Kitabı oxu: «Русско-японская война и ее влияние на ход истории в XX веке»

Frank Jakob

The Russo-Japanese War and its Shaping of the Twentieth Century

Routledge, London / New York 2018

Перевод с английского Марии Черенцевой

© Frank Jakob, text, 2018

© Authorised translation from the English language edition published by Routledge, a member of the Taylor & Francis Group

© M. В. Черенцева, перевод с английского, 2022 © Academic Studies Press, 2022

© Оформление и макет. ООО «Библиороссика», 2022

1. Введение

Русско-японская война теперь дает всем осознание того, что даже вопросы войны и мира в Европе <…> решаются не в четырех стенах Европейского концерта, а за его пределами, в гигантском водовороте мировой и колониальной политики.

Роза Люксембург, 1 мая 1904 года¹

Русско-японская война – это поворотный момент в мировой истории, событие, в значительной степени определившее глобальные изменения в XX веке [Kowner 2007а: 4]. Она проложила путь войнам и революциям, определившим впоследствии судьбу миллиардов людей. Впрочем, у войны между Россией и Японией много названий: «военная экспансия» [Nish 20056: 12], «борьба за Восточную Азию» [Hildebrand 2005:28] и даже «нулевая мировая война»². Как выразился Джон У Стайнберг, определенно это была не «короткая империалистическая война» [Steinberg 2008:3], а военный конфликт, возникший под влиянием глобальных финансовых и политических интересов. Хотя она представляла собой, согласно Ротему Ковнеру, «давно ожидаемую вспышку враждебности между двумя растущими державами» [Kowner 2007а: I]³, война оказала влияние не только на Японию и Россию [Thorson 1944: 305]. Несмотря на то что война в Маньчжурии, где произошла большая часть сражений⁴, значительно повлияла на Японскую и Российскую империи, события 1904–1905 годов отразились также на Восточной Азии, Европе и США, хотя это не всегда было заметно сразу

В то время международная общественность интересовалась судьбой японских и российских солдат, что делало войну публичным событием, которое описывалось и обсуждалось в огромном числе газет по всему миру [Kowner 2007а: 2; Thorson 1944: 306]. То обстоятельство, что Япония оказалась способна побороть могущественного «русского медведя», превратило локальное восточноазиатское событие в стимул к переменам во всей мировой истории. Первая победа азиатской державы против «современной» западной армии была воспринята с одобрением, особенно в колониальной Азии и на Ближнем Востоке. Однако на события на полях Маньчжурии и их политические последствия обратили внимание не только в угнетенных обществах. Западная аудитория с нетерпением ждала новой информации о библейской битве между японским Давидом и русским Голиафом [Schim-melpenninck van der Oye 2008a: 82; Shimazu 2008: 34]. Было напечатано и продано большое количество статей журналистов, рассказов очевидцев и научных работ на тему России и Японии, массово появлялись карикатуры о национальных стереотипах, таких как военная пропаганда обеих сторон. Известен случай, когда немецкий предприниматель даже попытался использовать «военный бум» для увеличения продаж почтовых открыток⁵.

Поток работ на тему Русско-японской войны продолжился⁶и в послевоенные годы, когда ее официальная история была опубликована на нескольких языках⁷. Официальные публикации разных государств дополнялись бесчисленными свидетельствами военных наблюдателей, поскольку почти каждая великая держава отправляла наблюдателей на поля сражений Маньчжурии – ведь «противостояние могло представлять особый интерес» [Hitsman, Morton 1970: 82]. Интерес состоял в том, чтобы посмотреть, как модернизированная японская армия будет действовать при встрече с «настоящим врагом»; кроме того, на войне можно было увидеть применение новых тактик и видов вооружения. В частности, британские военные надеялись вблизи изучить современные методы ведения войны, отправив для этого наблюдателей к своим японским союзникам в Восточную Азию [Towle 1998: 19]⁸. Один британский офицер отметил, что «вооруженное противостояние двух государств необходимо оценивать по его политическим, расовым и военным результатам как настоящую историческую веху, даже новый водораздел, меняющий направление рек и потоков международной жизни» [A British Officer 1911: 509], а военный обозреватель «Таймс» высказал следующее мнение:

Ни одна другая военная кампания на памяти нашего поколения не представляла собой для британцев такого широкого и благодатного поля для изучения, как Русско-японская война 1904–1905 годов. Впервые за столетия мы наблюдаем схватку между островной империей и континентальной мировой державой. Впервые в условиях настоящей войны была испытана новая техника, которой с развитием науки был оснащен весь мировой флот. Практически впервые в мировой истории мы наблюдали, как под отличным руководством армия и флот смогли прийти к тесному и крепкому сотрудничеству, чтобы общими усилиями навязать свою волю врагу [Military Correspondent 1905: 1].

В Британии победа японцев вызвала «абсолютную эйфорию» [Towle 1998: 19], потому что японские солдаты победили главного врага британских интересов в Центральной Азии⁹.

Несмотря на широкий интерес общества и правительства к Русско-японской войне, спустя десятилетие начнется другая война, которая заслонит собой все: Первая мировая¹⁰. Эта «эпохальная катастрофа» [Kennan 1979: 3] затмила события, происходившие во время войны в Восточной Азии – войны, которая велась «культурно разными» державами, а потому не осталась в коллективной памяти Европы [Kowner 2007а: 3; Kusber 1994: 220]. Эта война превратилась в далекий «небольшой эпизод» [Cohen 2010: 388] мировой истории, и такая отдаленность стерла память о ней. В Японии же Русско-японская война остается важной частью национальной истории: регулярно публикуется множество исследований¹¹ об этой войне и ее отдельных аспектах¹². Напротив, редкими остаются публикации на западных языках¹³. Значение войны для некоторых стран, в частности для Германии, исследовано недостаточно¹⁴, и ситуация не изменилась даже после столетней годовщины ее окончания, вызвавшей «новую волну исследований Русско-японской войны» [Steinberg 2008: 1]. На различных международных конференциях подчеркивалась значимость Русско-японской войны для мировой истории [Howland 2011: 53; Kato 2007: 95–96], а авторы многочисленных публикаций пытались обратить внимание на необходимость международного подхода ко многим нерешенным вопросам, касающимся этого конфликта¹⁵. Русско-японская война была первой «войной технологий» в XX веке и поэтому позволяла осознать глубину перемен, которые повлечет за собой новый способ ведения войны. Она состояла из крупных сражений, и, как утверждал Тадаёси Сакураи, «осада Порт-Артура одно из самых кровопролитных дел в истории войн вообще» [Сакураи 1909:42]. Его капитуляция «составит эпоху во всемирной истории. Но надо помнить, что такой результат был достигнут потоками крови», так как «выросли горы из японских тел и потекли реки их крови!» [Сакураи 1909: 38]. Эти образы являлись предвестниками будущих крупных сражений и позиционной войны в Первую мировую войну [Hitsman, Morton 1970: 83]¹⁶. Представленные ниже военные потери японской стороны демонстрируют возросшее число ранений и смертей:

Потери японской стороны:

Убитые в бою 47 387

Умершие от ран 11 500

Раненые, но выздоровевшие 161 925

Итого убитых и раненых 220 812¹⁷

То, что в политическом отношении напоминало классическую кабинетную войну, уже позволяло представить резню, в которой погрязнет Европа десятилетие спустя [Hildebrand 2005: 34]. На поле бое воцарилось новое оружие, не оставившее места героизму атак кавалерии с саблей наголо [Towle 19806: 25]. Теперь победу стали определять «бездымный порох, пулеметы, полевая артиллерия для стрельбы с закрытых позиций» [Hitsmann 1970: 82].

Сакураи описывает новые смертоносные технологии в ужасающих подробностях:

Кроме того, мы нашли несколько брошенных подбитых пулеметов, которые были предметом нашей искренней ненависти. Широкая металлическая пластина служит щитом, за которым можно прицелиться и спустить курок, двигая пулемет то вверх, то вниз, то влево, то вправо. Из него также можно стрелять градом пуль, как будто поливаешь дорожку из шланга. Можно покрывать малые и больше территории, стрелять ближе или дальше по желанию стрелка. <…>

Русские пользовались им очень умело. Они подпускали наших солдат на дистанцию 4–5 саженей и в ту минуту, когда мы уже готовы были кричать громкое «банзай», они вдруг пускали в ход это ненавистное орудие, которое сметало целые ряды, нагромождая груды трупов [Сакураи 1909: 141–142; Sakurai 1907:41].

После таких сцен японцы находили солдат, имевших на теле более 70 ран [Сакураи 1909: 142]. Люди, внимательно наблюдавшие за происходившими событиями, уже понимали, что приемы ведения войны изменились навсегда. Сражения превратились в настоящие кампании, например Мукденское сражение, в котором участвовало 600 000 человек и которое длилось 18 дней. Даже если сторонники войны придерживались мнения, что сражения несут в себе справедливость и героизм, бесчисленные тела неизвестных солдат, остававшиеся на полях сражений, могли бы их переубедить.

Когда Ковнер утверждает, что «изучение влияния войн кажется не более чем интеллектуальным упражнением» [Kowner 2007а: 4], он хочет подчеркнуть, что предметом большинства исследований ведения войн являются сражения, тактика и вооружение, а не влияние войны как таковое. Однако также он объясняет, что Русско-японская война с ее многочисленными последствиями заслуживает детального изучения, поскольку она изменила историю не только Японии и Азии, но и России, Франции, Великобритании, США и Германии [Kowner 2007а: 5]. Эти «глобальные последствия», как их называет Томас Г. Отте [Otte 2007: 91], представляют большой интерес, и их необходимо учитывать при определении значения Русско-японской войны.

