни. Образ жизни некоторых рыболовов, живущих на европейском побережье, также может быть уподоблен образу жизни американских или азиатских рыболовов. Более непосредственные сравнения могут быть сделаны по отношению к населению Восточной Азии, где мы можем сопоставить культурных китайцев и первобытные племена, живущие на берегах Амура, северных японцев и айнов, цивилизованных малайцев и горные племена Суматры и Филиппинских островов. Подобные же сравнения оказываются возможными для негритянской расы, если мы сопоставим немногочисленный образованный класс негров в Америке и африканские племена, и для американской расы, если мы сопоставим образованных индейцев, в особенности тех, которые живут в Южной Америке, и племена, обитающие в прериях и в девственных лесах.

Очевидно, что во всех этих случаях мы сравниваем группы одного и того же происхождения, но живущие в различных экономических, социальных и иных условиях, зависящих от окружающей среды. Если мы находим между ними различия, то эти различия могут обусловливаться, прямо или косвенно, лишь окружающей средой. Таким образом, нам приходится заняться основной проблемой: насколько человеческие типы устойчивы и насколько они изменчивы под влиянием окружающей среды.

Трудно приступить к этому исследованию путем прямого сравнения между типами первобытных и цивилизованных людей, принадлежащих к одним и тем же расам, отчасти вследствие того, что нелегко найти материал, отчасти вследствие того, что часто однородность расы представляется сомнительной. Но непосредственно очевидно, что всякое исследование изменчивости типов людей, живущих под влиянием различных типов окружающей среды, поможет нам выяснить занимающий нас вопрос, так что мы должны перейти к более общему рассмотрению проблемы устойчивости или изменчивости формы человеческого тела.

Принципы биологической науки не позволяют нам предполагать постоянную устойчивость телесной формы. Все наше современное понятие развития разновидностей и видов основано на допущении вариации, совершающейся или путем накопления изменений или сразу. Вариации, открытые в человеческом теле, вполне согласуются с этой точкой зрения, и я могу принести здесь несколько слов из замечательного трактата Видерсгейма⁴¹ о тех указаниях на историю человека, которые дает его строение: «В течение филогенетического процесса тело человека подвергалось ряду изменений, отчасти все еще находящих выражение в его онтогении. Имеются указания на то, что изменения в его организации все еще продолжают совершаться и что человек будущего будет отличаться от нынешнего человека». Лучшей иллюстрацией этих изменений служат формы органов, подвергающихся редукции. Так, мы можем наблюдать, что у современного человека малый палец на ноге часто содержит две фаланги. Это явление, вероятно, вызвано недостатком функционального употребления, и оно наблюдалось как у рас, ходящих босиком, так и у рас, носящих обувь, так что его нельзя приписать искусственным причинам. В зубах также проявляется тенденция к постепенной редукции, в особенности сказывающаяся в изменчивых размерах коренных зубов и верхних боковых резцов. Третий коренной зуб, или зуб мудрости, часто сохраняется, и у большинства рас величина его значительно уменьшается. Сохранение или слабое развитие верхнего бокового резца также часто встречается. Подобную же редукцию можно наблюдать на нижнем конце грудной полости, где обнаруживаются значительные вариации в развитии ребер и грудной кости.

Значение этих явлений заключается в том факте, что в эволюционном ряду ненормальные случаи, встречающиеся у разных рас неодинаково часто, являются новыми чертами развития, которые увеличили бы дифференциацию между человеком и низшими формами, если бы они стали нормальными. В действительности не доказано, что эти черты встречаются чаще и обращаются в постоянные характерные признаки; но это представляется более чем вероятным.

Сильным аргументом в пользу этого вывода является существование рудиментарных, не функционирующих органов и временное появление низших черт в течение онтогенетического развития.

Было выяснено, что некоторые из этих редукций – например, сохранение боковых резцов – наследственны и таким образом могут стать постоянными. Этим до некоторой степени объясняется то, что, как наблюдалось, известные вариации встречаются чаще у первобытных племен, чем у цивилизованных людей. Первобытные племена большей частью очень малочисленны, или в течение долгих периодов, когда они численно возрастали, их сношения с иноземцами были редки. Если в такой группе в каком-либо из первоначальных семейств обнаруживалась известная особенность, последняя должна и теперь встречаться чаще у этого племени, чем у других племен. Этого рода случаями являются лишние позвонки, часто встречающиеся у индейцев на острове Ванкувере, а вероятно, и torus palatinus, часто встречающийся у лапландцев. Вопрос о том, можно ли объяснить таким же образом часто встречающуюся у индейцев, обитателей пуэблосов, и у перуанцев «кость инков», остается нерешенным. Поэтому возможно, что большая изменчивость известных рас по отношению к этим явлениям не есть выражение низшей или высшей – смотря по обстоятельствам – степени развития всей группы, но доказывает существование большого числа членов семейств, обладавшего этой особой характерной чертой. В этих случаях мы имеем дело не с самопроизвольными вариациями, но с их наследственным воспроизведением. Иными словами, если бы нам пришлось принять тот вывод, что большая изменчивость означает низшую или высшую стадию развития, то необходимо было бы предварительно доказать, что эти вариации появляются самопроизвольно у любого члена группы, а не принадлежат известным семействам, в которых данная черта наследственна. Иначе необходимо будет доказать, что в обширных группах рода человеческого тем семействам, в которых обнаруживается особая аномалия, была свойственна большая вероятность переживать других, чем остальным.

