Kitabı oxu: «1974. Личная история»

Name: 1974. Личная история
Author: Франсин Проуз
ISBN: 978-5-389-31213-5

Şrift:

Для Хоуи

Ах, этот мир! Нынче его полностью стерли, и скатали свитком, и куда-то спрятали. Да, я могу коснуться его пальцами. Но где он?
Денис Джонсон

В те дни я пошла бы за любым, кто предложил бы мне хотя бы сардинку.
Святая Тереза Авильская

Серия «Документальный fiction»

Francine Prose

1974: A PERSONAL HISTORY

Перевод с английскогоТатьяны Черезовой

ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

КоЛибри®

Сан-Франциско, зима 1974 года. Машин было меньше. По рабочим дням в десять вечера Тони мог разогнать свой десятилетний бежевый «бьюик» до пятидесяти пяти и нестись вверх и вниз по холмам Тэйлор-стрит.

Может, Тони считал, что его кто-то преследует. Позже он определенно так считал. Может, он и тогда не ошибался. Он постоянно посматривал в зеркало заднего вида. Он делал резкие развороты и заезжал в проулки. У него были все основания подозревать слежку, и он вел машину так, будто пытался сбросить преследователей с хвоста.

Он говорил, что мы правильно делаем, что боимся. Он говорил, что он живой пример того, что может случиться, если ты насолил кому не следовало. На самом деле кому следовало: правительству и военным, преступникам и лжецам. Он говорил, что они уже много лет работают против нас и что понадобится смелость и решительность, чтобы их победить. Он говорил, что если мы расскажем правду, если попытаемся сообщать о том, что случилось, нас назовут параноиками.

Я думала примерно так же, и мне нравилось слышать, как он об этом говорит.

Я постоянно искала у нас точки соприкосновения, потому что на первый взгляд мы казались такими разными. Он был южанин. Я выросла в Нью-Йорке. Он был авиационно-космическим инженером, занявшимся радикальной деятельностью. Я опубликовала один роман и собиралась публиковать следующий. Мне было двадцать с небольшим. Он был на десять лет старше. У меня были длинные темные волосы. У него лысина, обрамленная волосами до плеч. Я находилась в начале писательской карьеры, а ему уже начинало казаться, что его карьера окончена.

Нас обоих волновала политика. Мы оба любили истории. Нам обоим нравилось смеяться. Мы оба были не такими беззаботными, какими пытались казаться.

* * *

Мы часто разговаривали о книгах. Оказалось, что оба любим «Радугу тяготения». Она перекликалась с нашей уверенностью в том, что история и определяющие ее силы гораздо страшнее самых зловещих сценариев, какие мы только могли бы вообразить.

В 1974 году поклонникам крепкого, сбивающего с толку семисотстраничного конспирологического романа Томаса Пинчона казалось, будто мы нашли друг друга, опознали товарища по… чему? По группе людей, не доверяющих группам. Что мы извлекли из этой книги? Существует порядок и план, но это не естественный порядок вещей и уж точно не Божественный план. Это больше похоже на преступный заговор нацистских военных преступников, распоряжающихся военно-фармацевтическим конгломератом, производящим газ «Циклон-Б» и ракету «Фау-2». Это была не паранойя. Это было простое признание фактов.

Тони сказал, что мы правы, что тревожимся. Тяга к разрушению столь же глубока, как и желание создавать. Когда он рос в Виргинии, их странноватый учитель истории заявил классу, что причиной того, что люди – это единственный вид, убивающий себе подобных, был некий зловредный египетский яд в том яблоке, которое Ева дала Адаму. Об этом стало известно, и учителя уволили. Учитель естествознания Тони сказал ученикам, что это неправда. Он не намерен был касаться Адама и Евы, но сказал, что многие животные не лучше, а то и похуже людей в плане жестокости по отношению к себе подобным. Львы, медведи. Приматы. Кенгуру. Сурикаты.

Я заметила:

– Наверное, мы единственный вид, который получает деньги за то, что убивает друг друга.

– Вот именно, – отозвался Тони. – Совершенно верно. Это заложено в нашей природе сурикатов. Так что это будет повторяться. Более сильные страны будут вторгаться в более слабые, более крупные страны будут поглощать более мелкие, покуда это прибыльно, покуда этим сможет чваниться какой-нибудь безумный диктатор. Но мы не должны бояться. Потому что мы победим. Война во Вьетнаме закончится. Будут перемены.

– К лучшему, – сказала я.

– К лучшему, – подтвердил Тони.

Зима была промозглая и дождливая, может, и не более холодная и влажная, чем любая зима в Сан-Франциско, но мне она казалась именно такой. Я-то думала, что в Калифорнии круглый год тепло. Я приехала на запад в шлепках и не желала признать свою ошибку и купить ботинки. Ноги у меня постоянно мерзли. Печка в машине у Тони едва грела, а сырость просачивалась сквозь дыру в полу.

Мы ехали с закрытыми окнами. В машине пахло сигаретным дымом – похоже на вонь от мокрого пса, которого у нас не было, похоже на драповые пальто в раздевалке начальной школы. Мы ехали на запад через Сансет, а потом возвращались по бульварам Ричмонда, и яркие полосы неоновых вывесок стекали по лобовому стеклу на блестящие улицы.

Я понятия не имела, куда мы едем и где в результате окажемся. Мне нравилось не знать, не заморачиваться, не принимать решений.

Мне было двадцать шесть. Мне нравилось чувствовать себя свободной, живой и напряженной, даже немного испуганной. Ноги замерзли? Ну и что? Это не навсегда.

Мне хотелось чувствовать себя преступницей. И всем моим знакомым – тоже. Бонни и Клайд были нашими Ромео и Джульеттой. У меня до сих пор сохранились фотографии предводителей банды Бэрроу, этих неразлучных грабителей банков периода Великой депрессии. Бонни тычет стволом ружья и пальцем Клайду в грудь, в белоснежную рубашку. Чуть ссутулившись, сдвинув шляпу со лба, Клайд смотрит на нее – чуть насмешливо, чуть влюбленно.

В фильме 1967 года, где их сыграли Фэй Данауэй и Уоррен Битти, эта пара предельно прекрасна и лениво-стильна. Эти любовники-преступники были нашими суперзвездами, популярнее Сиберг и Бельмондо. То, что Клайд, похоже, был импотентом, делало их любовь только трагичнее, целомудреннее и романтичнее. Я до сих пор вижу, как их горчичный «Форд-Седан»1934 года дергается, взбрыкивает и подпрыгивает под градом пуль, которые его пробивают или от него рикошетят.

Такого мне, конечно, не хотелось. Но мне хотелось кайфа. Я только что пришла в себя после двух приступов того, что древние святые пустынники называли болью удаленности от Бога. Неопределенность, одиночество, отсутствие направления и цели. Они называли это духовной пустыней – эту неспособность смягчиться или утешиться молитвой. Хоть я не верила в Бога, я понимала, что они имели в виду. Я избавилась от этого недуга. Или почти избавилась. Мне хотелось, чтобы так оставалось и дальше.

Мне хотелось наслаждаться тем, что я не знаю и не хочу знать, куда я направляюсь или что мне положено делать. Нереальная призрачность этих скоростных поездок нервировала и в то же время странно успокаивала. От меня ничего не ждали. Мне не надо было думать. Мне почти не требовалось говорить. Мне надо было только слушать.

С 1972 по 1975 год я месяцами жила в Сан-Франциско. У меня не было причин находиться в Калифорнии, просто мне там нравилось, и к тому же я оказывалась на другой стороне континента от Кембриджа, штат Массачусетс, где бросила мужа и учебу, не собираясь возвращаться. В те годы я часто выбирала место жительства, потому что оно оказывалось максимально далеко от того места, откуда я сбегала.

Я проводила в Сан-Франциско осень и зиму, а потом уезжала, возвращалась в Нью-Йорк повидаться с родными и друзьями – и снова возвращалась на Запад. Я жила в районе Иннер-Сансет, недалеко от парка Буэна Виста, в солнечной квартире с двумя соседями, парой, которую я буду называть Генри и Грейс.

Калифорния ощущалась бы как долгие каникулы в чистилище, если бы я не начала считать себя писателем. Один из плюсов писательства был в том, что я могла говорить себе, что работаю, даже когда я этого не делала. Мне нравилось думать, что я становлюсь таким человеком, у которого, как сказал Генри Джеймс, ничто не пропадает зря. Это звучало неплохо, но я была не уверена, следует ли мне принимать совет Джеймса, потому что мы с ним очень по-разному относились к персонажам его романов. Неужели он действительно хочет, чтобы я была на стороне его злополучных невинных простофиль, когда его аморальные мошенники гораздо харизматичнее?

Мне нравилось думать, что моя работа состоит в том, чтобы наблюдать и пытаться понять, что представляют собой люди, догадываться, что они пережили, что они демонстрируют или пытаются скрыть, что они говорят в сравнении с тем, что имеют в виду. Проблема заключалась в том, чтобы найти нужные фразы, нужные слова, нужную пунктуацию, чтобы перенести это на бумагу.

Тем временем я находилась на том этапе, когда время и организм дают сигналы подсознанию: если собираешься делать глупые ошибки, их стоит делать сейчас. Все казалось жизненно важным и одновременно несущественным. Все сломанное можно починить. Все незаконченное можно завершить – или так я надеялась.

Я понимала, что моя жизнь и мир вокруг меня меняются, что что-то заканчивается, а что-то другое начинается, но я находилась слишком близко, слишком внутри этого, чтобы представить себе, что именно.

* * *

Через четыре года после моей последней встречи с Тони я родила первого ребенка, и с момента появления моего сына на свет перестала быть той, кто считал, что это интересно и круто – нестись по ночным улицам Сан-Франциско с непрерывно курящим «Кэмел» незнакомцем, перемежая периоды молчания длинными рассказами и приступами слез.

Смешные рассказы, несмешные рассказы, пугающие рассказы, рассказы, уходившие в сторону и путающиеся, рассказы, которые могли быть не совсем правдивыми, а потом – беззвучные слезы. Порой, плача, Тони мотал головой, словно не веря, что плачет. Я смотрела вперед через лобовое стекло, отчасти из деликатности, но в основном чтобы подать хороший пример слежения за дорогой.

Иногда у его рассказов была странная хронология или отсутствовали нормальные переходы, которые позволяли бы следить за их ходом. Часто создавалось впечатление, будто слова движутся через него, перекипая, словно капли в струе фонтана. Ему, похоже, не требовалось восхищения или уважения, и как бы он ни раскрывался – почти исповедовался – он сохранял ауру приватности, притягательной сдержанности.

Самой высокой похвалой было «тронуть». Рассказывая о самых важных моментах своей жизни, он говорил: «Я был глубоко тронут».

А еще он был бунтарем. Мне и моим друзьям нравились плохие парни: Джон Леннон, Боб Дилан, «Роллинг стоунз», Джеймс Дин. «Кристалз» пели: «Он бунтарь, и толку от него не будет». Когда официантка спрашивает Брандо, крутого байкера в «Дикаре»: «Против чего ты бунтуешь, Джонни?», а он отвечает: «А чё у вас есть?», его ответ оказывается где-то между шуткой и рецептом жизни. Нам с друзьями хотелось романтики, для чего не обязательно требовалось искать самого надежного возлюбленного с самой многообещающей карьерой.

Тони стал воином, не отправляясь на войну. Он пытался остановить войну. Он пытался изменить что-то и потерял все или почти все, и это тоже было притягательно: раненый воин, который все равно может смеяться над своим положением.

* * *

В декабре 1971 года, за два года до моей встречи с Тони, его и Даниэля Эллсберга обвинили по закону о шпионаже за выдачу сведений – секретного отчета из семи тысяч страниц, известного как «Документы Пентагона», которые, по мнению правительства, ставили под угрозу национальную безопасность и подвергали риску жизнь наших солдат в Юго-Восточной Азии. Эти двое познакомились в корпорации РАНД в Санта-Монике, мозговом центре с тесными связами с военными США. Размещая штаб-квартиру на Западе, компания рассчитывала сохранить независимость от Вашингтона, хотя на какую автономность можно рассчитывать при правительственном финансировании? Эта «оруэллская» (по определению Тони) организация аналитиков, стратегов и экономистов помогала планировать войну во Вьетнаме.