В исторических исследованиях подчеркивается, что эта война является водоразделом в истории Японии, даже, согласно Питеру Дуусу, «отправной точкой» японского империализма¹⁸. Для Японии победа в войне означала обретение влияния в Восточной Азии, в то время как для России единственной ее целью было поддержание образа великой державы. Успешная модернизация Японии в течение нескольких предшествующих десятилетий должна была увенчаться экспансией за рубеж. Восстановив государственный суверенитет в 1894 году, японский император стремился вернуть для Японии статус великой державы, а также создать буферную зону в Корее [Howland 2011: 54; Kowner 2001: 19; Lensen 1962: 337]. Мэри Вилгус отметила иронию положения Японии в Восточной Азии, написав следующее: «Об отношении к войнам в мире красноречиво говорит тот факт, что длившаяся менее года победоносная война сделала для Японии то, чего не смогли сделать четверть века успешной мирной жизни, – подняла ее до положения признанной мировой державы» [Wolff 2008а: 440]. Япония победила в войне и утвердилась в статусе мировой державы, сопоставимой в военном отношении с западными. Однако ее солдаты все еще казались странными и экзотичными, а европейские наблюдатели за 18 месяцев войны в Маньчжурии создали и распространили «некоторые наиболее устойчивые мифы о Японии и представления о ней» [Lone 1998: 7].

Хотя Япония победила Китай в войне 1894–1895 годов, западные державы не верили, что японские армия и флот способны одержать в серьезной войне победу над Россией [Lensen 1966: 245]. Однако Япония не только начала (а затем и объявила¹⁹) войну и показала отличные навыки планирования мобилизации [Nish 20056: 13; Treves 1904: 1396], но и побеждала в одном сражении за другим. Эти победы опровергали представление о превосходстве Запада, в результате чего в Европе и Северной Америке стала активно обсуждаться «желтая опасность» [Hildebrand 2005: 36]²⁰. Немецкий поборник колониализма и писатель Карл Петерс (1856–1918)²¹ пришел к следующим выводам:

Каким бы ни был результат кровавой игры в кости в Восточной Азии, кое-что ясно уже сегодня. А именно то, что белая раса столкнулась по крайней мере с одним достойным противником на земле.

<…> Японцы доказали, что они равны бравым нациям индоарийской расы в храбрости, дисциплине и организации. Весь мир с живым интересом наблюдает этот неожиданный феномен. Это так же удивительно для Европы, как если бы Пруссия Фридриха Великого вдруг стала завоевывать себе место среди сильнейших стран этого мира [Peters 19446: 345–346].

Удивлялись успехам Японии не только на Западе. В Азии ее победы привели к возникновению «новых сил в мировой истории» [Sareen 2007: 239]. Япония как модель успеха для Юго-Восточной Азии стимулировала развитие национализма в Индии [Laffan 2007: 220–221]. Если политическое влияние Китая за XIX век заметно ослабло, то Япония после окончания Русско-японской войны приблизилась к статусу великой державы и консолидировала вокруг себя российские сферы влияния в Восточной Азии [Roxby 1920: 142], что сделало азиатское островное государство «звездой Азии».

Мы находим многочисленные примеры влияния Русско-японской войны на политическую, социальную, экономическую и культурную сферы, позволяющие лучше понять последствия таких глобальных событий, даже если на первый взгляд они кажутся периферийными [Bartlett 2008: 9]. Я уже ранее исследовал вопрос о прекращении существования национальной историографии [Jacob 2014а] и в настоящем исследовании продемонстрирую, что Русско-японская война определила историю не только Восточной Азии, но и всего мира в XX веке. Эта война стала водоразделом не только для Японии, но и для России, дальневосточная политика которой после событий 1904–1905 годов переориентировалась на Балканы [Chang 1974: 321]. Русско-японская война не только обрушила мировой геостратегический баланс, но также показала военную и политическую слабость России. Эта война не стала неожиданностью для всего мира – немецкие газеты отправили военных корреспондентов в Восточную Азию за три недели до ее начала²², – но население и правительство России были удивлены ее внезапным началом, даже несмотря на то, что Япония прекратила дипломатические отношения с Российской империей [Bartlett 2008: 8; Nish 20056: 13]²³. Рядовых россиян не интересовала такая далекая война, а новости о все новых поражениях в Восточной Азии разжигали революционные настроения. В 1909 году У Д. Бёрд с легкостью объяснил взаимосвязь между успехом Японии и разладом в России:

Великая северная держава заплатила соответствующую цену за неподготовленность, плохую организацию и неверное распределение сил. Она потеряла инициативу, была вынуждена подстраиваться под операции врага и отправить на линию фронта по прибытии на театр военных действий разрозненные подразделения, между которыми не было налажено взаимодействие. Как всегда происходит в таких обстоятельствах, советы были противоречивы, планы быстро составлялись и быстро забрасывались, генералы не доверяли ни друг другу, ни подчиненным, а войска, разделив это чувство, перестали доверять своему начальству [Bird 1909:64].

Японцы также пытались усилить это чувство недоверия и разногласия внутри российского общества, в частности через меньшинства, жившие в границах многонациональной царистской автократии. Японский военный атташе Акаси Мотодзиро (1864–1919) в начале войны был переведен из Санкт-Петербурга в Стокгольм, откуда поддерживал восстания в Российской империи [Hildebrand 2005: 43]. Его действия служат свидетельством взаимосвязи между Русско-японской войной и революцией в России, что является одним из аспектов влияния этой войны на мир.

Имперские амбиции США также возросли под влиянием исхода войны. Американский президент Теодор Рузвельт (1858–1919) признал опасность Японии как одного из соперников США в связи с ее интересами на Дальнем Востоке [Esthus 1966: 38–41]. Азиатско-Тихоокеанский регион оказался местом конфликта интересов Японии и США. Антагонизм двух быстро растущих государств стал очевиден после подписания Портсмутского мирного договора, ставшего лишь «поворотной точкой в японоамериканских отношениях» [Esthus 1966: 3], но, как утверждали многие, проложившего путь к Перл-Харбору [Steinberg 2008: 5–6; Togo 2008: 158]. Если США боялись нового соперника в колониальной сфере в Восточной Азии, то Великобритания радовалась победе Японии, положившей конец российской угрозе в Азии:

Последние 50 лет Россия наводила ужас на наших политиков и была ночным кошмаром Индии. Она навязывалась нам, она навязывалась всей Европе, угрожая своим весом. Ее неуклонное, незаметное продвижение через широкий континент Азии напоминало поступательный ход судьбы, а численность ее населения и ее размеры и общая недоступность территории для удара врага поражали воображение и господствовали над разумом правителей и жителей других стран [Military Correspondent 1905: 2].

Российская армия перестала наводить ужас, а победа Японии в морских сражениях, особенно Цусимском, «самом значимом морском сражении после Трафальгарского» [Kowner 2007а: 13], придала британцам уверенности в себе, в частности потому, что эти победы были одержаны на кораблях, построенных на британских верфях. Под влиянием исхода войны в Великобритании также возникла дискуссия о будущем военных кораблей, в которой у перового морского лорд-адмирала сэра Джона Фишера (1841–1920) появились необходимые аргументы для внедрения своих дредноутов [Towle 1998: 24–25]. Фактически именно позиция Великобритании в качестве союзника Японии сделала эту войну возможной, поскольку англо-японский союзный договор 1902 года удержал другие державы от вступления в войну [Nish 1966]. Кроме того, опасаясь, что в результате политических действий локальный конфликт на периферии может перерасти в большую войну в Европе, правительства Великобритании и Франции начали политическое сближение, их представители урегулировали колониальные споры и подписали в 1904 году англо-французское соглашение [Hildebrand 2005: 29, 40].

Наиболее пострадавшей от таких политических изменений европейской державой оказалась Германия, так как теперь она не только противостояла франко-русскому союзу, существовавшему с 1892 года, но также оказалась под угрозой окружения Францией, Россией и Великобританией в качестве третьей державы. «Кошмар коалиций», которого страшился Отто фон Бисмарк (1815–1898)²⁴, воплотился в жизнь; поэтому во время Русско-японской войны немецкое правительство пыталось вбить клин между Россией и Францией. Несмотря на оказанное ею влияние на политику и военное планирование Германии, эта война не стала частью коллективной памяти немцев [Ebersprae-cher 2007: 290]. Однако Отте прав, когда пишет следующее: «Под ударами Мукдена и Цусимы общепринятые нормы старого мира также стали распадаться. Европа отправилась вниз по дороге, ведущей в Сараево» [Otte 2007: 105]. Это явно демонстрируют стратегические планы Германии после 1905 года. План Шлиффена²⁵ – да, он существовал – был продуктом Русско-японской войны, и, следовательно, сражения в Восточной Азии в огромной степени влияли на историю Германии вплоть до начала Первой мировой войны.

В данной книге будут подробно проанализированы глобальные последствия Русско-японской войны. С этой целью я прежде всего представлю обзор военных действий, поскольку многие не знакомы со сражениями и событиями этой войны. Сначала я опишу причины внезапного начала войны, затем представлю обзор ее различных стадий. Будут описаны основные события войны: от неожиданного нападения на русский флот в Порт-Артуре и первого боя на реке Ялу до больших боев при Ляоляне, Мукдене и на Цусиме. Однако я не буду придерживаться строгой хронологии; вместо этого сначала я подробно опишу наземные операции, а затем сфокусируюсь на морских кампаниях с февраля 1904 года по май 1905 года.

В главе третьей я рассмотрю влияние Русско-японской войны на Азию в целом. В ней будет подробно проанализировано влияние войны на японское общество, на «нейтрального» наблюдателя, которым являлся Китай, а также на Корею, ставшую жертвой событий 1904–1905 годов. Наконец, я остановлюсь на последствиях победы Японии для колониального мира Азии, при этом особое внимание я уделю Индии, в которой стимулом для развития идеи индийского национализма и появления во власти таких людей, как Ганди и Неру, возглавивших впоследствии националистическое движение, стало поражение европейской державы от недавно модернизированной азиатской страны.