Как бы там ни было, то обстоятельство, что такие вариации встречаются, доказывает, что нельзя предполагать, что человеку свойственна устойчивая форма. Само собой разумеется, вопрос о том, какова продолжительность времени, нужного для того, чтобы какая-либо из рассматриваемых нами вариаций стала постоянным признаком, вовсе не разрешен.

Общая тенденция антропологического исследования заключалась в том, чтобы предполагать постоянство характерных анатомических черт нынешних рас, начиная с европейских рас ранней неолитической эпохи. Наиболее решительный из сторонников этой теории, Колльман⁴², утверждает, что древнейшие человеческие останки, найденные в неолитических отложениях Европы, представляют типы, все еще встречающиеся в неизменном виде среди нынешнего цивилизованного населения этого континента. Он пытался отождествить все разновидности, найденные среди доисторического населения неолитического периода, с разновидностями, живущими в настоящее время.

Все исследования, производившиеся для выяснения распределения форм головы и других антропометрических черт, обнаружили их однообразие на протяжении обширных сплошных пространств и в течение продолжительных периодов. Естественным выводом отсюда было то, что антропометрические формы сохраняются благодаря наследственности, а потому эти формы оказываются устойчивыми (Деникер)⁴³.

Существует лишь одно исключение из этого правила. Во всех тех случаях, когда антропометрические черты подвергаются весьма значительным изменениям в течение периода роста, сказывается влияние благоприятных или неблагоприятных причин. Исследования, произведенные Гудом и Бекстером⁴⁴ во время междоусобной войны, показали, что представители европейских наций, родившиеся в Америке, выше ростом, чем представители тех же наций, родившиеся в Европе. Было высказано предположение, что лучшее питание или, быть может, вообще лучшие гигиенические и экономические условия могут вызвать повышение роста людей. Эти выводы были подтверждены измерениями детей, обучающихся в школах в Бостоне, произведенными Баудичем⁴⁵, и антропометрическими исследованиями Пеккэма⁴⁶ в Мильвоки. Эти изменения в росте, вызванные изменившимися условиями, были недавно доказаны и в Европе, где Амман⁴⁷ показал, что рост населения Бадена существенно повысился в течение последних тридцати лет. Другие данные, подтверждающие этот вывод, были добыты путем изучения различных социальных классов, причем Баудич нашел повышение роста, начинающееся с детей необученных рабочих и возрастающее у детей обученных рабочих, членов торгового класса и лиц, занимающихся свободными профессиями, и путем наблюдений, обнаруживающих соответствие между характером улиц, населенных состоятельными людьми и бедняками, и ростом их обитателей (Рипли)⁴⁸. Тем не менее эти изменения в росте не были истолкованы как изменения в типе, так как их, конечно, можно объяснить устранением задерживающих влияний, препятствующих многим индивидуумам достигнуть нормального роста.

Результаты наблюдений над ростом подтверждаются другими антропометрическими исследованиями, относящимися к различным профессиям. Наиболее достоверен факт различия между типами моряков и солдат, измеренных в течение междоусобной американской войны, основанный на наибольшем количестве наблюдений. Было установлено, что у моряков ноги столь же длинны, как у негров, и что у них соответственно короче туловище, между тем как их руки столь же длинны, как у армейских солдат. Мы можем также обратить внимание на исследования, производившиеся в наших колледжах и доказывающие, что многие измерения, в значительной степени зависящие от функций групп мускулов, изменяются очень быстро под влиянием упражнения. Само собой разумеется, следует признать, что различия в функционировании мускулов в детском возрасте, которое продолжается и в дальнейшей жизни, должны вызывать постоянные или, по крайней мере, временные различия в строении.

Исследование условий роста показывает, как должны развиваться такие изменения в форме тела. Оставляя в стороне развитие организма до рождения, мы находим, что ко времени рождения некоторые части тела до такой степени развиты, что они не очень далеки от свойственных им окончательных размеров, тогда как другие совершенно неразвиты. Так, череп сравнительно велик ко времени рождения, он быстро растет в течение краткого времени, но очень скоро достигает размеров, приближающихся к его окончательной величине, и затем продолжает расти очень медленно. С другой стороны, конечности растут быстро в течение многих лет. Другие органы начинают быстро развиваться лишь в гораздо более поздний период жизни. Таким образом, оказывается, что действующие на тело в разные периоды роста замедляющие или ускоряющие влияния могут вызывать совершенно различные результаты. После того как рост головы почти закончился, замедляющие условия могут все еще влиять на длину конечностей. Лицо, быстро растущее в течение более продолжительного периода, чем череп, может подвергаться различным влияниям позднее, чем последний. Одним словом, влияние окружающей среды может быть тем более выражено, чем менее развит подвергающийся ему орган. Данные относительно неравномерной скорости роста различных частей тела приведены у Вейссенбергa⁴⁹.

Поскольку было изучаемо влияние замедления, оно, по-видимому, оказывается прочным. Иными словами, ущерб, вызванный замедлением в развитии, никогда не возмещается продолжительным развитием. Если вследствие неблагоприятных влияний дитя росло медленно в течение нескольких лет, то оно, вероятно, будет продолжать расти дольше, чем другие, нормальные дети, но в общем итоге его рост навсегда останется слишком малым (Боас и Висслер)⁵⁰. С другой стороны, дети, развитие которых ускорялось, рано достигнут зрелости, но тем не менее в общем итоге их рост окажется относительно большим. Из этого рассмотрения действия, оказываемого замедлением и различием в периоде роста, вытекает, что не только абсолютная величина тела, но и соотношения в нем должны подвергаться влиянию периодов замедления или ускорения.