Даниэль Эллсберг и Тони Руссо сняли фотокопии с документов из материалов корпорации, которые Эллсберг выносил по частям. Проведенное по приказу министра обороны Роберта Макнамары исследование доказывало, что исполнительная ветвь нашего правительства десятилетиями лгала Конгрессу и народу Америки относительно нашей вовлеченности во Вьетнаме.

Нам говорили, что мы несем демократию, предотвращаем захват власти коммунистами, помогаем вьетнамцам в их борьбе за независимость. Однако «Документы Пентагона», которые частично были опубликованы в «Нью-Йорк Таймс», «Вашингтон Пост» и многих других новостных изданиях, доказывали, что США изначально пытались помочь французам удержать контроль над колониальным Вьетнамом. А остались мы там потому, что производство самолетов и бомб приносило деньги, а еще потому, что пять президентов подряд не желали стать тем парнем, которого вышибут из Азии. «Документы Пентагона» показали, что миллионы умирали, а страна разрушалась для того, чтобы Линдон Джонсон и Ричард Никсон не выглядели неудачниками. Документы доказали, что так называемая «теория трясины» – идея, будто мы вошли во Вьетнам с благородными целями и застряли там, не имея действенной стратегии выхода, – исходно была выдумкой, созданной для сокрытия правды.

И что было в том докладе такого, чего мы не знали бы раньше? «Тонкинский инцидент», нападение на американский корабль, которое использовалось для оправдания нашего вмешательства во Вьетнаме, вообще не имел места. Бомбардировки на Севере не приносили ничего, кроме гибели тысяч людей, из которых 80 процентов были гражданскими. Провал программы примирения и политика выжженной земли, токсичность агента «Оранж» – правительство все это знало и держало в тайне. «Документы Пентагона» подтвердили то, что никак не удавалось доказать антивоенному движению: наше присутствие во Вьетнаме нежелательно. Мы совершали военные преступления.

В 1974 году Тони по-прежнему знали (по крайней мере, активисты) как разоблачителя войны во Вьетнаме и борца за свободу слова. К этому времени он провел сорок семь дней в заключении: отказался свидетельствовать против Эллсберга или появляться перед большим жюри присяжных, требуя, чтобы заседание было открытым для публики, и планируя говорить о том, почему мы остаемся в Азии. Он надеялся, что шумиха вокруг разбирательства привлечет внимание тех, кто еще не знает, что именно продемонстрировали «Документы Пентагона». Несмотря на все более убедительные доказательства того, что «Документы Пентагона» не окажут заметного влияния на политическую ситуацию, Тони продолжал верить (или пытался верить), что факты, которые они обнародовали, и ложь, которую они разоблачили, взорвут страну.

Это была та зима, когда Патти Херст похитили из квартиры в Беркли, где она жила со своим парнем-дипломником, который преподавал у нее математику в средней школе. Та зима, когда ее держала в плену Симбионистская армия освобождения, которая за ее освобождение потребовала, чтобы беднякам раздали продуктов на два миллиона долларов. Та зима, когда раздача еды в Вест-Окленде превратилась в бунт. Та зима, когда С.А.О. решила удерживать свою пленную принцессу, пока не придумает, что делать дальше.

15 апреля ограбление банка, превратившего Патти Херст в накирявшуюся бандитку с плаката, происходило в отделении банка «Иберния» неподалеку от нашей квартиры. Дом, где ее потом арестуют, тоже был рядом. Мы с соседями знали про ограбление, но пока не знали про ее убежище.

История похищенной наследницы и культ, созданный бывшим заключенным-негром, Дональдом Дефризом, теперь получившим кличку Фельдмаршал Чинкве, стала для средств массовой информации золотым дном. Исчезновение белой девушки (что всегда интересно) представили как убедительное «а-что-мы-вам-говорили» про хиппи, радикалов, чернокожих активистов, пытающихся навязать Америке чувство вины из-за расизма, неравноправия и войны. Благодаря тому, что мы услышали про Фельдмаршала Чинкве, мир наконец увидел, что самопровозглашенные революционеры на самом деле бандиты, похищающие невинную белую девушку, «виновную» в том, что богата, запирающие ее в чулан и требующие немыслимого выкупа: если близкие хотят ее вернуть, пусть накормят всех бедняков Калифорнии.

Благодаря такой неотразимой мешанине бульварных сплетен и политической паранойи история Патти оставалась в центре новостей: невинной миллиардерше промыли мозги маньяки-радикалы, научив ее называть своих родственников-магнатов «фашистскими насекомыми» и «свинохерстами». Получившая кличку Таня Патти завела нового любовника с кличкой Куджо. Фотография Тани в берете и с автоматом на фоне черно-красного флага С.А.О. с символом в виде многоголового змея стала одобренным родителями секс-постером для спален радикально настроенных подростков.

* * *

Грейс с Генри предупредили меня, чтобы я не упоминала имени Патти Херст при их друге Тони Руссо, который придет поиграть в покер. Я оценила это предостережение. Похищение не уходило из новостей. Незнакомые люди обсуждали его в очередях супермаркета.

Оказалось, Генри что-то небрежно бросил насчет того киднеппинга, а Тони очень ядовито сказал: «Не хочу больше ни слова слышать об этой ерунде». Это было странно, потому что обычно, по словам Грейс, Тони был всегда добродушен и вежлив. Как выяснилось, Тони решил, что наш район кишит ФБРовскими агентами, разыскивающими Патти Херст. Когда они ее найдут или прекратят ее искать, то снова примутся преследовать и изводить его самого… если они вообще прекращали это делать.

Грейс с Генри сказали мне, что у Тони тяжелый период. Насколько им известно, он без работы. Он занимался социальной помощью и защитой гражданских прав в Лос-Анджелесе, где его работодателем был Окружной отдел условных наказаний. Однако потерял это место, когда попал в тюрьму. Никто не знал, почему он переехал в Сан-Франциско и как оплачивает аренду жилья. По словам Генри, «Черные пантеры» собрали деньги для команды защитников Тони, а его молодая, хорошенькая, радикально настроенная бывшая жена во время слушаний продавала в вестибюле суда сэндвичи, драматизируя его потребность в помощи для оплаты адвокатов.

* * *

Я сразу же узнала Тони. Видела его фотографии в газетах и появления на ТВ в окружении репортеров. Он всегда стоял чуть позади Даниэля Эллсберга, дожидаясь своей очереди у микрофона. Отчасти я запомнила его потому, что он в своей кепке, в мятой куртке с галстуком и с лохматыми баками казался таким непохожим на Эллсберга с его элегантным костюмом и хорошей стрижкой. Отчасти я обратила внимание на Тони потому, что он всегда казался спокойным и сдержанным, даже чуть насмешливым, когда дерганые репортеры выкрикивали свои вопросы и совали ему в лицо микрофоны.

Когда Генри нас познакомил, Тони смотрел на меня чуть дольше общепринятого, удерживаясь на тонкой, но приемлемой границе между дружелюбием и оценкой. К 1974 году большинство из моих знакомых мужчин уже усвоили, что так на женщин смотреть не следует.

Мне хотелось, чтобы он обратил на меня внимание. Он был знаменитым героем антивоенного движения. Делал то, что нам всем следовало бы делать. Жил так, как нам всем следовало бы жить, перенес то, что могло бы выпасть и на нашу долю, если бы для нас все обернулось так же плохо, как для него. Мне хотелось думать, что у меня хватило бы смелости сделать то, что сделал он – помочь обнародовать секретный отчет о Вьетнаме, который мой коллега выносил бы в портфеле. Отправиться в тюрьму, если придется.

Тони сказал:

– Приятно познакомиться.

У него был южный говор, низкий напевный голос. Его голос и речь были одной из его самых привлекательных черт. Он не был красив в традиционном смысле этого слова, но внешность у него была интересная. Кругловатое милое лицо добродушного гипермаскулинного малыша. Он постоянно курил сигареты без фильтра и выглядел не совсем здоровым, однако в нем виделось некое сияние, внутренний свет фанатизма. Его очки в металлической оправе блестели. Он был учтив, сообразителен и невероятно умен.

Позже, когда я прочла у Ли Ханта описание Джона Китса, мне вспомнился Тони: его энергичность и чуткость, его верхняя губы, его слезы: «Он был ниже среднего роста… плечи у него были несоразмерно широкими, на его лице удивительным образом смешивались энергичность и чуткость… Каждая черта была одновременно четко очерченной и подвижно-живой. Если и было нечто неправильное, то это его рот, не лишенный воинственности… верхняя губа чуть выступала над нижней… При рассказе о прекрасном поступке или благородной мысли его глаза наполнялись слезами».

Тони был ужасно забавный, хотя, когда говоришь о человеке такое, не получается вспомнить ни одной его смешной фразы – так же, как называешь кого-то обаятельным, но никак не можешь объяснить, в чем же это выражается.

* * *

Ставки в покере у Генри и Грейс были копеечные, а партии становились все менее серьезными по мере выкуривания травки. Никого не волновали выигрыши и проигрыши. Главное для Генри и Грейс было стильное винтажное деревянное колесо, вращающееся на роликах, с ячейками для бакелитовых фишек. Они купили его на дворовой распродаже.

Я наблюдала за Тони, пока тасовала и сдавала, скидывала и брала карты. Смотрела на него, пока он не посмотрел на меня в ответ. Я почувствовала, что он меня заметил, что знаменитый герой антивоенного движения тоже за мной наблюдает, что его внимание не имеет ничего общего с сосредоточенностью игрока, пытающегося вычислить карты противника.

Тони мимоходом упомянул, что с сайгонскими коллегами он часто играл в покер. После этого долго молчал. В какой-то момент сказал, что существует два разных вида опыта, два разных типа знаний. Оба связаны со временем. Первый тип знаний возвращается даже после долгого перерыва, как умение кататься на велосипеде. Второй тип требует использования, иначе будет потерян. Забудешь – и больше не вспомнишь. По его словам, покер – это опыт второго типа. К этому моменту он скурил немало травки. И не важно, что никто не понял, о чем он.

Когда он говорил, то обращался ко мне. Генри и Грейс тоже это заметили. В какой-то момент без всяких слов стало понятно, что когда Тони будет уходить, я пойду с ним.

Тони не особо хорошо играл в покер вроде бы. Мне подумалось, что он мог специально мне проигрывать, что, с одной стороны, было приятно, а с другой – нет.

Видимо, Генри и Грейс сказали ему, что моя первая книга была принята хорошо, то есть для романа-дебюта, опубликованного в 1973 году, это означало, что она получила положительные отзывы и считается успешной. Мой второй роман находился в печати, а я (якобы) работала над третьим.

Во время паузы между партиями Тони поздравил меня с успехом моей книги и с тем, что будет следующая. Он сказал, что поражен тем, что я романист. Возможно, это было так. Или отчасти так. Однако же мужчины в последнее время научились говорить такое, желая перепихнуться.

А еще – поразительное совпадение! – он тоже писал книгу. Он переехал в Сан-Франциско, чтобы над ней работать, потому что здесь спокойнее, чем в Лос-Анджелесе, где почтальоны и мусорщики упорно теряли его письма и разбрасывали мусор в проезде за его домом. Это было неприятно, и не только потому, что затрудняло жизнь, но и потому, что он считал: этим парням следовало быть на его стороне. Это ведь их и их сыновей отправляли на войну, которую Тони пытался прекратить.