Поражение, конечно, имело значительные последствия и для России. В главе четвертой я подробно опишу деятельность Акаси в Швеции, чтобы продемонстрировать влияние Русско-японской войны на возникновение в России революционных движений. Также я рассмотрю взаимосвязь между революцией 1905 года и войной: от Кровавого воскресенья 22 января 1905 года до Октябрьского манифеста того же года. Россия – не единственная страна, на которую повлияла эта война, но наличие в 1905 году революционной вспышки говорит о том, что Русско-японская война послужила отправной точкой для развития событий, которые приведут не только к революции 1917 года, но и к разделению мира в период холодной войны. Таким образом, эта война стала переломным моментом для истории России, но тем самым также оказала влияние на мировую историю XX века.

Подобная взаимосвязь наблюдается и между Русско-японской войной и историей США. Рузвельт вызвался быть посредником для установления мира, и японские дипломаты надеялись на сильную поддержку США, как об этом говорилось в американских газетах. Однако имперские амбиции и страх перед возрастающим влиянием Японии в Тихоокеанском регионе привели к установлению таких условий мира, которые не выводили Россию из игры в Восточной Азии. Портсмутский мир стал единственным поражением Японии в этой войне, а виновным в этом оказался Рузвельт. Помимо Портсмутского мирного договора факторами охлаждения отношений между США и Японией стали беспорядки среди иммигрантов в США и борьба за проведение политики открытых дверей в Маньчжурии. Следовательно, Русско-японская война стала отправной точкой, определившей развитие отношений между этими странами вплоть до 1941 года.

Особое внимание в книге будет уделено влиянию этой войны на Германию. Как и другие великие державы, Германия отправила военных и морских атташе на Дальний Восток в качестве наблюдателей²⁶. Политики во главе с канцлером Бернардом фон Бюловом (1849–1929) и императором Вильгельмом II (1888–1918) признали угрозу окружения Германии вследствие создания Антанты и стали стремиться к союзу с Россией. Кроме того, победы Японии произвели яркое впечатление на военных стратегов. Поскольку признаком мужской доблести и чести считалось генеральное наступление, представления о слабости России казались закономерными и поэтому легли в основу плана Шлиффена. В книге будет подробно изучено как политическое, так и военное влияние Русско-японской войны, с использованием большей частью неопубликованных архивных материалов из Федерального архива (Bundesarchiv) в Берлине и Военного архива (Milit-ararchiv) во Фрайбурге, а также политических документов и писем из Министерства иностранных дел Германии (Auswartiges Amt)²⁷. Когда в 1914 году началась Первая мировая война, сделанные ранее выводы повредили Германии. Россия оказалась не такой слабой, какой она была в 1905 году, но в «Deutsche Zeitung» от 4 ноября 1914 года читателям напоминали о том, что «русский каток» можно победить: «…как никогда нам важно сейчас вспомнить о событиях Русско-японской войны, в особенности потому, что сейчас обе эти страны бросили нам перчатки»²⁸. Таким образом, Русско-японская война оказала огромное влияние также на историю Германии в XX веке.

В этом исследовании будет последовательно представлена общая оценка влияния Русско-японской войны на центры региона, где она происходила, то есть на Восточную Азию; на колониальный мир, а именно Индию; на европейскую сторону конфликта – царскую Россию; на занимающие положение посредника США и, в частности, Теодора Рузвельта; а также на нейтральных наблюдателей в Берлине, на которых события на мировой периферии оказали огромное влияние в политической и военной сфере.

2. Русско-японская война на суше и на море

Ян Ниш точно описал причину начала Русско-японской войны: «…[ее] истоки лежали в двух слабых странах: Китае и Корее» [Nish 2005а: 45]. Это, по сути, была «преимущественно империалистическая война» [Goldfrank2005: 88], поскольку к столкновению в Восточной Азии привели в большей степени экспансионистские цели. Когда начались бои за влияние в Корее и Маньчжурии, невозможно было предсказать, насколько значительны окажутся последствия этой войны [Steinberg 2005: 105]. Однако ее глубинные причины кроются в более ранней истории взаимоотношений между двумя странами. Майкл Р. Ослин, определяя геополитические и стратегические корни конфликта между Россией и Японией, обращается к 1792 году [Auslin 2005: 3]. В конце XVIII века Российская империя впервые попыталась установить торговые отношения с сёгунатом Токугава. В ответ на амбиции российского правительства в 1802 году Япония усилила контроль над Хоккайдо. Это привело к повторным попыткам России установить торговые отношения в 1804 и 1813–1821 годах²⁹.

Во второй половине XIX века, в особенности после поражения России в Крымской войне (1853–1856), российские правители – в частности, Николай II (1868–1918) после 1894 года – изменили приоритеты во внешней политике, обратив более пристальное внимание на Дальний Восток [Snow 1998: 44]. В 1853 году российские войска заняли Сахалин, а мореплаватель и дипломат Е. В. Путятин (1804–1883) впервые достиг берегов Японии всего за месяц до коммодора Мэттью К. Перри (1794–1858). 2 февраля 1855 года был заключен первый договор между двумя странами. Конечно, договор был на неравных условиях. Амбиции России в Азии также иллюстрирует экспансия в Амурском регионе, которой руководил Н. Н. Муравьев (1809–1881). В 1861 году Россия также пыталась аннексировать остров Цусиму, чему с трудом помешало вмешательство Великобритании, но это явно продемонстрировало угрозу жизненно важным интересам Японии в регионе [Auslin 2005: 13–14]. В 1875 году Япония и Россия договорились о том, что Россия получает Сахалин и в обмен передает Японской империи Курильские острова. Хотя японское правительство уже обсуждало в 1873 году захват Кореи [Jacob 20146: 17–24], действий против своего соседа Япония не предпринимала до 1876 года, когда был подписан Канагавский договор, открывший для нее возможность внешней торговли. Японское правительство быстро разобралось в методах западного империализма и, переняв их, вынудило другую азиатскую страну подписать с собой неравное соглашение.

Однако угроза со стороны России не исчезла. В конце 1880-х годов в России обсуждались планы по строительству Транссибирской магистрали, а в 1891 году ее строительство было начато, что поставило под прямую угрозу интересы Японии в континентальной Азии, поскольку магистраль позволила бы перебрасывать людей и материалы в азиатскую часть России [Cloman 1906: 53]. В это время в Японии проходил процесс быстрой модернизации, поэтому благодаря Реставрации Мэйдзи³⁰ у нее тоже появились ресурсы для экспансии. Японо-китайская война 1894–1895 годов, ставшая «водоразделом в истории Азии и во всемирной истории» [Auslin 2005: 20], показала военное превосходство Японии над Китаем. Согласно Симоносекскому договору 1895 года Китай передал Японии Ляодунский полуостров и был обязан выплатить значительную контрибуцию. Приобретение Ляодунского полуострова позволило бы Японии расположить укрепления в континентальной Азии, при помощи которых она могла бы с легкостью угрожать Китайской империи в дальнейшем. Россия была против этого и при поддержке Франции и Германии вмешалась посредством Тройственной интервенции 23 апреля 1895 года³¹. Власти Японии стремились получить в свое владение Порт-Артур [Lone 1994: 173–175], но под международным давлением и после внутренних обсуждений они пришли к выводу, что неспособны противостоять союзу нескольких западных великих держав. Япония оказалась в изоляции и признала этот факт, однако опыт Тройственной интервенции положил начало будущей конфронтации с Россией³².

Деньги, полученные японским правительством от Китая, были инвестированы в вооружение, расходы на которое увеличились с 49,2 % государственного бюджета до 81,8 % в 1904 году [Kreiner 20056:57]³³. Россия, со своей стороны, использовала Тройственную интервенцию и поражение Китая для укрепления своего влияния в регионе. Министр финансов С. Ю. Витте (1849–1915) [Wcislo 2011] предположил, что поддержка Китая в борьбе с Японией поможет установить дружественные отношения между Китаем и Российской империей [Schimmelpenninck van der Оуе 2005: 29]. Россия передала Китаю французские займы, а для уплаты контрибуции Японии был учрежден Русско-Китайский банк. В ответ на это Китай позволил построить Транссибирскую магистраль напрямую по китайской территории в Маньчжурии. В 1896 году между Китаем и Россией было подписано секретное соглашение о взаимопомощи при возможном будущем нападении Японии. В дополнение к Транссибирской магистрали были построены Китайско-Восточная железная дорога (КВЖД), соединяющая Харбин и Владивосток, а также Южно-Маньчжурская железная дорога (ЮМЖД), соединяющая Харбин и Порт-Артур. Император Николай II хотел создать в Азии империю, покрывающую территорию от пролива Дарданеллы до Кореи. Когда Германия присоединилась к борьбе за Китай, заняв бухту Цзяочжоувань в провинции Шаньдун и потребовав для себя особых прав в этой провинции, Россия, также из-за империалистических амбиций, в 1898 году арендовала у китайского правительства Порт-Артур. Таким образом, Россия стала пожинать плоды победы, украденной у Японии тремя годами ранее. Кроме того, Российская империя получила в пользование гавань Порт-Артура, несмотря на ее стратегические недостатки, для будущей экспансии в регионе [Schimmelpenninck van der Оуе 2005: 23–32; Sisemore 2003: 5–6]³⁴.