Таким образом, общая тенденция исследований роста подчеркивает важность действия быстроты развития на окончательную форму тела. Болезнь в раннем детстве, плохое питание, недостаток чистого воздуха и физических упражнений оказываются замедляющими причинами, обусловливающими то, что растущий индивидуум известного возраста является по своему физиологическому развитию моложе, чем здоровый, хорошо питающийся индивидуум, пользующийся обилием свежего воздуха и хорошо упражняющий свою мускульную систему. Однако вследствие замедления или ускорения изменяется дальнейший ход развития, так что конечная стадия окажется тем более удовлетворительной, чем меньше было замедляющих причин.

Судя по ходу развития тех немногих простых родов умственной деятельности, которые были изучены, представляется более чем вероятным, что умственное развитие подчинено законам, представляющим полную аналогию с законами физического развития (Мейман⁵¹).

Эти факты, относящиеся к росту, имеют фундаментальное значение для правильного толкования часто обсуждавшихся явлений ранней остановки роста. Мы видели, что у членов одной и той же расы продление периода роста идет рука об руку с неблагоприятным развитием, между тем как благодаря сокращению периода роста при всех физических измерениях получаются большие величины и достигается превосходство умственной деятельности. Само собой разумеется, что сюда не относятся патологические случаи полной преждевременной остановки развития или чрезмерного развития – случаи карликового роста или микроцефалии, равно как и случаи гипертрофического роста органов. Отсюда вытекает, что при суждении о физиологическом значении остановки роста нельзя придавать самостоятельного значения тому простому факту, что рост прекращается у одной расы раньше, чем у другой, без наблюдений относительно быстроты роста.

Все еще остается неразрешенным вопрос, насколько возможны такие изменения в человеческих типах, которые нельзя объяснить ускорением или замедлением роста.

Ригер⁵² сделал попытку объяснить различия в форме головы действием физиологических и механических условий, и Энгель⁵³ подчеркивает действие давления мускулов на форму головы. Вальхер⁵⁴ пытается объяснить разные формы головы рассмотрением положения головы младенца в колыбели. Он думает, что, если ребенок лежит на спине, получаются круглые головы, а если он лежит на боку – длинные головы. Однако различия в форме головы на протяжении обширных пространств в Европе, где обращение с младенцами одинаково, по-видимому, слишком велики, чтобы это объяснение могло быть принято.

Было произведено некоторое число наблюдений, убедительно доказывающих различие между городским и деревенским типами. Эти наблюдения были впервые произведены Амманом⁵⁵, который установил, что в Бадене городское население отличается от деревенского формой головы, ростом и пигментацией. Он допускает вывод, что мы имеем в данном случае действительное изменение в типе, вызванное, однако, не прямым действием окружающей среды, а скорее устранением в городской жизни известных типов; иными словами, действие естественного отбора.

Это наблюдение согласуется с наблюдениями, произведенными Ливи⁵⁶ в итальянских городах, где также обнаруживается различие по сравнению с окружающими местностями. Сравнения нормального лондонского населения с лицами, содержимыми в госпиталях, произведенные Шребзаллем⁵⁷, не противоречат допущению известной степени соответствия между болезненностью и физическим типом, хотя однородность материала, относящегося к такой столице, как Лондон, и взятого из различных социальных слоев большого города, всегда остается сомнительной.

Другое объяснение, даваемое Ливи, по-видимому, удовлетворительно объясняет различие между городским и деревенским населением, не заставляя прибегать к допущению какого-либо значительного действия естественного отбора, предполагающего невероятное соответствие, с одной стороны, между смертностью и плодовитостью, а с другой – между такими чертами, как форма головы и пигментация. Поскольку наблюдалось изменение типа в городах, оно имеет такой характер, что в городе всегда обнаруживается большее сходство с средним типом всего обширного округа, в котором он расположен. Если местное деревенское население заметно короткоголово, а общий тип на протяжении того более обширного района, из которого набирается городское население, более длинноголов, то городское население окажется в большей степени длинноголовым, и наоборот. Если нельзя доказать, что в достаточном количестве определенных семейств происходит отбор, то это объяснение представляется более простым и удовлетворительным.

До последнего времени не было представлено доказательств действительных изменений типа, за исключением вышеупомянутых наблюдений, произведенных Лимоном и Ливи над характерными физическими признаками деревенского и городского населения, и некоторых других наблюдений относительно влияния высоты над уровнем моря на физическую форму. В спорах о распределении различных человеческих типов в Европе, особенности формы тела в известных местностях, – например, в горах Центральной Франции, в некоторых частях Тосканы, в провинции Зеландии в Голландии, в Юго-Западной Норвегии, – объяснились сохранением древних расовых типов, влиянием естественного отбора, или прямым влиянием окружающей среды, в зависимости от того, представлялось ли в данном случае исследователю необходимым указывать ту или иную причину или комбинацию каких-либо двух или всех причин, как подходящее объяснение трудно объяснимого явления (Рипли)⁵⁸. Само собой разумеется, что рискованное применение недоказанных, хотя и возможных теорий не может служить доказательством действия, оказываемого отбором или окружающей средой на изменение типов. Действие отбора может быть доказано лишь исследованием тех из обнимаемых типом членов, которые остаются в живых, по сравнению с членами, устраняемыми смертью, или изменчивости населения, находящейся в связи с отбором известного типа. Влияние окружающей среды требует прямого сравнения родителей, живущих в одной окружающей среде, с детьми, живущими в другой окружающей среде.