Он сказал, что, пока учился на инженера и управленца, мечтал стать писателем. Он сказал:

– В тюрьме я все время писал, когда только мог, пока охранники не отобрали у меня дневник, а потом еще избили за протест. После этого я писал только мысленно. Может, ты посмотришь на то, что я делаю. Просто на пару страниц. Это на самом деле не… художественно. Я не стремлюсь создать шедевр. Я просто пытаюсь отобразить это – то, что происходило во Вьетнаме, что я там видел.

Я не знала, что сказать. Мне подумалось, что мы начали говорить обо мне, а в итоге говорим о Тони. Я была начинающим писателем. Я понятия не имела, что делаю – не больше, чем когда бы то ни было, не больше, чем сейчас. У меня не было никаких советов, а меня уже просили читать чужие романы. Я пыталась найти отговорки, которые никого не обидели бы.

И все же мне польстило то, что Тони захотел показать мне свою книгу. Просьба героя о помощи означала, что я могу что-то сделать, внести какой-то вклад в ту борьбу, ради которой Тони уже стольким пожертвовал. Могу научить его построчному редактированию, если он сочтет это полезным. У меня была мысль, что приглашение посмотреть на его тексты было кодовой фразой о постели, но с Тони это было непонятно – и на тот момент не имело значения.

* * *

Повышаю. Я играла собранно и четко, а внимание моих друзей рассеивалось. Я не особо хорошо играла в покер, но все же мне не требовалось расписывать порядок сдачи или правила специальных конов. Я полагалась на удачу больше, чем это делают умелые игроки. В тот вечер у меня было несколько неудачных сдач, но я планировала, наблюдала и выигрывала. Я сочла это знаком того, что все делаю правильно, что мне стоит уехать с Тони в конце вечера. Насколько мне было известно, у нас обоих не было никаких личных обязательств, которые бы все осложнили.

Мы рассчитались. Тони проиграл тридцать долларов, двадцать из них – мне. Почему-то это казалось смешным и нашей общей тайной. Как такое могло быть тайной? Наши друзья были рядом, складывали фишки. Не стало тайной и то, что мы с Тони уходим вместе.

Когда Тони отвернулся, Грейс покачала головой и одними губами сказала: «Не надо!», но я притворилась, будто не заметила этого быстрого предостережения.

Мы с Тони прихватили верхнюю одежду. Оба носили черные кожаные куртки – что тоже показалось забавным. Тони подал мне мою. Я не попадала в рукава, что привело к неловким подергиваниям. Мы посмеялась и повторили попытку.

– Застегивай пуговицы, – напомнил мне Тони. – Или у тебя молния? – Он присмотрелся к моей куртке. – Первый вариант был правильный.

Я сказала:

– В Сан-Франциско всегда холоднее, чем ожидаешь.

– Да уж, – согласился Тони. – Никак не привыкну.

Так мы выяснили, что оба не местные и не планируем здесь оставаться.

Он спросил, не против ли я немного покататься на машине.

Я ответила, что мне это нравится – и так оно и было. Езда по городу – любому большому городу – всегда была для меня одним из любимых занятий. Мне нравилось смотреть на Сан-Франциско через окна движущейся машины. Я не переставала поражаться тому, что можно завернуть за угол – и Тихий океан плеснет там дельфином. Я была в восторге от того, как деревянные фасады становятся пепельно-розовыми под воздействием стихий. Мне страшно нравилось, что жители города гордятся теми днями, когда туман заключает кварталы в гигантские мохнатые коконы.

* * *

Пока шла игра, Тони был ироничен, тих и добродушен, но теперь, когда мы оказались в машине вдвоем, он казался напряженным и озабоченным. Быстро ведя машину в сторону Джуда-стрит, то и дело смотрел в зеркало заднего вида.

Спустя какое-то время он включил радио на том же канале, который слушали у себя в машинах Генри и Грейс. «Чи-Лайтс», «Делфоникс», «О'Джейз», Гарольд Мелвин и «Блю Ноутс». Я обрадовалась. Музыка была для меня важна – возможно, даже слишком. В колледже мне было одиноко, потому что никто из тех, с кем я познакомилась в первые недели, даже не слышал о Джеймсе Брауне. Мне случалось спать с парнями просто потому, что им нравились те же песни, что и мне.

Меня порадовало, что включенная Тони станция передавала так называемый филадельфийский соул. «Если любить тебя нехорошо, не хочу быть хорошим? Я тебе снесла крышу? С тобой я чувствую себя совсем новой. У меня с миссис Джонс кое-что выходит». Очень многие песни говорили о безнадежном, страстном, прелюбодейном сексе, о любви, ради которой можно умереть, от которой можно умереть, о любви, которая постоянно напоминает, что тебе ее никогда не понять. Такая музыка внушает желание любви, внушает желание влюбиться.

Я сказала себе: «Не смей. Серьезно, не смей. Не позволь музыке тебя тронуть». Я где-то читала, что любовь входит через глаза, так что постаралась не смотреть на Тони прямо. Это было просто: в машине мы сидели рядом. В «бьюике» между нами не было рычагов, так что можно было сесть совсем близко. Мы могли бы касаться друг друга. Но не касались.

– «Если до сих пор меня не узнала, то не узнаешь никогда-никогда», – подпевал Тони.

Как оказалось, пророчески.

Он попадал во все высокие ноты.

– А ты умеешь петь, – отметила я.

– Детский церковный хор – это на всю жизнь, – объяснил он.

Спустя какое-то время Тони выключил радио, так что остались только молчание и протесты старой машины, от которой слишком многого требуют. Он жал на педаль и быстро проехал по переулкам, ничего не говоря: пересек Сансет, потом – парк, потом оказался в Ричмонде, по-прежнему молча, а потом развернулся и выехал с Парнаса, молча, мимо квартиры Генри и Грейс. Когда мы в третий раз миновали их дом, в спальне у соседей света уже не было – и я только тогда поняла, насколько уже поздно.

Он сказал:

– Знаю, что не очень-то правильно просто ездить. Знаю, про топливный кризис. Знаю, что так называемый кризис – это просто враки, чтобы получить больше денег от ОПЕК. Не заканчивается у них топливо. Оно просто будет дорожать. Кстати, имей в виду: у меня два номерных знака, четный и нечетный, так что могу заправляться, когда захочу. Надо просто помнить и не заезжать на одну и ту же заправку два дня подряд.

– А откуда у тебя два знака? – спросила я.

– Секретная информация.

Тони сделал секундную паузу – и захохотал.

Я думала, мы поедем к Тони на квартиру. Теперь стало понятно, что нет – по крайней мере, пока. Меня это не волновало. Будь что будет. Я не сгорала от безумного желания и не рассчитывала, что Тони станет любовью всей моей жизни.

Наверное, у меня уже была некая влюбленность – такая, что начинается, когда тебе хочется оказаться в центре чьего-то внимания… и тут оказываешься. Особенно если ты молодая, а тот человек важный или знаменитый. А Тони был не только героем, знаменитостью антивоенного движения, но в тот вечер говорил все правильно, попал по нужным точкам насчет моего писательства. Я все еще считала, что возможно решить, случится ли любовь.

Я только что вырвалась из брака, который был ошибкой. Меньше всего мне нужны были «отношения». Я не могла использовать это слово без иронических кавычек. Не могла вообразить, как остепеняюсь и рожаю детей, хотя именно это мне и предстояло сделать через четыре года.

Я не хотела серьезной любви – и, уж конечно, не с Тони. Я с самого начала ощущала в нем какой-то… конфликт: это слово показалось мне правильным. В каждом человеке есть конфликты. Во мне определенно были. Его окружал ореол тревоги, еле слышное потрескивание электроприбора с полетевшим предохранителем и разболтавшимися контактами. У меня не было желания привечать его демонов или разделять его обиды и сожаления. Как там говорил Нельсон Олгрен? Никогда не ешьте в ресторане, где в названии есть слово «мама». Не играйте в карты с парнем по имени Док. Не спите с тем (он сказал «с женщиной»), у кого проблем больше, чем у вас.

Конечно, в жизни все не так просто, как в правилах умника Олгрена. Тони был харизматичен. Отважен. Побывал во Вьетнаме. Брал интервью у пленных, крестьян, владельцев скутеров. Видел ужасы войны. Помог выкрасть «Документы Пентагона». Сидел в тюрьме. И теперь хотел, чтобы я его слушала, узнала, что он пережил. Он вроде бы решил, что я могу помочь. Он приехал в Сан-Франциско писать книгу, а я – писатель.

В окнах мелькали неоновые вывески. Русский ресторан, прачечная самообслуживания, мотель, массажный салон. Яркие буквы дрожали в тумане. Я все еще была под кайфом. Мне нравилось все, что я видела. Мне нравилось, что Тони не тянет к красивым и популярным видам на мост «Золотые ворота», Чайнатаун, Ломбард-стрит. Ничего такого. Нужны были только скорость и минимум дорожного движения, попадание в зеленую улицу и проезд на красный свет. Если Тони и останавливался, то только чтобы распечатать новую пачку сигарет.

Мне не требовалось ничем любоваться. Не нужно было восклицать: «Как красиво!». Не нужно было разговаривать. Мне хотелось сказать: «Осторожнее! Ты кого-нибудь задавишь!» Но я и этого не говорила.

Я была слишком занята тем, что внимаю, стараюсь сосредоточиться на том, что мне говорит Тони. Запомнить все дословно. Не чтобы писать об этом. Не в тот момент. Просто потому, что это казалось важным.

Я хваталась за сиденье, когда машина попадала в выбоину, взлетала и шлепалась на асфальт. Мы оба молчали, но мне казалось, что мы без слов болтаем в этой тишине.

Пошел мелкий дождик. Свет уличных фонарей полосами ложился на лобовое стекло. Мне представилась лампа ксерокса, на котором Тони и Эллсберг копировали «Документы Пентагона» – светящаяся трубка, двигающаяся туда-сюда, туда-сюда. Это занятие было однообразным, но именно так тогда получали копии. Страница за страницей. Плюхни лист на стекло, опусти крышку, дождись, чтобы свет совершил двойной ход, подними крышку, убери страницу, повтори двадцать одну тысячу раз. Сорок семь толстых переплетенных томов. Эквивалент «Моби Дика», напечатанного через один интервал через копирку четырнадцать раз.

Я сказала:

– Копирование такой массы страниц – это что-то вроде сказки, где тебе надо выполнить задание, чтобы Румпельштильцхен не украл твое дитя. Сколько на это ушло времени, сколько бумаги, сколько чернильных картриджей пришлось сменить, сколько копиров сломалось? Копировальные машины капризные. Они постоянно ломаются. Они…

Я заставила себя замолчать. Напомнила самой себе одну девицу из колледжа: когда она волновалась, то непрерывно вещала о дисплазии бедра у таксы ее дяди. Можно ли представить себе более скучную тему, чем копировальные аппараты?

Тони повернулся ко мне с неспешной ухмылкой Чеширского Кота. Он так улыбался при игре в покер, когда я блефовала и выигрывала. А вот в машине он до этого не улыбался.

Он проговорил:

– Если ты не возражаешь, мне очень-очень надоели разговоры о копировальных аппаратах.

Улыбка была нужна, чтобы я понимала: он не хотел меня задеть.

– Извини, – буркнула я.

– Не извиняйся, пожалуйста, – сказал он. – Но все первым делом спрашивают про ксероксы.

Мне не хотелось, чтобы я стала для него той, кто первым делом делает то же, что и все. Он молча вел машину, пока не прижался к бордюру и остановился. Я перестала понимать, где мы. Было слишком темно, чтобы что-то рассмотреть.

Мы вышли. Я услышала океан. Воздух отсырел, дождь превратился в холодные острые иглы. Я потерла плечи. Мне вдруг подумалось, что Тони не дотрагивался до меня весь этот вечер, ни разу даже случайно не прикоснулся к моим пальцам, пока мы сдавали и забирали карты.

Мы стояли на краю обрыва. Сквозь тучи пробивался слабый лунный свет, чтобы можно было увидеть внизу темные каменные озерца, растрескавшиеся чаши, заполненные грязью. За развалинами были берег, туман и набегающие черные волны.