Вскоре представился шанс для подобной рискованной затеи. В качестве реакции на Боксерское восстание (1899–1901) была осуществлена интервенция международных сил, и Россия воспользовалась возможностью захватить Маньчжурию с севера. Несмотря на то что российское правительство сначала колебалось, оно все же решило не упускать шанс на расширение своих владений в Китае, воспользовавшись боксерским движением в качества предлога. 8 апреля 1902 года был подписан Пекинский договор, по которому Россия должна была отвести войска в три этапа в течение 18 месяцев. Однако была выполнена только первая фаза, в ходе которой 8 октября 1902 года войска были выведены из Мукдена, но на следующий год он был снова оккупирован. Вторая фаза в апреле 1903 года и третья в октябре 1903 года осуществлены не были. Российское правительство ответило на международные протесты утверждением, что отношения между Россией и Китаем являются двусторонними и эксклюзивными, а дальнейшая судьба Маньчжурии будет обсуждаться только с представителями Китая [Goldfrank 2005: 91; Nish 2005а: 51; Schimmelpennick van der Оуе 2005: 38]. В результате Российская империя изолировала себя, тогда как Япония предпринимала дипломатические шаги во избежание международной интервенции против ее будущих амбиций в Восточной Азии: цель англо-японского союза 1902 года состояла в том, чтобы предотвратить международное вмешательство и сделать посильной будущую войну с Россией [Kennedy 1924: 300–301]³⁵.

Британские военные, в том числе Ян Гамильтон (1853–1947), опасались вступления в союз с Японией, который мог втянуть Великобританию в войну с Россией, защищенной франко-русским договором 1892 года [Chapman 2004: 20–21; Ferguson 2010: 523]. Следовательно, англо-японский союз заключался «в очень нелегкое время» [Ferguson 2010: 524]. Но были и такие люди, как Клод Макдональд, которые видели опыт японских солдат во время Боксерского восстания и были рады совместным операциям с новым союзником [McDonald 1900: 2-20]. Несмотря на реакцию британцев, Русско-японская война и победа Японии стали возможны «отчасти благодаря участию Великобритании» [Towle 1980а: 44]. Японские военные корабли были построены в Великобритании; кроме того, она предоставляла займы для помощи в финансировании кампаний. Несмотря на поддержку Великобритании, когда в 1904 году началась война, мало кто верил в победу Японии, в том числе не верил в нее и премьер-министр Артур Джеймс Бальфур (1848–1930) [Chapman 2004: 21–22]. Он был не одинок в своих ожиданиях – ведь многие, в том числе российское правительство, не верили, что «русский каток» может проиграть в войне, в особенности такой маленькой державе, как Япония [Brooke 1905: 36; Falls 1967: 172; Ferguson 2010: 525]. Однако раздавались и голоса тех, кто замечал преимущества вооруженных сил Японии, подготовка офицеров и солдат в которых догоняла западные стандарты быстрыми темпами³⁶. Гамильтон сравнивал японских солдат с гуркхами в Британской Индийской армии, но японцев он называл «более развитыми и цивилизованными» [Гамильтон 2000: 10]. Впоследствии война покажет, что офицеры Императорской армии Японии были подготовлены и образованы лучше, чем их русские противники³⁷, но до войны в западном мире господствовали культурный снобизм и расистское невежество.

Министерство иностранных дел Великобритании поддерживало Японию во время войны и стремилось к локализации конфликта в Восточной Азии, не допуская его развития в конфликт мирового масштаба с Россией и Францией, с одной стороны, и Японией, Великобританией и США – с другой [Otte 2007: 96]. Японское правительство понимало эти намерения, поэтому премьер-министр Японии Кацура Таро (1848–1913) стремился к сближению с Лондоном [Tokutomi 1917: 1055–1057]. Государственный деятель (гэнро) Ямагата Аритомо (1838–1922) также поддерживал идею создания этого союза, поскольку он обеспечил бы локализацию конфликта между Россией и Японией в Маньчжурии [Оуаша 1966: 196–197]³⁸. Пожалуй, единственным противником этой идеи был бывший премьер-министр Ито Хиробуми (1841–1909), поскольку он выступал за мирное урегулирование конфликта с Россией [Нага 1981: 6; Matsumoto 1914: 657]. Столкновение казалось неизбежным, несмотря на переговоры с российским правительством, – поскольку Японии требовалось обеспечить безопасность в Корее, что стало как никогда сложно реализовать из-за усиления российского контроля в Маньчжурии, хотя военные и правительство в Санкт-Петербурге и не могли достичь полного взаимопонимания в отношении планов по поводу этих северо-восточных частей Китая [Nish 2005а: 55; Schimmelpennick van der Оуе 2005: 34–37].

Когда 12 августа 1903 года наместником на Дальнем Востоке был назначен Е. И. Алексеев (1843–1917), российский император «передал всю власть, касающуюся военной политики и дипломатии в Тихоокеанском регионе, в руки главного противника компромиссов» [Schimmelpennick van der Оуе 2005: 39]. Несмотря на то что Япония подавала агрессивные сигналы, до 1903 года она пыталась вести с Россией переговоры. Но российский император и его правительство не воспринимали Японию в этой ситуации как равную, отвечали на ее запросы и ноты с задержкой и просто проигнорировали угрозу, поэтому 4 февраля 1904 года правительство Японии официально решило объявить России войну³⁹. Это решение подкреплялось растущим страхом перед российской империалистической политикой по отношению к Корее, которому способствовала группа политических авантюристов и противников компромиссов – «безобразовская клика». С 1898 года в районе вдоль реки Ялу на границе с Кореей группа под руководством друга императора А. М. Безобразова (1853–1931)⁴⁰ приобретала концессии на эксплуатацию леса площадью 5000 квадратных километров. Спустя пять лет Безобразов начал вырубку леса. Он также хотел построить железную дорогу до Сеула. Эти действия мгновенно привели к усилению антагонизма между Японией и Россией, а небольшой спор на севере Кореи способствовал росту влияния партии войны в Японии⁴¹. В декабре 1903 года военная делегация Германии в Китае составила доклад о плацдарме России в Корее, в котором было сказано следующее: «…говорят, что Россия покупает новые территории вокруг арендованной земли и действует достаточно агрессивно. Они ведут себя на левом берегу Ялу как хозяева»⁴². Если Витте и министр иностранных дел В. Н. Дамсдорф (1845–1907) старались избегать конфликтов в Корее, то император поддерживал Безобразова и его амбициозные планы. Так продолжалось до марта 1903 года, когда два министра уговорили Николя II отозвать авантюриста от корейской границы. Но нанесенный ущерб уже невозможно было исправить [Lukoianov 2005: 79–83]. Корея ответила России отказом на требование территории, но «русские проигнорировали законы, пересекли границу и начали строить здания, крепости, казармы и военные сооружения, в том числе телеграфные линии» [Nish 2005а: 57], и эти действия стали прямой угрозой для Японии.

Однако император и Алексеев не были способы или не хотели признать опасность, они даже не пытались вести переговоры с Японией, чтобы смягчить нарастающую враждебность. Японская идея обмена сферами влияния в Корее и Маньчжурии (Man-Kan kokan), многократно предлагавшаяся начиная с 1896 года, даже не рассматривалась [Schimmelpennick van der Оуе 2005: 39–40]. В то время как Россия рассматривала Корею как территорию с возможностью выхода к более теплым водам, Японией Корейский полуостров воспринимался как эксклюзивная сфера влияния, которая могла бы обеспечить геостратегическую безопасность, экономический рост (с учетом экспорта в будущем) и пространство для эмигрантов, направляющихся в континентальную Азию [Der Russisch-Japanische Krieg 1904: 1]. Россия в 1901 году полностью проигнорировала предложение об разделе сфер влияния, с которым Ито приезжал в Санкт-Петербург, и оставалась непреклонна до самого начала войны в 1904 году⁴³.

Ситуация в Маньчжурии повлияла на действия США, которые предпочитали вести в регионе политику открытых дверей. Это уверило Японию в том, что США не будет вмешиваться в войну с Россией. Немецкий посол в Санкт-Петербурге Фридрих Иоганн фон Альвенслебен (1836–1913) уже в декабре был проинформирован японским военным атташе о том, что Япония намерена перемещать войска в Корею, чтобы атаковать Россию на континенте⁴⁴, но российский император и наместник Алексеев не признавали угрозу, несмотря на то что правительство Японии неофициально приняло резолюцию, согласно которой решения корейского вопроса было бы достаточно для отказа от войны [Kato 2007:101]. В случае отказа России от решения этого вопроса Япония собиралась начать войну как можно скорее, поскольку считалось, что лучшим временем для начала кампании была бы весна⁴⁵. Военный атташе Германии в Токио Гюнтер фон Этцель (1862–1948) в докладе в ноябре 1903 года говорит о том, что время идет и японские военные начинают нервничать: «Настроение понятно, поскольку в японском офицерском корпусе осознают, что баланс военных сил может сместиться и Япония потеряет преимущество, если переговоры затянутся. Россия значительно увеличила свое военное присутствие за 8 месяцев кризиса»⁴⁶. В феврале 1904 года Япония наконец разорвала дипломатические отношения с Россией и ее посол покинул Санкт-Петербург. В тот же день флот под командой адмирала Того Хэйхатиро (1848–1934) покинул Сасебо, чтобы начать войну, которая представлялась для Японии неизбежной.