Я не могу указать ни одного случая, в котором было бы бесспорно доказано влияние отбора. Кажется вероятным, что действие этого фактора могло проявиться в колониях преступников в прежние периоды, в заселении запада Америки энергичнейшими членами нашего восточного населения и в дополнительной чистке сильных элементов в некоторых частях Новой Англии, но у нас нет фактических данных для установления связи несомненно происходившего отбора с физическими типами.

С другой стороны, мне удалось доказать существование прямого влияния окружающей среды на телесную форму человека путем сравнения иммигрантов, родившихся в Европе, и их потомков, родившихся в городе Нью-Йорке (Боас)⁵⁹. Я исследовал четыре группы населения: южных итальянцев, представляющих средиземноморский европейский тип, характеризующийся низким ростом, длинной головой, смуглостью кожи и темными волосами; центральноевропейский тип, характеризующийся средним ростом, короткой головой, светлыми волосами и светлой окраской кожи; северо-западный европейский тип, характеризующийся высоким ростом, длинной головой, светлой окраской кожи, белокурыми волосами. Далее я исследовал длинный ряд восточноевропейских евреев, сходных в некоторых отношениях с центральноевропейской группой. Для исследования я выбрал следующие черты: изменение головы, рост, вес и цвет волос. Из этих черт лишь рост и вес находятся в тесной связи с быстротой роста, между тем как измерения головы и цвет волос лишь в слабой степени подвержены этим влияниям. Различия в цвете волос и в развитии головы не принадлежат к вышеупомянутой группе, в которой определяемые измерением окончательные величины зависят от физиологических условий в течение периода роста. Судя по всему тому, что мы знаем о них, они зависят главным образом от наследственности.

В результате нашего исследования мы пришли к неожиданному выводу: родившиеся в Америке потомки представителей этих типов отличаются от своих родителей, причем эти различия развиваются в раннем детстве и сохраняются в течение всей жизни. Далее примечательно, что каждый тип изменяется на особый лад. У родившегося в Америке сицилийца голова становится круглее, чем у родившегося не в Америке. Это обусловливается уменьшением длины и увеличением ширины. Лицо становится уже, рост и вес уменьшаются. Голова родившегося в Америке центрального европейца становится менее длинной и менее широкой, причем уменьшение ширины превышает уменьшение длины, и таким образом получается удлинение головы. Ширина лица весьма значительно уменьшается; рост и вес увеличиваются. Изменения родившихся в Америке потомков шотландского типа не выражены, за исключением увеличения роста и веса. У родившегося в Америке еврея голова уже, чем у родившихся в Европе; поэтому получается значительное удлинение головы. Его лицо уже; рост и вес увеличились. Ни у одного из этих типов не было найдено выраженных различий в цвете волос между лицами, родившимися в Америке и родившимися в других странах.

Чтобы понять причины, вызывающие эти изменения типа, необходимо знать, как велика продолжительность времени, которое должно пройти от переселения родителей до тех пор, пока наступает заметное изменение типа потомства. Это исследование было произведено главным образом для головного индекса, подвергающегося в течение периода роста индивидуума лишь небольшим изменениям. Исследование евреев очень ясно показывает, что головной индекс у лиц, родившихся в других странах, практически один и тот же, причем возраст индивидуума во время переселения безразличен. Этого можно было бы ожидать в тех случаях, когда иммигранты – люди взрослые или почти достигшие зрелости; но интересно отметить, что даже у детей, приезжающих в Америку, когда им год или небольшое количество лет от роду, оказывается головной индекс, характерный для лиц, родившихся в других странах. Этот индекс равняется в среднем 83. Сравнивая величину этого индекса с величиной индекса у лиц, родившихся и Америке, соответственно времени, прошедшему с их переселения, мы находим резкое изменение. Величина головного индекса понижается до 82 для лиц, родившихся непосредственно после переселения их родителей, и падает до 79 во втором поколении, т. е. у детей, родившихся в Америке детей иммигрантов. Иными словами, действие американской окружающей среды сказывается непосредственно и медленно возрастает по мере возрастания времени, прошедшего между переселением родителей и рождением ребенка.

Условия, наблюдаемые у сицилийцев и у неаполитанцев, совершенно сходны с условиями, наблюдаемыми у евреев. Головной индекс лиц, родившихся в других странах, сплошь остается на почти одном и том же уровне. У лиц, родившихся в Америке непосредственно вслед за прибытием их родителей, обнаруживается увеличение головного индекса. В этом случае переход хотя и быстр, но не настолько резок, как у евреев, вероятно, потому, что место рождения лиц, родившихся за год до переселения или через год после него, не вполне достоверно. Эта недостоверность обусловливается привычкой итальянцев переезжать из Италии в Америку и обратно, прежде чем окончательно поселиться в Америке, и неопределенностью их ответов на вопрос о месте рождения ребенка, о котором иногда приходилось умозаключать на основании возраста ребенка и года переселения его матери. Пока существует эта недостоверность, вряд ли существующая в данных, относящихся к евреям, не представляется необходимым предполагать какую-либо иную причину для объяснения большей постепенности изменений головного индекса во время, близкое к переселению.