В тучах образовался разрыв, и луна поплыла в одном из каменных бассейнов, словно громадная размокшая облатка для причастия.

– Знаешь, где мы? – спросил он.

– Купальни Сатро, – ответила я.

– Молодец, – сказал Тони.

В 1896 году предприниматель-застройщик Адольф Сатро построил комплекс: аквариум, павильон развлечений и общественные купальни – предшественник аквапарка, с семью бассейнами и местом для десяти тысяч посетителей. Великая депрессия обрекла его на провал. Участок определили под перестройку, а потом павильоны сгорели и остались в виде развалин. Можно было ходить по стенам и вокруг бассейнов или смотреть на них сверху.

С моря дул влажный ветер. Тони снял куртку и набросил ее мне на плечи. В одной кожаной куртке поверх другой было неудобно, но я сочла это за заботу, и от соленой взвеси заслезились глаза.

Все знают: если вас к кому-то тянет, то когда находится общая страсть, это кажется доказательством того, что вы созданы друг для друга. Тебе нравится полная луна? Потрясающе! Мне тоже! Любишь пиво? И я! В дружбе тоже бывают такие стремительные переходы. Возможно, нам просто нравится голос – шепот – говорящий, что мы не одни.

С Купальнями Сатро меня познакомили Генри и Грейс. Туда сложно было добираться на общественном транспорте, и это место не входило в список популярных туристических достопримечательностей, так что к ним почти никто не ездил. Не все видели волшебство в череде заболоченных бассейнов на краю океана. Но когда меня навещали гости с востока страны, я советовала им съездить туда.

Я обожала Купальни Сатро: их красоту, заброшенность, таинственность. Оказалось, что Тони тоже.

Мы стояли на обрыве над бассейнами, глядя, как создаваемые движениями туч потоки лунного света скользят по осыпающимся стенам. Такими я себе воображала Помпею и виллу Адриана.

Тони сказал:

– Эти руины такие же, как все другие. Какая-то империя не получилась. Или была, пока не рухнула.

Мы замолчали. Единственным звуком оставались удары волн. Вокруг больше никого не было. Мы стояли там – рядом, но не касаясь друг друга, – на краю обрыва, глубокой ночью.

Оглядываясь назад, мне немного страшно за ту девушку, оказавшуюся в компании полузнаменитого, вероятно, не вполне нормального друга своих друзей: она смотрит вниз, в бассейн, куда можно сбросить кого-то – и его больше никогда не найдут.

А вот тогда мне не было страшно. Тони был положительным героем. Я знала, что в последние годы ему пришлось нелегко. Любой вышел бы из равновесия. Было интересно поехать на край города и зависнуть над пропастью.

А может, мне было немного страшно. Мои родные и друзья были очень далеко. Они вообще обо мне помнят? Генри и Грейс знали, с кем я ушла из дома – но не куда мы отправились.

Тони не собирался меня обижать.

Год назад я сидела на ступени на полпути к вершине пирамиды майя в Паленке. Мне не хотелось сейчас об этом думать. Не хотелось желать там оказаться.

Тони сказал:

– В Центральном Вьетнаме были великолепные индуистские храмы, которых нам уже никогда не увидеть, потому что мы разбомбили их в порошок из-за какого-то ерундового предупреждения, будто там укрылись вьетконговцы. Знаешь, что мне сказал один американский полковник? Он сказал: «Проблема с этими храмами в том, что Хошимин варит в святилище свои гребаные мерзкие куриные лапки».

Я издала невеселый смешок, который говорил: «Ах, какой ужас!» Странно, что он заговорил об индуистских храмах, потому что я думала не только о Помпее, но и о том, что Купальни Сатро напоминают мне о руинах Сарнатха, где Будда провел свою первую проповедь. Я побывала там несколькими годами раньше – как будто в другой жизни.

О чем это Тони говорит? Я задумалась о Сарнатхе и позабыла о нем, и потеряла нить его рассуждения.

Он сказал:

– Ты смотрела «Рим – открытый город» Росселлини?

Лунного света хватило, чтобы он увидел, как я качаю головой: «Нет».

– Лучший фильм о неудачном браке. Ингрид Бергман и Джордж Сандерс весь фильм рвут друг друга на части. Он – чопорная британская ледышка, а она – занудная сука, но хорошенькая, этого не отнимешь. Вот почему я про него вспомнил. Развалины. Он в итоге говорит ей: «Хватит». Они собрались разводиться. Но тут появляется их итальянский друг-археолог и везет их в Помпеи. Они знакомятся с группой, ведущей раскопки, и – бинго! – археологи обнаруживают идеально сохранившихся мужчину и женщину. Возможно, пара погибла вместе. Возможно, это были муж и жена. Ингрид Бергман готова расплакаться, но Сандерс остается тем же холодным подонком. И вскоре они уже идут по главной улице Помпей и ссорятся из-за какой-то супружеской чепухи. Посмотрите вокруг, вы, белые континентальные зажиточные дурни! Вы плететесь по разрушенному миру, апокалипсис закончился, планета уничтожена, а вы скандалите из-за своего брака?

Я не говорила, что Купальни Сатро именно такие, какими я представляю себе Помпеи! Откуда Тони это узнал? Но, возможно, для этого не нужно было особо напрягать воображение. Еще один признак влечения – впечатление, будто человек читает ваши мысли.

Тони поднял камень и бросил вниз. Он срикошетил от стенок бассейна и упал в воду. Тук-тук-плюх. Саундтрек фильма ужасов перед воплем.

Он сказал:

– Ну надо же! Ты дрожишь.

Я только тогда заметила, насколько замерзла. Ноги совершенно онемели.

Мы вернулись в машину. Тони включил печку – она выдала холодные струи воздуха и отключилась.

Он спросил:

– Ты не против, если мы тут немного постоим?

– Конечно. А что с ними было потом?

От смущения у меня дрогнул голос.

– С кем было?

– С той парой из фильма.

– А, да. Они застряли в каком-то религиозном шествии в Неаполе вроде бы. Толпа налетает на них на улице. Там так тесно, что их машина не может проехать, и они ее бросают. Просто оставляют! Она бежит, и ее тащит толпа, пока он не пробивается через давку и не спасает ее. Клинч. Страстные объятия. Толпа их обтекает. Они решают остаться вместе.

– Ну, удачи им, – буркнула я.

– Вот именно. Брак – самая идиотская выдумка государства для управления нашей жизнью.

– Ты был женат, так?

– Минут пять, – он рассмеялся. – Это была ее идея. Она была хорошенькая, юная и умненькая и, казалось, готова ко всему, но меня провели. Она была якобы очень радикально настроена, но на самом деле хотела развлекаться с либеральными звездами Голливуда. Позже стала последовательницей тринадцатилетнего гуру. Иногда я спрашиваю себя, не была ли она подсадной уткой ФБР. Тогда она заслуживает награду за безупречное выполнение долга. Знаешь, почему я считаю, что она могла быть агентом? Ее имя и фамилия совпадают с именем и фамилией женщины из романа Хемингуэя. Какой-нибудь йельский гуманитарий из ФБР мог так пошутить.

– Ты и правда думаешь, что она работала на ФБР?

– Любой мог бы, – он пожал плечами. – Никогда нельзя точно определить, насколько контакты человека могут быть фальшивыми, то есть, извини, полный онанизм высшего уровня. Ты привносишь свой зародыш «я» в человека или группу, и если ты личность определенного типа, может, у тебя это генетическое, назовем это геном глупой глины, тогда из куска пластилина ты превращаешься сначала в живой организм, а потом – в нечто высеченное из гранита. В ходячее говорящее надгробие.

Я совершенно не понимала, о чем он говорит, но не могла в этом признаться.

– По-моему, у меня его нет, – осторожно проговорила я, – гена глупой глины.

– У меня тоже. Так что… о чем это я? А! Психологическая война – это создание фальшивого фасада, чтобы никто не мог понять, кто ты. Мы решаем, что человек – наш двойник, наш единомышленник, наш космический близнец, наш лучший друг и тому подобное. Что этот человек готов действовать, менять мир точно так же, как мы. А на самом деле тот человек хочет провести лето на Мартас-Винъярде.

О ком он говорит: о своей бывшей, о Даниэле Эллсберге или абстрактно?

Я отозвалась:

– Я тоже состояла в браке. Тоже примерно пять минут, – почему я так сказала? Мой брак длился три года, с последнего семестра в колледже, два года магистратуры и год путешествий. – Но ничего столь драматичного. Я более-менее твердо знаю, что мой муж не работал на ФБР.

– Ты этого не можешь знать, – заявил Тони. – Никогда не знаешь, у кого есть тайная жизнь, а у кого – нет.

Я не собиралась спорить. Мой муж не был агентом ФБР. Он был на последнем курсе со специализацией в химии. Я понятия не имела, что именно он изучает. Он бросил попытки мне это объяснить. Неспособность понять его работу стала одним из многих моих качеств, которые начали его утомлять. Единственное, что его не утомляло – это связь с одной из женщин, живших в Кембридже над нами… или, может, с обеими. Никто не говорил об открытом браке. Это было бы мещанством и извратом. Сексуальная революция подразумевала, что ты можешь делать все, что захочешь.

* * *

Тони выехал с парковки и повернул к Эмбаркадеро. Я ожидала очередного долгого молчания, но он вдруг сказал:

– В саду одного из тех храмов был двухметровый каменный член, торчавший прямо из земли. Мы больше никогда его не увидим. Исчез. Полностью разбомбили.

Он засмеялся, а потом заплакал. Я впервые увидела, как он плачет. Он плакал беззвучно, глядя прямо перед собой. Я не смотрела на него, но ощутила движение воздуха – то, как слезы меняют атмосферу. Когда он повернулся ко мне, лицо у него было мокрое. Он пожал плечами и улыбнулся.

Он сказал:

– Не хочу, чтобы ты решила, будто я из тех, кто оплакивает двухметровый гранитный стояк. Просто все так печально.

Патетичное заблуждение: небеса тоже плакали. В считанные мгновения дождь усилился почти до напора автомойки.

– Надо включить дворники, – взмолилась я. – Тони, серьезно! Нужно их включить прямо сейчас.

– И верно, – отозвался Тони. – Спасибо, мэм. Каждому нужен второй пилот.

Он включил дворники.

Мне не понравилось то, насколько мне было приятно, что он назвал меня своим вторым пилотом. Остатки травки выветривались, уровень глюкозы в крови падал.

– Голодная?

Он получил очки за то, что это почувствовал. И очки за то, что помнил о моем присутствии. За то, что спросил.

И минус за то, что не дождался моего ответа.

– Я тоже, – сказал он. – Зверски хочу есть.

Интересно, какое впечатление картины Эдварда Хоппера производят на тех, кто слишком молод, чтобы понимать, насколько они характерные, насколько похожи на сценки и места, которые я еще помню: унылые закусочные и круглосуточные кофейни с плохим освещением и почти пустые. Насколько я знаю, Хоппер ни разу не изобразил столовую. Может, это было слишком сложно. Масса людей во всем этом пространстве, и каждый так же одинок, как единственный посетитель у стойки закусочной.

Тони больше всего любил есть в… назовем это место «Марта Вашингтон». Я уже бывала там с Генри и Грейс. Оно располагалось в злачном квартале, недалеко от кафетерия «Комптонз», где ошивались трансвеститы и где против полицейских притеснений выступили задолго до стоунуоллских бунтов. «Комптонз» напоминал вольер, полный щебетания и ярких перьев, а вот «Марта Вашингтон» словно сошла со страниц Диккенса, напоминая «Лайонз», какую-нибудь скучную, душную британскую чайную, пропахшую старыми батареями отопления, табачным дымом и жирным растопленным сыром.