Атака Японии на российский флот в Порт-Артуре шокировала правительство и общественность Российской империи и ударила по боевому духу солдат и моряков ее военно-морских сил. Это было начало войны, в которой «мечты России о судьбах Азии превратились в кошмар военного поражения и революции» [Schimmelpennick van der Оуе 2005: 26]. С самого начала стало понятно, что война будет состоять из совместных операций на суше и на море, поскольку Япония переместила войска и ресурсы с островов на поля сражений на континенте. Военные стратеги стран Восточной Азии отдавали предпочтение идее превентивной атаки, дававшей преимущество на начальной фазе войны [Spance 2004: 9-10]. Во всем мире атака на Порт-Артур рассматривалась как «вопрос тактической смекалки» [Bellivaire 2007: 129], тем более что Россия упорно отказывалась принимать предложения Японии по мирному урегулированию конфликта и не хотела пересматривать свою позицию касательно политики открытых дверей в Маньчжурии. С началом войны в обеих странах появились патриотическая поддержка и волны национализма, поскольку провоенные лоббисты навязывали простым людям положительное восприятие славной войны [Bartlett 2008:8; Shimazu 2008: 36–37]. Сакураи описывает чувства простых солдат во время мобилизации: «При этом известии мы, японские солдаты, возликовали: наконец, настала так долго ожидаемая минута отмщения. <…> Мы ждали приказа о нашей мобилизации с трепетной надеждой, как землепашец ждет благодатного дождя во время засухи» [Сакураи 1909: 8–9].

Действия Японии противоречили существовавшему международному праву, поскольку она начала войну без предупреждения, кроме того, ею был нарушен нейтралитет Кореи. Однако международное сообщество это проигнорировало, главным образом потому, что Великобритания и США были на стороне слабой Японии [Howland 2011: 59–65]⁴⁷. В среде японской интеллигенции эти действия признавали правильными, поскольку Россия отказалась следовать международному праву, не желая выводить войска из Маньчжурии, тем самым заявив о непризнании политики открытых дверей в регионе, о которой договорилось мировое сообщество во главе с США и Великобританией [Kato 2005:34–75; Окамото 2003: 612–627]. Такой взгляд был полностью принят великими державами, которые официально легитимизировали действия Японии [Rey 1906:]. Критические комментарии, как, например, опубликованные в «Miinchner Neueste Nachrichten» в Баварии (Германия), выглядели неубедительно:

Начав войну, Япония утверждает, что была вынуждена прибегнуть к незаконным действиям. Но вина внезапного начала войны лежит только на ней одной, и как следствие Россия не должна опускать оружия, пока Япония не искупит вину за свои – на наш взгляд – возмутительные действия⁴⁸.

Вне зависимости от того, чей взгляд казался публике более убедительным, несколько недель после неожиданной атаки прошли довольно спокойно. Гюнтер фон Этцель доложил о японской мобилизации и дальнейших приготовлениях к войне в середине марта 1904 года:

Мобилизация и транспортировка по железной дороге и по морю идут непрерывно, но поразительно медленно. <…> Возможно, японцы все еще не могут поверить в свое господство в море; кроме того, обледенение берега в Маньчжурии не позволяет еще провести наземные операции в выбранных для них местах; наконец, необходимо доставить большое количество ресурсов и амуниции на материк до переброски войск⁴⁹.

В то же время немецкий атташе добавил:

Японцы радостно ожидают предстоящих событий, с внешним спокойствием и крепкой верой в превосходство своего оружия на земле. Они определенно знакомы с текущим положением дел русской стороны и, кажется, уверены в безоговорочном поражении русских. <…> Японцы обладают значительным преимуществом перед русскими, а именно безупречной организацией линий снабжения. Все подготовлено идеально⁵⁰.

Тем временем Китай объявил о своем нейтралитете [Guodong 2014: 15–36], однако впоследствии препятствовал попыткам японцев воспользоваться Амоем в качестве военно-морской базы против России, которая была необходима Японии для поддержания господства в море до организации надежной линии морских поставок⁵¹. Несмотря на нейтралитет Китая – очевидно, исключая Маньчжурию, на территории которой происходили сражения, – его население было сильно вовлечено в войну, так как Япония и Россия использовали китайцев в зоне военных действий в качестве шпионов [Wolff 2005: 327–328]. Сама война состояла как из наземных, так и из морских сражений, что создавало воюющим странам проблемы сразу по нескольким направлениями. Однако казалось, что политические и военные лидеры России проигнорировали значение этого конфликта и недооценили требуемый объем подготовки к нему, что вызвало обвинения в излишней самоуверенности⁵².

Командование в Маньчжурии принял А. Н. Куропаткин (1848–1925). До войны он выступал против «безобразовской клики», а после начала боевых действий выбрал скорее оборонительную тактику борьбы с японцами. Алексеев же намеревался защищать Порт-Артур и продолжать обороняться в море [Семёнов 2008: 52; Steinberg 2005: ПО]. Однако Куропаткин помнил о том, что русской армии потребуется от пяти до семи месяцев на полное развертывание сил на полях сражений Восточной Азии, поскольку Транссибирская магистраль была одноколейной, кроме того, войскам предстояло преодолевать Байкал [Der Rus-sisch-Japanische Krieg 1904:64]⁵³. Русский адмирал высказал туже обеспокоенность морскому атташе Паулю Хинце (1864–1941):

Думаю о проблеме снабжения армии из 300 000 человек в Маньчжурии при помощи однопутной железной дороги. Из расчета один вагон на 1000 человек в день для снабжения провизией потребуется 300 вагонов или 10 поездов в день. И это не считая фуража для лошадей, амуниции и других необходимых вещей⁵⁴.

В результате российская армия была вынуждена приостановить переброску войск для отправки ресурсов на Дальний Восток [Die Verpflegung 1906:657]. Мука закупалась в европейской части России, а скот в Монголии [Die Verpflegung 1906:658–659]. Количество русских войск росло с каждой неделей; таким образом, снабжение оставалось серьезной проблемой на протяжении всей войны. Однако доставка продовольствия была не единственной проблемой русской армии. Ее военачальникам нередко не хватало информации о врагах и географии мест сражений. Русская пресса часто публиковала секретные данные, которыми пользовался японский главный штаб при планировании следующих кампаний [Sergeev 2005: 293–294].

Напротив, японская армия стремилась не предоставлять международным корреспондентам и военным наблюдателям никакой информации. Отправлявшихся в Маньчжурию в 1904 году инструктировали о сохранении военной тайны⁵⁵, и «каждый находящийся в походе человек мог отправить не более десяти телеграмм в день. В каждой телеграмме содержалось не более 100 японских иероглифов или 50 слов, если она была написана на европейском языке»⁵⁶. Участники же военных действий подчинялись еще большему количеству правил и ограничений:

Необходимо, чтобы военные тайны Японии не передавались через частные письма третьей стороне. Сообщения в газеты, журналы и учреждения, открытые для посещения широкой публике, должны цензурировать сопровождающие офицеры. Владельцев фотоаппаратов необходимо предупреждать о запрете на фотографию в определенных случаях⁵⁷.

Немецкий морской атташе в Японии Конрад Трумлер пользовался для получения данных о мобилизации японских крейсеров в 1905 году секретной информацией, поскольку ему больше не сообщали официальных новостей⁵⁸. В августе 1904 года он жаловался, что «новости никогда не были такими скудными и неполными. Японцы не хотят сообщать ничего о событиях в Порт-Артуре, пока крепость не падет. Некоторые могут подумать, что крупных боев на земле и на море не происходит, а те, что происходят, отнюдь не кровавые»⁵⁹. Во время войны русские также развили секретную деятельность [Сергеев 2010] и преобразовали свою разведывательную службу так, что «военная разведка именно в заключительные месяцы войны, оправившись от урона, понесенного под Мукденом, достигла высокого профессионального мастерства своей деятельности» [Sergeev 2005: 303]. Однако в русской армии на начало войны только одиннадцать человек могли переводить с японского и только двое могли читать сообщения, написанные от руки [Wolff 2005: 318]. Такие различия в обучении и подготовке должны были очень быстро проявиться во время войны.

Итак, в следующем разделе я произведу обзор основных сражений войны на суше и на море, разделив их на военные и морские кампании.

Война на суше

В первом наземном сражении армия генерала Куроки Тамемото (1844–1923), состоящая из 42 000 человек, встретилась с русской армией, насчитывающей приблизительно 19 000 человек, на реке Ялу⁶⁰. Сражение закончилось разгромным поражением для русской армии, и сразу стало ясно, что японская армия не похожа ни на одного из врагов, которых западная великая держава встречала в своих прошлых колониальных кампаниях⁶¹. Задачей русского командующего М. А. Засулича (1843–1910) было как можно дольше затруднять японцам переправу через реку, а затем отойти на Ляоян. Однако Императорская армия Японии переправилась через реку в первую же ночь и 1 мая 1904 года осуществила широкомасштабную атаку на русские войска. Более чем из «120 японских орудий был открыт одновременно <…> подавляющий огонь. Немногочисленные русские орудия пытались отвечать на огонь, но вскоре принуждены были замолчать» [Теттау 1907, 1: 81–82]. Японцы несли потери, сдвигая русских с позиций, но успешная переправа, огневое превосходство и настолько быстрое продвижение вперед разрушили представление о превосходстве русских. В русской армии была настолько плохая координация действий, что та понесла потери в сотни убитых и раненых в результате стрельбы по своим. Японские войска были лучше обучены и экипированы, но наблюдателям также было ясно, что наступила новая эра ведения войны, поскольку расход боеприпасов превосходил всякие ожидания [Haldane 1908: 129; Hume 1908:15–18; Steinberg2005:112]. Жертвы русской армии составляли 2000 человек, а японской – почти 900. По этим цифрам можно было представить величину потерь будущих кампаний [Der Russisch-Japanische Krieg 1904: 100; Hume 1908: 19].

Это уже была современная война, опрокидывающая тактику и героические образы прошлого. Бой на реке Ялу показал, что классическое применение кавалерии для прямых атак устарело. Однако лошадей использовали для перевозки ставшей более важной артиллерии, для разведки, для охраны стратегических позиций или для преследования врага после успешного сражения [Haldane 1908: 112–116; Hume 1908: 16–17]. Помимо этого не произошло ничего впечатляющего, что можно было бы отразить в докладах⁶², хотя сторонники конных сражений описывали успех японских кавалерийских частей⁶³.