Переселение итальянцев относится к столь недавнему времени, что лица, родившиеся через много лет после прибытия их родителей в Америку, весьма немногочисленны, лиц же второго поколения вовсе не оказывалось. Поэтому вряд ли возможно решить, продолжает ли индекс возрастать вместе с продолжительностью времени, прошедшего между переселением родителей и рождением ребенка.

Эти замечательные явления нелегко объяснить. Каковы бы ни были их причины, изменение в форме не подлежит сомнению. Можно было бы, однако, высказать предположение, что эти изменения вызываются не глубокими физиологическими причинами, а изменением известных внешних факторов. Состав переселяющегося населения может быть таков, что лица, прибывшие в Америку в разные периоды, обладали различными характерными физическими признаками и что эти последние ныне отражаются в потомках старых поколений при сравнении их с лицами, переселившимися сравнительно недавно. Однако можно показать, что различия между евреями, иммигрировавшими в разные периоды между 1860 и 1909 годами, настолько незначительны, что ими не может быть объяснен тип потомков иммигрантов. Этот важный пункт может быть точнее выяснен путем применения иного метода. С этой целью я сравнивал головной индекс всех иммигрантов известного года с головным индексом их потомков. Из этих сравнений вытекает, что различия, обнаруживающиеся во всем ряде, существуют также между иммигрантами, прибывшими в Америку в известном году, и их потомками. Следовательно, это чисто статистическое объяснение явления может быть отвергнуто.

Более значительные трудности для исследования представляет гипотеза, согласно которой механические воздействия, которым подвергаются дети, могут иметь решающее влияние на форму головы и изменения в способах качания в колыбели и укладки в постель, производимые некоторыми иммигрантами почти непосредственно вслед за их прибытием в Америку, объясняют изменения формы головы. Если бы это было верно, то непрерывные изменения у евреев свидетельствовали бы только о том, что американский метод качания в колыбели применяется тем чаще, чем дольше данное семейство прожило в Америке. Некоторые исследователи утверждали, что положение, при котором ребенок лежит на спине, способствует возникновению короткоголовости, а положение, при котором он лежит на боку, способствует возникновению длинноголовости (Вальхер⁶⁰). Существуют веские доказательства того, что затылок сплющивается при употреблении очень жесткой подушки и в тех случаях, когда дитя постоянно лежит на спине. Так бывает, например, у многих индейских племен, и подобные результаты могли бы получаться, если бы спеленутому ребенку приходилось постоянно лежать на спине. Распространенность рахитизма в Нью-Йорке свидетельствует об искривлении, вызываемом давлением.

Не будучи в состоянии опровергнуть существование таких влияний, я полагаю, что против допущения их имеются веские соображения. Если мы предположим, что у еврейских детей, родившихся в других странах, головы менее длинны, чем у родившихся в Америке, вследствие того, что они бывают спеленуты и чаще лежат все время на спине, чем дети, родившиеся в Америке, могущие свободно передвигаться, то мы должны сделать тот вывод, что у родившихся в Америке детей происходит известное уменьшение других диаметров головы, могущее служить возмещением за это уменьшение длины. Так как это возмещение распределено по всем направлениям, то его размеры в каком-либо одном направлении окажутся весьма малыми (Боас)⁶¹.

Наблюдавшееся уменьшение ширины головы настолько значительно, что его нельзя рассматривать просто как следствие возмещения; но нам приходится допустить еще и добавочную гипотезу, согласно которой дети, родившиеся в Америке, так долго лежат на боку, что у них сужение головы производится механическим давлением. Те же самые соображения применимы и ко всем другим типам. Итак, если в одном случае более свободное положение ребенка увеличивает длину его головы, то трудно объяснить, почему у богемцев те же самые причины уменьшают оба горизонтальные диаметра головы и почему у сицилийцев длина уменьшается, а ширина увеличивается.

По моему мнению, изменение ширины лица всего яснее показывает, что вовсе не механические воздействия, которым подвергается ребенок, вызывают те изменения, о которых идет речь. Головной индекс весьма незначительно уменьшается со второго года до достижения зрелости. Итак, очевидно, что дети, приезжающие в Америку вскоре после рождения, не могут в значительной степени подвергаться влиянию американской окружающей среды по отношению к их головному индексу. С другой стороны, если мы станем рассматривать измерение, заметно возрастающее в течение периода роста, то мы можем ожидать, что у детей, родившихся в других странах, но рано привезенных в Америку, рост в целом может измениться под влиянием американской окружающей среды. Наилучший материал для этого исследования представляют богемцы, среди которых имеется сравнительно много взрослых индивидуумов, родившихся в Америке. Если расположить цифры, показывающие ширину лица у богемцев в порядке, соответствующем их возрасту во время переселения, то обнаруживается их уменьшение у тех, которые прибыли в Америку в раннем детстве, причем это уменьшение тем значительнее, чем моложе они были. Продолжая это сравнение с лицами, родившимися в Америке через год, два года или более после прибытия их матерей в Америку, можно констатировать, что ширина лица продолжает уменьшаться. Итак, обнаруживается, что американская окружающая среда обусловливает замедление возрастания ширины лица в период, когда уже невозможны механические влияния.

Я не производил аналогичного исследования роста, так как в данном случае его увеличение можно было бы приписать просто улучшению питания большинства иммигрантов из Cеверной и Центральной Европы после их переселения в Америку.