Главным плюсом «Марты Вашингтон» было сочетание приватности и коллективности. Ее большой гулкий зал был больше похож на железнодорожный вокзал, а не на ресторан, и там можно было просидеть с одной чашкой кофе хоть всю ночь – никто тебя не потревожил бы. Туда не приходили в поисках друзей. Посетителями были бездомные и полубездомные, хотя в те времена бездомность не была такой катастрофой, какой позже стала в Сан-Франциско. На стене висели меню времен Великой депрессии, которые никто не потрудился снять.

Среди завсегдатаев «Марты Вашингтон» были и зажравшиеся, приходившие туда после выпивки и травки, и те, кого, судя по их виду, только что выгнали из дома. Проститутки могли бы оживить атмосферу, но те ходили в «Комптонз». Никто ни с кем не разговаривал, не считая сонных таксистов, обменивавшихся сведениями о движении и дорожных работах.

Ресторан также привлекал любопытствующих художников и писателей, которые приходили, чтобы впитать в себя пьянящую атмосферу зала, полного людей, оказавшихся в тупике. «Марта Вашингтон» была местом легендарным. Поначалу я подумала, что Тони решил показать мне, что знаком с крутым местом, громадным притоном, где не подавали спиртное, но не обращали внимания на клиентов со своими бумажными пакетами.

Я кивнула, когда он спросил меня, хочу ли я есть, хотя на самом деле не была голодна. Я поужинала перед покером. Хотелось очень сладкого кофе. Мне пришло в голову, что Тони не спится и мне придется бодрствовать вместе с ним.

Сейчас отсутствие сна могло бы сказать, что что-то не так. Сейчас мы все стали врачами-любителями и знаем, что бессонница может быть симптомом какого-то более серьезного состояния. Мне подумалось, что Тони мог сидеть на таблетках, но я решила, что вряд ли. Я была с ним весь вечер. А еще он пришел сюда поесть, а таблетки подавляют аппетит.

Тони сказал:

– Думаю, одного подноса хватит.

Я плелась за ним вдоль раздачи. Он был знаком с обслугой. Ему улыбались, с ним здоровались. Он заказал тарелку колбасок для завтрака. Без яичницы, без тостов, спасибо, только колбаски. А еще он взял большой кусок клейкого пирога с черникой. Я налила чашку кофе, добавила в него сливок, прихватила несколько упаковок сахара.

Женщина на кассе сказала:

– Столько сахара надо будет оплатить.

Только когда она увидела колбаски и черничный пирог, то оторвала взгляд от кассы и сказала:

– А, это ты! Как дела, милый?

Теплое приветствие показалось мне свидетельством хорошей репутации Тони.

– Хорошо, а у тебя?

– Держусь, держусь, – ответила она.

Она посмотрела на меня. Наверное, ей стало интересно, кто готов иметь дело с парнем, живущем на колбасках для завтрака и черничном пироге. Наверное, удивилась, что кто-то позволяет ему так жить.

Она сказала:

– Вам надо бы заставить Тони есть овощи.

Я засмеялась:

– Попытаюсь.

– Попробуй, – сказал Тони.

Мы сели как можно дальше от всех. Тони размял колбаски и смешал их с пирогом. Я старалась не смотреть на плохо пропеченную лиловую горку, утыканную жирным мясным фаршем. Я никогда не видела, чтобы взрослый человек так играл с едой или ел нечто столь неполезное и отвратительное. Вернее, не видела со времен школьного буфета, что делало это вроде как трогательным. Попытка увидеть ребенка во взрослом – один из способов узнать его как личность. Я легко представила себе Тони в образе школьного гения математики, гиперкомпенсирующего классного шута, старающегося насмешить других своим неаппетитным месивом. У мальчика, которого я себе представила, была круглая лысеющая голова Тони.

Он предложил:

– Хочешь попробовать? Очень вкусно.

– Нет, спасибо, – отказалась я, – мне хватит кофе.

Он сказал:

– У меня был друг в исследовательской организации, в РАНД. Том Чан. Эти расистские долбоебы ввели запрет на заказ китайских блюд на ланч. Эти свиньи решили, что блинчики с луком приправлены бубонной чумой. В столовой компании не подавали национальных блюд. Не было даже тако, даже консервированной куриной лапши чоу-мейн, которую в то время ели все. Наверное, здесь ее можно взять, если хочешь, – он махнул рукой в сторону раздачи. – Проверим?

– Не стоит, – отказалась я. – Мне ничего не надо.

Мне вспомнилось, сколько китайских блюд навынос я съела в тот мрачный год в Кембридже, но я понимала, что не стоит начинать с дурных привычек, которые надеешься оставить в прошлом.

Тони добавил:

– Том смешивал колбаски с ягодным пирогом. Сказал, что получается вкус кантонской еды. Той, что готовила его мама. Предлагал мне попробовать. Я попробовал. Теперь она напоминает мне о нем.

Я спросила:

– Твой друг умер?

– Как ты узнала?

Я и сама не знала, почему это сказала.

– Было что-то в твоем голосе. Какое-то… что-то.

Тони подтвердил:

– Тома убили во Вьетнаме. Из тебя вышел бы хороший следователь. Или, может, ты ведьма.

Я не ответила, потому что не поняла, было ли это комплиментом. Допила кофе. Вкус у него был как у горячего металла, но сладкая жижа на дне оказалась вкусной.

Тони опустошил свою тарелку.

Мне было немного страшно идти в туалет, но уже хотелось пописать. Порой те страхи, которые осаждали меня в Кембридже, возвращались, словно тик или навязчивый мотив. Мне хотелось, чтобы они ко мне не приближались, и пока так и получалось. Доказательством было то, что я оказалась с Тони в закусочной «Марта Вашингтон» в злачном квартале глубокой ночью.

Я прошла через гулкий зал, мимо посетителей, который смотрели в никуда или оживленно говорили сами с собой.

В дамской комнате два парня занимались сексом в соседней кабинке. Их радость утешала, но пописать получилось не сразу.

Когда я вернулась к нашему столику, Тони уже стоял, дожидаясь меня. Он улыбнулся, словно был рад меня видеть – и при этом чувствовал облегчение, как будто боялся, что я пробралась к черному ходу и ушла, или тревожился, что мог меня забыть и уехать домой без меня. Но он не забыл, что меня надо дождаться.

Мы вернулись в машину, которая, как это ни странно, уже стала казаться привычной. Безопасной, если бы не скорость, с которой Тони мчался в сторону бульваров.

Когда мы уходили от Генри и Грейс, я считала, что мы окажемся у Тони в квартире, но теперь я уже не была в этом уверена. Я сама не понимала, как к этому отношусь. Все казалось вполне приемлемым, при условии, что мы не получим травму и не собьем кого-нибудь.

Тони сказал, что существует такая вещь, как зеленая волна. Это вроде серфинга. Попадешь в волну – и красный свет тебе не встретится. Он сказал, что для этого надо настроиться на вселенную. По его словам, он говорил это Тимоти Лири, но Лири решил, что это шутка – или что Тони такой же поддатый, как и сам Лири.

– А я не был под кайфом. Может, Лири решил, что я не знаменитый, не женщина, не молодой и не настолько сексапильный, чтобы со мной стоило говорить.

– А где ты познакомился с Лири? – спросила я.

– На антивоенном митинге. Тогда они мне еще позволяли появляться на публике в дневное время. И разрешали говорить.

Я не стала уточнять, кто были эти «они». Федеральное правительство? ФБР? Штат Калифорния? Даниэль Эллсберг и его консультанты?

Спустя какое-то время Тони сказал:

– Странно было смотреть в зеркало и думать, как много людей хотят, чтобы я не открывал рот. В РАНДе не желали, чтобы я говорил о множестве вещей.

Ему хотелось, чтобы я спросила: «Например, о чем?» А я не стала. Я задумалась о том, сколько тайн Тони должен мне поведать, чтобы я тоже начала смотреть в зеркало заднего вида. Эта мысль мне приятна – и неприятна.

Я была близка к тому, чтобы предпочитать спокойствие для того, чтобы писать… или не писать. Предпочитать его бунту и бегству, предпочитать его высокой романтике Бонни и Клайда или Патти Херст, Тони Руссо и Даниэля Эллсберга. Я не нуждалась в повторении. Но мне хотелось посмотреть, что будет дальше.

– Вот статистика, которая им не нравится. Тридцать восемь процентов вьетнамцев, которых я опрашивал, потеряли детей в этой войне. Эта цифра реально вывела моих боссов из себя. Они не желали этого слышать!

Последняя фраза у Тони получилась настолько громкой, что я вздрогнула.

– Извини, – сказал он. – Я до сих пор не могу смириться. Эти прелестные, дружелюбные детишки. Мы заезжали в какой-нибудь городок, и они нас окружали и говорили: «Окей» и «У меня зеленая ручка» – ни с чем не связанные фразы, усвоенные в школе. Они были так рады нас видеть! Как будто это цирк приехал. Я представлял их в классе, за партами, повторяющими: «У меня зеленая ручка, у меня зеленая ручка», а тем временем самолеты кружатся, подлетают все ближе и ближе, бомбы сыплются, и одна из них находит этих детишек. «Ой, пардон, мы попали в школу!» А я работал на специалистов, которые считали, что надо бомбить интенсивнее. Что бы я ни говорил или писал, именно так мы отчитывались Вашингтону.

Тишина давила. Тони ехал по Калифорния-стрит в сторону парка Президио. Я слышала сирены, другие машины, голоса, но нечетко, словно мы погружались под воду. Может, травка все-таки не до конца выветрилась. Кто этот тип? Куда он меня везет? Мне надо было или что-то сказать, или выскочить на очередном красном светофоре. Я все еще была немного одурманена – но теперь не по-хорошему.

Чем заняты мои родители? Они понятия не имеют, где я. Что они подумали бы, если бы узнали, что я сижу в машине с типом, который ведет ее так, словно его преследуют, – и очень может быть, что не ошибается? Мама и папа желали мне спокойной, размеренной жизни. Мужа и дом. Камчатую скатерть и тонкий фарфор.

Я сказала:

– Кажется, я читала, что Эллсберг заставил своих детей помогать в копировании? Я слышала, что он позволил сыну работать с ксероксом, а маленькая дочка отрезала верхний колонтитул со словами «Совершенно секретно». И его бывшая жена пришла в ярость из-за того, что он вовлек детей в государственное преступление.

Тони промолчал, и я добавила:

– Кажется, это его бывшая жена или кто-то из ее родственников донес на вас ФБР?

Я тут же пожалела о сказанном. У меня возникло ощущение, что он отстраняется. Это было даже хуже болтовни о копировальных аппаратах. Получилось глупо и небрежно, преуменьшило те опасности, с которыми Тони столкнулся, свело его героические идеалы, надежды и устремления к сплетням о разводе его друга.

– Дэн сказал что-то в этом духе. У него были на то основания. Но я не уверен, что это была его теща. Это мог быть кто угодно. То есть – эй, это могла быть ты.

– Это была не я. Я тогда с вами не была знакома.

Я сама поняла, как это неуклюже вышло. Не понимала, что мне говорить. Захихикала. Какой стыд!

– Я пошутил, – сказал Тони. – Ясное дело. На самом деле там был завистливый журналист, так называемый коллега. Он рассказал о нас в эфире. Назвал имена. Наши имена. Вот с кем надо быть начеку. С друзьями, которые жалеют, что у них не хватило смелости сделать то, что сделал ты.

Голос Тони стал жестким и невыразительным, лишился теплой южной распевности.

Он развернулся, некоторое время ехал прямо, а потом сделал еще несколько резких поворотов. Спустя какое-то время я поняла, что мы вернулись на Парнас авеню. Он остановил машину перед моим домом.

Он сказал:

– Ночь была длинная. Мне очень жаль, правда. Мне надо отдохнуть. Я неважно сплю.

– Не извиняйся, – отозвалась я.