У японцев на вооружении были винтовки Тип 30 с патронами калибра 6,5 × 50 мм, пули которых оставляли раны меньшего размера, чем российские 7,62-мм пули. Хотя наблюдатели описывали «очевидную гуманность этих довольно ужасных пуль»⁶⁴, поскольку казалось, что меньшие по размеру раны быстрее заживут, ими был недооценен более значительный внутренний ущерб, который наносят пули меньшего размера, большая кинетическая энергия которых способна разрушать органы целиком.

В конце мая генерал Оку Ясуката (1843–1930) провел японскую армию рядом с деревней Наньшань и продолжил наступление на север. Тем временем Императорская армия захватила порт Дальний, перекрыв таким образом прямое сообщение между русскими войсками на севере и Порт-Артуром [Steinberg 2005:112–113]. Куропаткин, однако, не стал атаковать японские войска, чтобы помочь защитникам Порт-Артура, несмотря на просьбу Алексеева. Это было объяснимо, поскольку в Балтийском море уже была создана Вторая Тихоокеанская эскадра, которая могла прибыть на Дальний Восток для освобождения стратегически важной гавани. В то время как Первая, Вторая и Четвертая японские армии двигались на север, генерал Ноги Марэсукэ (1849–1912) и Третья японская армия направились к Порт-Артуру с целью его захвата. С 24 августа по 4 сентября 1904 года длилось кровопролитное сражение при Ляояне между армиями Японии и России [Теттау 1907: 243–307]. Сообщалось, что Куропаткин не хочет начинать наступление до начала октября⁶⁵, по-прежнему следуя оборонительной стратегии, несмотря на то что русские солдаты имели численное преимущество – около 140 000 русских против 120 000 японцев. У японцев было преимущество в артиллерии: 520 орудий, множество мортир и 10,5-сантиметровых пушек [Теттау 1907: 259]. Кроме того, японские войска были более маневренными: «Несмотря на численное преимущество противника, японцы решили атаковать хорошо укрепленные позиции русских, а также приняли смелое решение, заключавшееся в том, что часть их войск должна была обойти русские позиции незаметно» на севере. Это свидетельствует о том, что «японский генералитет [был] особенно осторожен при планировании, но решителен при исполнении» [Ferguson 2010: 529], что стало залогом победы для Императорской армии Японии. В последующих публикациях японских солдат хвалили в равной степени и за дух, и за их способности [Official history 1906–1909, 1: 16; 2: 695]. Напротив, русские солдаты, казалось, были обречены на неудачу⁶⁶, и все большее число наблюдателей начинало осознавать возможность поражения Российской империи. Однако японская армия, потерявшая 23 000 солдат, тоже была истощена. Так, японские солдаты оказались неспособны преследовать русские войска, которые отступили сначала к реке Шахе [Jukes 2002: 53–57], а затем, после очередного поражения, к Мукдену, где они заняли новую оборонительную позицию. К этому времени Япония уже понесла большие потери при осаде Порт-Артура, которая не была закончена, что делало объединение четырех армий невозможным.

Порт-Артур называли «русской цитаделью в Восточной Азии» [Peters 19446: 350] и «восточным Гибралтаром» [Elman 2013:144], и все, кто интересовался этим конфликтом, казалось, понимали, что эта крепость имеет стратегическое значение⁶⁷. Об этом в октябре 1906 года японской общественности напомнило издание «Кокумин симбун», описывая крепость следующим образом:

Генерал Куропаткин однажды сказал: «Порт-Артур можно с легкостью оборонять в течение трех лет даже от самой сильной армии в мире». Наша армия планировала атаковать эту неприступную крепость в течение трех дней, чтобы заставить ее капитулировать <…>. Доступно было пять наземных дивизий <…> против вражеского гарнизона, ожидавшего за закрытым кольцом из 57 больших и маленьких батарей. Только тяжелых орудий крепость насчитывала 200 единиц – число других орудий, пулеметов и др. составляло еще несколько сотен единиц. <…> Наша осаждающая армия хотела завоевать крепость даже ценой жизни солдат⁶⁸.

Тадаёси Сакураи, наш проводник по этой войне, также описал русскую крепость:

Каждый холм, каждая возвышенность имели особые своеобразные укрепления, были вооружены орудиями и пулеметами и были в состоянии отразить атаку с любой стороны, не говоря уже о том, что доступ к ним был почти невозможен ввиду заложенных повсюду мин, фугасов и проволочных заграждений. <…> С другой стороны, наше положение было весьма неблагоприятно: мы должны были карабкаться на крутые горы или спускаться в глубокие ущелья, прежде чем добраться до какого-либо форта [Сакураи 1909: 39–40].

Проблемы, с которыми столкнулись японские солдаты при осаде, очевидны: у японцев не было информации об изменениях, которые произвели русские с 1898 года; им приходилось следовать строгому плану, чтобы предотвратить высадку в Порт-Артуре Второй Тихоокеанской эскадры с подкреплением и чтобы объединиться с тремя другими армиями на севере; количество амуниции также было ограниченно в соответствии с точными расчетами при планировании [Matsukata 2005:184]. Решено было положиться на высокий боевой дух японцев. Массовые штурмы с солдатами в качестве «живых ядер» (nikudan kogeki) должны были принести победу. Эта тактика, «в большей степени отражающая некомпетентность, чем отчаянную смелость» [Matsu-kata 2005:180], в конечном счете стоила тысяч жизней и одновременно с этим спровоцировала интерес к бусидо на Западе⁶⁹. Немецкий вице-адмирал Курт фон Притвиц (1849–1922) сообщил Вильгельму II о ситуации в августе и указал на то, что судьба Порт-Артура определит исход всей войны⁷⁰.

Ноги предпринял три генеральных штурма: 19 августа, с 19 по 22 сентября и с 30 октября по 2 ноября 1904 года – с целью заставить русских капитулировать. Однако, несмотря на невероятное число потерь – 14 000 человек только за первую атаку, – положение русских не было достаточно ослаблено. Сакураи также описывает это кровопролитное сражение:

…мы явили миру пример смелой блестящей атаки, а русские столь же смелой, упорной и отчаянной обороны крепости.

Мы страшной ценой купили свою победу, но мы превратили укрепления Порт-Артура в груды развалин, обрушили его земляные брустверы, избороздили склоны холмов и гор и взяли крепость только живыми ядрами, пущенными силой духа Ямато Дамаши! <…> Все выше и выше росли груды человеческих тел; все стремительнее лились потоки крови! <…> Несмотря на массу израсходованных снарядов – а, главное, несмотря на громадное количество пущенных в дело живых ядер – штурм крепости, которую русские считали неприступной, на этот раз нам не удался. И позднее, еще несколько больших штурмов Порт-Артура не дали благоприятных результатов, хотя и стоили нам потоков крови наших неустрашимых воинов. Понятно, что первые штурмы, хоть и неудачные, все-таки сделали свое дело: стратегические соображения требовали скорейшего окончания осады Порт-Артура; взять его надо было какою бы то ни было ценою, – поэтому главнокомандующий, хотя и с болью в сердце и с горькими слезами на глазах, решился пустить на неприятеля живые ядра [Сакураи 1909: 189, 198–199].

Воля и стойкость японцев легли в основу историй об их храбрости и героизме по всему миру, но о «костях, белеющих в долинах и на горах» [Сакураи 1909: 235], широкая общественность узнавала редко. Пройдет целое десятилетие, прежде чем Европа столкнется с подобными картинами жестокости и разрушений на полях сражений на Западном фронте Первой мировой войны.

Несмотря на потери японской армии, ситуация в гарнизоне Порт-Артура стала отчаянной⁷¹. Генеральный штаб Японии нуждался в переброске артиллерии, задействованной в осаде, на север и решил изменить тактику Ноги, не унижая его. На поле сражения отправили Кодаму Гэнтаро (1852–1906), быстро оценившего значимость высоты 203, с которой можно было бы легко бомбардировать гавань и город Порт-Артур. Поскольку блокада гавани никогда не была полной, гарнизон на регулярной основе получал ресурсы, и даже в декабре 1904 года русские пытались отправить в крепость по морю амуницию⁷². В итоге осада длилась дольше запланированных двух с половиной месяцев, а японские военачальники отчаянно нуждались в результатах [Die Verpflegung 1906: 664–665]. Понеся тяжелые потери, японцы штурмом взяли высоту и наконец смогли простреливать все позиции русских⁷³. Это вынудило генерала А. М. Стесселя (1848–1915) сдать крепость японцам в январе 1905 года.

Для защитников крепости это стало спасением. В последние дни осады они были вынуждены питаться лошадьми и мулами, а из-за недостатка амуниции им приходилось проявлять изобретательность. Позже солдаты доложили лейтенанту флота Хейне о том, что им приходилось собственноручно изготавливать гранаты в мастерских на верфях. Для производства самодельных гранат использовались остатки от корпусов израсходованных гранат, наполнялись самоделки взрывчаткой из выброшенных на берег не сработавших торпед. Затем они добавляли запал и использовали новые гранаты против японцев⁷⁴. Солдаты также рассказали Хейне о том, что они применяли японские неразо-рвавшиеся снаряды, стреляя ими обратно в японцев при помощи орудий того же калибра, – около 50 штук в день⁷⁵. Захват высоты 203 5 декабря 1905 года быстро положил изобретательности русских конец. Город и гавань начали обстреливать из 280-миллиметровых орудий, и оставшиеся корабли были потоплены. Менее чем через месяц русский гарнизон сдался [Luntinen, Menning 2005: 244; Matsukata 2005: 194–195]. Япония одержала победу ценой потери более чем 60 000 человек, так что осада «показала летальность оружия, которое будет широко использоваться в сражениях Первой мировой войны» [Sisemore 2003:2]. В 1894 году крепость была взята за 24 часа, а в 1904 году на это потребовалось гораздо больше времени. Современные технологии полностью изменили сражения и жизнь солдата на войне, превратив ее в то, что порой называют «кровавой бойней»⁷⁶.