Существует другая гипотеза, с помощью которой можно было бы объяснить наблюдаемые изменения типа. Если предположить, что среди родившихся в Америке потомков иммигрантов немало таких, которые в действительности оказываются детьми американцев, а не их мнимых отцов, то происходила бы общая ассимиляция с американским типом. В социальном отношении это отнюдь не представляется правдоподобным; но ввиду важности занимающего нас явления его следует рассмотреть. Я не думаю, что какие-либо из производившихся наблюдений свидетельствуют в пользу этой теории. Изменения, встречающиеся у богемцев, приезжающих в Америку в раннем детстве, то обстоятельство, что у различных типов изменения происходят в различных направлениях, в особенности укорочение голов у богемцев и у итальянцев, – не свидетельствуют в пользу этого предположении. Далее, если бы изменения вызывались смешением рас, то между отцами и детьми, родившимися в Америке, должно было бы оказываться меньше сходства, чем между отцами и детьми, родившимися в других странах, но нет никаких указаний на то, что так бывает в самом деле.

Сравнения отцов и матерей с их детьми, родившимися в других странах, также доказывают, что эта гипотеза не выдерживает критики. Эти сравнения показывают, что различия одинаковы как у отцов и детей, так и у матерей и детей, так что, очевидно, соотношения между отцами и их детьми и между матерями и их детьми вызываются одними и теми же условиями.

Серьезные сторонники теории отбора могли бы утверждать, что все эти изменения обусловливаются результатами изменений в проценте смертности для лиц, родившихся в других странах и в Америке; что или за границей, или в Америке для лиц известных типов существует большая вероятность умереть; и что таким образом эти изменения вызываются постепенно. В общем, те, кто утверждает существование такого, по моему мнению, весьма неправдоподобного соответствия между головным индексом, шириной лица и т. д. и процентом смертности, которое может быть предполагаемо лишь для того, чтобы отстаивать теорию отбора, а не на основании каких-либо действительных фактов, должны были бы доказать свое утверждение. Я признаю желательным разрешение этого вопроса фактическими наблюдениями; но пока не будут произведены таковые, мы можем поставить на вид, что самая быстрота изменений после переселения и отсутствие изменений, которые вызывались бы отбором благодаря смертности у взрослых иноземцев, потребовали бы столь сложного сличения причины и действия для установления соответствия между смертностью и телесной формой, что теория стала бы невероятной вследствие ее сложности

Утверждать, что все различные европейские типы становятся одинаковыми в Америке без смешения, исключительно благодаря действию новой окружающей среды, значило бы идти слишком далеко. Во-первых, я исследовал лишь действия одной окружающей среды, но все заставляет полагать, что в Америке развивается несколько различных типов; но мы оставим это в стороне и разберем лишь наши нью-йоркские наблюдения. Хотя длинноголовый сицилиец становится в Нью-Йорке более круглоголовым, а круглоголовые богемец и еврей – более длинноголовыми, однако нельзя установить приближение к однообразному общему типу, ибо мы еще не знаем, как долго будут продолжаться изменения, и приведут ли все они к одинаковому результату. Признаюсь, я не считаю такого результата вероятным, ибо доказательство пластичности типов не подразумевает, что эта пластичность беспредельна. История британских типов в Америке, голландцев – в Ост-Индии, испанцев – в Южной Америке, свидетельствует в пользу предположения строго ограниченной пластичности. Конечно, наше исследование должно основываться на этом более консервативном фундаменте, пока нельзя доказать существование неожиданно многообъемлющей изменчивости типов. Одна из важнейших проблем, выдвигаемых этим исследованием, заключается в том, чтобы определить, как далеко может простираться неустойчивость или пластичность типов.

Как бы ни были значительны эти телесные изменения, если мы признаем правильность наших выводов относительно пластичности человеческих типов, это необходимо влечет за собой и признание значительной пластичности склада ума человеческих типов. Мы наблюдали, что в телесных чертах, почти получивших свой окончательный вид ко времени рождения, в новой окружающей среде обнаруживаются весьма важные видоизменения. Мы видели, что другие черты, развивающиеся в течение всего периода роста и, следовательно, подверженные непрерывному действию новой окружающей среды, видоизменяются даже у индивидуумов, прибывших в Америку в детстве. Из этих фактов мы должны заключить, что основные черты ума, которые находятся в тесной связи с физическими свойствами тела, и развитие которых продолжается в течение многих лет после прекращения физического роста, тем более подвержены далеко простирающимся изменениям. Правда, это – умозаключение по аналогии, но если нам удалось доказать изменения в форме тела, то те, которые, несмотря на эти изменения, продолжают утверждать абсолютное постоянство других форм и функций тела, обязаны доказать это.

Для правильного понимания важности изменений в форме человеческого тела желательно рассмотреть тип нынешнего человека с несколько иной точки зрения.

Прошло уже немало лет с тех пор, как Фритч⁶² указал в своих исследованиях по антропологии Южной Африки, что существует особое различие в форме тела бушменов и готтентотов по сравнению с формой тела европейцев, а именно у первых оказываются более тонкие формы костей, но кость очень плотна по своему строению; между тем как у европейцев скелет представляется более тяжелым, но более сетчатым по своему строению. Подобные же различия можно наблюдать и при сравнении между скелетами диких и прирученных животных, причем из этого наблюдения был сделан вывод, что по своему физическому телосложению бушмены до известной степени сходны с дикими животными, между тем как европейцы походят по своему строению на прирученных животных.

Эта точка зрения, с которой человеческую расу в ее цивилизованных формах следует сравнивать не с формами диких животных, а скорее с формами прирученных животных, представляется мне весьма важной. Более подробное изучение условий, в которых живут различные расы, наводит на мысль, что в настоящее время даже наиболее первобытные человеческие типы почти повсеместно подверглись изменениям, зависящим от привычки к домашней жизни.