Я вымоталась. Сон в собственной постели казался желанным. И были моменты, когда Тони меня пугал. Мне нужна была передышка, чтобы подумать. И при этом я чувствовала себя оскорбленной. Он не мог не знать, что я была готова поехать к нему домой – и сам этого не захотел. Принял решение не в мою пользу. Почему это решал он? Почему не предоставил это мне? Почему мне не дали возможности отказать? Вот только как бы я закончила этот вечер? Я была рада, что меня избавили от необходимости решать.

Мне не следовало упоминать детей и бывшую жену Эллсберга. Я ничего о них не знала. Я попыталась казаться информированной.

– Спасибо, – сказала я. – Было здорово. Тебе, наверное, надо поспать.

Он сказал:

– Я и правда извиняюсь. Покер меня довел. Покер поднимает со дна всю муть. Возвращает меня во времена покерных партий с ребятами из ЦРУ на вилле доктора Стрейнджлава в Сайгоне. Пятикарточный элемент моего поствьетнамского синдрома.

Он улыбнулся.

Я навострила уши. До этого я была занята своими мыслями, пыталась понять, как я отношусь к такому теплохладному окончанию вечера: задета, разочарована или равнодушна. Однако, если я хочу стать тем, у кого ничто не пропадает зря, мне нужно слушать. История о том, каково было играть в покер в Сайгоне со шпионами, определенно была значимой.

Тони смотрел в лобовое стекло даже пристальнее, чем во время езды. Я подумала, что Генри и Грейс спят этажом выше. Услышат ли они двигатель на холостом ходу? Может ли Грейс проснуться, посмотреть в окно и увидеть, что мы припарковались перед домом?

– Когда я оказался в Сайгоне во второй раз, в покер каждую неделю играли на вилле доктора Стрейнджлава, главного начальника РАНДа во Вьетнаме. Мой первый босс был хороший человек, но его уволили. По слухам, когда он получил сведения по Вьетнаму, сказал: «Если вы говорите мне правду, то мы воюем не на той стороне». На его место назначала доктора Стрейнджлава. Ты же видела фильм, так?

Все смотрели фильм Кубрика «Доктор Стрейнджлав, или Как я научился не волноваться и полюбил бомбу», комедию про маниакальную подготовку ядерного армагеддона, атомной войны Советского Союза и Соединенных Штатов.

– Конечно.

Я вскинула руку, как Питер Селлерс в роли заглавного персонажа, рожденного в Германии военного стратега, чья рука была своевольной и рефлекторно вскидывалась в гитлеровском приветствии.

В альтернативном сценарии мы с Тони могли бы целоваться на переднем сиденье, припарковавшись у моей квартиры, решая, не стоит ли все же поехать домой к Тони. Вместо этого он тихо плакал, а я изображала Питера Селлерса, изображающего нациста.

Тони сказал:

– Все считают, что этот персонаж списан с Генри Киссинджера, но мой шеф был вторым Киссинджером, а может, это Киссинджер был вторым Стрейнджлавом, еще одним психованным беженцем, вот только мой шеф был красавцем. Европеец. Курил трубку. Густые седеющие волосы, зачесанные назад. Сутулый. Аскотский галстук. Из тех, кто картинно стоит у камина. Я не говорил, что он садист? Рядом с ним тебя будто непрерывно испытывали для вступления в какой-то прусский дуэльный клуб. На покере никому не разрешалось говорить новичкам, что выигрывать не положено. Если доктор Стрейнджлав вам проигрывает, вас отправляют домой. «Счастливого пути, дурашка!» Все смотрели, как новичок пытается понять, почему мы все так погано играем. Неужели коллеги помогают ему выиграть? Ошибочка! Ж-ж-ж. Дверь, за которой тигр. Я не особо хорошо играл.

Он замолчал.

Он хочет, чтобы я ему возразила?

Я сказала:

– Ты был хорош. Ты играл хорошо.

– Дело в том, что мне было не особо интересно, как ты сегодня видела, так что проигрыш не был проблемой. Я вообще не слишком азартен. Хотя с моим знанием статистики мог бы просчитывать карты и срывать куш. Только позже я задумался: как это мы не спрашивали друг у друга, почему увольняют тех, кто обыграл шефа в покер. Вот такие вещи сейчас меня убивают. А тогда это не казалось особо важным. Или разумным. Или целесообразным. Какая польза вьетнамцам от того, что мы потеряем работу? Какая польза Соединенным Штатам, если нас выгонят? Разве не лучше оставаться в брюхе у зверя, чтобы хотя бы знать, что этот зверь делает? Может, мы не дадим зверю взбеситься. Взбеситься еще сильнее. Что бы доктор Стрейнджлав ни делал и ни говорил, никто из тех парней… никто из нас… не возразил. Ни разу. Мы вели светские разговоры. Мы были вежливы. «Да, спасибо». «Да, еще один “Май Тай”, спасибо». «Еще один коктейль с зонтиком!» Лично я хотел остаться во Вьетнаме. Хотел и дальше делать то, что делаю. Я смеялся над его шутками. Понимаешь?

Я кивнула. На самом деле я не была уверена в том, что понимаю. У меня никогда не было настоящей работы, которую я боялась бы потерять. Я вела курс писательского мастерства для начинающих, потому что не считала себя достаточно квалифицированной, чтобы заниматься чем-то другим, да и с этим еле справлялась – но в основном потому, что больше никто на это место не претендовал. Два лета в средней школе я проработала помощником психолога в дневном лагере для слепых детей на Лонг-Айленде, а одно лето в колледже мыла пробирки в лаборатории морга в Беллвью, где мой отец работал патологоанатомом.

Это было в тот период, когда подозрительные смерти все еще поступали в обычные морги. Мои коллеги знали детали всех преступлений, которые совершались в нашем городе. Я обожала их слушать, а им нравилось адресовать свои рассказы той, кто их еще не слышал. Обожала старый морг, мрачное кирпичное здание фирмы «Макким, Мид энд Уайт». Обожала атмосферу прозекторской, мрачные шуточки о мертвецах и уважение к ним. Как бы то ни было, я была временным работником. Все понимали, что я закончу работать с началом учебного года. На работу меня устроил отец. Выгнать меня не могли.

Я ничего этого Тони не стала говорить. Сидела впереди в машине героя антивоенного движения, изображая нацистов и вспоминая про морг. Я боялась сказать что-то, что может его спугнуть или ввергнуть в уныние.

Тони вышел, обошел машину и открыл мне дверь. Я вылезла, и он мне чуть поклонился, по-джентльменски, наполовину в шутку, наполовину всерьез. К 1974 году феминизм заставил нас с подозрением относиться к мужской обходительности с ее подтекстом власти и снисходительности, однако я понимала, что Тони просто пытается быть внимательным. Я напомнила себе, что он представитель чуть более старшего поколения.

Вместо того, чтобы подойти ближе для прощального объятия или поцелуя, он отступил подальше, сунув руки в карманы и чуть отведя плечи. Так на той фотографии стоит Клайд Бэрроу: откинувшись назад, с полуулыбкой глядя на Бонни Паркер.

Он спросил:

– Ты завтра вечером свободна? Могу заехать за тобой в восемь.

Это ощущалось скорее отсрочкой приговора, чем свиданием.

– Конечно, – ответила я. – Отлично.

– До завтра, – добавила я, но он уже отъезжал, глядя в зеркало заднего вида, хотя улица была пуста.

«Знаменитый герой антивоенного движения». Эти слова работают как машина времени, отправляя пассажиров в те времена, когда активисты были нашими путеводными звездами. Ониделали что-то! Они вдохновляли нас своей готовностью приносить жертвы. Мартин Лютер Кинг источал отвагу, благодать и горечь понимания того, что, как он сказал, не доживет до прихода в Землю обетованную. Малькольма Икс убили в танцевальном зале Одюбона. Братьев Берриган арестовали и посадили в тюрьму за то, что они сожгли материалы призывной комиссии. Мохаммед Али отказался идти в армию и получил многолетний запрет на боксерские матчи. Чикагскую семерку обвинили в заговоре с целью бунта. Люди меняли свою жизнь – и отдавали свою жизнь – ради искоренения расизма и прекращения войны во Вьетнаме. Они жили так, как, по нашему мнению, следовало бы жить и нам, будь мы чуть смелее, чуть старше, будь обстоятельства иными, имей мы более отважных возлюбленных и более преданных друзей.

К моменту моего знакомства с Тони он все еще оставался в числе королей антивоенного движения – немного растерял известность, но тем не менее. Для некоторых из нас герои антивоенного движения были знаменитостями, стоящими выше рок-звезд и актеров, не запятнанные компромиссами, без подозрений, что их популярность создана индустрией или некими механизмами. Они славились своей отвагой, поступали как надо. Кража «Документов Пентагона» была героическим поступком.

Генри познакомился с Тони в Лос-Анджелесе в 1970 году – в тот год, когда «Документы Пентагона» попали в национальные новости. Общий друг попросил его помочь перенести коробки с фотокопиями из багажника машины Тони, припаркованной перед цветочным магазином, в котором покупателей, похоже, никогда не было.

Генри обожал рассказывать о том, как Тони по-томсойеровски вовлек его в совершение тяжкого преступления, особенно после того, как с Тони и Эллсберга были сняты обвинения и Генри можно было не волноваться относительно собственной роли, пусть и маленькой, в государственной измене.

Тони Руссо и Даниэль Эллсберг были заметными фигурами, разоблачителями, предоставившими весомые доказательства в поддержку той позиции, которую к тому времени уже приняло большинство американцев: нам не следует убивать вьетнамцев и жертвовать своими солдатами просто для того, чтобы не позволить маленькой стране стать независимой.

И тем не менее война продолжалась. Никсон бомбил Камбоджу. Война, идущая на другой стороне земного шара, оставалась с нами – в наших мыслях и нашем воображении. Мы видели ее в вечерних новостях. Наши солдаты применяли химическое оружие, убивали мирное население, поджигали жилые дома. Когда война во Вьетнаме приходила к нам в гостиные, солдат, поджигающий тростниковую крышу своей зажигалкой, становился медиавездой.

Мы с друзьями ходили на демонстрации, рисовали плакаты. Протестующих, садившихся на улицах и отказывавшихся уходить, арестовывали. В мае 1971 года массовую антивоенную манифестацию разогнали в Вашингтоне. Привлекли местную полицию и национальную гвардию, участников избили и посадили в тюрьму.

Наши герои отправлялись в заключение. Некоторые переезжали в Канаду, чтобы не отправиться во Вьетнам. Движение разгоралось и затухало с каждой удачей или провалом, но наши убеждения не менялись. Мы хотели, чтобы война закончилась.

В те одиннадцать лет, пока шла война, мы делали, что могли. Притворившись одной из танцующих пар на популярной телепередаче «Канун Нового года в гостинице “Уолдорф-Астория”», мой друг со своей девушкой развернули транспарант с надписью «Прекратите бомбить Ханой». Гай Ломбардо, дирижер оркестра, попытался ударить их своей палочкой. Их показывали шесть секунд. Их ненадолго задержали охранники отеля, один из которых сказал, что бросил Университет Колумбия, где шли активные студенческие протесты, и стал работать в отеле, чтобы избавиться «вот от такого дерьма». Тот же друг позже будет карабкаться по стене Пентагона во время одной из демонстраций.

Тони сделал для прекращения войны больше, чем кто бы то ни было. Он сломал себе карьеру. Его выслеживали, прослушивали, запугивали, сажали в тюрьму, избивали. Из уважаемого и хорошо оплачиваемого инженера, экономиста и аналитика он превратился в безработного – как он опасался, безвозвратно.

К моменту моего знакомства с Тони у Генри и Грейс Никсона переизбрали с большим перевесом голосов, что Тони интерпретировал как свидетельство того, что он порушил свою карьеру понапрасну, что все его усилия не дали результатов. Однако, как он часто повторял, северовьетнамцы научили его, что каждый проигрыш – это веха на дороге к победе и свободе.

Ходила история о том, что Эллсберг спросил у Тони, не знает ли он, где найти копировальный аппарат.

А Тони сказал:

– Знаю такое место.