Несмотря на потери, осада завершилась успешно, и Ноги смог увести армию на север для поддержки трех других армий. Впоследствии его будут изображать как национального героя, в частности потому, что он совершит ритуальное самоубийство после смерти императора Мэйдзи в 1912 году. Даже Ян Гамильтон позднее описывал Ноги в целом в позитивном ключе, приписывая ему то, что хотел бы видеть в себе после Дарданелльской операции:

Он, я уверен, человек большого благородства, наделенный философским героизмом, пронизывающим мягкое достоинство его манер и внешнего вида. Он производит впечатление человека до крайности простого и не испорченного успехом. Хотя по времени своего рождения он стоит среди военачальников старой школы, при этом он никогда не тратил ни времени, ни усилий на то, чтобы соответствовать своей эпохе. Он прочитал огромное количество современных военных трудов. Если бы я был японцем, я бы преклонялся перед Ноги. Удачлива та армия, в которой есть такой генерал, как и счастлив такой народ [Hamilton 1907: 317].

Долгая осада Порт-Артура – одно из немногих событий этой войны, во время которых русских солдат не обвиняли в трусости или отсутствии боевого духа. Однако она не изменила исход войны, поскольку русские армия и флот не смогли воспользоваться продолжительностью осады; в частности, не было предпринято попытки использовать флот, сохранившийся в Порт-Артуре, совместно с кораблями из Владивостока. Кроме того, Вторая Тихоокеанская эскадра все это время совершала кругосветное путешествие навстречу своей судьбе у острова Цусима. Теперь японская армия получила возможность направиться на север для участия в сражении, которое, как думали японцы, приведет их к победе.

За сражение при Ляояне, сражение на реке Шахе и осаду Порт-Артура японская армия заплатила чрезвычайно высокую цену. Военные стратеги в Токио признавали необходимость победы в генеральном сражении, подобному франко-прусской битве при Седане – победы, которая положит конец войне и вынудит Россию сесть за стол переговоров. Части Куропаткина также несли потери, но к нему прибывали новые войска, и он построил новые оборонительные позиции в Мукдене. У японцев не было другого выбора: они поставили все на заключительную стадию наземной войны. Это было одно из самых крупных сражений в истории человечества⁷⁷: приблизительно 275 000 русских ожидали 200 000 японцев. По итогам сражения, которое продолжалось с 20 февраля по 10 марта 1905 года, потери японцев составляли 70 000 человек, а русских – 90 000⁷⁸. Однако это не стало битвой за Седан, как того хотели японцы, поскольку русская армия не была разбита и все угрожала японским войскам, даже несмотря на то, что в результате угрозы революции внутри страны дальнейшая мобилизация в России прекратилась. В то же время Россия была неспособна на финальное наступление⁷⁹ в Маньчжурии и пребывала в оборонительной коме. В 1904 году невозможно было представить быстрое истощение финансовых и военных возможностей Японии⁸⁰, но в 1905 году ущерб, нанесенный войной, положил конец новым атакам. Россия не победила ни в одном наземном сражении. Однако Российская империя перебросила в Маньчжурию больше войск, чем кто-либо мог представить в 1904 году, и эти войска продолжали представлять собой угрозу, пока армия оставалась непобежденной [Nish 20056: 17; Towle 19806: 111]. Также Япония не могла организовать блокаду России [Betts 1934: 593]. На суше, как это описал в 1909 году Уилкинсон Д. Берд, огромный европейский Голиаф «был, таким образом, вынужден принять поражение от более слабой нации, которая путем тщательной подготовки и умелой организации, что немаловажно для успеха военного предприятия, при помощи рассудительных союзников оказалась способна побить более сильного соперника» [Bird 1909: 65].

Наблюдатели пытались объяснить это различными факторами, например тем, что амбиции России на Дальнем Востоке не были национальными, а выражали личные цели различных представителей руководства страны, среди которых были и вероломные фигуры [Bird 1909: 65]. В качестве другой причины называют оборонительный характер ведения войны Россией:

Весь ход военных операций снова доказывает, что не так сложно спланировать, как сложно придерживаться решения, а именно это требуется для успешного ведения войны; хотя, естественно, хороший и отлично исполненный план – это недостижимый идеал. <…> Ценность и значимость инициативы – вот еще один урок этой войны [Bird 1909: 66].

Также Берд видит причину поражения России в сомнениях Куропаткина:

Куропаткин не был дураком, как это обычно считается. Люди, знавшие его, говорили, что он казался умным, культурным человеком, изучившим военную литературу. О нем отзывались как о решительном человеке, в значительной степени обладавшем так необходимым опытом в военном деле, и ранее отличившемся на службе. Казалось, что, таким образом, у него есть все качества, которые требуются генералу. Тем не менее он проиграл. Груз ответственности оказался слишком велик для него, ему не хватило характера, чтобы воплотить свои планы в жизнь, навязать волю оппоненту [Bird 1909: 69].

Берд не был одинок в своей оценке. Немец Эберхард фон Теттау (1857–1922), находившийся при русской армии и наблюдавший за ней, поделился плохим впечатлением от боевого духа и результативности русских. Он также винил в поражении офицеров, а не рядовых солдат:

Русский солдат человек верный, самоотверженный, относящийся к начальству с полным доверием – поэтому он в руках хороших руководителей представляет собой такой материал, какой едва ли может дать другая армия в мире. <…> Что этот материал все же не оправдал себя, – на это существует много причин, которые кроются собственно в подготовке и применении этого материала [Теттау 1907, 1:11-111].

Согласно различным описаниям, русские солдаты значительно уступали в боевом духе японцам. Кроме того, у русских не было такой же сильной поддержки тыла, что, очевидно, является результатом географического расположения. Но если российские наземные операции оцениваются как просто крайне неудачные, то морские кампании русского флота оказались настоящей катастрофой.

Война на море

Во время Японо-китайской войны 1894–1895 годов японский флот одерживал невероятно быстрые победы над флотом Китая, даже правительство и командование модернизированного флота Японии не ожидали подобного⁸¹. Китайский флот был слишком разделен, и его адмиралы больше спорили друг с другом, чем сражались с Японией [Elman 2013:157]. Во время этой войны, как заключил Бенджамин Эльман, «Япония доказала свое превосходство в военно-морском командовании, маневренности кораблей и наличии разрывных снарядов» [Elman 2013: 159]. В 1904 году, однако, Япония столкнулась с великой западной державой с превосходным флотом, постоянно развивавшимся на протяжении всего XIX века [Papastratagakis 2011]. На тот момент, когда Россия арендовала Порт-Артур, ее флот значительно расширился, чтобы уравновесить военно-морскую силу Японии [Der Russisch-Japa-nische Krieg 1904: 6–7]⁸². Военные учения в Российской морской академии в 1896 году показали, что русский флот уступает японскому, но это планировалось поправить уже к 1905 году. Когда война наконец началась в 1904 году, в количественном отношении флоты обеих стран сравнялись [Lieven, Papastratagakis 2005: 223], но японские корабли были новее, быстрее и лучше оснащены [Luntinen, Menning 2005: 232]. Кроме того, у русских не было общей стратегии, потому что Алексеев отказывался согласовывать свои действия с Морским министерством в Санкт-Петербурге [Lieven, Papastratagakis 2005: 206–216]. Русские офицеры также жаловались на его характер:

Алексеев преследовал исключительно собственную выгоду; общее благо ничего для него не значило. Он не терпел, если люди приходили к нему с жалобами или своим мнением. Он поощрял тех, кто безоговорочно подчинялся ему, и тех, кто разделял его роскошный образ жизни. Как следствие, в Восточно-Сибирской армии и Дальневосточном флоте не было ни одного способного адмирала или генерала⁸³.

В 1903 году правительство России определило роль русского флота на случай войны. Военные корабли должны были пытаться препятствовать транспортировке японских войск и уходить от прямой конфронтации с неприятельским флотом. Предполагалось, что командиры будут ждать подкрепления из Европы для достижения численного преимущества перед атакой на японские военные корабли. Обе страны в 1903 году начали покупать уголь за рубежом⁸⁴, но Россия столкнулась с проблемой логистики из-за своего континентального расположения. У японцев было очевидное преимущество в коротких линиях поставки, в частности в том, что касается расположения верфей и угольных портов [Der Russisch-Japanische Krieg 1904: 5]. Следовательно, адмирал Того был свободнее в своих действиях, чем русские командиры. По итогам всех морских кампаний напрашиваются два вывода: большого флота недостаточно для победы в войне на море; и, цитируя Уильяма Р. Спанса, «легче преуспеть, если твой оппонент страдает от тактической и стратегической близорукости» [Gross 2014: 120].

Несмотря на внимание к неожиданной атаке на Порт-Артур в ночь на 8 февраля 1904 года, первый морской бой состоялся 8 февраля у Чемульпо⁸⁵. Позже русские моряки докладывали, что первые выстрелы японцев не достигали цели, но японские снаряды все равно доставляли большие проблемы, потому что были начинены лиддитом (пикриновой кислотой) и на моряков обрушивалось бесчисленное количество осколков⁸⁶. Атака на севере потребовалась для безопасной транспортировки первых войск, которая должна была начаться одновременно с атакой на Порт-Артур на юге. Японские торпеды повредили только три русских корабля – «Паллада», «Ретвизан» и «Цесаревич»; для русских моряков это скорее был психологический удар. Использование пикриновой кислоты привело к многочисленным потерям и уже давало ясное представление об использовании новых технологий, доступных в морских войнах⁸⁷. Один из членов экипажа «Цесаревича» позднее описывал момент атаки:

В 11:38 командир услышал в кабине приказ «противоторпедная оборона». За две минуты он оделся и вышел на палубу. За это время они открыли огонь <…>. Оказавшись на палубе, командир сразу увидел две японские миноносцы позади <…> и торпеду, направленную в корабль со стороны порта. Секундой позже произошел взрыв⁸⁸.