Следует ясно различать разные типы изменений, вызываемых приручением. С одной стороны, тела приручаемых животных подвергаются значительным изменениям, обусловливаемым изменениями в питании и в телесных функциях. С другой стороны, отбор и скрещивание играли важную роль в развитии рас прирученных животных.

Некоторые изменения первого рода обусловливаются регулярным и более обильным питанием, другие изменения вызываются видоизменениями родов пищи, употребляемой домашними животными по сравнению с дикими животными того же вида; дальнейшие изменения вызываются различными способами функционирования мускульной и нервной системы. Эти изменения не вполне одинаковы у плотоядных и у травоядных животных. Например, собака и кошка в прирученном состоянии питаются довольно регулярно, но даваемая им пища имеет совершенно иной характер, чем та, которую едят дикие собака и кошка. У тех людей, пища которых состоит почти исключительно из мяса, собак обыкновенно кормят вареным мясом, или точнее вареными, сравнительно менее питательными частями животных; между тем у других племен, пользующихся в значительной степени растительной пищей, собак часто кормят маисовой кашей и другими растительными веществами. То же самое можно сказать о наших кошках, которых кормят вовсе не исключительно мясной пищей. Диким плотоядным животным приходится прилагать для добывания пищи несравненно большие усилия, чем прирученным плотоядным животным. Очевидно, что вследствие этого мускульная и нервная системы животных могут подвергаться значительным изменениям.

Мускульные усилия травоядных животных, поскольку они кормятся на пастбищах, не столь существенно изменяются. Привычки пасущегося ручного рогатого скота и овец приблизительно таковы же, как и привычки пасущихся диких животных того же класса, но быстрые движения и бдительность, нужные для предохранения стада от плотоядных животных, совершенно исчезли. Те животные, которых кормят в хлевах, живут в чрезвычайно искусственных условиях, и у них могут происходить существенные изменения.

По моему мнению, изменения, обусловливаемые этими причинами, можно наблюдать на древнейших типах прирученных животных, находимых в неолитических деревнях Европы, в которых туземные европейские виды являются в прирученном состоянии (Келлер)⁶³. Их, можно также наблюдать на разных континентах у собак, представляющих замечательные отличия от дикого вида, от которого они произошли. Даже эскимосская собака, являющаяся потомком серого волка и все еще скрещивающаяся с серым волком, отличается телесной формой от этого дикого животного (Бекман)⁶⁴. Можно наблюдать видоизменения и у недавнего прирученных животных, например у чукотского северного оленя, отличающегося по типу от дикого северного оленя, живущего в той же местности (Богораз)⁶⁵. Судя по нашим сведениям о методах приручения у таких племен, как эскимосы и чукчи, я считаю весьма неправдоподобным, чтобы отбор сколько-нибудь существенно способствовал возникновению видоизменений формы, встречающихся у этих рас первобытных прирученных животных Их однообразие все еще довольно хорошо выражено, хотя у них образовались типы, отличающиеся от дикого вида.

По-видимому, более определенно выраженной дифференциации прирученных форм не происходит, пока человек не начинает более или менее сознательно отбирать и изолировать особые породы. Для такого изолирования представлялось тем больше благоприятных случаев, чем раньше был приручен какой-либо особый вид. Поэтому мы находим, что число различных пород оказалось наибольшим у тех животных, которые всего дольше находятся в прирученном состоянии.

Количество разновидностей прирученных видов также было увеличено неумышленным или умышленным скрещиванием различных видов, от которых происходят многие породы, предков которых часто трудно выяснить.

Итак, по-видимому, существуют три различные причины, вызывающие у прирученных животных развитие разных типов: во‑первых, влияние перемены питания и образа жизни; во‑вторых, сознательный отбор; в‑третьих, скрещивание.

Первая и третья из этих причин оказывали сильнейшее влияние на развитие человеческих рас. Условия жизни человеческих племен повсюду таковы, что лишь у очень немногих из них способ питания сходен со способом питания диких животных, а рассмотрение стадий человеческой культуры показывает, что подобные условия преобладали в течение долгого периода. По моему мнению, можно с уверенностью утверждать, что во всех тех случаях, когда человек занимается земледелием, когда он является собственником стад прирученных животных, употребляемых в пищу, снабжение пищей стало регулярным, и оно достигается использованием мускульной системы в весьма специализированных направлениях. Например, у негров Центральной Африки, сады которых расположены вблизи их деревень, обработка садов составляет, главным образом, занятие женщин, между тем как мужчины занимаются разными специализированными видами промышленности. Эти племена не прибегают к таким телодвижениям, при посредстве которых дикие животные защищаются от врагов. Способы ведения войны таковы, что одна мускульная сила не имеет в военном деле решающего значения, но превосходство оружия и стратегия имеют такое же значение, как простая сила и проворство. Условия, в которых живут американские индейцы-земледельцы в долине Миссисипи и в лесах Южной Америки, имеют сходный характер с вышеупомянутыми.

В качестве образчика пастушеского народа, питание которого очень регулярно, мы можем упомянуть племена, разводящие северных оленей в Сибири или рогатый скот в Африке.

Мы знаем, конечно, что у всех этих племен наступают периоды голода, обусловливаемые неурожаем или эпидемиями, поражающими стада, но нормальное положение дел характеризуется довольно регулярным и обильным снабжением пищей.

Условия, в которых живут племена, занимающиеся рыбной ловлей, не особенно отличаются от вышеупомянутых, и мы находим, что благодаря методам, позволяющим накоплять запасы, и благодаря избытку снабжения пищей в продолжение одного сезона, при котором пищи хватает на остающуюся часть года, питание этих людей также довольно регулярно. Следовательно, и в этом случае мускульные усилия, требуемые для добывания пищи, специализированы, и они отличаются от мускульных усилий, требующихся для простого преследования дичи.

Единственными современными племенами, среди которых цивилизация оказывает незначительное действие на виды телесной деятельности, являются те, которые, как южноафриканские бушмены, австралийцы, эскимосы арктической Америки, цейлонские ведды, добывают себе средства к существованию ежедневной погоней за животными или собиранием растений или небольших беспозвоночных, рассеянных на обширном пространстве.

В связи с этими условиями находится также характерный выбор пищевых веществ разными племенами, как, например, исключительно мясная пища некоторых племен (быть может, наиболее выраженная у эскимосов) и исключительно растительная пища других племен, очень распространенная, например, в Южной Азии. По всей вероятности, как тот, так и другой род пищи оказывает значительное влияние на телесную форму этих рас.

Вторая группа причин, оказывающая сильнейшее влияние на развитие различных рас прирученных животных, а именно сознательный отбор, вероятно, никогда не играла весьма значительной роли у человеческих рас. Мы не знаем ни одного случая, подтверждающего, что браки между лицами определенных типов одинакового происхождения были воспрещены. По-видимому, тот отбор, который мог совершаться при развитии первобытного общества, скорее принадлежал к типу естественного отбора, благоприятствующего сочетанию подобных, или это был такой сложный отбор, как тот, который обусловливался социальными законами относительно браков, не допускавшими браков между лицами, находящимися в известных степенях родства друг с другом, а часто и между членами различных поколений. Так, благодаря весьма обыкновенной форме ограничения брака у известных племен дети брата и сестры вступают в брак друг с другом, между тем как ни детям братьев, ни детям сестер не дозволено вступать в брак между собой. Подобные ограничения встречаются в большом количестве, и они, может быть, произвели известное действие, свойственное отбору, хотя вряд ли можно предположить, что они вызвали очень заметные результаты в смысле изменения форм человеческого тела (Пирсон)⁶⁶.

В некоторых случаях косвенным последствием социальных законов было увековечение различий между отдельными частями населения или по крайней мере замедление их полного смешения. В этом случае законы эндогамии относятся к группам различного происхождения, и его можно наблюдать, например, у каст в Бенгалии, где низшим кастам свойственен характерный южноиндийский тип, между тем как высшие касты сохраняют тип племен Cеверо-Западной Индии (Рислей и Гет)⁶⁷. Однако существование многочисленных промежуточных каст доказывает, что даже и там, где законы относительно эндогамии столь строги, как в Индии, они не могут предотвратить смешения крови. На вопрос, повлекла ли за собой в крайних случаях эндогамия у небольших групп, как у древних египтян, развитие резко выраженных типов, нельзя дать ответа; но известно, что ни один из этих типов, когда они встречаются среди многочисленного населения, не сохранился.

Что же касается третьего элемента приручения, то он, вероятно, имел очень важное значение в развитии человеческих рас. Скрещивания между различными типами до такой степени обыкновенны в истории первобытного населения и до такой степени редки в истории диких животных, что в этом случае аналогия между прирученными животными и человеком становится весьма явственной. Случаи гибридных форм в природе почти повсюду редки; между тем как мной указано выше, прирученные животные подвергались бесчисленным скрещиваниям. Скрещивания между в высшей степени различными человеческими типами также происходят очень часто. Как пример, я могу упомянуть браки между хамитскими племенами Сахары и негритянскими племенами Судана (Нахтигаль⁶⁸); смешение между негритосами и малайцами, столь частое на малайском полуострове (Мартин⁶⁹), и, вероятно, в значительной степени обусловившее характерное распределение типов во всем Малайском архипелаге; смешение, происходившее на островах Фиджи; смешение айносов и японцев в северной части Японии; европейцев и монголов в Восточной Европе; не говоря уже о сравнительно недавних смешениях европейцев с другими расами, обыкновенно происходивших при расселении европейской расы по всему миру.

Эта точка зрения, а именно взгляд на человека как на прирученное существо (за единственным, быть может, исключением немногих охотничьих племен), имеет большое значение и для ясного понимания проявлений его умственной деятельности. Поведение первобытных прирученных животных, например эскимосской собаки или чукотского северного оленя, резко отличается от поведения диких животных. Пожалуй, можно сказать, что, в общем, умственный кругозор прирученных форм, по-видимому, шире, причем эта широта кругозора возрастает по мере того, как приручение подвигается вперед. Случаи, в которых проявления умственной деятельности прирученных животных несовершеннее, чем у диких животных, встречаются, но они не столь часты, как противоположные случаи. Примером этого рода могут служить овцы.

Таким образом, мы приходим к тому заключению, что окружающая среда оказывает важное влияние на анатомическое строение и на физиологические функции человека, и что, вследствие этого, нужно ожидать различий в типе и в действиях между первобытными и цивилизованными группами одной и той же расы. Представляется вероятным, что одну из главнейших причин этих видоизменений следует усматривать в том, что при развитии цивилизации человек все более и более привыкает к домашней жизни.