У его девушки, Линды Синэй, в офисе стоял ксерокс. У нее был собственный бизнес – рекламное агентство над цветочным магазином. Она вела дела сама, так что помещение было частным и безопасным. Как-то ночью в самом начале у Синэй сработала сигнализация. Явились два полисмена, проверили у Тони удостоверение личности, бегло осмотрели помещение и уехали.

Есть фильм, где Тони рассказывает о том, как едва не провалил дело в ту первую ночь:

– Я только начал копирование, был занят этим, и тут в дверь постучали. Я выглянул, а там стоят два парня полицейских. Я сказал себе: «А они хорошо работают!»

Смелая девица, позволившая своему парню-разоблачителю и его приятелю сделать фотокопии семи тысяч страниц секретных документов, стала загадочным персонажем этой истории. Возможно, Линда Синэй была влюблена в Тони (по ее словам, она считала, что он «избавит ее» от ее политической наивности) или немного влюблена в Тони и Дэна и их незаконное предприятие. Позднее она объясняла, что хотела закончить войну и считала, что действия Дэна и Тони помогут, чтобы это произошло. Хотя на бумагах были пометки «Совершенно секретно», она была поражена, когда ей пришлось предстать перед большим жюри в качестве не включенной в обвинение заговорщицы.

Обвинение два года пыталось добиться ее осуждения, но в итоге дело против нее было прекращено. Линда Синэй вышла замуж за мужчину по фамилии Резник, и они вдвоем создали ряд успешных предприятий, в число которых входят «Вода Фиджи», «Пом» (гранатовый напиток) и «Халос» – мандарины, которые прямо сейчас лежат у меня на кухонном столе. Они с мужем занимаются благотворительностью, жертвуя миллионы научным и культурным учреждениям.

Тони говаривал, что это он подзуживал Дэна, советуя передать документы прессе, потому что американцам надо знать, что правительство им лжет. Они оба считали, что разоблачение правительственной лжи поможет закончить войну. Были уверены, что американцев настолько ужаснет известие о лжи их президента, что все население поднимется и потребует закончить военные действия в Азии.

Я опасаюсь говорить «мое поколение» или делать обобщения относительно любого поколения, будь то бэби-бумеры, миллениалы, поколения X, Y или Z, потому что примерно в одно и то же время рождаются очень разные люди, которые ведут очень разную жизнь. Я стараюсь не использовать слово «поколение», а полагаюсь на местоимение первого лица во множественном числе – «мы», имея в виду подгруппу людей, которые были в то время более или менее молоды и имели сходные идеи. Радикалы, хиппи, феминистки, люди искусства, активисты, студенты, простые люди, считавшие, что война – это неправильно.

И слово «контркультура» мне никогда не нравилось. Оно, как и слово «восточный», определяет что-то по отношению к чему-то еще. «Восточный» – к востоку от чего? «Контркультура» – в контрах с чем? А что если «культура» – это как раз мы, а не ее противоположность?

А кто же были эти «мы», это множественное число первого лица? Дети, чьи матери беременели вскоре после того, как наши отцы возвращались с войны. Дети, чьи родители пережили Великую депрессию и Вторую мировую войну – и рисовали себе более светлое будущее для своих молодых семей в своих новеньких домах с новенькими посудомойками и стиральными машинами. А поразительные новые телевизоры! Дети, чьи родители были уверены, что мы добились мира, свободы и процветания для всех, думали, что у них будет достаточно рабочих мест, достаточно еды на столе, отдых всей семьей. Дети, чьи родители мечтали отправить их в колледж, где они получат знания и умения, необходимые для того, чтобы подниматься по только что ставшей выше лестнице. Дети, чьи родители верили, что наше правительство заботится о нас, что наше руководство уничтожило неравенство частных школ и улучшает систему образования, чтобы мы не отставали от русских – опережали их.

Дети, которые видели в наших новых телевизорах слушания Маккарти. Чернокожие дети, выросшие на Юге с его дискриминационными законами Джима Кроу. Дети, которые смотрели, как Булл Коннор, комиссар общественной безопасности Бирмингема, штат Алабама, травил злобными собаками участников демонстрации за права чернокожих. Дети, чьи уроки прерывали объявления из динамиков с приказом спрятаться под партами: эти учения защитят нас от атомной бомбы. Дети, которые знали, что парты не защитят нас от атомной бомбы, а это значило, что наши родители и учителя врут.

Дети, которые обожали Элвиса Пресли, слушали черную музыку и горевали о Джеймсе Дине. Дети, экспериментировавшие с наркотиками, которые, по словам наших родителей, станут причиной безумия и отправят нас доживать остаток дней в сумасшедшем доме.

Дети, которые пришли к выводу, что старшие врут всегда – или почти всегда. Дети, которые знали, что нашему правительству наплевать на нас, что классовые и расовые барьеры практически непреодолимы, дети, которые понимали, что пока кто-то может делать деньги на войне, мира не будет, дети, которые знали, что расового и экономического равенства не будет никогда, потому что эгоистичным нетерпимым взрослым этого не нужно, как бы они ни изображали обратное. Если что-то и улучшится, то только благодаря нам.

Идеалистичные, полные надежд и эгоцентричные, прекрасные и наивные, мы считали, что сможем изменить общество, если заставим себя услышать. Мы не были всего лишь мечтательными подростками. У нас были доказательства того, что это может сработать. В 1968 году по всему миру прошли выступления студентов. Молодежь бунтовала в Мексике, Бельгии, Италии и Югославии. Под предводительством студентов и молодых активистов Пражская весна явила собой попытку населения Чехии выйти из Восточного блока.

Мы не собирались следовать правилам, молчать и делать то, что велено, если нам кажется, что нам велят делать что-то не то. Мы возражали. Мы делали, что могли.

Церемонию вручения дипломов у меня в колледже открывал шах Ирана, и, зная о зверствах его тайной полиции и связях с ЦРУ, мы надели черные нарукавные повязки и бойкотировали церемонию. В тот май студенты захватили здание администрации Колумбийского университета, требуя, чтобы университет прекратил выкупать строения Гарлема, выгоняя чернокожих жителей, и разорвал связи с министерством обороны. Партия «Черные пантеры» демонстрировала свою стильную, мощную харизму в общественных местах и организовала программу бесплатных завтраков, перепугав ФБР настолько, что их назвали «Главной террористической группировкой Америки».

Мы знали, что борьба для белых и цветных не одинакова, но верили, что у нас есть нечто общее. Вьетнам был проблемой для всех нас. Белые и черные активисты выступали против нее. «Черные пантеры» вложились в фонд защиты Тони Руссо. Жан Жене ездил с «Пантерами», чтобы призывать белую молодежь на защиту «Пантер». Бобби Сила судили как заговорщика в процессе Чикагской восьмерки, пока его дело не выделили в отдельное производство. В комитет по освобождению братьев Соледад, троих черных заключенных, обвиненных в убийстве белого тюремщика в 1970 году, входили Бенджамен Спок и Анджела Дэвис, Джулиан Бонд и Аллен Гинзберг. Белые и черные подростки со всего Залива набились в зал суда, чтобы присутствовать на слушаниях. Молодые люди садились в машины и ехали в округ Марин, чтобы занять места в зале Сан-Рафаэля, где судили обвиненную в убийстве Анджелу Дэвис. В архивных роликах ютуба с предъявлением обвинения Дэвис есть кадры, на которых «Черные пантеры» и неряшливые белые юнцы стоят в очереди, чтобы пройти через металлоискатели.

Участие в демонстрациях поддержки обвиняемых и присутствие на судах казались гражданскими обязанностями. Возможно, наша вера в преодоление границ цвета кожи и классов не соответствовала действительности, но в тот момент казалось правильным действовать так, будто у нас есть хотя бы какие-то общие идеи и надежды на более справедливое будущее.

Это было время землетрясений и их последствий. Каждые несколько дней происходил новый толчок, который сотрясал и дестабилизировал нас, не давая прийти в себя после предыдущего. Зимой 1968 года Тетское наступление ясно показало, что нам во Вьетнаме не победить. Той весной застрелили Мартина Лютера Кинга и Роберта Кеннеди. Тем летом десять тысяч человек вышли на антивоенную демонстрацию во время национального съезда демократической партии в Чикаго. Каждый вечер в новостях показывали, как копы избивают протестующих.

«2001 год: Космическая Одиссея» Стэнли Кубрика показала нам выхолощенное будущее, которое нас не устраивало. «Электропрохладительный кислотный тест» Тома Вулфа убеждал читателей, будто бы хиппи, разъезжающие в школьном автобусе, употребляют больше наркотиков, больше занимаются сексом и живут намного веселее, чем в действительности. Битлы были просто самыми знаменитыми паломниками, которые ездили по Азии в поисках просветления, курили афганский гашиш, рисовали на лбу санскритские буквы и обменивались страшными историями о турецких пограничниках. Тимоти Лири советовал нам кайфануть, поймать волну, порвать со всем. С последствиями этого разрыва можно будет разобраться позже. После революции мы сможем и дальше балдеть, а один летний месяц отвести на сбор урожая сои.

Мы верили, что где-то в эфире носится идея получше, и если мы как следует поработаем и поглубже задумаемся, то найдем нужные решения, чтобы мы все стали равны, чтобы никто не оставался бедным или голодным, чтобы нам не надо было идти воевать в странах, где мы не нужны и нам не рады. Мы верили, что сострадание победит. Расизм и колониализм зачахнут и умрут. Ганди и Мартин Лютер Кинг доказали, что ненасилие может побеждать. В знак благодарности мир их убил, но на их место придут другие.

Мы были очень молоды и полны энтузиазма. Мы не знали ответов, но были уверены, что сможем их найти. Мы считали, что каждый должен быть услышан и заслуживает уважения, что всем есть что сказать. Не обязательно иметь велосипед – можно делиться, как это делают (как мы слышали) в Амстердаме. Мы считали, что медицина должна быть бесплатной: может, нам стоит завести нечто вроде китайских «босоногих докторов», переходящих из провинции в провинцию и лечащих всех нуждающихся. Волонтерские кабинеты вели прием в демонстрационных залах. Никакой записи не требовалось. Мы верили в демократию, в истинную демократию, а не в ту олигархию, в которой жили.

Мы верили, что любовь – это самое сильное чувство. Верили в коллективное воображение. Мы были лучше.

«Нашей гениальной идеей – хотя, видит небо, она была не нова – была свобода, – пишет Дженни Диски в своей яркой книге «Шестидесятые», – независимость, дозволенность, огромное расширение человеческих возможностей за пределы устаревшей вежливости и ограничений. Однако то была идея, которую мы не смогли продумать. По сути это была ошибка мышления, а не ошибка воображения. Мы оказались в полной растерянности, когда шестидесятые неумолимо превратились в восьмидесятые. С руководством Маргарет Тэтчер и Рональда Рейгана наши любимые слова – “свобода”, “независимость”, “дозволенность” – снова стали повторяться, облеченные в одеяния, которые сделали их для нас неузнаваемыми».

Война во Вьетнаме стала символом и реальностью того, что должно было измениться. Мы верили, что можем этого добиться – или, по крайней мере, должны попытаться. Можно прекратить войну, можно уничтожить нищету, можно заставить Америку осознать свой расизм. Из каждого подростка может вырасти Ганди, Анджела Дэвис или Че Гевара. «Черные пантеры» и «Молодые лорды» знали, кто правит страной, а кто – нет, и что нужно Америке, чтобы стать более справедливым обществом.

Если в конце шестидесятых верили в возможность фундаментальных изменений, то семидесятые характеризовались постепенным пониманием того, что желанных изменений не будет. Колумбийский университет не прекратит закупать строения Гарлема. По мере того как война во Вьетнаме распространялась на Лаос и Камбоджу, связанная с ней ложь стала опаснее. Отделенный от других обвиняемых в процессе Чикагской восьмерки лидер «Черных пантер» Бобби Сил в зале суда находился связанным и с кляпом во рту.

Русские танки прекратили Пражскую весну. Предводителей «Черных пантер» арестовали или убили. Снимок девушки, стоящей на коленях около Кентского университета штата и рыдающей над мертвым демонстрантом, был повсюду. Какое-то время.

Демократически избранный в Чили Сальвадор Альенде был свергнут прежде, чем успел национализировать шахты и промышленные предприятия, что угрожало бы многонациональным доходам. Кровавый диктатор Аугусто Пиночет при поддержке Генри Киссинджера занял место Альенде. В начале семидесятых почти половина чернокожих американцев находилась за чертой бедности.

Убийства, совершенные Чарли Мэнсоном и его «Семьей», взрыв, убивший трех «Уэзерменов» и разрушивший дом в Гринич-Виллидж, убийство на Альтамонтском концерте «Роллинг стоунз» – все эти широко освещаемые события радовали консерваторов, которые считали их доказательством своей правоты. Хиппи-ниндзя готовятся убивать нас во сне и писать на стене в спальне «Смерть свиньям». Серийные убийства «Зебры» – небольшой банды чернокожих, произвольно выбиравших жертвы среди жителей Сан-Франциско, – подогрели страхи белых, причем Симбионистская армия освобождения обвиняла истеблишмент в том, что убийцы-«зебры» изобретены в качестве предлога для расовой войны. Убийства и смерти, расистское насилие, сгущающаяся атмосфера хаоса и страха радовали промышленников и правых идеологов, которые уже начали разрабатывать долгосрочную стратегию для экономики и планеты.

Мы слышали про теорию домино. Единственное поражение в одной стране будет означать, что все страны падут перед захватчиками-коммунистами, словно рядок домино. Однако когда домино посыплется, победителем в игре окажется не мировой коммунизм, а Рональд Рейган, Джордж Буш и Маргарет Тэтчер, нефтехимическая промышленность, корпорации и «большая фарма».

«Деньги тебя не изменят», – пел Джеймс Браун, но вообще-то он должен был бы заметить, что очень даже могут тебя изменить. Нам хотелось думать, что со временем деньги будут значить меньше или вообще ничего не будут значить, пусть даже Маркс и говорил нам, что с точки зрения истории только они и имеют значение. Мы считали, что образование и социальная защита детей должны быть общедоступными. Что никто не должен быть голодным или нищим. Мы воображали себе новое будущее, такое же великолепное и невероятное, как страна Оз.

Кое-кто из нас был прагматичнее. Один мой оборотистый друг хорошо заработал, продавая пледы на музыкальном фестивале «Вудсток-1969». Наверное, мечта о мире и свободе, равенстве и прозрачности всегда была бредом, массовым психозом, вроде тюльпаномании или Крестового похода детей. Судьба была против наших возвышенных планов. Семена правительственного наблюдения – прослушка, шпионаж, тайные провокаторы, нарушения правовых процедур – были посеяны и расцвели, когда Роберт Кеннеди (герой Даниэля Эллсберга) был генеральным прокурором.

Мало что изменится – только мы станем старше и самодовольнее, убаюканные своей работой, своими детьми, склоненные благами цивилизации к мысли, что статус-кво вполне себе неплох – не идеален, но работает, особенно если вы белые и относитесь к среднему классу. Средства массовой информации перестанут кусать кормящую их руку, а научатся ее целовать. Поставщики новостей начнут избегать «несбалансированных» историй, где рекламодатели и члены совета директоров предстают в неприглядном виде.

Маркс понимал, что деньги – движущая сила истории, но не пожелал признавать, что стремление получать все больше и больше свойственно природе человека, как и нежелание делиться. Мы верили в равенство, в устранение нищеты и несправедливости, но когда повзрослели достаточно, чтобы покупать дома, мало кто из нас, насколько я знаю, приглашал бездомных в них поселиться.

То, что все можно превратить в товар, осознавалось в замедленном темпе: потрясение приходило настолько постепенно, что мы этого почти не замечали, даже когда футболки с Че Геварой стали продаваться на местных ярмарках и в автомойках. Идеалы шестидесятых рассортировали и перестроили под прибыль. Достижимые цели оказались вырезанными вместе со сложными, нереальными, недосягаемыми. Приливы сил, которые приносили наши победы – окончание войны во Вьетнаме, решение в деле Роу против Уэйда¹ – сменились более надежными дозами дофамина от трат и приобретений.

К 1974 году земля у нас под ногами шевельнулась и раскололась по линиям сброса, которые открывались повсюду. Казалось, само общество говорило: «Вы, коммунистические хиппи с дикими идеями о мире, любви и свободе, поджарили себе мозги наркотиками и чрезмерным сексом, и вы вредите бизнесу. Так что мы этого не потерпим. Нам достаточно немного поугрожать, разрешить кое-какую прослушку, убить нескольких чернокожих лидеров. Надо делать деньги, добиваться известности и власти, и вам этого не достанется».

* * *

Мне понадобились многие годы, даже десятки лет, чтобы понять, что именно произошло.

Когда в 1993 году мой выпуск собрался в Гарварде на двадцатипятилетие окончания учебы, встречу открывал Колин Пауэлл, председатель Объединенного комитета начальников штабов. Это было как раз после того, как он одобрил политику «не спрашивай, не говори», ограничившую права гомосексуалов и лесбиянок в армии. На церемонии моя группа – те же люди, которые в качестве протеста бойкотировали шаха Ирана на церемонии получения дипломов, бывшие неряшливые ребята, перекричавшие министра обороны Макнамару, когда тот приехал выступить в Кембридже, – получила благодарность от президента Гарварда за чрезвычайно щедрые пожертвования.

Эти пожертвования, эти свободные средства – вот что произошло. Колледж выпустил своих действующих аристократов и забросил массу привилегированных детишек на верхушку среднего класса. Колина Пауэлла наградили бурными аплодисментами, как и самую популярную получательницу диплома Джулию Чайльд.

Я взяла на эту встречу двух моих сыновей. Они спросили, почему я ни с кем не знакома. Я объяснила, что мои друзья не потрудились явиться. Я не стала говорить, что несколько человек умерли, а другие уехали из страны. Один был в Африке, еще одному предстояло вскоре умереть в Таиланде.

Тем не менее я получила удовольствие от этой встречи. Поначалу мои одногодки меня пугали. Многие стали теми, кто мог бы ответить отказом на мой запрос о банковской ссуде. Но на деле они оказались дружелюбными и интересными и, похоже, их не смущало отсутствие общих воспоминаний о студенческих годах.

Может, мне на руку сыграло то, что они знали, что я напишу об этой встрече в «Вог». Редакция отправила фотографа, умеющего подмечать нелепое, а это заставляло предположить: кто-то вообразил, что выпуск 1968 года будет в хайратниках и бусах, что пузатенькие лысые инвестиционные банкиры начнут танцевать буги-вуги под песни «Джефферсон эрплейн» под диско-шаром. На самом деле там было множество юристов, управляющих хедж-фондами и научных работников, но никаких хайратников, бус и диско-шаров.

Оказалось, что журнал «Вог» отправил меня писать не политическое эссе о пропасти между нашим бойкотом шаха и бурными аплодисментами Колину Пауэллу. Его интересовало, что люди надели, понадобилось ли нам выпускать швы на расклешенных джинсах, цветастых рубашках и джинсовых куртках с бахромой. Журнал не стал печатать мой текст. Не могу вспомнить, почему именно. Подозреваю, потому что фотографии оказались недостаточно гикнутыми.

Я давно была знакома с Генри и Грейс, и они очень мне нравились. Генри учился в школе с моим мужем, которому вскоре предстояло стать бывшим, и он несколько месяцев жил у нас в Массачусетсе, куда переехал, чтобы избежать призыва. Потом он вернулся в Сан-Франциско.

В первый раз я проехала через всю страну и арендовала у Генри и Грейс их солнечную гостевую спальню на осень и мягкую (в сравнении с Бостоном) зиму Северной Калифорнии летом 1972 года. Я спасалась бегством из Кембриджа, где уже не могла выйти из квартиры, не справившись с «Ицзин», конфуцианской Книгой Перемен.

Это характеризует и меня, и моих друзей, и эпоху, в которую мы жили: у многих из нас был экземпляр «Ицзин». Этот томик в светло-серой суперобложке в стиле ар-деко мог бы выйти в издательстве «Хогарт Пресс». Написанная за многие века до Рождества Христова книга содержит систему предсказаний, основанную на таблице с шестью параллельными линиями, прямыми и прерывистыми, каждая из которых соответствует некому образу («озеро», «огонь на горе»), короткому философскому тексту и туманному совету. Ты задаешь оракулу вопрос, а он отвечает гексаграммой, выбранной перекладыванием стеблей тысячелистника из руки в руку или подбрасыванием трех монет.

В те дни я верила (или хотела верить), что будущее можно предсказать. Возможно, человеку свойственно желание увидеть то, что ждет впереди. Свобода интересоваться оккультизмом шла вместе с другими свободами, которых мы добивались: свободой веры, одновременно и без иронии, в астрологию, эволюцию, силу великого искусства и идеи Энгельса о происхождении семьи. Некромантия казалась полулогичной декларацией независимости. Если мы не верили ответам, которые нам давали родители и учителя, то искали новые объяснения в мистицизме, политике, восточной философии и наркотиках.

Мы подозревали старших в слепоте и жадности. Мы никакие их слова не принимали на веру. Мы договорились не доверять никому старше тридцати, но сделали исключение для Пикассо, Чака Берри и Жанны Моро. Мы были полны решимости все выяснять самостоятельно. Мы стали своим собственным научным экспериментом, исследуя сверхъестественное. Кто знает: может, древняя система мышления содержит ключ от будущего? Миллионы людей продолжали верить в эти методы гадания и предсказания. Неужели они все ошибаются?

Я раскладывала карты таро. Я бросала «Ицзин». Одна моя приятельница могла угадать знак зодиака человека, поговорив с ним пять минут.

Люди обращались к «Ицзин» по многим причинам – часто, чтобы получить позволение сделать то, что они все равно собирались сделать. Не переспать ли мне с лучшим другом мужа? «Предприятие принесет удачу. Раскаяние исчезает». Большинство из нас смутно представляло себе происхождение и значение оракула, но, по-моему, нам было полезно (может, хоть немного) прочесть красивый конфуцианский текст и его запасное послание: упорство полезно.

Некоторые люди принимали его советы серьезнее других. Одна моя подруга позвонила сказать, что напугана зловещей гексаграммой. Мы обе решили: это же просто книга! Мне было стыдно признаться ей, что я не могу выйти из своей кембриджской квартиры, не получив поддержки. Частенько мне приходилось копаться в диванных подушках, чтобы найти монетки, необходимые для определения гексаграммы.

Может быть, у меня было ОКР, как у тех, кому для открывания двери надо дотронуться до дверной ручки определенное количество раз. Но то было время, когда мы еще не знали этого сокращения, которое теперь моментально вспоминается, когда мы оцениваем свое психическое состояние или диагностируем близких.

Сейчас человек с такой зацикленностью, как у меня, сидел бы на лекарствах. Но я была слишком горда или упряма, чтобы искать название своей проблемы. Да и психофармакология в те дни была совсем не та, что сейчас. Среди наших знакомых были те, кто принимал валиум, «мамин маленький помощник»²: кому захочется пить такое? Травка и психоделики – не страшно, «скорость» и кокаин – соблюдая норму, а вот таблетки изобрели для того, чтобы превратить домохозяек в зомби. Героиновые наркоши имели некий социальный статус, романтичный ореол обреченности, но мы тревожились, когда наши друзья переходили на сильнодействующие вещества: к этому времени уже несколько моих знакомых умерли от передозировки.

1.Роу против Уэйда (англ. Roe v. Wade) – историческое решение Верховного суда США относительно законности абортов.

2.Mother's Little Helper – песня The Rolling Stones (1966).

Pulsuz fraqment bitdi.