Сообщения о том, что русские оказались застигнуты врасплох и офицеры отсутствовали на палубе, позже были опровергнуты, а адмирал О. В. Старк (1846–1928) утверждал, что знал о вероятном нападении. Дело снова было в Алексееве, который не верил, что Япония объявит войну, и, казалось, абсолютно не беспокоился из-за угрозы нападения⁸⁹. Однако консульство Германии в Москве также отправило доклад, согласно которому «русский флот был абсолютно не готов к нападению, а японские миноносцы <…> могли уничтожить все русские корабли, если бы продолжили атаку»⁹⁰. Согласно русским докладам, избежать большего ущерба помогло только решение капитанов о запуске двигателей и начале движения, поскольку иначе у японских миноносцев было бы достаточно времени, чтобы достичь своей цели⁹¹.

В последующие недели японский флот регулярно возвращался в Порт-Артур, но каждый раз уходил оттуда, потому что встречал комбинированный удар русских военных кораблей и орудий береговой артиллерии из крепости⁹². Японское руководство и адмирал Того знали, что успех этой внезапной атаки был относительно незначителен в масштабах всей войны⁹³.

Пока русский флот находился в Порт-Артуре, не было гарантии безопасности транспортировки войск. Также Того отлично понимал, что он не сможет легко заменить потерянный военный корабль. Таким образом, японцы старались удержать русский флот в Порт-Артуре, но также боялись более агрессивной тактики русских командиров. Поэтому японцы несколько раз пытались заблокировать вход в гавань и для этого топили там старые корабли и торговые пароходы [Der Russisch-Japanische Krieg 1904: 48–50,69-70]. Немецкое издание «Marine-Rundschau» («Морской вестник») так описывало впечатления от этих неоднократных попыток японцев:

Многочисленные причудливые авантюры, которые предпринимали японцы против Порт-Артура, говорят о том, что они не чувствуют себя достаточно уверенно для главного удара. С другой стороны, отчаянные попытки заблокировать вход в гавань говорят о том, что русский флот все еще представляет для них угрозу и японцы, несмотря на их успех в первых морских столкновениях, стараются парализовать его любой ценой [Der Russisch-Japanische Krieg 1904: 70].

Того не удавалось удержать русский флот, в частности, потому, что корабли из Владивостока также не бездействовали на протяжении тех месяцев, в которые продолжалась война. Однако он телеграфировал в Японию, что транспортировку войск можно начинать беспрепятственно [Steinberg 2005: 108].

В «Marine-Rundschau» это действие прокомментировали скорее с одобрением:

Несомненно, для строительства на фундаменте, который еще не заложен, необходим определенный авантюризм. И если бы русская эскадра, опираясь на данные разведки, обошла главные японские силы на море и атаковала один из кораблей, транспортирующих войска, она могла бы уничтожить этот корабль, несмотря на защиту ВМС, и это помешало бы как наземной, так и морской кампаниям врага [Der Russisch-Japanische Krieg 1904: 10].

При прочтении доклада подполковника Акиты о японской линии снабжения и ее пропускной способности становится очевидно, что при большем морском вмешательстве России так бы и произошло⁹⁴. Но японцам везло, поскольку адмирал В. К. Витгефт (1847–1904) держал все военные корабли в Порт-Артуре, потому что он сомневался, что сможет прорваться через японские силы или что сможет нанести им серьезный ущерб⁹⁵. Корабли оставались в гавани, и их орудия не применялись, а это могло бы изменить ход войны [Der Russisch-Japanische Krieg 1904: 9]. Русское руководство не понимало, что японцы не могли себе позволить потерять ни одного корабля, и это вынуждало Того быть очень осторожным.

Предполагалось, что ход морской войны в Восточной Азии изменит ветеран успешной войны с Османской империей адмирал С. О. Макаров (1849–1904). Он прибыл в Порт-Артур 7 марта 1904 года [Steinberg 2005: 108–109], и морской атташе Хинце писал в своем докладе из Санкт-Петербурга, что он возродит победный дух в русских войсках, в частности потому, что «в Порт-Артуре появился 21 готовый к бою миноносец»⁹⁶. Хинце несколько раз подчеркивал, что у Макарова есть опыт, благодаря которому он воспользуется своим любимым оружием лучше, чем когда-либо.

Несмотря на все ошибки России в войне, нельзя не признать, что ее также преследовали неудачи. 13 апреля 1904 года во время боя с японским флотом корабль Макарова «Петропавловск» подорвался на мине, и человек, который призван был победить японцев, погиб в огромном взрыве вместе с экипажем. Морские офицеры, отправленные в Порт-Артур военно-морским ведомством Германии, 22 апреля 1904 года составили доклад, в котором подробно описывали обстоятельства трагической гибели Макарова:

В 2,5–3 морских милях напротив входа в гавань произошел взрыв под носовой частью корабля в районе носовой башни, но этот взрыв ощущался слабо. За ним немедленно последовал второй взрыв, который был такой силы, что носовая орудийная башня, мостик и все надстройки подлетели в воздух. Секунду спустя взорвались котлы, упали первая дымовая труба и мачта, и корабль затонул <…>. Весь процесс от первого взрыва до момента, когда корабль скрылся под водой, занял от 1 до 1,5 минут⁹⁷.

Макаров – человек, на котором держался боевой дух Порт-Артура, которого любили матросы и офицеры, погиб до того, как смог принять в войне активное участие. Его гибель стала тяжелым ударом в самое сердце русского флота⁹⁸. История не знает сослагательного наклонения, но я предполагаю, что дальнейшие действия Макарова по крайней мере привели бы к тому, что японский флот противостоял бы на море более сильному врагу. Однако история – это факты, а не придумывание альтернативных и желаемых сценариев.

Помимо потери для русского флота, этот эпизод напомнил об опасности использования морских мин. Некоторые из них так и не взорвались, некоторые были позднее выброшены на берег. Известен случай, когда русские солдаты проверяли подобную мину и погибли, поскольку она взорвалась, и от 12 человек не осталось ничего, кроме одной головы, рук и маленьких кусочков тел⁹⁹. Оставались неразорвавшиеся мины и после войны – в частности, в водах около Владивостока¹⁰⁰, – и они представляли опасность для торговых судов в Восточной Азии¹⁰¹. Рыбацкие лодки также становились жертвами неразорвавшихся мин в водах у берегов Японии¹⁰², но подробного исследования инцидентов, связанных с подрывами на минах, оставшихся после Русско-японской войны, проведено не было.

В результате гибели Макарова миноносцы не применялись с максимальной эффективностью и по большей части оставались в гавани¹⁰³, хотя Владивостокский отряд крейсеров и продемонстрировал, что неожиданные атаки со стороны русских – это лучший способ нанести урон японским ВМС и напомнить Того, что у него нет полного контроля над водами Восточной Азии¹⁰⁴. Несмотря на то что в докладе военно-морскому ведомству Германии сообщалось, что японский флот истощен месяцами боев в водах Восточной Азии¹⁰⁵, русские командиры не начинали крупных операций. Время от времени производились атаки с использованием миноносцев; однако русские не применили потенциал комбинированного удара и не совершили общей атаки¹⁰⁶. Ночным атакам также не уделялось серьезного внимания¹⁰⁷. Потенциал быстрых и маневренных миноносцев, которые впоследствии нанесут большой урон Второй Тихоокеанской эскадре, был полностью проигнорирован морским командованием царского флота. После финальной попытки 10 августа 1904 года покинуть морскую осаду в Порт-Артуре для воссоединения с владивостокским отрядом крейсеров остатки Первой Тихоокеанской эскадры находились в гавани для поддержки крепости, осажденной японскими войсками [Luntinen, Menning 2005: 241–242]. Вся надежда России была теперь возложена на адмирала 3. П. Рожественского (1848–1909), который осуществлял в это время кругосветное путешествие.

История путешествия Второй Тихоокеанской эскадры¹⁰⁸ заставляет обратить внимание на одну из главных проблем России во время войны: расстояние от столицы и экономических центров империи до театра военных действий [Spance 2004: 6]. Одним из самых насущных вопросов была доставка к театру военных действий угля [Der Russisch-Japanische Krieg 1904: 44–45] – ведь кораблям требовалось обойти Африку и пройти через Индийский океан только для того, чтобы столкнуться с японским флотом, потому что, когда русское подкрепление достигло Желтого моря, у Порт-Артура больше не было безопасной гавани. Таким образом, Вторая Тихоокеанская эскадра словно оказалась участницей античной трагедии, поскольку ее герой Рожественский мог заранее как минимум подозревать о судьбе своего флота. В докладе Хинце из Санкт-Петербурга говорилось: «Россией объявлено о том, что путешествие в Восточную Азию будет быстрым <…>. Посмотрим, насколько долгим окажется путь знаменитой эскадры»¹⁰⁹. Морской атташе Германии уже тогда сомневался в исполнимости задачи русского адмирала, и это задолго до того, как флот даже был готов покинуть гавань. В июле 1904 года Рожественский уже высказал мнение, что у русских нет надежды удержать Порт-Артур до того времени, когда туда прибудут его силы¹¹⁰. Хинце в другом отчете, адресованном адмиралу Альфреду фон Тирпицу (1849–1930), дал подробное описание поведения царского адмирала: